Юридические исследования - ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. А.ОЛАР. Часть 12. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. А.ОЛАР. Часть 12.


    А. Олар (1849 — 1928)—один из крупных буржуазных французских историков. Олар стал известен своей работой «Ораторы революции», 3 т. (1882    1885). В то время, когда шла ожесточенная борьба между монархистами и республиканцами, когда самому существованию третьей республики грозила опасность, когда реакционные историки Франции обливали грязью и позорили французскую революцию и ее деятелей, клеветали на французский народ,— Олар выступил с реабилитацией буржуазной революций! Вскоре он был приглашен в Париж в Сорбонну, где ему была поручена кафедра истории французской революции, основанная парижским муниципальным советом в связи со столетним юбилеем революции. Олар много писал по истории этой революции, был главным редактором «La Revolution frangaise», специального журнала, посвященного французской революции, редактировал ряд ценных изданий исторических документов (особое место занимает среди них многотомное собрание актов комитета общественного спасения). Заслугой Олара является то, что он разоблачил фальсификацию источников и ложный метод исследования И. Тэна, доказал, что его работа «Происхождение современной Франции» является «карикатурой на историю революции».


    А.ОЛАР

    ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

    ПРОИСХОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ДЕМОКРАТИИ И РЕСПУБЛИКИ

    1789-1804

    ИЗДАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

    Перевод с французского Н.КОНЧЕВСКОЙ

    ГОСУДАРСТВЕННОЕ СОЦИАЛЬНО - ЭКОНОМИЧЕСКОЕ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО

    Москва • 1938




    IX

    Из всего вышеизложенного вытекает, что революцион­ное правительство было действительно удержано Конвентом после термидора до самого вступления в силу конституции III года; что декрет 14 фримера II года, видоизменявшийся мало-помалу в зависимости от обстоятельств, оставался в те­чение всего этого термидорианского периода политическим зако­ном Франции. Оказавшись победителем внешних врагов, Кон­вент захотел, чтобы революционное правительство не было больше ни робеспьеровским, ни террористическим на старый образец, н в своем увлечении борьбой с робеспьеризмом и яко­бинским терроризмом дошеЛ до частичного уничтожения демо­кратического характера установленного порядка.

    Мы уже говорили, что этот упадок революционного прави­тельства в такой же мере не был вызван какой-нибудь предвзя­той теорией, как его возникновение и развитие не были вы­званы какой-либо философской системой. Одни обстоятельства (военные поражения) создали этот временный порядок; другие обстоятельства (военные победы) уничтожили его. '

    Однако мы видели, что выражение «меры, вынужденные оо- стоятельствамн», не могло бы дать точного и полного предст влення о революционном правительстве. Это было, без сомне ния, временное сооружение, предназначенное для временных обстоятельств, но, сооружая его, строители, сознательно Я* бессознательно, вносили в него мысль о будущем, элементы»
    предназначавшиеся для будущего, нормального строя, каковой должен был быть демократическим. Подобным же образом, когда они разрушали мало-помалу это здание революционного правительства, им также приходилось подготовлять будущее, но уже другое: окончательно установленную республику, но уже не демократическую, а буржуазную, каковая и была орга­низована конституцией III года.

    Мы видели, что люди термидора приостановили осуществле­ние французским народом его избирательных прав. Без сомне­ния, в эпоху Робеспьера это осуществление уже было приоста­новлено, потому что тогда почти не созывали в законном по­рядке граждан для обновления и пополнения различных административных коллегий. С 14 фримера все должностные липа фактически назначались эмиссарами Конвента, Комите­том общественного спасения или самим Национальным конвен­том. Но этн назначения производились все-таки при содей­ствии народа, объединенного в народные клубы, содействия призрачного, если хотите, но все-таки составлявшего своего рода дань уважения принципу народного суверенитета. После 9 термидора эта дань уважения и это содействие исчезли. Цен­тральная власть обыкновенно приступала к различным назна­чениям даже без соблюдения какого-либо подобия народных выборов. Правда, этот порядок провозглашался временным; но когда, после того как военное положение Франции сделалось уже превосходным с точки зрения военной и дипломатической, член Конвента Лорапс предложил 14 вантоза III года предо­ставить вновь самому народу назначение должностных лиц, Конвент не обратил внимания на это предложение, ограничив­шись передачей его в комиссию, занятую подготовкой основ новой конституции. Фактически и уже в течение долгого вре­мени не было ничего демократического в применении револю­ционного правительства, и люди термидора уже успели отучнть Францию от демократических порядков, когда они наконец юридически уничтожили демократический строй конституцией III года. Антидемократические перемены, внесенные в прави­тельство, подготовили вступление в силу буржуазной респу­блики.

    МНЕНИЯ, ПАРТИИ II РЕЛИГИОЗНАЯ ПОЛИТИКА ПОСЛЕ 9 ТЕРМИДОРА

    I.       Термидорианцы правой и термидорианцы левой стороны, Возвращение в Конвент жиронди­стов.II. Перемены в нравах.III. Реакция против террора и террористов.IV. События жерминаля и прериаля.— V. Белый террор.—

    VI. Роялизм. /.5 вандемьера,— VII. Религиозная политика. Отделение церкви от государства.

    I

    олько что произведенное нами исследование упад­ка революционного правительства обнаружило мнепия и партии этого периода в некоторых из нх проявлений. Мы видели, что Робеспьер был свергнут коалицией монтаньяров и умеренных, причем первые упрекали его за желание прекра­тить террор, а вторые — за желание довести его до крайних пределов. Эта коалиция скоро распалась на «тер­мидорианцев левой стороны», как Барер, Колло д'Эрбуа, Билльо- Варенн, которые хотели удержать прежнюю диктатуру Комитета общественного спасения, и «термидорианцев правого крыла», как Баррас, Тальен, Фрерон, которые, еще не будучи тогда рояли­стами, стали во главе «золотой молодежи и мюскаденов» с целью уничтожить влияние бывших террористов. Карно и Ро­бер Лендэ хотели, повидимому, подняться выше этих распрей, играть роль посредников и установить либеральную респу­блику. Болото, давно уже безмолвствовавшее, потребовало для себя 4 фруктидора через посредство Дюран-Майльяна права на участие в заведывании общественными делами Все умс-

    1   (’.м. «Motion (Гогdre stir la liberty des opinions et des suffrages par DuraudHlaillane[1], Нац. библ. be. 38/907, in-8. On требовал закона, который

    реппые составили коалицию против бывших членов правитель­ственных комитетов, которых Лоран Лекуантр обвинил 12 фрук- тидора, как сообщников Робеспьера. Конвент провозгласил это обвинение ложным, но люди, подвергшиеся ему, почувствовали себя в опасности. Якобинцы открыто приняли их сторону. Про­изошло нечто вроде примирения, внешним выражением которого было перенесение праха Марата в Пантеон (5 санкюлотида II года 21 сентября 1794 г.). Был перенесен в Пантеон также и прах Жан-Жака Руссо (20 вандемьера III года). Затем внутреп- пие распри начались снова. Противные партии называли другдру- га кровопийцами и роялистами. Несомненно, что якобинцы при­знали и чтили Каррье и худших террористов; несомненно так- же, что умеренные возбуждали против своих противников роя­листскую молодежь Парижа, вооруженную дубинами. Тем не мепее ни термидорианцы левого крыла не хотели возвращаться к террору, ни термидорианцы правого крыла не хотели тогда восстановления мопархии. В существе дела, быть может не отдавая себе тогда отчета, первые стремились к поддержанию демократической республики, а последние склонялись к респу­блике буржуазной. Как мы увидим ниже, эти стремления в конце концов определились во время прений по поводу кон­ституции, но в начале III года они были еще туманны. Ясно было, что существовали две враждебные партии, перебрани­вавшиеся между собой, по нельзя было различить двух отдель­ных программ, потому что все называли себя тогда республи- каниами-демократамп.

    Термидорианцы правого крыла скоро усилились вследствие появления вновь на сцене уцелевших представителей Жиронды. Наименее скомпрометированные из жирондистов, те «семьде­сят пять» (обыкновенно называемые «семьдесят три»), кото­рые подписали протест против событий 31 мая и 2 июня, по­лучили первыми право на возвращение после доклада Мсрлена (из Дуэ) 18 фримера III года (8 декабря 1794 г.). Остальные, объявленные вне закона за возбуждение гражданской войны в департаментах, как Иснар, Лувэ, Ланжюинэ, были возвращены в свою очередь 18 вантоза того же года (8 марта 1795 г.), при­чем Конвент отменил декрет, которым он установил когда-то праздник в память событий 31 мая. Вернувшиеся жирондисты °бязались забыть все зло, нанесенное им, и покинуть всякую мысль о мести. Они не все сдержали свое обещание. Многие из них сделались роялистами, и нх возвращение повело к уси­лению реакции.

    Подпись: -Тогда-то именно и начали стыдиться демократических ндей н форм. Буржуазная республика подготовлялась в сало­нах, под влиянием госпож Талльен, Сталь и Рскамье Вновь открылись также салоны прежнего дворянства. «Революцио­неры привлекались в них, — говорит член Конвента Тибодо в своих «Мемуарах», — не ради их личных заслуг или доста­вляемого ими удовольствия: нх ласкали и за ними ухаживали исключительно с целью добиться от них услуг или развратить их мнения. В лицо их осыпали всякого рода лестью, а за глаза смеялись над ними. Это было в порядке вещей; но некоторые из них не замечали этого; они думали, что их значение и ува­жение к ним возрастают вследствие их сближения с людьми старого порядка, и поддавались на эти обманчивые приманки. Иногда в их присутствии позволяли себе некоторые шутки на­счет революции. Как было сердиться? Их позволяла себе ка­кая-нибудь хорошенькая женщина. Их республиканизм не устаивал против боязни не понравиться или показаться смеш­ными. Приучив их к насмешкам, затем незаметно приучали нх презирать учреждения».

