Юридические исследования - ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. А.ОЛАР. Часть 1. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. А.ОЛАР. Часть 1.


    А. Олар (1849 — 1928)—один из крупных буржуазных французских историков. Олар стал известен своей работой «Ораторы революции», 3 т. (1882  1885). В то время, когда шла ожесточенная борьба между монархи­стами и республиканцами, когда самому существованию третьей респу­блики грозила опасность, когда реакционные историки Франции обливали грязью и позорили французскую революцию и ее деятелей, клеветали на французский народ,— Олар выступил с реабилитацией буржуазной рево­люций! Вскоре он был приглашен в Париж в Сорбонну, где ему была поручена кафедра истории французской революции, основанная парижским муниципальным советом в связи со столетним юбилеем революции. Олар много писал по истории этой революции, был главным редактором «La Revolution frangaise», специального журнала, посвященного французской революции, редактировал ряд ценных изданий исторических документов (особое место занимает среди них многотомное собрание актов комитета общественного спасения). Заслугой Олара является то, что он разоблачил фальсификацию источников и ложный метод исследования И. Тэна, дока­зал, что его работа «Происхождение современной Франции» является «ка­рикатурой на историю революции».

    Книга А. Олзра «Политическая история французской революции», вы­шедшая впервые в 1901 г.. — плод долголетнего и кропотливого изучения огромного архивного материала и прессы той эпохи. Олар поставил своей целью оправдать право па существование буржуазной демократии и респу­блики. — и это сообщило его труду большое политическое значение в мо­мент явной и тайной борьбы всех монархических партий против молодой буржуазной республики.


    А.ОЛАР

    ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

    ПРОИСХОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ДЕМОКРАТИИ И РЕСПУБЛИКИ

    1789-1804

    ИЗДАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

    Перевод с французского Н.КОНЧЕВСКОЙ

    ГОСУДАРСТВЕННОЕ СОЦИАЛЬНО - ЭКОНОМИЧЕСКОЕ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО

    Москва • 1938



    А. Олар (1849 — 1928)—один из крупных буржуазных французских историков. Олар стал известен своей работой «Ораторы революции», 3 т. (1882  1885). В то время, когда шла ожесточенная борьба между монархи­стами и республиканцами, когда самому существованию третьей респу­блики грозила опасность, когда реакционные историки Франции обливали грязью и позорили французскую революцию и ее деятелей, клеветали на французский народ,— Олар выступил с реабилитацией буржуазной рево­люций! Вскоре он был приглашен в Париж в Сорбонну, где ему была по­ручена кафедра истории французской революции, основанная парижским муниципальным советом в связи со столетним юбилеем революции. Олар много писал по истории этой революции, был главным редактором «La Revolution frangaise», специального журнала, посвященного французской революции, редактировал ряд ценных изданий исторических документов (особое место занимает среди них многотомное собрание актов комитета общественного спасения). Заслугой Олара является то, что он разоблачил фальсификацию источников и ложный метод исследования И. Тэна, дока­зал, что его работа «Происхождение современной Франции» является «ка­рикатурой на историю революции».

    Книга А. Олзра «Политическая история французской революции», вы­шедшая впервые в 1901 г.. — плод долголетнего и кропотливого изучения огромного архивного материала и прессы той эпохи. Олар поставил своей целью оправдать право па существование буржуазной демократии и респу­блики. — и это сообщило его труду большое политическое значение в мо­мент явной и тайной борьбы всех монархических партий против молодой буржуазной республики.

    Но Олар, «насквозь стоящий на буржуазной точке зрения» (Ленин, т. XXIV, стр. 600), не мог не идеализировать завоеваний буржуазной революции конца XVIII в. По мнению Олара, «Декларация прав человека и гражданина» уже носила явно выраженный республиканский и демокра­тический характер. Она не только разрушила прошлое, но и явилась по­литической и социальной программой будущей Франции. Когда договор между нацией и королем был нарушен, то сама жизнь заставила францу­зов применить на практике все последствия Декларации прав в форме режима 1792—1793 гг. Таким образом, Олар стремится установить тесную и неразрывную идеологическую связь не только между основными эпохами французской революции, по и между первой и третьей республикой. Воз­ражая реакционным историкам, называвшим людей 1792 и 1793 гг. ренега­тами. измепииками ири#цниам 1789 г., Олар с фактами в руках доказывает, что, напротив, они применили к жизни принципы 1789 г.; скорее воз­можно назвать ренегатами людей 1789 г. за то, что последние, «провоз­гласив политическую равноправность, разделили нацию па активных и пассивных граждан и заменили старые привилегированные сословия новым привилегированным классом буржуазией» (стр. 65).

    Более всего места он отводит изложению истории республики (около 500 страпиц) и добрую треть всей работы — истории Конвента. Таким образом, эта часть работы основная и наиболее значительная по мысли гамого автора. В ней проводится реабилитация деятелей Конвента: «...Но всеобщее избирательное право. . . послало в Конвент людей, которые спасли Францию» (стр. 691). Олар обстоятельно показывает, что правн-


    тельство 1793—1791 гг. вовсе не представляло .собой беспорядок и бесси­стемность, что «Никогда еще Франция не производила впечатления такого стройного и согласованного движения» (стр. 425).

    В последней части своей книги Олар совершенно неправильно и про­извольно относит к периоду французской революции эпоху первого кон­сулата. Переворотом 18 брюмера заканчивается нисходящая линия фран­цузской революции, после чего начинается первый этап контрреволюцион­ной военной диктатуры Наполеона I. Олар доказывает, что «Император­ский деспотизм остановил революцию, знаменовал собой отступление в сто­рону принципов старого порядка...» (стр. 949); мало того, он заменил республику тиранией «в такой же мере безумной, как и грандиозной» (стр. 945). Бонапарт разрушил революцию и, но мнению Олара, «самым реакционным его актом [направленным против революции] явился Конкор­дат» (стр. 905), который наделил католическую церковь громадными при­вилегиями, громадной социальной значимостью и политическим влиянием. .Мало того, уже плебисцитарная республика (так Олар называет консуль­ство) создала кадры для буржуазных монархий, которые следовали одна за другой во Франции с 1814 по 1818 г. Но хотя императорский деспотизм и раздавил революцию, социальные результаты ее уцелели.

    Книга Олара — обширная апология буржуазной революции и респу­блики — содержит громадное количество цепных фактов, относящихся исключительно к политической истории. Особое внимание Олар уделяет организации политического строя, борьбе партий, политической идеологии и религиозной политике. Но научной истории французской революции Олар все же не дал. История становится наукой лишь при условии ее мате­риалистического понимания, которое чуждо Олару. Олар — идеалист, эклектик.

    Идеалистическая концепция Олара сказывается и в его тематике. В своей книге он ставит целью показать, «как применялись на практике принципы Декларации прав в период от 1789 до 1804 г., как осуществля­лись они в учреждениях, истолковывались в речах, в печати, в действиях различных партий, в тех или других проявлениях общественного мнения» (предисловие, стр. 2). Он излагает «политическую историю французской революции с точки зрения происхождения и развитгн демократии и рес­публики» (предисловие, стр. 2). Первую он выводит «логически» из прин­ципа равноправия, вторую — из принципа верховной власти народа.

    Занимаясь исключительно политической историей и идеологией, Олар совершенно отказывается от изучения предреволюционной и революцион­ной экономики. Поэтому он не может открыть основных причин француз­ской революции. Он не может понять, что «Целью французской революции была ликвидация феодализма для утверждения капитализма» (Сталин, Бе­седа с немецким писателем Э« Людвигом) *. Но той же причине он не по­нимает революционной ситуации накануне французской революции и дого­варивается до чудовищного утверждения: «тогда еще не существовало чрезмерных страданий нн в среде рабочих, ни в среде крестьян» (стр. 121). Вульгарно мысля классовую борьбу, он неспособен представить француз­скую революцию как гра1,Д110зную борьбу классов,' он не в силах спра­виться с анализом борьбы политических партий, так как не видит реаль­ных классовых интересов, толкающих их на борьбу. Поэтому он не умеет вскрыть классовых противоречий, вооружающих Жиронду против Горы, не умеет выяснить причин термидорианского контрреволюционного пере­ворота 18 брюмера, причин крушения французской революции, с большими оговорками признает реакционность термидорианцев и «отцов» конститу­ции III года. Обращая все свое внимание на эволюцию государственных форм, он опускает много фактов рабочего и крестьянского движения, лишь

    1 Нартиздат, 1934 г., стр. 166.

    мимоходом касается многих крупнейших актов аграрного и рабочего за­конодательства.

    Представляя себе всю историю Франции как раскрытие внутреннего смысля Декларации нрав, Олар и социализм мыслит, как «логическое» следствие этой Декларации. Но его как буржуазного историка, как аполо­гета буржуазной демократии пугает революционность социализма, он счи­тает его - опасным». Сводя все к следствиям Декларации прав, он совер­шенно не разобрался в бабувизме; Олар видит в «Обществе равных» — ... первые признаки зарождения радикально-социалпстпчсской партии» (стр. 760). Он не понял, что это «были первые иопытки пролетариата осуществить непосредственно свои собственные классовые интересы во время всеобщего возбуждения; в период низвержения феодального обще­ства) (/»". Маркс, Коммунистический манифест, Избр. соч., стр. 177).

    Олар нарочито подчеркивает свой «объективизм» и уверяет, что его труд «яо партийное сочинение». Но это утверждение Олара ложно. Его политические убеждения сложились во время борьбы республиканского союза, руководимого Гамбеттой, с монархистами за коиститунрование фрапцузской буржуазной республики и получили полное отражение в его работах.

    Олар типичный правый радикал третьей республики. Он глубоко убе­жден в спасительности политического компромисса и высказывает уве­ренность в том, что, будь Людовик XVI умен так же, как Генрих IV, он мог бы создать путем соглашения с Национальным собранием демократи­ческую монархию, т. е. остановить революцию. Поэтому день 4 февраля 1790 г., день одного из лицемерных обманов королем Национального собра­ния, Олар называет «... прекраспым историческим днем» (стр. 108). За­щитник оппортунистической политики, он часто объясняет события стихий­ностью исторического процесса. С этой точки зрения он определяет и установление революционного террора, который, по его мнению, «склады­вался эмпирически, изо дня в день, из элементов, вызывавшихся последо­вательно возникавшими потребностями национальной защиты». Он не мо­жет понять той роли, которую сыграли городской плебс и крестьянство в установлении революционного красного террора, не может понять, что «весь французский терроризм представлял не что иное, как плебейскую манеру расправы с врагами буржуазии, абсолютизмом, феодализмом и Филистерством» (Маркс и Энгельс, Буржуазия и контрреволюция, т. VII). Вслед за Мишле он считает героем французской революции «народ», но как буржуазный историк не может скрыть своего враждебного отношения к революционному городскому плебсу, обзывая его «чернью» (стр. 549).

    Подводя итог исторического исследования французской революции, произведенного Оларом, следует признать, что его книга — политический акт, не только оправдывающий существование третьей буржуазной рес­публики во Франции, но и в замаскированной форме восхваляющий лиде­ров радикальной партии, которая боролась в то время за отделение церкви от государства. Этим последним обстоятельством объясняется то особое внимание, которое Олар оказывает религиозной политике в эпоху рево­люции и буржуазной реакции.

    Несмотря на свой ярко выраженный буржуазный характер, работа Олара, насыщенная солидным фактическим материалом, является важным пособием при изучении французской революции.