    В эту же именно пору золотая молодежь, мюскадены, incroyables, давалн так называемые «балы жертв», на которые допускались только люди, имевшие каких-нибудь гильотиниро­ванных родственников. Они носили прическу «а la victime» и ходили с толстыми палками, которыми били якобинцев в театре, в кофейнях и на улицах. Фрерон, Талльен и Баррас по­ощряли их. Они не осмеливались требовать возврата короля, и крики «Да здравствует король!» довольно редко раздавались тогда в толпе. Тогда кричали: «Долой якобинцев! Долой анар­хистов!» Пели «Пробуждение народа», песню не роялистскую, но признанную роялистами за свою, а республиканцы отвечали на нее «Марсельезой» [2]. Тогда нарасхват раскупались номера «Accusateur public», периодического памфлета Рнше де Сериэи- который позорил отдельных республиканцев не как таковых, а как «убийц».

    Республиканские обычаи были в упадке. Обращение на т ы мало-помалу исчезало. Красный колпак был запрещен. Ноше­ние кокарды оставалось попрежнему обязательным по закону; но женщины старались подорвать к ней уважение, и полиции беспрестанно приходилось вмешиваться, чтобы заставить но­сить ее. Тем не менее продолжали пазывать друг друга «гра­жданином» или «гражданкою»; слова «monsieur» и «madame» появились вновь только в некоторых салонах. Слово «санкю­лот» употреблялось уже только в оскорбительном смысле. По­становлением парижского департамента (конца жерминаля III года) было приказано заменить в республиканских надпи­сях слова: «или смерть», словами: «гуманность и справедли­вость».

    III

    Под давлением общественного мнения Конвент все более и более отрекался от террора. 4 фримера III года (24 ноября

    1794        г.) он предал суду Каррье единодушным вотумом против двух голосов. Во время процесса в революционном трибунале подсудимый, носле продолжительного отрицания, в конце концов признался в тех варварствах, в которых его обвиняли, ссылаясь в свое оправдание на жестокости вандей­цев, заставившие его потерять голову. Он был приговорен к смерти и казнен 26 фримера. Около того же времени был суд над общественным обвинителем Фукье-Тснвиллем, тянувшийся очень долго. Судебные прения, которые велись очень тща­тельно, доставили материал для ретроспективной картины ре­волюционного трибунала. Тогда именно стало известным нару­шение правосудия в процессе Дантона. Фукье защищался с энергией и повторял: «Я только повиновался». Он был осу­жден на смерть вместе с пятнадцатью своими соучастниками, судьями или присяжными, и был гильотинирован 17 флореаля

    III      года (6 мая 1795 г.).

    Среди этой реакции против террора культ Марата не мог удержаться. В начале 1795 г. стали уничтожать бюсты Друга народа; их разбивали па улицах и в домах. Комитет обществен­ной безопасности приказал выпести их из театров и закрыл Два маратистскне клуба в предместье Сен-Марсо и в Сенг-Ан- туанском предместье, где собирались остатки кордельеров и якобинцев; с тех пор в Марате, который еще недавно олице­творял собою отечество, умерщвленное роялистами, стали ви­деть только кровожадного журналиста, подстрекателя сентябрь­ских убийств. 20 плювиоза III года (8 февраля 1795 г.) Кон­вент издал декрет, в силу которого почести Пантеона могли быть возданы гражданину не ранее как через десять лет после его смерти. Тогда прах Марата был удален из Пантеона.

    Официальным лозунгом Конвента в 1795 г. было: «Борьба с роялистами и террористами >. Но его удары были направлены преимущественно на последних, причем террористами стали считать тех республиканцев, которые руководили делами во

    II      году, отразили нашествие и сделали возможными блестящие базельские трактаты. Несмотря па то, что эти республиканцы содействовали падению Робеспьера, нх все-таки обвиняли в робеспьерпэме, и термидорианцы правого крыла стали требовать теперь смерти термидорианцев левого крыла. Обвинение Jle- куантром бывших членов правительственных комитетов, еще недавно отвергнутое как клеветническое, было скоро возобно­влено более авторитетными людьми. Комиссия из двадцати одного члена, назначенная для расследования их поведения, обвинила через посредство своего докладчика Саладена четы­рех йэ них: Барера, Билльо-Варенна, Колло д'Эрбуа и Вадье, и в жерминале III года Конвент, к великой радости роялистов, предал суду революционное правительство, т. е. самого себя. Монтаньяры, чувствовавшие, что им всем угрожает опасность, защищали дело бывшего Комитета общественного спасения. Робер Лендэ и Карно дали длинное объяснение относительно своей политической роли к великой пользе для истории, но не успев этим остановить слепую реакцию, направленную против людей II года.

    IV

    Не весь Париж, однако, примкнул к этой реакции, и в нем еще оставалось много республиканцев-монтаньяров, ге­роев 10 августа и 31 мая; но закрытие главнейших клубов ли­шило их центров объединения, а секции стали теперь уже роя­листскими. Кроме того работников предместий волновали теперь более всего не политические вопросы. Ажиотаж вызвал искусственный недостаток съестных припасов и нестерпимые бедствия Появился Бабёф, уже проповедовавший теорию рав­ных н общего благодепствня ". Роялистская и республиканская монтаньярская партии предлагали каждая свое средство для помощи народному бедствию и печальному экономическому положению. Роялистам хотелось бы, чтобы народ кричал: «Ко­роля и хлеба!» Но народ кричал: «Конституцию 1793 г. и хле­ба!»так как политика якобинцев, бывших террористов, со­стояла тогда в том, чтобы представить народу эту конституцию, применение которой было отложено, как необходимое орудие социальной реформы. Когда было начато судебное преследо­вание бывших монтаньяров, они примкнули к людям, страда­ния и мечты которых выражал Бабёф; таким образом в Париже возникло движение, носившее еще более социальный характер, чем политический, приведшее к жсрминальским и прериаль- ским событиям и ставившее своей целью не столько спасение бывших членов правительственных комитетов, сколько прекра­щение голода.

    12      жерминаля III года (1 апреля 1795 г.) толпа буйно на­строенных петнционеров вторглась в залу Конвента, требуя средств пропитания, мер против роялистов и прекращения преследования патриотов. Депутаты-монтаньяры, повидимому, были в соглашении с вторгнувшеюся толпой. Но национальная гвардия освободила Конвент, который, пообещав принять меры против голода, издал декрет о немедленной ссылке Барера, Билльо-Варенна, Колло д’Эрбуа и Вадье. В тот же и в следую­щие затем дни были изданы декреты об аресте других членов Копвента, в числе которых были Шудьё, Шаль, Леонар Бур­дон, Дюгем, Рюан, Амар, Сюрио, Камбоп, Мэнье, Левассёр (из дсп. Сарты) и даже сам Лоран Лекуантр, первый поднявший обвинение против монтаньяров, но теперь уже казавшийся слишком республиканцем. В Париже было объявлено осадное положение под военным начальством Пншегрю.

    Конвент не мог сдержать своих обещаний, и подвоза хлеба не было. В окрестностях обозы подвергались разграблению, а эмиссары Конвента — оскорблениям и угрозам смертью. В Па­риже мюскадены показывали народу куски прекрасного белого хлеба и говорили: «Не все имеют его: это хлеб депутатов». 29 флореаля, при раздаче хлеба, каждому досталось только по одиннадцати унций. На следующий день порция была умень­шена еще более. В ночь с 30 флореаля на 1 прериаля был расклеен манифест, возвещавший о народном восстании. Мани­фест требовал: 1) хлеба; 2) немедленного вступления в силу конституции 1793 г.; 3) отставки правительства; 4) освобожде­ния арестованных патриотов. 1 прериаля стали образовываться ^ооруженные сборища, с целью произвести новое 2 июня. “ Конвент вторглась угрожающая толпа, кричавшая: «Хлеба и конституцию 1793 г.!» Среди иее было много женщин. Депу- тат Феро был убит пистолетным выстрелом; его голову надели На пику и поднесли президенту Буасси д'Англа, который с не­возмутимым видом поклонился ей. Под давлением вторгнув- ися толпы произошло подобие прений, в которых приняли Участие монтаньярские депутаты. Были вотированы декреты, °гласные с желаниями народа, н назначена исполнительная

    комиссия из четырех членов: Дюненуа, Приёра (из деп. Марны), Бурботта и Дюруа. Наконец, Конвент был освобо­жден умеренными или роялистскими секциями и вооруженной силой, которую его комиссарам удалось собрать. Дождь рас­сеял сборища. Немедленно же были изданы декреты об аресте и предании суду монтаньяров, вступивших в соглашение с ип- сургентами.

    Инсуррекция не была подавлена. На следующий день,'

    2     прериаля, Конвент декретировал, чтобы во всех коммунах была произведена опись наличного количества зернового хлеба и муки; предполагалось отделить часть, необходимую для про­довольствия населения до следующей жатвы, а все остальное предназначить па нуасды войска и Парижа. Но Париж уже не верил Конвенту, и еще более грозные мятежные толпы, чем накапунс, окруяшлн Собрание. Генерал Алексис Дюма, назна­ченный Конвентом командиром кавалерии, был взят в плен инсургентами, которые отослали его к Комитету общественного спасения с заявлением, что они не разойдутся, пока не полу­чат удовлетворепия. Начались переговоры; давались обещания; депутация от инсургентов была допущена к решетке; секции разошлись с песнями; Конвент был освобожден. Вся ночь и следующий день были употреблены комитетами на то, чтобы собрать войска, в то время как восстание разрасталось в Сент- Антуанском предместье. Генерал Кильмэн, во главе 1 200 чело­век, среди которых преобладала «золотая молодежь», неосто­рожно вступил в это предместье, был окружен и принужден с позором ретироваться среди оглушительных свистков, избег­нув смерти только благодаря презрительному состраданию инсургентов. Между тем Конвенту удалось собрать целую армию под предводительством Мену, а известие о заключении мира с Голландией придало новый престиж и авторитетность политике Конвента. Угроза бомбардированием испугала Сент- Антуанское предместье, заставила его сдаться, выдать свои пушки и своих канониров. Конвент оказался победителем бла­годаря роялистам и армии. Это было последнее народное пос- стание в Париже.