    Настоящее издание «Политической истории французской революции» Олара дано в переводе Н. Кончевской, впервые вышедшем в 1902 г. В подавляющем большинстве случаев остается транскрипция перевода Кончевской, хотя в ней нет полного единства. Пересмотр всей транскрип­ции слишком задержал бы издание. Редакции удалось лишь на основании '-го Французского издания 1921 г. внести соответствующие небольшие "'ополнення в русский текст и именной указатель. Книга снабжена иллю­страциями.


     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     


    ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К РУССКОМУ (1-му) ИЗДАНИЮ

    Мне было приятно узнать, что образованная русская пуб­лика настолько интересуется историей французской революции, что готова прочесть большую книгу, в которой изложена только одна часть этой истории и притом довольно сухо.

    Я желал бы, чтобы мои русские читатели не забывали, что это не вся история революции, что это даже не полная полити­ческая ее история, а лишь картина тех превратностей, через которые прошли республиканская и демократическая партии во Франции в эпоху революции и консулата. Даже политическую организацию Франции в период конституционной монархии 1789—1792 гг. следовало бы еще изучить подробнее.

    Русская публика достаточно знакома с вопросом об истори­ческом методе, чтобы мне надо было развивать здесь то, что я говорю в моем предисловии к французскому изданию отно­сительно способа, каким я должен был применять этот метод. Я прибавлю, однако, что лишь очень недавно во Франции образовалась группа писателей и профессоров, которые ста­раются заменить в области новейшей и современной истории старую школу, называемую ими литературной, — школу, ви­девшую, например, в истории французской революции прежде всего удобный случай для назидательной проповеди или для интересного рассказа, — школою, которую они называют, быть может несколько претенциозно, научною. Настаивая на тех фактах, которые очевидно и несомненно оказывали известное влияние, и оставляя в тени все остальные, мы желали выяснить объективно главнейшие стороны эволюции французского обще­ства в тот критический период насильственного преобразова­ния, который называется революцией. Если, против нашего жела­ния и незаметно для нас, в наше изложение проскользнули эпи­теты или фразы, противоречащие такому взгляду, вина этого в нашем первопачальнохМ воспитании чисто литературного харак­тера,—воспитании, от которого нам так трудно было отделаться.

    Во всяком случае, эта книга — пе партийное сочинение.

    1 А. Олар — 13У2

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    В ртой политической истории французской революции я задаюсь целью показать, как применялись на практике прин­ципы Декларации прав в период от 1789 до 1804 г., как осу­ществлялись они в учреждениях, истолковывались в речах, в печати, в действиях различных партий, в тех или других проявлениях общественного мнения. Всего чаще при выработке нового политического строя делались ссылки на следующие два из этих основных принципов: политическую равноправ­ность и верховную власть народа. С исторической точки зре­ния, это — наиболее существенные принципы французской ре­волюции; по они различно понимались и различно применя­лись в различные ее периоды. Рассказ об этих видоизменениях и составляет главный предмет предлагаемой книга.

    Другими словами, я хочу рассказать политическую историю французской революции с точки зрения происхождения и раз­вития демократии и республики.

    Логическим последствием принципа равноправности являет­ся демократия; логическим последствием принципа верховной власти народа является республика. Оба эти последствия были выведены не сразу. Вместо демократии люди 1789 г. устано­вили буржуазный порядок, основанный на имущественном цензе; вместо республики они организовали ограниченную мо­нархию. Только 10 августа 1792 г., путем признания всеобщего избирательного права, французы установили у себя демократи­ческий строй; только 22 сентября 1792 г., уничтожив монар­хию, они установили республику. Относительно республиканской формы правления можно сказать, что она существовала до 1804 г., т. е. до тех пор, пока правительство республики не было вручено императору; что же касается демократии, то она была упразднена еще в 1795 г. при введении конституции 111 года; во всяком случае она потерпела тогда глубокое изме­нение, благодаря сочетанию всеобщего избирательного права

    С избирательным правом, основанным на пензе. Сначала у на­рода потребовали отречения от своих прав в пользу одного буржуазного класса; этот буржуазный порядок характеризует собою период Директории. Затем потребовали у народа отре­чения от своих прав в пользу одного человека, Наполеона Бо­напарта; это был период плебисцитарной республики, период Консулата.

    Таким образом, история демократии и республики за все время фрапцузской революции, естественно, разделяется на че­тыре периода:

    1)    От 1789 до 1792 г., происхождение демократии и респуб­лики, т. е. возникновение демократической и республикам ской партий при господстве избирательного ценза и консти­туционной монархии.

    2)     От 1792 до 1795 г., период демократической республики.

    3)     От 1795 до 1799 г., период буржуазной республики.

    4)     От 1799 до 1804 г., период плебисцитарной республики.

    Зти перемены в политическом строе Франции проявлялись

    во мпожестве событий, совершавшихся при очень сложных об­стоятельствах. «Мы прожили шесть столетий в течение шести лет», сказал Буасси д’Англа в 1795 г. В самом деле, так как старый порядок не мог быть преобразован мирным и медлен­ным путем, то оказалось необходимым прибегнуть к насиль­ственному и быстрому перевороту- и произвести почти одновре­менно целый ряд разрушительных, реформаторских и созида­тельных актов, которые, при нормальном ходе вещей, более соответствующем историческому прошлому Франции и приме­рам других стран, потребовали бы значительного числа лет. Сложность окружающих обстоятельств еще более умножила и перепутала между собой это огромное число событий, совер­шившихся в такое короткое время; а эта сложность обуслови- лась тем, что французская революция одновременно с выработ­кой своей внутренней организации должна была выдерживать непрерывную внешнюю войну почти со всей Европой, войну опасную, исполненную неожиданностей и быстро сменявшихся перипетий, а затем, кроме этой внешней войны, еще и пере­межавшуюся гражданскую войну. Условия внешней и внутрен­ней воины придали развитию и применению принципов 1789 г., особепно с 1<92 г., характер лихорадочной торопливости, им­провизации, непоследовательности, насилия и слабости. По­пытки установления демократической республики происходили в обгг&новке военного лагеря, под влиянием побед или пора­жений, среди паники, вызванной внезапным нашествием или же в порыве восторга после совершенного завоевания. При­ходилось одновременно вестп рациональную законодательную работу в виду будущего, в виду мирного времени, и издавать
    законы эмпирическим путем в виду настоящего, в виду потреб­ностей войны. Обе эти цели перемешивались в умах и в дей­ствительности. Не было ни единства плана, ни однообразия в методе, ни логической последовательности в различных пере­стройках политического здания.

    Как ни перепутано, однако, между собой это огромное коли­чество событий, а также попутных или шедших им навстречу обстоятельств, можно все-такн без большого труда заметить среди них известную хронологическую последовательность, вы­делить главнейшие периоды, следовавшие один за другим, на­метить общий ход событий. Гораздо труднее выбрать из всей этой массы фактов такие, которые необходимо было бы расска­зать. Если в самой политике деятелей революционной эпохи не было сколько-нибудь уловимого плана или метода, то тем труднее историку выработать этот план нли метод для выбора тех отдельных штрихов, из которых должна составиться кар­тина такой сложной и менявшейся действительности. Тем не менее нам все-таки легче разобраться в ней, чем было совре­менникам, действовавшим в потемках, не знавшим грядущих результатов, дальнейшего хода драмы и (как, без сомнения, это случается и с нами теперь) считавшим незначительные факты важными, а важные факты не имевшими значения. Правда, зпа- ние результатов еще не дает нам непогрешимого критерия для классификации событий, так как эти результаты еще не окон­чательные, и революция 1789 г. еще продолжается до сих пор, хотя под другой формой и при других условиях; но мы по крайней мере видим частичные результаты, уже закончившиеся периоды и общий ход развития, позволяющий нам отделить эфемерное от прочного, события, оставившие следы во фран­цузской истории, от тех, которые не имели никаких послед­ствий.

    Итак, мы должны выделить и наиболее осветить те факты, которые оказали очевидное и прямое влияние на политическую эволюцию Франции. К таким фактам относятся: политические учреждения, система избирательного ценза и монархический режим, всеобщее избирательное право, конституция 1793 г., революционное правительство, конституция III года, конститу­ция VIII года, идейное движение, подготовившее, установившее и видоизменившее все эти учреждения; политические партии, их стремления и их распри, главнейшие течения общественного мнения, перевороты в умах общества, выборы, плебисциты, борьба нового духа с духом прошлого, новых сил с силами старого порядка, светского духа с клерикальным, рациональ­ного принципа свободного исследования с католическим прин­ципом авторитета. Вот в чем состояла по преимуществу поли­тическая жизнь тогдашней Франции.

    Прслисаовпв

    Подпись: 5Вследствие этого я оставляю в стороне военную, дипломати­ческую и финансовую историю французской революции. Я не скрываю от себя, что такая абстракция может показаться опас­ной и что я навлекаю на себя упрек в извращении истории пу­тем се урезывания. Но всякая попытка написать историю неиз­бежно представляет собою абстракцию: ретроспективное усилие ума может охватить только часть бесконечной и сложной дей­ствительности. Говорить только об одном периоде, а в этом периоде только об одной Франции, причем из всей революции говорить только об одной ее политической стороне, есть уже абстракция. Но я старался по крайней мерс хорошо выяснить те события, которые необходимы для ознакомления с этой политической стороной; если бы я захотел выяснить также и те события, которые оказывали только косвенное .влияние, то мне пришлось бы уменьшить место и время, которые я мог бы посвятить необходимым фактам. В области истории нет такой книги, которой одной было бы достаточно для читателя. Моя книга, как и все остальные, предполагает и требует прочтения других.

    Вот каким путем я выбирал факты. Теперь несколько слов

    о  том, в каком порядке я излагал их.

    Хронологический порядок являлся обязательным, и я мог строго следовать ему почти во всей первой части этого труда. Действительно, по отношению к промежутку времени от 1789 до 1792 г. мне приходилось просто рассказывать о всех прояв­лениях демократических и республиканских идей, по мере того,
    как они встречались,
    помещая их п рамки сначала конституци­онной монархии, а затем буржуазного порядка. Но что ка­сается остальных трех периодов, демократической, буржуазной и плебисцитарной республик, то было бы трудно излагать одно­временно в той же самой хронологической последовательности как историю политических учреждений, так борьбу партий и все метаморфозы общественного мнения; это значило бы вне­сти в рассказ ту же путаницу, какая существовала в самой действительности, особенно в период демократической респуб­лики. Я счел нужным излагать поочередно, одно за другим, каждое из этих проявлений той же самой политической жизни, как бы в виде нескольких параллельных хронологических се­рий. Я знаю хорошо, что колебания общественного мнения и видоизменения политических учреждений тесно связаны между собою и находятся в постоянном соотношении; поэтому я ука­зываю на эту связь всякий раз, когда это представляется не­обходимым. Я старался показать, что все эти разнообразные явления отделены одно от другого только в моей книге, а не в действительности, что это различные стороны одной и той же эволюции. В таких случаях я не боялся повторяться, и эти по­вторения, быть может, исправляют то, что есть обманчивого в том множестве абстракций, с которым я вынужден был при­мириться, потому что это необходимое условие, которое одно позволяет придать рассказу ту ясность, какой не бывает в дей­ствительности, а особенно потому, что даже для того, чтобы выяснить последовательный ход событий, необходимо рассмат­ривать факты пе отдельно, а целыми группами.