    Реакция, последовавшая за прернальскими днями, была ужасна. Конвент предал суду Народной комиссии Рюля, Ромма, Дюруа, Гужона, Форестье, Альбптта-старшего, Бурботта, Дюке- нуа, Субрани, Приёра (из деп. Марны) и Псйссара. Альбнт и Приёр бежали; Рюль покончил с собою ранее суда. Остальные, приговоренные к смерти, за исключением Псйссара и Форестье, поразили себя ножом, который передавали из рук D РУкИ# ^ рани, Дюруа и Бурботт, тяжело раненые, были еще настолько живы, что могли быть гильотинированы. Гак погибли рсспу блнкапцы, которых называют «последними монтаньярами».

    Конвент, как бы сделавшись роялистским, дошел в своей ярости до того, что издал декрtj об аресте даже монтаньяров, не принимавших участия в прернальском восстании, и даже наиболее безупречных республиканцев, вроде Робера Лендэ и }Канбона Сент-Андрэ. Роялист Анрн-Ларивьер потребовал ареста Карно. Конвент уже%готовился вотировать это предло­жение, когда кто-то закричал: «Карно организовал победу!» Тогда Конвент, устыдившись, перешел к очередному порядку, дня, и Карно был спасен.

    V

    Обезоруженные республиканцы оказались во многих обла­стях Франции, а особенно иа юго-востоке, в опасности от обрушившейся на них мести роялистов, которые, соединившись с умеренными, сорганизовались в вооруженные банды, носив­шие названия «Compagnies du Soleil», «Compagnies de Jesus», «Compagnies de Jehu». Насилия и преступления этих банд тяго­тели над патриотами в виде террора, который получил назва­ние «белого». С другой стороны, так как был издан декрет о прекращении преследования и проскрипций за федерализм, то эмигранты 1793 г. возвращались массами. В Лионе, после мно­гих отдельных убийств, «воины Солнца» приступили 16 фло­реаля III года к массовому истреблению заключенных, считае­мых «террористами». То же самое было в Роанне. Подвергну­тые судебному преследованию, убийцы были оправданы, вер­нулись с торжеством в Лион и заставили в театре увенчать себя венками. Особенпо свирепствовал белый террор в 1795 г. в департаменте Устьев Роны, при соучастии членов Конвента Нснара, Шамбона и Кадруа. Тюрьмы Экса были переполнены республиканцами, которые ждали суда. Опасаясь, что трибунал не осудит их всех, «воины Солнца» отправляются из Марселя в Экс и избивают узников с утонченным варварством. При известии об этом рабочие Тулона вооружаются и готовятся нттн на Марсель. Член Конвента Иснар возбуждает против них, н против республиканцев вообще, разыгравшиеся страсти. Он говорит роялистам: «Если у вас нет оружия, нет ружей, Вь,Р°нте из земли кости ваших отцов и вооружитесь ими для истребления всех этих разбойников». 6 прериаля в Тараскон- скУ*о крепость, переполненную заключенными, врываются две* 0X11 или триста замаскированных людей и сбрасывают узников с вершины башни в Рону. Когда спавшая вода в реке обпа- жила острые скалы, на них остались трупы. Убийцы прикре* *или кинжалом к каждому трупу деревянпую дощечку с над* инсыо: «Запрещается хоронить под страхом смерти». Между (войска, собранные представителями Конвепта, двинулись
    на тулонских рабочих, обратили их в бегство и произвели большую резню. Тогда марсельские роялисты начали убивать многих арестованных республиканцев, сидевших в форте св. Иоанна (17 прериаля III года — 5 июня 1795 г.). Это были ужасные сцены, в которых палачи выказали себя безжалост­ными. Когда некоторые из убийц были арестованы, Кадруа ве­лел их выпустить. — Таков был белый террор, для которого не было оправдания в доведенном до отчаяния патриотизме, как для красного террора.

    VI

    Роялистская партия могла мстить путем белого террора, но она не могла вновь завоевать Франции. Хотя Конвеит безрассудно обезоружил и предал республиканцев, республика уцелела, потому что она обеспечила национальную защиту, подписала мир с Пруссией, спасла и расширила отечество. По­теряв многих из своих членов и подвергаемый оскорблениям, Конвент, в последние месяцы своего существования, все еще одерживал военные и дипломатические успехи; таковыми были победы генерала Монсэй над испанцами, мир с Испанией, мир с ландграфом Гессенским, присоединение Бельгии к Франции. Роялисты были бессильны против такой славы.

    Военные победы и базельские трактаты отняли у вандей­ских инсургентов, т. е. у истинных роялистов, находившихся внутри Франции, у воинствующих роялистов, всякую надежду на успех. 12 фримера III года (2 декабря 1794 г.) Конвент пообещал амнистию всем вандейцам и шуанам, которые сло­жили бы оружие в месячный срок. В начале 1795 г. генерал Гош, командовавший в Бретани, и геперал Капкло, командо­вавший в Вапдее, подписали мирный договор: первый — с Кор- матеном и бретонскими вождями, последний — с Шареттом, Са­нино и Стоффлз.

    Мир уже казался обеспеченным, когда Людовик XVII умер в Тампле (20 прериаля III года).

    Граф Прованский, живший в Вероне, немедленпо же принял имя Людовика XVIII. Он распространил по Франции прокла^- мацшо, помеченную июлем 1795 г. и начинавшуюся формулой старого порядка: «Людовик, милостью божией король Франция п Наварры, приветствует всех своих подданных». В этой про­кламации он излагал свою политику. Ее целью было восстано­вление старой конституции в ее «неприкосновенности». ЗатеМ он определял эту старую конституцию как «правительство, быв­шее в течение четырнадцати столетий славою Франции и р достыо французов». Он старался быть еще более точным, го^ воря, что дело шло о восстановлении трех сословии, парламеп
    тов и пр. Единственной его уступкой было то, что он призна­вал государственные должности доступными для всех францу­зов. Во всем остальном он хотел восстановления старого порядка во всем его целом. Даже к исправлению злоупотре­блений, которые могли проскользнуть в него, он думал при­ступить, лишь когда будет всемогущим: «Необходимо, чтобы религиозный культ был восстановлен, гидра анархии задушена н королевская власть вернула себе все свои права. Только тогда мы противопоставил! злоупотреблениям несокрушимую твердость и сумеем как открыть их, так и исправить». Полный уверенности, он сравнивал начало своего царствования с нача­лом царствования Генриха IV.

    Эта бестактная прокламация могла только еще более" ли­шить популярности королевскую власть, так как она отожде­ствлялась в ней со старым порядком; поэтому парижские роя­листы оставались более чем когда-либо замаскированными.

    Во славу нового короля снова разгорелись вандейское и бретонское восстания. Англичане высадили в Киберопе три полка эмигрантов. Гош отразил это нашествие. Эмигранты были отброшены в морс или же взяты в плеи и расстреляны (3 тер­мидора III года). В Вандее, Шаретт, возведенный Людови­ком XVIII в сан генералиссимуса, захватил врасплох и пере­бил республиканцев, занимавших пост в Эссаре. Граф д'Артуа высадился на остров Иё. Но он чувствовал, что крестьяне были утомлены, что ие было никаких серьезных шансов на успех, и снова сел на суда. Шаретт начал отчаянную борьбу, и его сопротивление было сломлено только в начале Директории.

    Во время плебисцита по вопросу о конституции роялисты показывались кое-где на первичных собраниях. Так, мэр ком­муны Дуайе (Аллье) писал 21 фруктидора III года прокурору- синдпку округа Моимаро, что первичное собрание ие могло там состояться. Роялисты, бывшие на нем в большинстве, кри­чали: «Да здравствует король!» и мешали правильному ходу Заседания. «Оии кричали, что не хотят больше подачи голосов, что они желают единодушно королевской власти и старого по­рядка, который давал хлеб; что хлеб не был так дорог при королевском правлении и что все могли жить тогда, в то время как теперь все умирают с голода» [3].

    В Париже роялисты продолжали прятаться. Нашлось, од­нако, несколько граждан, которые во время вотума по вопросу о              конституции потребовали восстановления монархии: таких было 10 в секции Пантеона, 6 в секции Люксембурга и т. д.

    Вскоре в Париже вспыхнуло восстание, инициаторы кото­рого не называли себя роялистами и выставили умеренную, антимонтаньярскую программу, но в котором в действительно­сти принимали участие роялисты, а в особенности — будущие роялисты. Это произошло по поводу декрета, повелевавшего избирателям приступить к переизбранию двух третей выходя­щих члепов Конвента2. Секции попытались тогда устроить, если так можно выразиться, реакционное 31 мая. Конвент был окружен настоящей армией; но он вооружил в свою очередь «патриотов 1789 г.», и Баррас при помощи Наполеона Бона­парта рассеял инсургентов. Это был знаменитый день 13 ван­демьера IV года, когда потерпел неудачу своего рода заговор против Конвента, состоявшийся между умеренными и рояли­стами Но в этом восстании не было никакой роялистской манифестации, и замешанные в нем сторонники Людовика XVIII остерегались сбросить с себя маску, так как хорошо сознавали всю непопулярность королевской власти

    Таким образом, в последние дни демократической респу­блики роялистская партия оказалась в полном упадке, как в тех областях, где ей удалось снова поднять восстание (Пуату, Бретань), так и там, где она вела тайные интриги.

    1  Arch, mil., 1J 11, 01.

    2  См. ниже.

    3  См. II. Zivjj, La jonrnee du 13 vendemiaire. Париж. 1898 г. (Издано в серии «La BibliolMque de la Facult6 des Lellres de rUniversile de Pa­ris»). Это очень документальный рассказ.

    1  Тибодо писал позже в своих «Мемуарах» (т. I, стр. 188): «Роялисты, собравшиеся в Конвенте после 9 термидора, вдруг сбросили маску и объявили пам войну». Я могу указать в Париже только на одпого роя­листа, который сбросил тогда маску: это был журналист Рите де Серези.

    10  своем периодическом памфлете: «LAccusateur public», он осмол и лея писать, что слово «республика», «этот разрушитель всякого обществен­ного порядка, было создано, невидимому, Фуриями, с целыо упичтожеиня правительств и всего человеческого рода». Остальные журналисты, по­ощрявшие движение секций против Конвента, заявляли, что они не роя­листы, а республиканцы — антитеррористы; таковыми были Лакретель. Воблан, Поиселеи, Лаиглуа, Дюпон (нз Немура), Фьеве, Лезэ Марпезш». Мишо, Бертены. Большинство пз пих позднее заявили себя роялистами и говорили (а быть может, и сами думали), что они и тогда уже действо­вали в пользу короля. Но они не были все-таки агентами Людовика Mli- Во всяком случае, если оип и были тогда роялистами, то тщатольио скры­вали это. В одной пз их газет, «Le Courrier fram;ais», было написан (Л! от 2 вандемьера IV года): «В Конвенте только и разговора, чго о роя­листах. Никогда, быть может, в этом старом королевском дворце не 1°. 0 рнли так много о королях, как с тех пор как их уже нет более.Шого касается меня, то с Фонарем Диогена в руке я ищу повсюду хоть од ^ роялиста и не нахожу такового. Я предлагаю два номера «Sen и с бесплатной пересылкой тому, кто покажет мпо роялиста, живог мертвого, п четыре номера тому, кто покажет мне патриота».» iода

    VII

    Религиозная политика термидорианского периода может быть резюмирована в следующих словах: она закончилась от­делением церкви от государства.

    Когда Робеспьер и Дантон противились установлению этой системы, в ноябре 1792 г. еще сохранялась надежда, на союз церкви с революцией. Но Вандея, федерализм, культ Разума и культ Верховного существа скоро показали, что нельзя было ни вступить в союз с католической церковью, ни уничтожить ее. Тогда Камбон возобновил свое предложение, но уже не как философ, а как финансист, опираясь на доводы здравого смысла.

    Так как гражданское устройство церкви еще существовало на бумаге, то духовенство после термидора стало требовать свою плату.

    Эта плата была двоякого рода: в виде «пенсий» и в виде «жалованья».

    «Пенсии» были назначены Учредительным собранием как монахам, так и светскому духовенству в размере, соответствую­щем упраздненным бенефициям. Декрет Конвента от 27 сен­тября 1792 г. сократил их так, чтобы максимальный размер каждой пенсии не превышал 1 ООО ливров.

    Что касается «жалованья» штатному духовенству, то мы ви­дели, что Конвент три раза торжественно заявлял, что он со­хранит его (декреты 30 сентября 1792 г., 11 января и 27 июня 1793 г.).

    Но эта политика не принесла ожидаемых выгод: признан­ные законом епископы приняли участие в федералистическом восстании. Тогда Конвент захотел дать суровое предостереже­ние духовенству, ударив его по карману. В силу гражданского устройства духовенства епископы получали по 50 ООО ливров в Париже, по 20 ООО в городах с населением, превышающим 50 000 жителей, и по 12 000 во всех остальных. 18 сентября 1793 г. после горячих прений Камбон потребовал, чтобы жало­ванье епископов было низведено до 3 000 ливров, а Конвент определил его безразлично для всех иных в 6 000 ливров2; кроме того, он отменил жалованье всем епископальным вика­риям, назначив только пенсию в 1 200 ливров тем из них, ко­торые в данное время занимали должности.

    2    фримера было предложено назначить пенсию тем духов­ным лицам, которые отреклись бы от своего сана, уменьшив п то же время жаловапье всем остальным. Пенсия была назна­чена, но Дантон воспротивился сбавке жалованья присягнув­шему духовенству.

    Скоро, одпако, случилось так, что духовенство перестало получать и «пенсии» и «жаловапье».

    Ввиду страшных затруднений для каэпачейства Конвенг декретом от 6 жерминаля II года приказал уплатить- невыпла­ченные пепсии всякого рода только по 1 жерминаля. Затем, с этого времени, как бывшие владельцы духовных бенефиций, так и все другие пенсионеры государства и даже отрекшиеся священники перестали получать что-либо из казначейства. Так было покончено с «пенсиями». Что же касается «жалованья», то, так как огромное число коммун упразднило свои приходы и так как церкви, вообще говоря, были заперты, штатные свя­щенники оказывались без дела и в большинстве случаев им перестали выдавать жалованье

    Таково было положение присягнувшего духовенства ко вре­мени 9 термидора. Оно не утратило вполне своего юридиче­ского существования, но фактически не получало больше ни пенсий, ни жалованья.

    После падения Робеспьера Копвепт удовлетворил требова­ниям бывших владельцев бенефиций и отрекшихся священни­ков, которые не получали своих пенсий после декрета 6 жер­миналя; он декретировал 18 термидора, чтобы нм немедлейно же было выплачено все то, что им задолжало казначейство.

    Но не было издано никакого декрета относительно жало­ванья членам присягнувшего и не отрекшегося духовенства. Многие из них стали требовать уплаты им жалованья, опираясь на закон 18 термидора, хотя в нем говорилось только о «пен­сиях и о бывших священнослужителях».

    Некоторые окружные администрации заплатили им, другие отказали; большинство обратилось за инструкциями к финан­совому Комитету или в национальное казначейство.

    Положение было очепь затруднительно, так как граждан­ское устройство духовенства, разрушенное фактически, юриди­чески еще существовало.

    Тогда-то именно Камбон и добился от финансового Коми­тета полномочия предложить Конвенту радикальную меру» за­ключавшую в себе основной принцип того, что мы называем в настоящее время отделением церкви от государства.

    Повторяю, следовательно, что этот крупный революцион­ный и философский вопрос был поднят на заседании 2 санкю- лотиды II года (18 сентября 1794 г.) с чисто финансовой точки

    зрсиия.

    Мы уже ранее, излагая предшествовавшие события, резю­мировали доклад Камбона. Прибавим только, что он говорил

    о  религии не иначе как с презрением и резкостью. «Если госу­дарство, — сказал он, провозгласит какой-нибудь религиоз­ный принцип, немедленно же явится духовенство, которому придется платить. Разве служители культа Верховного суще* ства уже не требовали жалованья?»

    Камбону аплодировали; его проект декрета, принятый сна­чала без прений, был затем вотирован по отдельным статьям. Вот его принцип: «Французская республика не оплачивает от­ныне ни издержек, ни жалованья какого бы то ни было культа». Затем шли распоряжения переходного характера: священникам, находившимся тогда на действительной службе, назначалось такое же ежегодпое пособие, как и священникам, отрекшимся от духовного сана; получившие неправильно деньги должны были возвратить их.

    Этот декрет, если судить о нем по докладу, не был про­никнут благосклонным отношением к католицизму, ни даже духом свободы. Очень возможно, что Камбон видел в нем именно то, о чем говорил, т. е. финансовую меру; возможно также, что Конвент вотировал его лишь как меру, враждеб­ную католической церкви. Тем пе менее он был истолкован общественным мнением, как акт, которым Конвент слагал ору­жие перед католицизмом.

    Однако гонение на католичество все'еще продолжалось кое- где в департаментах. Так, Малларме и Буильеро, представи­тели Конвента в Тарне, Жерсе и Верхней Гаронне, издали 3 фримера в Альби политико-религиозное постановление, не уступавшее по своему насильственному характеру самым сви­репым постановлениям дотермидорианского периода. Они кон­статируют в нем сначала, что смуты, только что перед тем про­исходившие в департаменте Тарна, «имели главными причи­нами: 1) тайное отправление культа, составлявшего до сих пор несчастие наций; 2) надежду на его полное восстановление; 3) пребывание бывших священников, большинство которых с*ремптся путем скрытых интриг продолжить царство лжи и заблуждения». Затем они постановляют, чтобы те муниципали- теты, в районе которых будут происходить «сборйща», отре­зались от должностей; «чтобы все бывшие священники и дру­гие бывшие служители культа, каков бы он ни был», были Удалены в Тулузу или Кагор, за исключением женатых экс-свя- Шенннков; вдовцы с детьми и семидесяти летние старики были °бязаны жить в главном городе округа». «Бывшие церкви А°лжны были быть заперты немедленно же по опубликовании
    настоящего постановления, а ключи от них передапы нацио­нальным агентам впредь до какого-либо иного распоряжения». Все колокола должны были быть сняты и разбиты. «Всякие сборища граждан или собрания коммун строго воспрещаются», за исключением собраний с целыо празднования десятого дня декад. «Если бы случилось, что, под предлогом отправления культа, несколько граждан или гражданок собрались бы даже в своем жилище или в каком-либо другом, то они будут объ­явлены находящимися под подозрением, и с ними будет по- ступлено согласно этому» 3.