    Если читатели не будут вполпе удовлетворены нп моим ме­тодом, ни моим планом, то я надеюсь по крайней мере доста­вить им полную гарантию по отношению к тому, что касается документальной стороны моего сочинения, гарантию, обусло­вленную самым характером избранного мною предмета. Я хочу сказать, что в данном случае у читателя не может возникать сомнений относительно того, была ли у меня материальная воз­можность познакомиться со всеми главнейшими источниками. Между тем этого нельзя было бы сказать, если бы дело шло

    о   других предметах. Так. например, экономическая и социаль­ная сторопа французской революции разбросана в таком ко­личестве источников, что в настоящее время невозможно в те­чение одной человеческой жизни познакомиться со всеми ними или даже с главнейшими из них. Тот, кто захотел бы один на­писать всю эту историю, мог бы основательно изучить только некоторые части ее, а по отношению к целому должен был бы удовольствоваться поверхностным очерком, почерпнутым из вторых или третьих рук. Что касается политической истории, то, в рамках избранных мною фактов, возможно и для одного
    человека, в течение двух десятков лет, перечесть все законы революционной эпохи, все влиятельные газеты того времени, переписку, прения, политические речи, протоколы выборов и биографии лиц, игравших какую-нибудь роль. Но вот уже не* много более двадцати лет, как я предпринял это чтение. Я на­чал его в 1879 г. с изучения речей ораторов, а затем в тече­ние пятнадцати лет, читая лекции в Сорбонне, изучал поли­тические учреждения, политические партии и жизнь всех вели­ких людей революционной эНохи. Таким образом я имел необ­ходимое время для того, чтобы исследовать все источники, от­носящиеся к моему предмету. Хотя форма этой книги может отзываться иногда импровизацией, но мои исследования были очень медленны и, как я надеюсь, в общем полны. Я не думаю, чтобы я упустил хоть один важный источник или высказал хоть одно утверждение, не извлеченное непосредственно из доку­ментов.

    Мне остается сказать об этих источниках.

    Я пе перечисляю их в форме библиографического указа­теля, но они все упомянуты мною или в тексте, или в подстроч­ных примечаниях.

    Теперь несколько слов о их характере.

    Все законы этой эпохи находятся в их подлинном, офици­ал ьном тексте в сборнике Бодуэна, в Луврской коллекции, в Бюллетене законов, в протоколах законодательных собраний, а также в отдельных печатных оттисках. Эти различные сбор­ники дополняют друг друга. Но онн существуют в виде столь редких экземпляров, что невозможно иметь их под рукою у себя дома. Вследствие этого я пользовался для повседневного упо­требления перепечаткой их, сделанной Дювержье, удостовери­вшись предварительно путем огромного числа проверок, что эта перепечатка соответствует подлинному тексту. Однако Дю­вержье приводит целиком только часть законов; что же ка­сается законов, не находящихся у него, то я брал их из пе­речисленных мною официальных источников, хранящихся, за исключением сборника Бодуэна, в Национальной библиотеке. Я всегда остерегался заимствовать какой-либо текст закона из газет, которые все, не исключая п Moniteura, воспроизводят их неточно.

    Правительственные акты, постановления Комитета общест­венного спасения, постановления Исполнительной директории и консулов, министерские решения и пр. брались мною из офи­циальных текстов, из бумаг Комитета общественного спасения (обнародование которых я закапчиваю в настоящую мипуту), из Бюллетеня Конвента, из бумаг Исполнительной директории (не­изданных, но хранящихся в Национальном архиве), из газеты

    «Lc Redacteur», органа Директории, из газеты «Moniteur», орга­на консульского правительства.

    О   выборах и народных голосованиях я говорю на основа­нии протоколов, по большей части неизданных, но хранящихся в Национальном архиве.

    Относительно политических учреждений и текста законов выбор источников не представляет затруднений; они намеча­лись сами собою; но что касается истории законодательных собраний, партий и общественного мнения, то в этом случае выбор становился более затруднительным.

    При изучении политических партий и мнений прибегают ' обыкновенно к мемуарам. Но мемуары представляют не только то неудобство, что очень немногие из пих могут быть при­знаны вполне подлинными, а еще о меньшем числе их можно сказать, что их авторы ставили истину выше заботы о своем собственном оправдании; они неудобны еще и потому, что, на­писанные после событий, по большей части в эпоху Реставра­ции, они страдают общим им всем и очень важным недостат­ком: я имею в виду искажение самых воспоминаний, которое портит почти каждую их страницу. Я пользовался мемуарами только в виде исключения, скорее с целью подтвердить, не­жели опровергнуть другие свидетельства; а так как я никогда не пользовался мемуарами без указапия на источпик, то чита­тель в таких случаях будет предупрежден, что данные сведе­ния или второстепенного характера, или сомнительны.

    Для того чтобы свидетельство было достойно доверия, не­достаточно, чтобы оно исходило от современника: необходимо еще, чтобы оно было высказано в тот самый момент, к кото­рому относится происшествие, или очень скоро после того, при полной свежести воспоминания.

    Таким образом, я предпочитал мемуарам переписку и га­зеты. Сохранившихся писем того времени так немного, что я не мог затрудняться выбором их. Но что касается газет, то они очень многочисленны. Я выбирал по преимуществу те из них, которые пользовались видимым влиянием и служили органом партии или какой-нибудь крупной личности, как, например, «Метсиге national», орган нарождавшейся республиканской пар­тии. или «Defenseur de la Constitution», орган Робеспьера.

    Газеты не только служили отражением общественного мне­ния, они давали также отчеты о прениях в законодательных собраниях, причем только они одни давали эти отчеты в де­тальной форме. Тогда еще не печаталось официальных отчетов in extenso или в сколысо-пнбудь подробном изложении; прав­да, составлялся официальный протокол, но до такой степени краткий и сухой, что оц не мог бы дать никакого представле­ния о происходившей парламентской борьбе. Я пользовался

    этими протоколами лишь для установления последовательности и как бы рамок прений, а затем прибегал к отчетам, печатав­шимся в газетах, преимущественно в «Journal des Debats et des Decrets» и в «Moniteur», для всей революционной эпохи, начи­ная с 1790 г.; для некоторых же периодов — к отчетам, печа­тавшимся в газетах «Point du Jour», «Journal logographique» и «Republicain fran^ais». Стенографии тогда не существовало. Случалось, что журналист приводил речь по манускрипту, вру­ченному ему оратором. Чаще всего он восстанавливал высказан­ные мнения и дебаты по заметкам, которые набрасывал во время заседания. Смотря по обстоятельствам, я пользовался теми из этих отчетов, которые казались мне более ясными, пол­ными и правдоподобными. Мне приходилось также иногда пользоваться несколькими из них одновременно, для одних и тех же прении, причем я указывал всякий раз на перемену ис­точника. Когда я не делаю ссылки на источник, это значит, что н пользуюсь «MoniteuroM».

    Многие из речей и докладов печатались отдельно, на сред­ства самих ораторов, с одобрения или без одобрения законо­дательного собрания; такими изданиями я пользовался всякий раз. когда встречал их. Некоторые из них были перепечатаны в недавнее время в «Archives parlementaires». Читатель может видеть их сам. Но я никогда не пользовался этими «Archives» для изложения прений, происходивших в законодательных со­браниях. Рассказ о заседаниях ведется там без метода и кри­тики и без указания на источники. Читатель не может знать, с какими источниками он имеет дело. Хотя по способу издания это — официальный сборник, но напечатанные там отчеты

    о  прениях не носят официального характера, и подлинность их ничем не гарантирована.

    Я мог бы сказать еще многое об источниках, но мне не раз случалось характеризовать их несколькими словами в подстроч­ных примечаниях; наконец, по самому способу, каким я поль­зуюсь тем или другим источником, читатель, без сомнения, бу­дет в состоянии судить о моем отношении к каждому из них.

    Что касается до того настроения, в каком находился автор в то время, как писал эту книгу, то я скажу только, что желал по мере моих сил исполнять функцию историка, а не защи­щать какой-нибудь тезис. Я имею претензию думать, что на мой труд можно смотреть как на образчик применения исто­рического метода к изучению эпохи, извращенной страстями и легендами.

    А. Олар

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    IIРОИС ХОЖДЕН 11Е ДЕМОКРАТИИ И РЕСПУБЛИКИ (17891792)

    > 

    ГЛАВА I

    РЕСПУБЛИКАНСКАЯ II ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ИДЕЯ ДО РЕВОЛЮЦИИ

    1.     Во Франции не существовало республикан­ской. партии. Монархические взгляды: 1) умер­ших знаменитостей: Монтескье, Вольтера, д'Ар- жа неона, Дидро, Гольбахи, Гельвеция, Руссо,

    Мабли; 2) влиятельных и известных современ­ников: Рейналя, Кондорсе, Мирабо, Сиейса, д'Ант- рэга, Лафайетта, Камилла Демулена.—11. Стрем­ление писателей ввести в монархию республи­канские учреждения.111. Ослабление монархии; оппозиция парламентов.IV. Парламенты ме­шают преобразованию абсолютной Monapxtiu; они препятствуют учреждению провинциальных со­брании.V. Влияние Англии и Америки.VI. В какой степени писатели тою времени были демократами.— VII. Демократическое и респу­бликанское настроение умов.

    есятого августа 1792 г., установив всеобщее изби­рательное право, Законодательное собрание обра­тило Францию в демократическое государство, 22 сентября того же года Национальный кон­вент, учредив республику, дал этой демократии такую форму правительства, которая, казалось, логически соответствовала ей. Но значило ли это, что двумя вышеупомянутыми актами была осуществлена зара­нее выработанная система? Многие думали так; часто красно­речиво доказывалось в книгах и с кафедр, что демократия и республика во Франции вышли в законченном виде из фило- софта XVIII в., из сочинений энциклопедистов, из учений пред­вестников революции. Посмотрим, насколько подобные утвер* ждения оправдываются фактами и текстами.

    I

    Первым важным фактом является в даапом случае то, что в 1789 г., в момент созыва генеральных штатов, во Фран­ции не существовало республиканской партии.

    Лучшим показателем настроения и мнений французов того времени без сомнения служат те наказы, в которых они изла­гали свои жалобы и пожелания. У нас имеется много этих на­казов различного характера и различного происхождения; но ин в одном из них мы не находим требования не только рес­публики, но даже и перемены династии [1]; ни в одном из них (если я только хорошо их читал) не встречается ни малей­шей, хотя бы и косвенной, критики поведения короля. Никто не думает приписывать бедствий, на которые все жаловались, королевской власти или самому королю. Во всех наказах фран­цузы являются горячими роялистами, преданными особе Людо­вика XVI; особенно же в наказах первичных собраний в более народных, приходских наказах заметно это яркое проявление доверия, любви и благодарности. Наш добрый король! Ко­роль, отец наш! — вот как выражались работники и крестьяпе. Дворянство и духовенство проявляли менее наивпой востор­женности, но также заявляли себя роялистами 3.

    Было очень мало французов, даже просвсщенпых, даже фрондировавших, дая»е философов, которые не испытывали бы тогда волпения при приближении к королю и не были как бы ослепляемы видом королевской особы. Об интенсивности этого чувства можно всего лучше судить по тому, до какой степени оно было еще сильно и распространено в начале революции, когда народ уже оказался победителем, а недоброжелательство

    Людовика XVI уже должно было бы лишить его популярности. 15 июля 1789 г., когда король явился в залу Национального собрания, его присутствие возбудило бешеный энтузиазм. Один очевидец, будущий члер Конвента, Тибодо, так описывает эту сцену: «Никто не владел больше собой. Экзальтация дошла до апогея. Один из наших земляков, Шокен, находившийся возле меня, вскочил на поги, простер руки и со слезами на глазах выражал в радостных криках чувства, псреполнявшпе его сердце; затем он вдруг потерял сознание и опрокинулся на спину, бормоча: «Да здравствует король!» И не один он был охвачен таким пароксизмом. Я сам, хотя противился зарази­тельному влиянию, не мог удержаться от известного волнения. После ответа президента, король вышел из залы; депутаты бро­сились за ним, окружили его, теснились вокруг и проводили его во дворец среди восторженной толпы, охваченной таким же энтузиазмом, как и ее представители» Один из депутатов, по имени Блап, задохнувшись от волнения, упал мертвым в зале.

    Даже в Париже, где чернь слыла за самую дерзкую, ни буржуазия, ни ремесленники, ни злосчастнейшие из поденщи­ков— никто не издавал того крика: «Республика!», который кардинал Рец слышал в 1649 г., в тот момент, когда она была учреждена в Англии.

    Но если еще соглашаются с тем, что в 1789 г. французский народ не был республиканским, то уже совсем не допускают, чтобы тогда не существовало республиканской партии в сало­нах, клубах, ложах или академиях, в тех высших умственных сферах, где так смело обновлялась французская мысль. Между тем не существует пи одного свидетельства, пн одного при­знака, которые указывали бы на какое-либо согласованное или даже индивидуальное стремление установить тогда во Франции республику.

    Так, например, франкмасоны, поскольку у нас имеются до­стоверные свидетельства о их политических идеях, были явны­ми монархистами, опи хотели реформировать, а пе уничто­жить монархию.

    Но писатели, философы, энциклопедисты, смелость кото­рых вряд ли была превзойдена кем-нибудь в теоретической области? Считал ли нужным хоть один из них установить во Франции республику?

    Из тех писателей, которые не дожили до 1789 г., hq относи­тельно которых по всей справедливости следует сказать, что они еще руководили умами живых, можно ли найти хоть одно­го, который советовал бы заменить монархию республикой?

    1 А. С, Thibaudeau, Biograpbie, Memoires. Paris et Niort, 187o, iu-8, p. 85-86.

    Монтескье? Но он отдавал полное предпочтение моиархии

    на манер английской.

    Вольтер? Его идеалом является иногда добрый реформатор-

    деспот.

          Д’Аржансон? Он хвалил республику, но с единственною целью — внести в монархию то, что он находил хорошего в республике.

    Дидро, Гольбах, Гельвепий? Онп громят королей, но прямо или косвенно устраняют мысль об установлении во Франции республики.

    Жан-Жак Руссо? Этот теоретик верховной власти народа, этот поклонник Женевской республики, требует республики только для небольших государств; мысль о французской рес­публике кажется ему нелепой.

    Мабли, которым были так проникнуты люди 1789 г., этот пророк и советник революций, признает себя монархистом; он видит в королевской власти единственное действительное сред­ство помешать тирании одного класса или одной партии.

    Что касается Тюрго, то он думал только об организации монархии.

    Ни одни из этих знаменитых мертвецов, еще так всецело господствовавших тогда над умами, не предлагал французам республики для самой Франции, даже в виде отдаленного идеа­ла. Напротив того, монархия являлась для них необходимым орудием прогресса в будущем так же, как она была нм по от­ношению к прошлому.

    Подобным же образом мыслители и писатели, жившие в 1789 г., единодушно устраняют мысль о французской рес­публике.

    Самым знаменитым из них, вызывавшим наибольшее уди­вление и оказывавшим наибольшее влияние, был аббат Рей- наль. В своей «Философской истории обеих Индии» (1770 г.) он высказывает всякого рода пожелания и ставит всякого рода вопросы, за исключением вопроса об установлении во Фран­ции республики. Но быть может при Людовике XVI он был более республиканцем, чем при Людовике XV? Нет: в 1781 г. в наделавшем большого шума сочинении об американской рево­люции он предостерегает французов от восторга, который вы­зывала в них эта революция, и делает довольно пессимистиче- скне предсказания относительно молодой республики

    у....1 “Revolution de l’Amerique» par l’abbe Ravnal, Londres 1781, in-8, HIM. uat. Pb. 211. В статье Ravnal в биографии Мишо отрицается, чтобы это сочиненно принадлежало Рейналю, и Керлр присоединяется к атому пению, инчем, одиако, но обосновывал его. Книга была издана от имени еиналл; Гомас Паи напечатал возражения на нее, Реиналь ие отрицал

    оею авторства, и, насколько мпо известно, пи одип из современников

    высказывал на этот счет никаких сомнений.

    Кондорсе, величайший (если не влиятельнейший) мыслитель того времени, сделавшийся в 1791 г. теоретиком республики, Кондорсе, которого можно назвать одним из отцов и основа­телей французской республики, не считал до революции эту форму государственного устройства ни возможной, ни я«ела- тельной во Франции. Даже в 1788 г. он протестовал против жалоб на королевский деспотизм а в учреясдении провинци­альных штатов, при надлежащем усовершенствовании их, видел возрождение Франции.

    Что касается множества памфлетистов, которые накануне или в момент созыва генеральиых штатов с дерзкой смелостью выражали свои политические и социальные взгляды, то кто из них требовал республики? Не Мирабо, конечпо, всегда оста­вавшийся решительным монархистом, и не Сиейс, заявивший себя монархистом в своих теориях о правах нации и о правах третьего сословия и остававшийся таковым, пока существовала самая монархия, даже после того как во Франции уже обра­зовалась республиканская партия. Идеалом Черутти была очень либеральная монархия. Я знаю хорошо, что некоторые памфле­тисты навлекли на себя обвинения в республиканизме, как, например, д’Аптрэг, «Мемуар о генеральных штатах» которого, наделавший много шума, начинался такими словами: «Нет сомнения, что именно с целью создать для наиболее героиче­ских добродетелей достойное их отечество, небо пожелало, чтобы существовали республики, и возможно, что лишь с целью наказать людей за их честолюбие, оно дозволило, чтобы возвы­шались великие империи, короли и повелители». Но за этим прекрасным вступлением следовали самые монархические выводы (вскоре после того д’Антрэг переменил фронт и сде­лался убеждеппым аристократом). Другой анонимный памфлет, «Здравый смысл», автор которого был, однако, известен, — это Керсэн, будущий член Конвента, также выявил себя республи­канцем. Вот его самая смелая фраза: «Может ли при хорошем правительстве существовать король? Да; по если бы люди были более добродетельны, они не нуждались бы в нем» 2. Не значило ли это сказать, что в 1789 г. французы еще не были созревшими для республики?

    Даже люди, основавшие и организовавшие в 1792 г. респуб­лику, Робеспьер, Сеп-Жюст, Верньо, Даптон, Бриссо, Колло д’Эрбуа, эти наиболее знаменитые из будущих членов Кон­вента, были тогда монархистами.

    Как на типичного французского республиканца дореволю­ционной эпохи указывают на Лафайетта. Без сомиения, аме­риканская революция обратила его в республиканца, и у него было смутное Я{елание, не высказывавшееся им, впрочем, пуб­лично чтобы когда-нибудь, гораздо позднее, Франция при­няла политическую систему Соединенных штатов. Но в 1739 г., как и в 1830 г., он взял на себя охрану королевской власти. Возможно, что из всех французов именно Лафайетт всего бо­лее замедлил провозглашение республики в нашей стране.

    А Камилл Демулен? В 1793 г. он писал: «Двенадцатого июля 1789 г. нас было, быть может, всего десять республи­канцев в Париже. ..» 8. Это значило то лее, что сказать: «Я был республиканцем еще до взятия Бастилии п, как мне ка­жется, почти единственным». Однако во время выборов в гене­ральные штаты Камплл Демулен сочинил оду, в которой срав­нивал Людовика XVI с Траяном; отсюда видно, что в 1789 г. он отложил свои республиканские мечты в сторону.

    Таким образом, не будет преувеличением сказать, что во Франции накануне п даже в начале революции не только не было республиканской партии, пе только не было какого-ни-

    будь обдуманного плана уничтожить тогда же монархию, но не встречалось даже отдельной личности, которая выражала бы публично подобное намерение или желание.

    Почему же это?

    Потому что королевская власть была или казалась тогда одновременно связью, скреплявшею возникавшее французское единство, и историческим орудием всякой реформы, направлен* ной к общему благу; потому что король казался противником феодализма и местных тираний, охранителем общин и корпо­рации от всякого рода аристократии. Эта мысль выраясалась в сотне различных форм; так, например, 9 июля 1789 г. Мунье говорил в Учредительном собрании от имени конституционного комитета следующее: «Во Франции никогда не переставали прибегать к власти государя в борьбе с несправедливостью, и даже во времена грубейшего невежества во всех частях импе­рии угнетенная слабость всегда обращала взоры к трону, как к покровителю, обязанному защищать ее». Кто мог бы думать

    о   республике в тот момент, когда король путем созыва гене­ральных штатов, казалось, брал на себя инициативу в осуще-[2] ствлепии желанной революции? Предположим (безумная гипо-, теза!), что каким-нибудь насильственным путем трон был бы1 низвергнут в 1789 г.; это повело бы за собою распадение на­родностей, составлявших французское королевство, восстано­вление феодализма, всемогущество местных тираний, быть мо-1 жет, бедственную граясданскую войну, а быть может, и зло-1 получную внешнюю войну. Можно- почти сказать, не впадая' в парадокс, что в 1789 г. чем революционнее был человек, тем более он был монархистом, потому что окончательное объеди-! нение Франции, как одна из целей и одно из средств револю­ции, казалось возмоншым только под эгидой наследственного i руководителя нации.

    II

    Чем же объясняется в таком случае, что, вопреки мно жеству документов и очевидных фактов, впоследствии возникла уверенность в существовании во Франции республиканской пар­тии до 1789 г. и согласованного плана низвергнуть монархию?

    Это объясняется тем, что у французов, пе желавших рес­публики, возникло республиканское настроение, выражавшееся в республиканских речах и манерах 1.

    Если все французы были согласны в желании удержать ко- ролевскую власть, то они не были согласны между собой в во­просе о способе ее организации, н можно даже сказать, что не все они смотрели на трон одними и теми же глазами.

    Народная масса в своем безотчетном роялизме, казалось, не видела и не замечала излишеств королевской власти. Без со­мнения, интенданты были непопулярны; но жалобы на «мини­стерский деспотизм», как выражались тогда, исходили скорее из среды дворянства и буржуазии, просвещенного и богатого класса, нежели из среды крестьянства. Последние жаловались главным образом на «феодальный деспотизм», от которого они действительно страдали всего более. Вместо того, чтобы счи­тать короля ответственным ^а поведение его чиновников, на­род говорил, что эти чиновники обманывали короля, чго они были истинными врагами короля, уничтожали и стесняли его власть делать добро. Популярной идеей было тогда освободить короля от этих дурных ЧИНОВ1ШКОВ, чтобы он был хорошо осве­домлен и лучше мог направлять свое всемогущество на пользу нации и борьбу с остатками феодализма. Хотя народ уже начи­нал до известной степени сознавать свои права, он не только не думал ограничить королевское всемогущество, но, напро­тив того, на него-то и возлагал все свои надежды. В одном на­казе 1 говорилось, что для осуществления всех благ достаточно было бы, чтобы король сказал «Ко мне, мой народ!»