    27 брюмера III года, после доклада Лаканаля, Конвент во­тировал меру, которую мы назвали бы в настоящее время пе­реходом к чисто светскому начальному образованию: религия была изгнана из школ и заменена изучением 'Декларации прав, конституции и «республиканской нравственности». Не продан­ные священнические дома должны были служить жилищами для учителей [4].

    Тем же самым «философским» духом был проникнут до­клад, представленный 1 нивоза III года Мари-Жозефом Шенье от имени Комитета народного просвещения, по вопросу об организации того празднования десятого дня, о котором уже давно шла речь. Шенье полагал, что разрушить то, что он называл «предрассудком» и «фанатизмом», можно было лишь учреждениями и просвещением, и предлагал установить в прин­ципе гражданское празднование каждого десятого дня во всех коммунах республики, причем произносились бы нравственные поучения, пелись бы патриотические песни, танцовали бы и веселились «самопроизвольно». Конвент вотировал одну из ста­тей этого проекта. Тогда-то именно Грегуар и произнес боль­шую речь, которую он давно уже подготовлял и в которой, под видом требования религиозной свободы 3, он противопоставлял в сущности дух христианства философскому духу, открыто взывал к возрождению католицизма и давал понять, что, по его мнению, республика могла обеспечить свое существование, только сделавшись христианской.

    Конвент со своего рода воинственным энтузиазмом ответил на предложение Грегуара переходом к очередному порядку дня и таким образом открыто заявил о своем нежелании восста­новить католицизм После этого антирелигиозный проект Шенье относительно празднования декад продолжал обсуж­даться с еще большим рвением, но соглашение не было достиг­нуто, и эти крупные философские прения кончились неудачей. Результатом их была лишь статья, устанавливавшая семь наци­ональных праздников, в декрете об организации народного про­свещения, изданном 3 брюмера IY года.

    Но речь Грегуара произвела большое впечатление. В том же направлении напечатали замечательные сочинения члены Конвента Одрен2, Дюран-Майльян3 и Боден (из Арденн) 4. Грегуар и его друзья одобряли косвенно отделение церкви от государства, по они стремились к восстановлению католиче­ского культа и смело восстанавливали его сами. В департаменте Луар-и-Шер, в епархии Грегуара, церкви были открыты с января 1795 г., и присягнувшее духовенство вступило там в от­правление своих обязанностей. В других местах, как во Франш-

    Конте, алтари были восстановлены неподчинившимся духовен­ством. В Бретани и Вандее эмиссары Конвента и Комитет об­щественного спасения сами заботились о восстановлении культа. Это движение в сторону религиозного возрождения сделалось неудержимым. С другой стороны, в это именно время ведя переговоры с Европой, Конвент всего менее хотел иметь вид атеистического правительства 3. Вот почему он решился вер­нуть католицизму часть его юридических прав декретом от

    3    вантоза III года, вотированным по докладу Буасси д’Англа.

    Этот доклад, очень бессвязный по форме, исходит, однако, из очень ясной, чисто светской и философской мысли, лежав­шей в основе доклада Мари-Жозефа Шенье. Буасси д’Англа радуется отделению церкви от государства. «Вы достигли того, — говорит он, — что сделали чуждой правительству ту силу, которая долгое время была его соперницей; в то время как философия лишила эту силу в глазах людей ее обаяния, вы навсегда изгнали ее из вашего политического организма... Граждане, культ изгнал из правительства и никогда не вер­нется туда». Затем он объявлял католическую религию нетер­пимой, стремящейся к власти, кровожадной, ребяческой, неле­пой и пагубной. Идеалом было бы, если бы вместо какой бы то ни было религии «люди просвещали себя светом разума и объединялись узами общих интересов, принципами социальной организации и тем властным чувством, которое заставляет их сближаться друг с другом и любить друг друга». «Мудрыми законами» Конвент подготовит царство одной философии и власть одной нравственности. .. Скоро будут знакомиться с этими нелепыми догматами только для того, чтобы презирать их. .. Скоро религия Сократа, Марка Аврелия и Цицерона бу­дет религией всего мира».

    Но чтобы достигнуть этой цели, Буасси д’Англа советовал действовать медленно, как действует природа. «Не надо гебер- гизма и преследования Будем снисходительны к заблужде­нию; помешаем ему приносить вред хорошими полицейскими законами».

    Такого рода закон был вотирован на том же заседании после довольно незначительных прений[5]. Он провозглашал свободу всех культов, предавал исправительному суду всякого, кто препятствовал бы отправлению культа или нанес ему оскор­бление, заявлял, что государство не будет заботиться ни о по­крытии издержек культа, ни о помещении для него, и запрещал всякие внешние церемонии, всякие внешние знаки п надписи, а также всякие прокламации и публичные призывы. Никто не мог показываться в публике в одеяниях и украшениях, пред­назначенных для религиозных церемоний. Всякое собрание для отправления культа подлежало полицейскому надзору. Ком­муны не имели права ни приобретать, ни нанимать помещений для культа; запрещались всякие вечные или пожизненные вклады и всякие налоги для покрытия расходов по культу.

    Этот декрет был встречен восторженно. Католицизм снова появился повсюду. На другой же день в Париже были отслу­жены в часовнях мессы, а в депь пасхи 1795 г. почти все лавки были заперты в том самом городе, который аплодировал культу Разума 3.

    Корреспонденты газеты «Les Annales de la Religion,» набра­сывают любопытную картину состояния провинции в эту эпоху. Так, в эту газету пишут из Шалона-на-Марне от 21 апреля

    1795      г.: «Немедленно же, после того как декрет о свободе культов пришел в город, обнаружилось всеобщее стремление приискать подходящие помещения для отправления культа. Хотя эти помещения были многочисленны, они все-таки не могли вместить всей толпы, особенно по воскресеньям и празд­ничным дням; присутствующие стояли на лестницах, во дворах и даже на улицах.. [6] В Сансе декрет был обнародован муни­ципальными властями при звуках барабана, и народ встретил его аплодисментами. «Каждый думал, что проснулся от летар­гического сна. . . Вчерашний день, второе воскресенье поста, когда во время мессы читается евангелие о преображении, был как бы днем пасхи. Во всем городе были прекращены работы и заперты лавки. Каждый спешил в церковь св. Петра, диа владельца которой открыли ее двери, приспособив помеще­ние для религиозной службы. Первая обедня была отслужена в семь часов, а вторая в восемь. Большая месса была торже­ственно пропета в девять с половиною часов, причем ей пред­шествовало «Vcni Creator». Снег и дождь, не прекращавшиеся весь деиь, не охладили рвения граждан. . . Пришлось отслужить четвертую мессу, настолько велико было стечение народа.. .» Вечером была отслужена вечерня, за которой следовали вечер­няя молитва и «Те Deum», причем даже муниципальные власти пришли присоединить «свой голос к голосу толпы» В Шери- Шартре'в, в Суассонском округе, с трудом можно было довести до конца пение «Veni Creator», потому что все плакали [7].

    И почти повсюду был тот же энтузиазм.

    Люди, верившие в возможность быстрого искоренения като­личества во Франции, потерпели разочарование. «Философы* Конвента встретили декрет 3 ваитоза враждебно. Зрелище этого мгновенного и повсеместного религиозного возрождения внушало им беспокойство. Но их недовольство, не поддержи­ваемое больше общественным мнением, могло проявляться только в бесплодных эпиграммах. Так, в «Feuille villagcoise> Женгена была напечатана 30 вантоза статья, озаглавленная «Религиозное упорство п причиненные им убийства», где был приведен «приблизительный подсчет всех людей, убитых во имя христианской религии». Таких жертв насчитывалось 9 668 800[8]. «La Decade philosophique» только упоминала о декретах, касавшихся отделения церкви от государства, без всякого комментария; в номере от 20 вантоза она напечатала более чем непочтительный отрывок из «Войны богов» Парни.

    Но, конечно, не эти мелочные нападки могли остановить католическое движение, до такой степени популярное и само­произвольное, тем более что оно было организованно.

    Лучше сказать, тогда существовали две параллельные орга­низации: организация духовенства, отказавшегося от присяги, и организация духовенства, подчинившегося конституции.

    Неподчпнившиеся и эмигрировавшие священники украдкон возвращались теперь один за другим во Францию. Они были богаче и преданнее церкви, чем члены конституционного ду­ховенства. Они подчинялись приказаниям папы, и многие из них приезжали прямо из Рима.

    Присягнувшее духовенство утратило теперь свое юридиче­ское существование. Тем не менее оно все еще пользовалось благосклонностью власти, тем более что над многими из не­присягнувших священпиков еще тяготели репрессивные за­коны. Муниципальные власти и эмиссары Конвента присут­ствовали на мессах именно конституционного духовенства.

    Сначала это бывшее официальное духовенство пришло в не­которое расстройство благодаря той выгоде, которую неприсяг­нувшие члены церкви извлекли из закона 3 вантоза. Но Гре­гуар стал успокаивать его и сделался его истинным организа­тором. Он первый осмелился выступить как епископ; уже 22 вантоза (12 марта 1795 г.) он обратился к жителям своей епархии с пастырским посланием, наделавшим большого шума и произведшим сильное впечатление, так как он говорил в нем

    о   согласии между революцией и христианством. «Ковчег рес­публики и ковчег церкви, говорит он, потерпевшие от бурь, будут плыть теперь вместе и счастливо достигнут при­стани» .