    Напротив того, просвещенные французы, зпая, что такое были Людовик XIV и Людовик XV, страшились злоупотребле­ний королевской власти, и патриархальный характер деспо­тизма Людовика XVI не всех их успокаивал. Они хотели огра-

    ему в начале революции: «Вы гораздо более республиканец, нежели яо (Mallet du Pan, Memo ires, I, 240). В действительности Варнак был всегда монархистом. Подобным же образом, когда губернатор Моррис отмечает и своем диевпнке 5 марта 1789 г., что он обедал у госпожи де Тессе с «республиканцами самой чистой воды» (republicans of the first feather}, ил» когда он пишет через дпа дня после того маркизу до да Люзерн: пРеспубликанизм, это нравственная энФлуэнца (sic!)», ничто пе позволяет мне думать, чтобы он намекал на какой-нибудь проект низвергнуть мо­нархию. Когда Мармонтель говорит, что корпорация адвокатон была по Г/-!?МУ характеру республиканской Memoires», ed. Tourueux, L III, p.

    i'-fto хоРОШо определяет тот смысл, какой надо придавать этому слову до Ь8.) г. Им пользовались даже для обозначения людей, недостаточно строго соблюдавших при дворе этикет. Так, д’Аржонсоп писал 22 марта мо г.: «Королева хочет играть по воскресеньям в лапскнохт, но обык­новенно ие является ни одного партнера; этот недостаток внимания и °<кдивоети У придворных доходит до смешного; даа<е при дворе стаио- тся республиканцами, освобождая себя от излишней по'гтительности ^««енстой власти и тщательпо соразмеряя уважение к ней с тем, ох/.чо вто выгодпо и необходимо».

    ПР1 н i                   Champion, La France d’apres les cahiers de 1789, стр. 8i,

    a А. Олар — 1*9;*
    иичить эту произвольную и капризную власть известными учреждениями, чтобы она не представляла больше опасности для свободы, по в то же время они желали оставить ей доста­точно силы, чтобы она могла уничтожить аристократию и все остатки феодального реяшма, создав из Франции единую нацию. «Организовать монархию», значило тогда добиться того, чтобы король управлял сообразно законам.

    Эта организация монархии была подготовлена писателями XVIII в.

    Согласно логическому духу нашей нации, они пытались не только помешать злоупотреблениям и упорядочить осуществле­ние королевской власти; оии рассматривали самую сущность этой власти, предполагаемое божественное право, подрывали католическую религию, на которую опирался трон, искали от­крыто происхождения верховной власти и всякого права в ра­зуме, в истории, в добровольном согласии людей, в народной воле.

    Таким образом, они нападали на монархический принцип и ввели в моду республиканские идеи, не желая установления республики, а имея в виду лишь упорядочение монархии. Вслед­ствие этого, хотя в 1789 г. никто не хотел республики, но вся­кий мыслящий человек был проникнут республиканскими иде­ями, так что когда в 1792 г. обстоятельства принудили к про- возглашений* республики, то нашлось достаточное число умов, подготовленных к принятою и устаповлспию формы той си­стемы, принципы которой уже были усвоены ими.

    Несколько примеров покажут, каким путем вырабатывались и распространялись эти республиканские идеи до революции.

    Республиканское направление, быть может, всегда существо­вало в той или другой форме в пашей стране, начиная с эпо­хи Возрождения. Но что касается этого направления в его но­вейшей форме, то можно сказать, что оно обнаружилось среди образованных французов, и не на короткое время, а на целое столетие, начиная с Регептства, в тот период реакции против абсолютизма, который наступил после смерти Людовика XIV.

    В 1694 г. Французская академия, определив в своем сло­варе слово республиканец, сочла нужным прибавить: «Оно принимается иногда в дурном смысле и озпачает тогда мятеж­ника, бунтовщика, человека, пропикпутого чувствами, против­ными монархическому строю, в котором он жпвет». В изда­нии 1718 г. эта фраза, недоброжелательная по отношению к республиканцам, уже вычеркнута, а издание 1740 г. приводит следующие почетные примеры употребления слова республи- капский: республиканская душа, республиканский дух, система,

    республиканские принципы, и эатем: этоистинный, вёлпквп

    республиканец

    Какое же представление имелось тогда о республике:

    французская академия определила республику, как государ­ство, управляемое многими.

    Но этого-то именно и не хотели тогда, так как едиподушно желали монарха.

    Однако Монтескье дал в 1748 г. в «Духе законов» другое определение республики. «Республиканским правительством,— говорит он, — называется такое, в котором народ во всем его составе или только часть парода обладает верховною властью». Это определение сделалось классическим. В 1765 г. оно вос­произведено в статье «Республика» в «Энциклопедии» (т. XIV), в статье, всецело составленной из цитат, взятых у Монтескье.

    Но не могла ли подобная республика существовать с коро­лем? Монтескье не думал этого; но такова именно идея Мабли, там, папример, где он мечтает о республиканской монархии; такова ясе была идея тех, кто в 1789 г. говорил о королевской демократии.

    Правда, Монтескье высказывается против республики и ду­мает, что в республике «законы обходятся более опасным об­разом, чем когда они нарушаются государем, который, будучи всегда первым гражданином государства, наиболее заинтересо­ван в сохранении его». Но, с другой стороны, какими похва­лами он осыпает республику, когда говорит, что двигателем в ней является добродетель, между тем как монархия основана на чести, или когда, восторгаясь народными выборами, он пи­шет: «Народ достоин восхищения, когда избирает тех, кому оп должен доверить какую-либо часть своей власти».

    Читая именно Монтескье, французы и привыкли смотреть на республику, не желаемую ими для Франции, как на форму правительства, интересную и благородную с теоретической точки зрения.

    Таким образом, этот теоретик монархии лишил ее части ее престижа, а своими взглядами относительно разделения трех властей он затронул самую сущность королевской власти, в ко­тором, как предполагалось по теории божественного права, сосредоточены все виды власти.

    Вот каким путем Монтескье, так много читавшийся и вызы­вавшим такое восхищение, содействовал зарождению республи­канских идей и возникновению республиканского настроения 3.

    ‘ Те же определения и примеры в издании 176*2 г.

    0    время революции Монтескье иногда восхваляли как предвест- стпт«»?есиу ”• См* в «Chronique de Paris» от 4, 8 и 9 мая ПУЗ г. ряд озаглавленных «Moulesquieu rtymblicain».

    Что касается Вольтера, то on, конечно, не был республи­канцем: он не признает даже той идеи Монтескье, что рес-1 публика основана на добродетели, и пишет в 1752 г.: «Рес-| публика не основана па добродетели; она основана на честолю­бии окружающих, на гордости, подавляющей гордость, на же-i лании господствовать, не терпящем, чтобы господствовал дру­гой. Отсюда являются закопы, поддерживающие равенство, на­сколько это возможно: это — общество, в котором гости с рав­ным аппетитом едят за одним столом, пока не приходит про-| жорлипый и сильный человек, захватывающий все для себя и оставляющий им только одни крошки»[3]. Но с обычною широ­тою ума он рассматривает все стороны вопроса и в том же са-1 мом 1752 г. высказывает очень лестпые замечания отноеи-1 тельпо республики. «Республиканец, — говорит он, — веегда| более привязан к своему отечеству, чем подданный к своему, по той простой причине, что всякий более любит собственное] добро, чем добро своего господина»2. В «Философском сло­варе», в статье «Демократия», он взвешивает за и против в этом' вопросе (причем республика и демократия кажутся ему сино­нимами), по все-таки скорее хвалит республику, в которой почти видит «наиболее естественное правительство». Заключе­ние его такого: «Каждый день задают вопрос: предпочтитель­нее ли республиканское правительство королевского. Этот спор всегда заканчивается признанием, что очень трудно управлять людьми». В другом месте он говорит, что у него «в голове си[4] дит мысль, что наступательная война создала первых королей, а оборонительная — первые республики» 8. И на самом деле именно оборппительпая война создала республику 1792 г. На­конец. не забудем, что пьеса Вольтера «Брут» (1730 г.) — рес-^ публиканская трагедия п. как таковая, она была с восторгом петречепа. Будучи таким же монархистом, как и Монтескье] Вольтер не менее его содействовал прославлению республи­канской системы, приверженцем которой он не был, когда речь заходила о Франции.

    С другой стороны, главнейшее участие Вольтера в сыра* ботке республиканского образа мыслей проявилось в форме его нападок па католичество, его воинствующего рационализма, влияния, какое он имел на образованное общество того вре* мени, влияния, доходившего до того, что он отчасти оттолкну! его от религии. Под уларом его сарказма поколебалась цер^ ковь. а вместе с церковью поколебался и трон.

    Он пе был демократом; весьма возможно, что провозглашен ние демократии привело бы его в ужас. Но никто более его не популяризировал той идеи, что люди должны руководство­ваться разумом, а не мистической властью; а эта идея соста­вляет самую сущность республики

    Жан-Жак Руссо говорит в «Общественном договоре», лчто в общем, демократическое правительство соответствует мелким государствам, аристократическое — средним, а монар­хическое — крупным». Он говорит также, «что нет правитель­ства, до такой степени подверженного гражданским войнам и внутренним волнениям, как демократическое или народное» и, что «если бы существовал народ богов, то он управлялся бы демократически; но такое совершенное правительство не го­дится для людей». Тем не менее он подготовил падение монар­хической системы, утверждая, что «двумя главными целями всякой системы законодательства должны быть свобода и ра­венство». Сдержанный и рассудительный в своих теориях, он всем своим поведением, в своих речах и романических сочи­нениях проповедывал восстание, во имя природы, против искусственной и порочной социальной системы того времени, и, хотя в глубине был христианином2, заменял мистические идеи благотворительности и смирения республиканскою идеею братства.

    Если Мабли монархист, то только потому, что королевская

    власть «мешает тиранив отдельного класса или партии». По в его глазах равенство — основной принцип общества, и он того мнения, что страсть равенства — единственная, которая не может дойти до излишества. Верховный повелитель, это — французский народ. Он думал найти в истории доказательство того, что у французов были когда-то законодательные собра­ния, а короли только исполняли волю этих собраний. Такая «республиканская монархия», как он называл ее, была, по его мнению, осуществлена Карлом Великим, н этот странный исто­рик открывает Учредительное собрание, бывшее будто бы при Карле Великом[5]. «Короли, — говорит он, еще суть только администраторы, а не повелители народов». Если он признает теорию разделения властей, то не для того, чтобы взаимно уравновесить их, а с целью подчинить исполнительную власть законодательной. Он хочет ослабить эту исполнительную власть и потому именно разделяет ее на несколько департа­ментов, заставляя народ избирать всех чиновников. Он остав­ляет только призрак короля и под «королевской» этикеткой организовывает республику, которую желал бы даже видеть коммунистической [6].

    Если Дидро, Гольбах и Гельвеций не требовали республики, то они все-таки ослабили и дискредитировали королевскую власть пли нападая на нее непосредственно, или подрывая религию.

    Из сочинений этих писателей вытекает та мысль, ставшая тогда почти популярной, что нация выше короля, а разве это не рес­публиканская мысль? Если эти писатели хотели сохранения монархии, то я повторяю, что они усвоили привычку говорить с уваясением о республике. Посмертная книга д’Аржансона «Considerations sur le gouvemement», изданная в 1765 г., стре­мится укрепить монархию внесением в нее республиканских учреждений, и д’Арисансон хвалит республику, которой он не хочет для Франции, в таких сочувственных выражениях, что читатели могли быть введепы им в заблуждение; таким обра­зом эта монархическая книга встретившая сильпое одобре­ние' содействовала прославлению республики 2. Что же касается писателей, живших и читавшихся в 1789 г., а именно Рейналя, Кондорсе, Мирабо, Сиенса, д’ Антрэга, Черутти и Мунье, то сле­дует также сказать, что эти монархисты подрывали косвенным путем принцип монархии и подготовляли таким образом, не же­лая и не сознавая этого, республику, потому что большинство их читателей находили в их сочинениях или выносили из них ту идею, что законом может быть лишь проявление общей воли [7].

    Мысль, что король должен быть не более как гражданином, подчиненным закону и заставляющим исполнять законы, эта мысль сделалась очень распространенной, и доказательства этой распространенности бесчисленны. Когда Вольтер писал в своей трагедии «Don Pedre» (1775 г.):

    «Король пе более как человА с высоким титулом,

    «Первый подданный законов, принужденный быть справед­ливым. ..»,

    он хорошо знал, что эти слова вызовут аплодисменты. Если мне возразят, что трагедия «Don Pedre» не была поста­влена на сцене и что эти стихи в действительности не были услышаны театральной публикой, то я приведу следующую фразу из «Трех Султанов» Фавара, комедии, игравшейся с большим успехом при Людовике XV, 9 апреля 1761 г.: «Всякий гражданин — король при короле-гражданнпе».

    Что подобные афоризмы вызывали аплодисменты в театре почти за тридцать ^ет до революции и что правительство должно было терпеть их, — разве это не доказательство, что общественное мнение уже, так сказать, лишило верховную власть короля его мистического начала? И разве это едино­душное одобрение идеи короля-граждааина не служило одним из самых поразительных признаков республиканского поворота в умах?

    III

    Все писатели, живые и мертвые, о которых я только что говорил, были скорее выразителями, нежели творцами того умственного настроения, которое стало проявляться среди об­разованных людей с середины XVIII столетия. Свободная кри­тика монархии была вызвана в руководящем общественном мне­нии, около 1750 г., недостатками и пороками Людовика XV. В эту именно эпоху д’Аржаясон отмечает в своем дневнике за­метное распространение республиканских идей

    Литература воспринимает эти идеи у общества и затем воз* врашает ему и& в улучшенном виде, обставленными научной аргументацией.

    Непочтительное отношение к королевской власти было вы­звало зрелищем ее слабости, а эта слабость особенно обнару­живалась в борьбе короны с парламентами, борьбе, которая поразила тогда умы гораздо сильнее, чем книги мыслителей.

    Известно, что Людовик XIY регламентировал право парла­ментов представлять свои возражения, так что это право сдела­лось призрачным и неосуществимым. Регент отменил эту регла­ментацию, и парижский парламент снова стал тогда во главе оппозиции. Этот парламент, пополнявший фактически свои ря­ды по своему собственному выбору или путем наследственной пе­редачи мест, членами богатой буржуазии, являлся в конце кон­цов представителем буржуазии, хотя он и насчитывал в своей среде известное число представителей самого высшего дворян­ства, входивших в него по праву. Члены парламента из бур­жуазии были, очевидно, христианами и монархистами, но (хри­стианами на свой собственный лад, т. е. янсеннстамн или гал- ликанцами, а монархистами также на свой собственный лад, т. е. желавшими, чтобы король управлял согласно законам, зарегистрированным ими, законам, хранителями и истолковате­лями которых они признавали самих себя. Они заменяли или считали себя заместителями генеральных штатов, беря на себя роль защитников нации перед королем.

    Со времени выхода в свет «Исторических писем>> Лепэжа (1753 г.) парижский парламент признавал себя преемником народных собраний эпохи меровипгов, собраний, именуемых в древних текстах parlamentum. Он вступает в федеративную связь с другими парламентами или, лучше сказать, утверждает, что существует только один парламепт, состоящий из несколь­ких отделов, он провозглашает единство, неделимость парла­мента. Парламент, это — вполне организованное национальное правительство, это — национальный сенат; первый президент его любил становиться в положение главы сената, получающего свои полномочия, как говорит д’Аржансон, «не от короля, а от нации». По отношению к королевской власти он перешел от положения ее агента к роли ее цензора, руководителя, истолко­вателя общественного мнения. И действительно, поскольку пар­ламент боролся с министерским деспотизмом, он выражал со­бою общественное мнение буржуазии и части дворянства, во­преки которым или без содействия которых король не мог Управлять.

    и республике. Умы уже пропиквуты ими... Возможно, что в некоторых ,,'10Им.х У‘жв создалась новая Форма правительства...». (Д’Аржансои,

                       Д. тапнэ, т. Ill, стр. 313, и т. V, сгр. 3iG, 348).

    Вот почему эта позиция была так сильна; вот почему она беспокоит, раздражает короля и не может быть подавлена им. Людовик XV два раза, а Людовик XVI один раз пытаются заменить парламенты другими, более послушными коллегиями; но в результате тройная неудача: королевская власть принуж- дена уступить, прпзнать свою ошибку и снова призвать пар­ламенты.

    Конечно, парламент не враждебен королевской власти: он является защитником прав короны и «вольностей» галликан* ской церкви против римского двора; он не враждебен также и религии, которую охраняет своими постановлениями от филосо­фов. Но он вредит престижу религии тою суровостью, с какою обращается иногда с духовенством, как, например, в 1756 г., когда приказывает сжечь на Грэвской площади послание архи­епископа или когда заставляет священников причащать янсе нистов. Он вредит престижу королевской власти не только теми мерами, которыми борется с королевским деспотизмом, но также и тем рвением, с каким он, вопреки желанию или слабо' ети короля, служит интересам короны, которым угрожала цер ковь, во всей этой истории с янсенизмом и буллою Unigenitus. Желая укрепить королевскую власть, он обнаруживает картину политической анархии.

    По всем основным вопросам между короной и парламен­том не существовало разногласий, и парламент не желал ни в чем изменять сущности королевской власти. Припомните, например, дело безансонского парламента (1759 г.), часть чле­нов которого подверглась высылке, и энергичные заявления, сделанные по этому поводу парижским парламентом, причем он говорил о правах нации почти в республиканских выраже­ниях. Это был торжественный диалог между короной и парла­ментом по вопросу о сущности королевской власти. Король го­ворит парламенту (и эти слова были напечатаны в особом выпуске официальной газеты[8]): «... в ремонстрациях парла­мента нельзя говорить о праве нации, как будто бы оно отли­чалось от законов, источником и началом которых является король, и как будто бы эти законы защищали граждан против того, что угодно называть неправильными путями абсолютной власти. Все подданные короля вообще и каждый из них в част­ности находятся под защитой его королевской власти, от кото­рой, как это известно королю, неотделим дух справедливости и разума; и когда, в этом духе разума и справедливости, король прибегает, в случае надобности, к принадлежащей ему абсо­лютной власти, то это именно и есть тот путь, которым оп в праве следовать».

    Парламент, настаивая попрежнему на своих жалобах, повто­ряя свои ремонстрации, т. е. свои «почтительные возражения», королю и продолжая говорить о «праве нации», заключаю­щемся в праве на то, чтобы законы были исполняемы, отве­чает. вместе с тем, королю, что он совершенно согласеп с ним в определении королевской власти. Парламент, говорит он, «никогда не переставал и не перестанет заявлять вашим наро­дам, что правительство — атрибут верховной власти, что в руке государя покоится вся повелевающая власть, что вы, государь, являетесь ее принципом, источником и распределителем, что законодательная власть, это существенное, неотчуждаемое право, сосредоточена в вашей особе н что вы, государь, получаете ее только от вашей короны в силу тех же самых прав, на ка­ких вы обладаете верховною властью во всей ее всеобщности, полноте и нераздельности»

    Допущение и провозглашение этих принципов не помешало парламенту все с большею и большею энергией наносить по­ражения королевской власти, причем эта борьба оказывала огромное влияние на умы, так как велась публично в эпоху, когда не существовало ни политической трибупы, ни полити­ческих газет. Ремонстрации парламента печатались, пускались в продажу и распространялись повсюду. Их с жадностью чи­тали в городах и восхищались «римским» красноречием парла­мента; парламент становится популярным, хотя он часто бывал ретрограден, враждебен философам, эгоистически предан своим привилегиям. Когда король приостанавливал сессии парла­мента, подвергал высылке или хотел его уничтожить, города вступались за иего словом и делом. Вспыхивали мятежи; пуска­лись в дело войсКа. Не раз, а особенно во время истории с пар­ламентом Мопу, казалось, что готовится вспыхнуть революция.

    Парламент не ограничивался одними смелыми речами;- он оказывал формальное неповиновение, особенно во время своей последней ссоры с королем (1787—1788), когда он объявлял незаконными и не имеющими силы действия королевской вла­сти или когда члены парламента, которому грозило полное упразднение, поклялись не принимать никаких должностей ии в каком другом учреждении, кроме того же парламента. ^то было как бы предвосхищением клятвы в зале для игры в мяч. В тот же самый день (3 мая 1788 г.), под предлогом определения основных принципов монархии, парламент набросал план конституции, в которой налоги вотировались генераль­ными штатами, а суды обладали правом проверять в каждой провинции повеления короля и приказывать зарегистрировать их только в том случае, если они сообразны с основными за-

    J'luvmermont, Hemontrances, т. II, стр. 191.

    копами данной провинции, а также и с основными законами государства Мы не станем рассказывать о хорошо известных эпизодах этой ссоры, наделавшей такого шума: об аресте Гуа- лара н д’Эпремениля, об эдикте относительно судебных окру­гов (grands bailliages) и о создании особого учреждения для ре­гистрации королевских указов (соит pleniere); о заседании пар­ламента в присутствии короля (lit de justice), о протесте парла­мента во имя прав нации, причем действия короля объявлялись «нелепыми в их сочетании, деспотическими в их принципе и тираническими в их последствиях», о суровых мерах короля, приказах об аресте (lettres de cachet), заключениях в тюрьму и пр. Скажем только, что королевская власть капитулировала, потому что Нуждалась в деньгах, и эта последняя блестящая победа парламентов, скоро упавших в общественном мнении благодаря тому, что они требовали для созыва генеральных, штатов соблюдения феодальных форм 1614 г. 2, уменьшила в глазах буржуазии (деревенская масса народа не знала со этих событиях) престиж королевской власти, как таковойя; таким образом, и парламенты в XVIII в. были школою респуб­ликанизма, по крайпей мере аристократического

    IV

    Я повторяю, что парламенты сыграли эту роль вопреки своему желанию, так как они были противниками всякой серьезной попытки реформировать старый порядок. Они жела­ли сохранения statu quo в свою пользу. Если они подготов­ляли революцию и косвенным путем республику, то только тем, что умаляли королевскую власть самым фактом своего непови­новения, а также тем, что мешали ей эволюционировать и соз­давать новые учреждения, более соответствующие духу времени.