    Спустя три дня, 25 вантоза, присягнувшие епископы, со­бравшиеся в Париже, обратились с энцикликой «к своим братьям, всем другим епископам, и к вакантным церквам». Та­ким образом возрождалась галликанская церковь, но демокра- тизованная. Они поздравляли себя с отделением церкви от государства и затем устанавливали основы своей организации. Епископы, избранные народом, должны были получать одобре­ние и инвеституру от всех епископов данной провинции в при­сутствии митрополита. Церковные округа 1790 г. были сохра­нены, так же как и приходы. В общем это было то же гражданское устройство, но не связанное с государством и без его санкции. Большинство уцелевших конституционных еписко­пов прислало свое согласие [9]. Они основали общество христиан­ской философии из духовных и светских лиц, душою которого был Грегуар. Они создали свой периодический орган, «Annales de la Religion». Через несколько месяцев 1 они обнародовали новую энциклику, содержавшую в себе «устав, предназначен[10] ный для восстановления галликанской церкви». В нем провоз­глашалось, что правительство христианской республики не есть монархическое; власть, не подлежащая сомнению, есть колле­гиальная власть епископов, преемников апостолов. Епископы признавали в этой энциклике четыре статьи декларации 1682 г. и созывали национальный собор на 1 мая 1796 г.

    Таким образом эта церковь существовала; но она была бедна и не благоденствовала; она не находила так легко, как неприсягнувшее духовенство, часовен и домов. Когда генерал Гош приглашал в Бретани епископа Лекоза проповедовать де­ревенским учителям2, он ответил: «Где я соберу их, если у них не будет церквей?»

    Везде требовали возвращения церквей. Скоро это сделалось народным кличем.

    Представители Конвента настаивали на выполнении этого желания, казавшегося всеобщим. Ланжюинэ, возвратившийся из поездки в Бретань, представил 11 прериаля от имени Коми­тетов общественной безопасности, общественного спасения н Законодательного обширный доклад, в котором говорил о воз­вращении верующим церквей как о средстве примирить умы с республикой. По его словам, «уже одна невозможность на­блюдения за сборищами в частных домах и крайняя легкость, с какой можно возбуждать там фанатизм и неповиновение, должны были бы заставить Конвент разрешить пользоваться церквами». Но он требовал, чтобы служители культа публично заявили о своем подчинении законам и правительству. Про­изошли жаркие прения. Женисье желал бы, чтобы даже непрн- сягнувшее духовенство, отправлявшее культ в частных жили­щах, было обязано сделать такое заявление. Но он не мог до­биться этого, и декрет был вотирован, т. е. католической церкви были возвращены все еще не отчужденные храмы. Кроме того, циркуляр Законодательного комитета (от 29 пре­риаля III года) доводил до сведения, что требуемое подчине­ние не относилось к прошлому и что так как не существовало больше гражданского устройства духовенства, то, следова­тельно, церкви должны были быть возвращены как тем, кото­рые не присягнули конституции, так и тем, которые присяг­нули ей.

    По «Анналам религии» можно видеть, с какой радостью был встречен этот декрет [11] и как по всей стране начали снова отворяться церкви. В Париже службы начались в церкви св. Медара еще 12 флореаля III года, эа месяц до издания декрета. Праздник тела господня праздновался там (16 прериаля —

    4    июня 1795 г.) с необычайной торжественностью и при небы­валом стечении народа 2.

    Декрет 11 прериаля III года вернул католическому культу в Париже двенадцать церквей; затем это число возросло до пятнадцати. 24 термидора (11 августа 1795 г.) ключи от собора богоматери были переданы католическому обществу, членами которого были Грегуар, Ажье, Руайе, Сорин и другие; через четыре дня после того они справили там праздник успения; некоторое время они пользовались этой церковью вместе с тео- филантропами и отправляли в ней культ до самого Конкордата, когда Бонапарт выгнал их оттуда8. В провинции во многих местах также организовались аналогичные общества.

    Нам менее известно о той выгоде, которую извлекло из декрета, вернувшего католичеству церкви, неприсягнувшее духовенство. Лучше сказать, у нас нет подробных сведений
    об этом; но мы знаем и видим, что с прериаля III года это духовенство открыто выступает на сцену и обнаруживает то рвение, на которое давал ему право новый закон. Галликан­ская церковь была окружена духовенством, оставшимся верным папе и пользовавшимся большей симпатией народа, особенно в деревнях, тогда как сторонники конституционного духовен­ства были скорее буржуазия и городское население. В действи­тельности самое это соперничество способствовало возрожде­нию католической религии; руководимая галликанцами и ультрамонтанами масса нации вернулась к тем религиозным привычкам и обычаям, которым она оставалась внутренне верна, даже когда террор упразднил внешним образом католи­чество почти во всей Франции.

    В своем докладе Ланжюинэ упоминал об общем полицей­ском законе, который должен был регламентировать отправле­ние культов. Этот закон был предложен и вотирован лишь 6 и 7 вандемьера IY года, менее чем за месяц до роспуска Кон­вента. Несмотря па возражения Дефермона, не желавшего ни­каких особых законов для священников, так как они не соста­вляли, по его словам, отдельного класса граждан, этот закон был вотирован почти без прений.

    Он воспроизводил и санкционировал предшествовавшие закопы, снова провозглашал принцип религиозной свободы и отделение церкви от государства и давал следующую форму подчинения законам, требуемого от служителей культа: «Я признаю верховным главою всю совокупность французских граждан и обещаю подчиняться и повиноваться законам респу­блики». Эта формула не могла подлежать ни прибавкам, ни изменениям, ни сокращениям под страхом суровых кар.

    Были установлены гарантии против попыток со стороны ка- кого-нпбудь культа сделаться исключительным или гогиод- ствующим. Никакая религиозная церемония не могла происхо­дить вне назначенных для культа церквей, за исключением частных домов, лишь бы только в них не собиралось более десяти присутствующих.

    Главнейшими из других полицейских мер были: L) запре­щение обнародовать какое бы то ни было сочинение служителя культа, живущего вне пределов Франции; 2) угроза вечным тюремным заключением тому священнослужителю, который стал бы побуждать к восстановлению королевской власти и т. Д->

    3)     угроза двухлетним заключением всякому священнику, кото­рый стал бы говорить против продажи национальных имущсств.

    Этот полицейский закон, хотя и был вызван потребностями минуты, на другой день после граждапской войны, но он все- таки не был лишен справедливости. Просвещенные католики

    приняли его как таковой и были глубоко благодарны за пего

    Конвенту.

    Таким образом после термидора вопрос об отношении церкви к государству был регламентирован Конвентом при по­мощи четырех законов:

    J) в сентябре 1794 г. церковь была отделена от государ­ства;

    2)     в феврале 1795 г. была установлена свобода культов;

    3)       в мае 1795 г. церкви были возвращены культу на том условии, чтобы священники подчинились законам государства;

    4)       в сентябре 1795 г. была регламентирована свобода культа настолько широко, насколько это бь;ло возможно и стране, еще потрясаемой религиозными раздорами.

    Бывшее конституционное духовенство воспользовалось по­лученной свободой, примкнув к той республике, которая вновь открыла двери церквей. Неприсягнувшее духовенство, вос­становленное в своих правах, часто пользовалось этим для проповеди мятежа. Эмигрировавшие священники возвращались толпами. Вот почему 3 брюмера IV года Конвент повелел при­вести в исполнение в двадцать четыре часа законы 1792 и L793 гг., изданные против священников, подлежащих ссылке или тюремному заключению, и в то же время отменил те поста­новления своих комитетов и эмиссаров, которые могли проти­воречить этим законам; таким образом он направлял удары на дурных граждан, но обеспечивал, поскольку мог, свободу культов.

    Вот каким путем была установлена во Франции система отде­ления церкви от государства, просуществовавшая до Конкор­дата.


    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

    БУРЖУАЗНАЯ РЕСПУБЛИКА 1795—1799 ГГ.

    ГЛАВА 1

    КОНСТИТУЦИЯ III ГОДА

    /. Общественное мнение, и предварительные прения.II. Отмена всеобщею избирательною права.III. Восстановление системы ценза.— IV. Прения по поводу системы ценза.— V. Орга­низация законодательной власти.— VI. Организа­ция исполнительной власти.VII. Администра­ция и муниципальная организация.VIII. Декла­рация прав.IX. Общин характер конститу­ции.X. Главнейшие оршнические избирательные законы.XI. Плебисцит.XII. Введение консти­туции в действие.

    емократичсская конституция 1793 г. была не отме­нена, но лишь отсрочена, так как режим револю­ционного правительства, установленный вместо нее, был сам только временным. Произошел как бы договор с народом, в силу которого эта кон­ституция должна была вступить в силу, раз только Франция была избавлена от серьезной опасности, угрожавшей ее независимости.

    Государственный переворот 9 термидора, паправлепныи против Робеспьера, а пе против демократии, спачала, невиди­мому, не шшес никакого ущерба этому договору. Даже когда реакция против отдельных лиц распространилась с робеспье- ристов па демократов, даже когда был уничтожен клуб якобин­цев, никто еще пе осмеливался немедленно же заявить о на­мерении или о надежде отменить конституцию 1793 г.

    Но республиканцы-демократы, которым грозила опасность наравне с террористами, стали требовать тогда вступления и силу этой конституции или, скорее, выработки необходимых для нее органических законов, причем тем самым Конвент

    снова и торжественно брал бы на себн обязательство устано­вить именно демократическую республику.

    Таким образом борьба между демократическими и буржуаз­ными республиканцами произошла на почве конституции 1793 г., причем первые боролись с открытым забралом, в то время как вторые носили сначала маску, а быть может, даже действовали сначала не вполне сознательно.