    Так они противились насколько могли учреждению провин­циальных собрании.

    Значение этого учреждения, хотя, быть может, и преувели- леппое некоторыми писателями, в роде Леонса-де-Лавернь, было

    тем не менее реально.

    Это была попытка преобразовать постепенно без насиль­ственной революции абсолютизм в конституционную монархию.

    Призывать мало-помалу нацию к участию в правительстве, так, чтобы в конце концов установить путем почти незаметных перемен род представительного образа правления, такова была мысль Тюрго, не понравившаяся спачала королю, потому что была представлена ему в виде общего плана, испугавшего его именно всей своею совокупностью перемен; но позже Неккер и Бриень пытались заставить его принять ее частями, как про­стую финансовую меру.

    Когда дефицит принял серьезные размеры, то единствен­ное возможное для правительства средство добиться повых субсидий «включалось, повидпмому, в том, чтобы даровать на­ции нечто в роде децентрализации и свободных учреждении в форме совещательных собраний, от которых можно было бы получить согласие на увеличение прямых налогов (vingtiemes). С этой именно целью и были учреждены в 1779 г. два провин­циальных собрания, в Берри и в Верхпей Гпенни, а в 1787 г. этот опыт был применен по всем провинциям, не имевшим штатов, и был развит в целую систему, причем в районе каждого провинциального собрания возникли следующие учреждения:

    1.      В каждой общине, не имевшей муниципалитета, было учреждено муниципальное собрание, состоявшее из местного помещика и священника, бывших его членами по праву, и гра­ждан, избранных при подаче голосов, обусловленной имущест­венным цензом.

    2.     Вторичные собрапия, называвшиеся окружными, избира­тельными пли участковыми (de departement); их члены выхо­дили из среды муниципальных собраний при системе полу- выборного назначения.

    3.     Провинциальное собрание, половина членов которого пазпачалась сначала королем; эти члены должны были сами вьюрать другую половину полного состава собрапия; затем по истечепип трех лет должно было начаться ежегодное возоб­новление членов собрания в размере одной четверти его пол­ного состава; эта четверть должна была избираться вторич­ными собраниями.

    ® ПромежУтках МСЖДУ ССССШ!МН провинциальных собраний п„ГаЛИСЬ наблюдательные комиссии, следившие за исполне- прннятых собраниями решений.

    По каковы же были эти решения?

    На провинциальных собраниях лежала прежде всего обязан­ность распределения налогов и производство общественных работ. Кроме того, они выражали свои пожелания и высказы­вали те или другие соображения; пх права и круг их действии были обширнее, чем у нынешних генеральных советов.

    Король заявил даже п эдикте 1787 г., что эта первона­чальная организация могла быть улучшена; существовали на­дежды, что впоследствии система могла быть увенчана Нацио­нальным собранием, члены которого назначались бы провин­циальными собраниями, причем предполагалось, что самый спо­соб выборов сделался бы более демократическим, на что ука­зывал уже и тот факт, что в провинциальных собраниях подача голосов была установлена не по сословиям, а поголовная.                !

    В конце 1787 г. п в начале 1788 г. уже функционировали двадцать таких провинциальных собраний; их наблюдательные комиссии действовали вплоть до июля 1790 г., когда они пере­дали свои полномочия директориям департаментов.

    Эга попытка была с радостью встречена философами и в частности Кондорсе1; они увидели в ней зарю мирной рево­люции. И провинциальные собрания отчасти оправдали эти надежды: они подготовили более справедливое распределение налогов; онн высказали полезные пожелания, произвели ряд по­учительных местных исследований и были, повидпмому, оду­шевлены стремлением к общему благу 2.

    Существовало, однако, очень враждебное им обществен­ное течение, обусловленное двумя причинами:

    1)  тем, что их прежде всего заставили вотировать повыше-, пне налогов (одно из собраний, Турское, наотрез отказало в этом; другие добились назначения неизменной цифры налога и уменьшения его);

    2)  тем, что против пих высказались парламенты.

    Сначала последние колебались или отказывались зарегистри­ровать эдикты. t

    Затем опи прямо помешали созыву многих провинциаль­ных собраний: в Нижней Гненпн, Онисе и Сентонже, во Франш- Конте. В Дофине нровициальнос собрание могло заседать всего несколько дней.

    1 См. его «Essni sur la constilulion et les fonctions des Assemblers provinciales», Paris 1788, 2 vol., in-8.

    8    См., напримор, речь герцога д’ Авро (оказавшегося таким ослеплен* пым ретроградом в период революции) в пронияцпа <ьпом собрании Пикардии, а также начало и заключение доклада делегатов-сипдик- в Шампани во время ноябрьской н декабрьской сессии 1787 г. (Нац. библ., Lk. 15/21, in-4, стр. 22 и 6о).

    Тактика парламентов заключалась в том, чтобы выставить ппеимущества старых провинциальных штатов по сравпепию с новыми собраниями, которые как бы назначались королем; провинциальные штаты оказывались при этом сравпеппя более независимыми, более способными добиться уменьшения налогов иди помешэть их увеличению.

    Таким образом, со всех стороп стали раздаваться требова­ния в пользу этих старых аристократических и еще недавно до такой степени непопулярных провинциальных штатов.

    Королевская власть потерпела жестокую неудачу.

    Она уступила безансонскому парламенту и созвала штаты в Фрапш Конте (ноябрь 1788 г.).

    Она уступила грснобльскому парламенту; лучше сказать, в Дофипе произошло настоящее восстание; три сословия про­винции самопроизвольно, революционным путем, собрались в Визилле (июль 1788 г.), причем третье сословие оказалось в большинстве; были провозглашены права людей и нации; в то же время был потребован созыв старых штатов, но только реформированных, менее аристократических. Король согла­сился па это декретом королевского совета от 22 октября 1788 г.

    Это событие взволновало всех французов.

    Всюду стали требовать созыва провинциальных штатов, таких же, как и в Дофине.

    В наказах 1789 г. высказывалось общее пожелание в пользу этих штатов, даже в том самом Берри, где уже десять лет функционировало провнпцпальпое собрание, послужившее об­разцом для всех других

    Таким образом, под влиянием парламентов вольности, да- ровапные королем, были с презрением отвергпуты. Все требо­вали провинциальных штатов, и таким путем, не желая и не сознавая этого, стремились к федерации провинций, которые должны были образовать собою как бы отдельные республики н послать своих представителей в генеральные штаты.

    Мы видим, что в 1789 г. королевская власть была бессильна как доопться денег, необходимых для ее существования, так и заставить принять тс благодеяния, которые она предлагала с целью получить эти деньги. Ей не повиновались п ее осмеи­вали. но в то же время любили се и надеялись улучшить. Де­ревенская масса почтп повсюду находилась в полном неведе­нии и страдала молча. В среде образованных классов, в части дворянства, оуржуазии и в городском населении происходило почти общее возмущение и благодаря парламенту господство-

    ы                      ЬеГ° сос*,ов,,я °кд*Уга Берри требует, чтобы были

    ЮНЫ linnim..™                          I ICWfei, 4 1UUW иылп «V4IIU/K-

    Учреияеннмо п^НЫв штаты в »вррп, организованные так же, как вновь Дпоплш-тао в..^ В иР°винИ"» ДоФиие. («Arch. ParU, t. II, р. 324.) Р тво высказывало то же пожелание (ibid., стр. 319).

    вала почти полпая анархия. Все эти бунтовщики хотели coxpa> нить королевскую власть, и все наносили ей смертельные удары. Будучи все монархистами, эти люди прониклись, по­мимо своего желания, республиканскими идеями

    Англия и Америка также оказали в XVIII в. свое влипни на выработку республиканских идей во Франции.

    Все образованные люди были знакомы с историей Англш и со всем, что можно было знать тогда об истории английской революции XVII в., об английской республике.

    Но они видели, что, в общем, эта английская республика с установлением которой с таким трудом примирились Кром вель и большинство англичан, поддерживалась только страхом в течение весьма непродолжительного времени, чтобы эате совершенно нсчезпуть Из сочинений английских реепубли] канцев (часто переводившихся на французский язык, приче! большинство их было переиздано в 1763 г. английским радика лом Т. Голлисом) они особенно читали Локка, имевшего о гром ное влияние на философов XVIII п., и Сиднея, имя которогс пользовалось популярностью во Франции и беспрестанно ц тировалось вместе с имепами героев республиканского Рима

    У  них французы не находили ничего такого, что побуждало 61 их решительно и немедленно же отказаться от монархии; на против, они скорее находили там совет сохрапить ее, защп компромисса между демократическими принципами народног согласия (agreement of people) и монархическим принципом Они находили там восхваление конституционной, предетави тельной ограниченной монархии. Этот компромисс был анало гичен с тем, которого впоследствии многие желали для Фраи ции, хотя английский парламентский режим в том виде, в ка

    1 И 1796 г. Маллэ-дго-Пап писал в своей «Correspondance poIili<|U pour servir a l'histoire du republicanisme frangais»: «Ошибочно был бы думать, что рсснубликанское направление народилось во Франци только поело революции. Привычка к независимости, ослабление чувст] долга, песостоятельпость власти, пеудержнмая страстность мнений в страт где оон возникали на почве предрассудков, под влиянием необдумапнос наконец, американская прививка распространили это паправлепие сред! всех мыслящих классов. Большинство недовольных во Франции заявлял’ себя демократами, так же как теперь большинство их оказывают^ демократами в остальной Европе. Одип простой народ оставался чуяп этой горячке» (цитируется в «M6moires do Mallet du Pan», ed. Sayous, t, 1 p. 239). 11 таком нмеино смысле Дантон сказал в Копвенте 13 августа 1793 г. «Республика уясе была в умах по крайней мере двадцатью годами рана ее провозглашения».

    s См. лекции Сеньобоса об английской революции XVII в., папечата вые в «Kevue des cours et des conferences» от 9 и 23 марта 1899 Г

    ком он функционировал со времени вступления на престол Георга Ш, быть может, пользовался у нас меньшею попу-

    лярностыо.

    Америка гораздо более непосредственно и осязательно, пу­тем живого примера, содействовала распространению республи­канских чувств во Франции.