    Через два дня после закрытия якобинского клуба (24 брю­мера III года) Одуен и Барер предложили, от лица демокра­тической партии в Коивепте, назначить комиссию для выра­ботки органических законов «этой республиканской конститу­ции, палладиума наших вольностей и гарантий прав человека». Предложение их было оспариваемо, не как демократическое, а как несвоевременное, Тальеном и Пеле (из деп. Лозеры), которые ссылались на неоконченную еще войну и, поменяв­шись ролями со своими противниками, выдвигали вперед те самые аргументы, которыми пользовались до 9 термидора монтаньяры, чтобы удержать временный революционный по­рядок. Прения по вопросу о конституции, говорили опи, про­извели бы раскол в нашей среде; останемся сплоченными, чтобы заключить мир с теми из наших врагов, которые склонны к миру, затем разрушим «новый Карфаген» (т. е. Англию), н только тогда займемся конституционным устройством. Кон­вент вотировал переход к очередному порядку.

    Тогда еще никто .пе выступал с критикой конституции i 793 г. Только тремя месяцами позже, когда началось откры­тое гонение на людей и порядки II года, а в частности на члопов бывших правительственных комитетов, термидоровцы правого крыла повели кампанию против демократических принципов этой конституции, но кампанию прикрытую и ли­цемерную. Они продолжали называть себя демократами, а не­которые из них, быть может, еще и были ими на самом деле.

    11     вантоза III года один из вождей этой кампании, Фрерон, ответил с трибуны тем, которые обвиняли его в нападках па Демократические идеи: «Я говорю о способе, которым редак­тированы права человека, а они сейчас же начинают кричать, что я хочу уничтожить эти права. Я говорю, что конституция представляет'собою как бы Галатею Пигмалиопа, прикрытую пурпуровой завесой, и что к ней надо приближаться с факе­лом Прометея, а они кричат, что я нападаю на демократию». Он заявлял о своем преклонении перед «верховной хартией», но желал «выйти из святилища», чтобы сделать его обитае­мым, т. е. чтобы подвергнуть его перестройке. Он требовал вместе с монтаньярами избрания комиссии для выработки орга­нических законов; но, предлагая декретировать, чтобы «окон­чательное правительство» было установлено «на основах кон-

    & А. Олар — 1392

    стигуции 1793 г.», он обнаруживал стремление сохранить от пее только одни эти основы.

    Конвент выслушал его, выразил свое одобрение аплодис­ментами, но ничего пе вотировал. Оп не осмеливался тогда и еще не хотел нарушить договор. Когда 18 вантоза работы по ремонту залы заседаний заставили временно вынести стоявшую в пей таблицу с текстом конституции, Лежандр и Виллетар потребовали, чтобы она немедленно же была поставлена на прежнее место на виду у всех посреди залы, так как Конвент «должен был всегда иметь перед глазами демократическую конституцию 1793 г.». Это водворение на прежнем месте текста конституции последовало немедленно же, говорит «Moniteur», при многократно повторенных криках: «Да здравствует рес­публика!» «Да здравствует конституция!»

    Демократы организовали агитацию в Сент-Антуанеком пред­местье, вызвавшую следующую попытку со стороны двух сек­ций секции госпиталя «Quinze-Vingts» и Моитрейльской сек­ции: 1 жерминаля они явились к решетке Копвепта жало­ваться на страдания народа, на дороговизну съестных припа­сов и на интриги внутренних и внешних врагов. «В ваших руках имеется самое действительное средство прекратить поли­тическую бурю, игрушкой которой мы являемся, к нашему песчастию, — говорили они. Воспользуйтесь им: организуйте немедленно же народную конституцию 1793 г.; французский народ одобрил ее и поклялся защищать ее; она — его палла­диум и гроза для его врагов».

    Шаль поддержал эту петицию. Он потребовал кроме того выполнения 124-й и последней статьи конституции, гласившей, что «Декларация прав и конституционный акт должны быть начертаны на таблицах и находиться как в зале заседаний Законодательного корпуса, так и на всех площадях». Тибодо воспротивился этому, так как это значило бы провозгласить конституцию неизменной и неприкосновенной; он первый осме­лился папасть с трибуны на «верховную хартию». «Я не знаю, что хотят сказать, твердя всякий день о демократической конституции. Понимаете ли вы под демократической консти­туцией правительство, в котором народ сам осуществлял б« все свои права? (Все члены: Нет, нет!) Я знаю только одну демократическую конституцию — ту, которая предоставляла бы народу свободу, равенство и мирпое пользование своими прп- вами. (Сильные аплодисменты.) В этом смысле существующая конституция пе есть демократическая, потому что при ней национальное представительство еще было бы во власти узуГ* паторской коммуны, много раз пытавшейся уничтожить его я убить свободу! . . » Затем он прямо заявил, что имел предло­жить несколько поправок к конституции.

    Конвент вотировал на том же заседании, чтобы «в течение декады была назначена комиссия со специальною миссиею за­няться выработкой органических законов, необходимых для приведения в действие демократической конституции 1793 г.». Затем, еще далеко не вступая на путь, указанный ему Тибодо, Конвент согласился внести в закон о полицейских мерах, во­тированный им в тот же день, поправку Шаля, включавшую в число преступлений «мятежные крики, которые кто-либо позволил себе на улицах и в других общественных местах про­тив верховной власти парода, республики, конституции 1793 г., принятой народом, и против национального правительства».

    4    жерминаля сам Сиейс счел нужным заявить с трибуны, что конституция «достойна уважения и не может подвергаться на­падкам» и что она «для нас высший закон».

    Идейное движение в секциях в пользу конституции 1793 г. сделалось настолько сильным, что Мерлен (из Дуз) предло­жил 8 жерминаля немедленно же ввести ее в действие и со­звать'первичные собрания на 1 флореаля. 10 жерминаля это предложение было отстранено, и Конвент декретировал, что он пазначит на следующий день комиссию для выработки органических законов.

    11    жерминаля секция госпиталя «Quinze-Vingts» настаивала у решетки на немедленном вступлении в силу конституции.

    12    жерминаля в залу Конвента ворвались мятежно настроен­ные петиционеры с требованием хлеба и конститупчи 1793 г. Подавив это восстание, Конвент избрал (14 жерминаля) комис­сию нз следующих сеМи членов: Сиейса, Мсрлена (из Дуэ), Тибодо. Матьё, Лесажа, Крёзе-Латуша и Камбаеереса.

    Нам ничего не известно о работах внутри этой Комиссии. Ларевельер-Лепо говорит только в своих «Мемуарах», что «Си­ейс и Камбасерес не были расположены компрометировать себя в глазах Сент-Антуанского предместья, которое не любило шутить по поводу своего излюбленного кодекса 1793 г.». 19 жерминаля Пеле (из деп. Лозеры) посоветовал с трибуны Комиссии «внести полезные поправки в конституцию», авторы которой, по его словам, пе обладали «привилегией непогреши­мости», и он наметил некоторые поправки весьма недемократи­ческого свойства. Комиссия не обратила впимания на этот совет 29 жерминаля Камбасерес прочел от ее имени доклад,

    в Котором вовсе не предлагал изменения конституции, огра­ничиваясь только изложением плана выработки органических статей. В его лице Комиссия как бы признавала свое бессилие или свою робость я требовала, чтобы возложенная на нее ра­бота была передана в другие руки. Конвент уступил этому желанию и декретировал избрание повой Комиссии из один­надцати членов, которой поручалась «выработка закопов, не­обходимых для приведения в действие конституции». Комис­сия должна была представлять свои работы в следующем по­рядке: законы о составе территории республики и о ее внут­реннем распределении; законы об осуществлении верховной власти народа; законы об Исполнительном совете и его аген­тах; законы о внешних сношениях; законы о финансах; законы

    о   вооруженной силе; законы о законодательном корпусе. Гра­ждане приглашались представлять свои проекты, которые могли быть напечатаны по распоряжению Комиссии.

    В состав этой Комиссии вошли: Камбасерес, Мерлен (из Дуэ), Сиейс, Тибодо, Ларевельер-Лепо, Лесаж (из деп. Эр-и- Луар), Буасси д’Англа, Креэе-Латуш, Лувэ (из деИ. Луарэ), Берлье, Дону х.

    Декретом 15 флореаля обязанности членов Комиссии один­надцати были объявлены несовместимыми с обязанностями что­пов Комитета общественного спасения и общественной без­опасности а. Камбасерес, Сиейс и Мерлеп (пз Дуэ) предпочли остаться в Комитете общественного спасения; Конвент назна­чил вместо пих (17 флореаля) Ланжюинэ, Бодена (из деп. Арденн) и Дюран-Майльяна.

    Бумаги Комиссии одиннадцати8 состоят лишь из получен- пых сю проектов и нескольких черновых набросков ее соб­ственных работ с поправками и заметками, сделанными рукою Дону (игравшего, повидимому, в этих работах внутри Комис­сии такую же важную роль, как и позже в публичных пре­ниях). Не сохранилось пи журналов, ни каких-лпбо следов прений. Но в мемуарах двух из членов Комиссии, Ларевельера-' Лепо и Тибодо, встречаются некоторые заметки о ее деятель­ности [12].

    Комиссия начала свои заседания с 17 флореаля III года. Они открывались в восемь часов утра и длились до пяти ча­сов вечера без перерыва. Наиболее прилежными оказались Боден, Дону, Крёзе-Латуш, Ларевельер-Лепо, Ланжюинэ и Ле- саж. Из публицистов, предложивших свои проекты, особого внимания удостоился Рёдерер, которому позволено было при­сутствовать на заседаниях. Обратились за советом к Сиейсу, но он ответил: «Вы меня не поняли бы», и отложил свое вме­шательство до публичных прений.

    Тибодо утверждает (не приводя никакого доказательства), что в Комиссии существовала монархическая партия, состояв­шая из Лесажа, Буасси д’Англа и Ланжюинэ. Он прибавляет, что они не были все-таки сторонниками Бурбонов, желая без сомнения сказать этим, что он считал их орлеанистами. Он говорит, что мнения старого Дюран-Майльяна не шли в счет. Ларевельер же прибавляет, что Дюран-Мальян трепетал при одной мысли затронуть конституцию, столь дорогую грозному Сент-Антуан'скому предместью, и что после прериальского вос­стания им овладел такой страх, что он уже не показывался больше в Комиссии. По словам того же очевидца, один Берлье говорил как демократ.

    «В первый же день, как мы собрались, говорит Ларе­вельер, — мы пришли к почти единодушному соглашению, что у нас должна итти речь не об органических законах и не о конституции 179)3 г., а о выработке проекта новой разумной конституции»... «Комиссия решила единодушно, говорит Тибодо, — отложить в сторону конституцию 1793 г.».

    Но действительно ли Комиссия так поторопилась устранить конституцию 1793 г., как это казалось Ларевельеру по его вос­поминаниям (он писал в эпоху Реставрации)? Правда, и тогда уже в некоторых секциях общественное мнение было настроено против демократии. 1 и 25 флореаля секции «Butte-des-Moulins», «Mon,t-Blan.c», «Republique» подали у решетки Конвента пети­ции, направленные против «конституции децемвиров» Но, с другой стороны, демократы подготовляли тогда при деятель­ном участии предместий восстание посерьезпее жерминальского. Исход приближавшейся борьбы казался еще очень сомнитель-

    ным; мало вероятно поэтому, чтобы у Комиссии хватило тогда же смелости раздражать демократов прямым устранением кон­ституции 1793 г., на что она даже не имела полномочия *.

    Если бы она приняла столь важное решение, то это сде­лалось бы тогда же известным, и инсургенты прериаля, вос­ставшие не только ради хлеба, но и ради поддержания демо­кратии, символом которой была конституция 1793 г., не пре­минули бы потребовать принятия мер против Комиссии одиннадцати. Но ничего подобного не было. Когда Конвент

    2     прериаля был окружен, осажден и вступил в переговоры с инсургентами, то он убедил их разойтись обещанием чего? — Того, что 25 числа Комиссия представит проект «органических законов» конституции 1793 г. Но для того чтобы инсургенты удовлетворились таким обещанием, разве не должно было быть известным, что Комиссия еще не приняла решения устранить конституцию?

    Только когда демократическое восстаппе потерпело реши­тельное поражение, 3 и 4 прериаля произошел этот поворот, если не в мнениях, то по крайней мере в намерениях.

    Народ предместий попытался устроить новое 31 мая, новое

    2    июня, сделаться господином Парижа, Конвента, всей Фран­ции и восстановить диктатуру парижской коммуны. Он пронес па пике голову Феро; целая народная армия окружила 2 пре­риаля депутатов и угрожала им смертью. Демократия снова предстала в грозном облике красного террора. Членами Кон­вента овладел страх.

    С другой стороны, это восстание было побеждено, пода­влено. У населения предместий было отнято оружие; можно было больше не бояться этого народа; его вожди сидели в тюрьме.

    Тогда-то, чтобы отомстить демократам, Конвент н решился, не признаваясь в этом и, быть может, даже не отдавая себе в первую минуту ясного отчета, отречься от демократии, от­речься от конституции, которая ее организовала. Он позволил свободно критиковать эту конституцию с трибуныа. Без вся­кого особого декрета, в силу самих событий, и полномочия Ко­миссии одиннадцати оказались измененными, и, единодушная в своем решении устранить конституцию 1793 г.[13], она занялась выработкой не органических законов, а новой конституции, основанной па системе ценза.

    Главным редактором этой новой конституции был Дону; но докладчиком был избран Буасси д’Англа, без сомнения, по причине того уважения, которое доставило ему его мужествен­ное поведение во время событий 1 прериаля а.

    Этот доклад был прочитан в Конвенте на заседании 5 мес­сидора III года. Обсуждение в первом чтении началось 16 мес­сидора и продолжалось до 25 термидора. Обсуждение во вто­ром чтении происходило с 26 по 30 термидора. В своем целом конституция была вотирована 5 фруктидора, затем утверждена народом, созванным в первичные собрания 20 фруктидора, и провозглашена основным законом республики 1 вандемьера

    IV   .года.



    [1]             мсреиных, среди них всех — а я их знаю очень хорошо — нет нп одного, 'т'> не обладал бы в душе энергией истинного республиканца»,

    [2]  От. в «Graude revue» за 1 октября 1899 г. мою статью «La Ouerel de la Marseillaise el du Reveil du penple».

    [3]    Рвичцых собраниях III года.

    41 А.. Олар — 1392

    [4]          Но iionpocv о пародпом просвещении в период демократической республики см. сборник J. Guillaume, его статью «Convenlion uationale» " «Dietionnairo de pedagogic», книгу Liard, l/Ensctenenieul superieur pen­dant la Revolution, и брошюру G. Pouchrt, L s sciences pendant la reur, перепечатанную n 1896 г. Гнльомом в «Collection de la Societe de rhisloire de la Revolution».

    [5]  М. Ж. Шенье потребовал отсрочки прений, чтобы дать возможность мнениям подготовиться и высказаться с трибуны. Ио Камбон воспроти­вился этому, ссылаясь на Декларацию прав, провозгласившую религиоз­ную свободу, а Себ. де Лапорт сказал, что не следовало держать дольше в неизвестности общественное мнение. Декрет был вотирован по статьям с очень небольшими поправками. Эти прения, невидимому, не произвели большой сенсации, потому что они были воспроизведены только в одном «Moniteur» (перензд., т. XXIII, стр. 527). «иёриЬПсаш fran$ais» н «Jour­nal dee Debats» но упоминают о них.

    3   См. доклады полиции, воспроизведенные мною в моем сборнике “Paris pendant la reaction thermidoriennc», 1.1.

    * «Annales de la Religion», т. I, стр. 45, 46. Нац. библ., Lc. 5/10, in-8.

    [7]  Ibid.. стр. 82.                                                                                                ...

    [8]  Т. IX, сгр. 560, 5 вандемьора III года (т. IX, стр. 33) La villageoise» папечатаит довольно любопытный диалог между граж.ь ннном Декадп и господином Воскресеньем.

    [9]  Эти бывшие конституционные члены церкви отвергли без пощады женатых священников, которых набралось до 2 000. Многие из них молили ° прощении и прогоняли своих жен; другие клялись, что нх брак не был ()сУЩествлен впо.ше. Грегуар и его друзья были неумолимы. I ^присяг­нувшее духовенство оказалось сговорчивее; оно приняло нх и пекоторым Дало места (Gasier, стр. 282).

    [10]     Gasier, стр. 293.

    [11] «Декрет 11 прериали рассоял псе тревоги и и .полнил радостью сердца всех добрых граждан...» («Annales de la Religion», т. I, стр. 139).

    -    «Служба в этот дспь,— читаем в «Annales de la Religion» (т. I, стр. 162—164),— привлекла удивительное стечепие верующих в церковь св. Медара в Париже. Утешительно было видеть там даже большое ко­личество людей, мыслящих совершенно иначе по иопросу о настоящих религиозных п политических смутах Франции. Служил епископ Дакса; сичскоп Энский, неутомимым рвением которого и истинно ораторским талантом нельзя достаточно налюбоваться, произнес проповедь утром и вечором; ибо, в подражание отцам церкви и великим епископам древ­ности, он пе сонершает никакого священнодействия, никакой церемонии, не преломив словсснох’о хлеба с ирисутстующимн. Кипскоцы, собрав­шиеся в большом числе на эту священную церемонию, были помещены и сЕятилище и были окружены парижским духовенством, некоторые члепы которого помогали первосвященнику при отправлении службы... Эти мно­гочисленные собрания верующих, молящихся в течение многих часов в молчании, прерываемом только излияниями в торжественных гимнах их печали, нх радости, раскаяния и доверия, — верующих, которые взывают к небу ради общественного благоденствия, преуспеяния государства, Удаления от гнева всевышнего и испрашивают для государства необхо­димой для него благодати; эти многочисленные собрания, доказывающие почти с очевидностью, что религия одна может быть центром и душой мирного, добродетельного и братского общежития и что культ необхо­дим для мирного общения граждан между собой, — эти собрания, говорю Я1 производят самое могучее впечатление на сильные души».

    Й J Газье рассказана история этого католического общества, которое ®°бралось вокруг свящепников, входивших в состав п (рижской «ирес- "••герин*, потому что бывший парижский епископ Гобель не мог быть умещен. См. его интересную книгу aEludes sur l'histoiie religieuse de la t volution fran?aise•>. Париж, 1887 г., in—12. Сдодует упомянуть также, что вопрос об отношениях церкви к государству был изучен Прсссинсе, «гласно его методу и его взглядам, в книге «i/Eglise el la Revolution a,|Caise», 3-е изд., Париж, 1890 г., in-8.

    [12]                                                                                                                     Arch. nat.,.C. 2“27—252.             

    4   Дюран-Марьян мало говорит о Комиссии одиннадцати в своих «Ме­муарах», изданных в 1825 г. под заглавием «Histoire do la Convention nationale». Он говорит только, что он migirao предложил (ранее Снейс / проект конституционного жюри. Оп говорит также следующее (стр.• «Я был мало расположен участвовать в сооружении здания, которое ьл

    [13] илу и их гнусное произведение».

    *   Л;.рзвельор говорит, что поручая ему эту почетную обязанность, имели в виду обозоружпть или нейтрализовать-его враждебнее отношение ко всякой республиканской конституции. г Нац. библ.. Lb. 11 4447. iu-8.