    Если французы проявили столько энтузиазма к войне за американскую независимость, то это объяснялось, конечно, не­навистью к Англии, но также и ненавистью к деспотизму во­обще. Дело «инсургентов» казалось делом всего человечества и свободы. Без сомнения, английские колонисты боролись только за свою собственную независимость, но они восстали против короля, чтобы организоваться на республиканский лад. Они не желали более короля и предавали анафеме королевскую власть. Смелость республиканского памфлета Томаса Пэна «Здравый смысл», нашла отголосок во Франции В письме от мая 1777 г. Франклин в таких выражениях отмечает жгу­чий интерес, который вызывали у французов американские дела: «Вся Европа на нашей стороне; по крайней мере в пашу пользу все одобрения и пожелания. Люди, живущие под гнетом произвольной власти, не теряют от того любви к свободе, и вег их симпатии на ее стороне. Они потеряли падежду завое­вать свободу в Европе; они с энтузиазмом читают конститу­ции наших колоний, сделавшихся свободными. , . Здесь всеми повторяется, что наше дело — дело человечества и, что, сра­жаясь за свою собственную свободу, мы сражаемся за свободу Европы Справедливость этих слов Франклина подтверждается числом французских изданий текста различных американских конституций. Американская война вызвала во Франции появ- leinie множества рассказов, описаний, путешествий, эстампов 3. Все восхищались этими серьезными и рассудительными рес­публиканцами, типичным представителем которых был Франк-

    1 Однако эта смелость носила не Французский характер. Томас Шн нападав! на учреждение королевской власти, признаваемое им возмутитель­ным и противным естественному равенству, в такой же мере’во имя библии, как и во имя разума. Переход от аргументов здравого смысла к аргументам мистическим хорошо виден в следующей Фразе, характери­зующей собою дух и стиль всей кппгн: «Как невозможно оправдать на основании естественного права, базисом которому служит равенство, возвышенно одного человека над всеми другими, так же невозможно защищать зто возвышение, основываясь на святом ппсаини. Ибо воля семогущсг0, возвещенная через пророка Самуила и Гедеона, прямо 11пт£т?,’1еНагП1-)ОТИВ nPaBIITfiJbCTBa королей». Затем идут многочисленные (Нац. библ РЬ ЙоГ mmon Sense”' лондонское издание 1776 г., in-8

    *   «Correspondance de Franklin®, перев. Лабулэ, т. III, стр. 365. серии РЬ°ОК ИХ моншо найти в Национальной библиотеке, в каталоге

    3 А. Олар — 1392

    лии. Американская республика была тогда в такой же моде как и монархическая Англия, и даже более

    И это. не было скоропреходящим увлечением; это был прочное и глубокое влняпие. Французская революция, ctoj отличная в некоторых отношениях от американской, была про никнута воспоминаниями об этой последней. Во Франции и забыли, что в Америке были декларации прав, национальны конвенты, комитеты общественного спасения п общественно безопасности. Часть политической терминологии нашей рев< люции была прямо заимствована у американцев.

    Особенно важно для истории республиканских идей то, чт за двадцать лет до революции, образованные французы уже чн тали в подлиннике (так как знание английского языка был очень распространено тогда у нас) или в многочисленны французских переводах текст конституций новых Соединенны штатов.

    Какое сильное впечатление должна была произвести н француза, читавшего Маблн и бывшего подданным абсолю* ного короля, декларация независимости (4 июля 1776 г.). Пр» помним некоторые из ее знаменитых формул:

    «......... Мы признаем бесспорными и очевидными по свое

    сущности следующие истины: что все люди были созданы pai исправными: что они одарены творцом некоторыми неотчужд® мыми правами; что среди этих прав на первом месте можи поставить жизнь, свободу u стремление к счастью; что дл обеспечения пользования этими правами люди установили срел себя правительства, справедливая власть которых исходит < согласия управляемых; что всякий раз, когда форма того и; другого правительства становится разрушительной для само цели, ввиду которой она установлена, народ имеет право нзж нить ее или уничтожить и учредить новое правительство, оснс вмвая его на тех принципах и организуя его власть в той форм какие покажутся ему наиболее способными обеспечить е| безопасность и благосостояние. Правда, благоразумие требуя чтобы издавна установленные правительства не подвергали! изменениям ради легкомысленных мотивов и скоропреходяще причин; с другой сторопы, опыт всех времен также показывас что люди более расположены переносить бедствия, пока они п сделаются нестерпимыми, чем воспользоваться своим правом разрушить привычные им формы жизни; но когда длинный ря Злоупотреблений и узурпаций, стремящихся к одной неизм* ной цели, с очевидностью указывает на намерение подчинит

    1 Шатобрнан пишет: аВысшнм тоном считалось быть американЦ' в городе, англичанином при дворе, пруссаком и армии© («Moxuoir iToutre-tombee, ed. Bire, t. I, p. 23‘2}.

    арод игу абсолютного деспотизма, этот народ имеет право и "аже обязан низвергнуть подобное правительство и обеспечить свое будущее установлением новых гарантий».

    Чтение этой декларант! и побудило Лафайетта отправиться в Америку. Его сердце было завербовано, говорит^ он. Сердца большинства образованных французов из среды буржуазии и творянства также были завербованы. Мирабо писал позже в своих «Lettres de cachet» (1782 г.): «Вся Европа аплодировала возвышенному манифесту американских Соединенных шта­тов. .. Я спрашиваю, не были ли свыше двух третей тридцати двух наших государей третьей династии более виновны по от­ношению к своим подданным, чем короля Великобритании по отношению к своим колониям?»

    Этой декларации независимости предшествовала декларация прав народа в Впргнпии (1 июля 1776 г.), почти тождественная с французской декларацией прав. В ней говорилось, что вся­кая власть принадлежит народу и, следовательно, исходит от него, что никакое право не может быть наследственным, что три вида власти должны быть отделены один от другого, что свобода печати не может быть ограничена, что военная власть должна быть строго подчинена гражданской.

    Казалось, что это было полным осуществлением француз­ских теорий, ожившею и борющеюся мыслью Мабли. Легко представить себе энтузиазм друзей свободы, французских пат­риотов. С момента американской революции их идеи стали казаться осуществимыми и распространялись неудержимо Ла- файетт называл это американскою эрою2. Сам он, едва при­ехав в Америку, писал одному из своих друзей во Францию: Я всегда думал, что король был по меньшей мере бесполезным существом; отсюда он представляет собою еще гораздо более печальную фигуру» В 1783 г. в своем парижском доме он по­весил на степе американскую декларацию прав, оставил возле нее иустое место в ожидании декларации прав Франции и на­чал употреблять в письмах н разговорах выражение: мы рес­публиканцы «На военных смотрах Людовика XVI (писал он п 1799 г.) Лафайетт носил американский мундир с перевязью, ) крашенною, согласно распространенному тогда обычаю, эмбле- мою, которую каждый офицер сам избирал для себя; король, по­чт Vм* и°Рс,1иоку ДйФайетта, Passim, Garat, «Memoircs historiques sur lo Alll^sieclo», т. II, стр. 319.

    ип11вны!’1Ш' ,jiblJ0 пР,шеДе110 выражение Малле-дю-Пава об аамериканской блике и                1ш:ш высказывает туже мысль, когда говорит о сроспу-

    Р°-'а> возвещающей о иеревороте в человеческом умев l«-uemoiros d outre-iombe», т. I, стр. 351).

    *   /,:iraOirAS0- брюссельское издание, т. I, стр. 405.

    1777 г.) , l iarvay, be general La Fayette, стр. 19 (письмо от 19 июня

    желав узнать объяснение ее, увидел, что она представляла со бою дерево свободы, стоящее на короне и переломленной скипетре»

    Но когда Лафайетт сбросил свой американский мупднр, oi снова сделался монархистом, и, как мы уже сказали, считал не возможным установить во Франции республику. Дело в том, чт< даже наиболее зараженные американизмом французы хорони видели разницу между двумя странами [9].

    В Америке не было ни феодализма, ни громоздкого нр< шлого: фактически эти американские колонии были республи­ками под управлением королевских губернаторов. Они прогнал! губернаторов [10] и заменили их выборными правителями [11]. Почт нельзя сказать об этих колониях, чтобы они обратились тогд! в республики: они уже были ими. Но они сделали из свое» внутренней свободы основу своей независимости. Это не 6bud республика (говорили себе наши французы), которую нриходи лось бы устанавливать в большом государстве; это были ма ленькие государства, соединявшиеся между собою, еще н< составляя одной большой нации; это было тринадцать союзш наций. -                             

    Во Франции революция уже заранее понималась как пацио нальное и унитарное движение; желать, чтобы она создала скажем, тридцать союзных республик, значило бы .мешать рево; люции, поддерживать и отягчать феодализм. Федерализм сд< лался впоследствии антиреволюционным преступлением п] преимуществу, в чем и пришлось убедиться жирондистам.

    Итак, никто не думал американизировать,Францию, oprai зовать в ней федеральную республику. Но со времени амерн канской войны во Франции наблюдается общее восхищен! американскими учреждениями, которые, несомненно, явилш продуктом английской мысли, вели свое начало от Локка и ре^

    шканцев 1648 г., но вместе с тем по своей форме и своему арактеру казались детищем французской мысли. Эта респуб-^ лика, из которой, по словам д’Аржансона, надо было взять все, что в ней хорошо, для внедрения в монархию, уже оказыва­лась не химерой; она существовала в Новом Свете: французы пролили свою кровь для ее защиты; она являлась союзником и другом нашей нации. Если считали невозможным установить эту форму во Франции, то могли заимствовать у нее все, что было совместимо с тогдашним положением нашей страны и с нашей историей. Когда Учредительное собрание решило соста­вить декларацию прав, оно прямо заявило устами бордосского архиепископа, докладчика Конституционной комиссии (27 июля J789 г.), что следует в этом случае примеру Америки: «Эта благородная идея, возникшая на другом полушарии, должна быть перенесена прежде всего к нам. Мы содействовали со­бытиям, вернувшим Северной Америке ее свободу; она указы­вает нам, на какие основные принципы мы должны опереться для сохранения нашей свободы; этот Новый Свет, куда мы принесли когда-то только оковы, теперь научает нас, как нам оградить себя от несчастия самим носить их». Можно сказать, что над зданием, воздвигнутым Учредительном собранием, ря­дом с английским знаменем развевалось и американское

    VI

    Мы видим таким образом, что все эти различные влияния, внутренние и внешние, создали общественное течение в пользу не республики, а республиканской монархии, согласно мысли и формуле Маблн.

    Но были ли эти республиканцы-монархисты демократами'.'' Думали ли они, что весь народ должен был или мог быть при­зван к самоуправлению через посредство выбранных им упол­номоченных?

    Нет, народ казался им еще слишком невежественным, что­бы можно было призвать его во всем его составе к политиче­ской жизни.

    Во Франции существовали школы и учителя; но доставляло ли народу духовенство, руководящее школьным обучением повсюду, достаточное образование? Факты показывают, что на­род, особенно в своей деревенской массе, пребывал в большом

    невежестве. Хотя у пас пет общей статистики грамотных и не­грамотных во Франции накануне революции, но отдельные статистические цифры имеются в некоторых наказах и про­токолах выборов. В Немурском округе, в приходе Шаванн 47 первых выборщиков подалп свои голоса; из них 10 челове подписали свои фамилии, а 37 подписались крестом, что со­ставляет 79п/0 неграмотных. В Драгиньянском сенетальствс, в Флэйоске, из 460 избирателен только 89 умели подписать свои фамилии: в Вериньоне из 66 оказалось только 14 гра мотных, причем первый и второй коммерческие судьи не могл подписаться Перейдем теперь на запад Франции: в Талье- бурге, по свидетельству субделегата, было не более трех лиц, умевших читать и писать Даже депутаты, посланные приход­скими собраниями в окружные, не все умели читать и писать как это часто констатируется протоколами, папример, в Клер­мон-Ферране а.

    Само духовенство признавало, что первоначальное обучеч ние было недостаточно в значительной части королевства. На­каз духовенства Жекса выражает сожаление, «что в деревнях! не существует первоначальных школ, что они почти нигде н встречаются». Духовенство Дакса говорит: «Деревни лишен" всякой помощи в деле образования юношества» *.

    Итак, до революции невежество было гораздо значительнее* чем теперь, и эта неграмотная масса казалась инертной, недо­ступной философской пропаганде.

    В то время как Вольтер подрывал религиозное настроение в части образованного общества, народ оставался очень на-* божным даже в Париже. В феврале 1766 г. толпа привстство вала радостными криками непопулярного Людовика XV потом только, что он преклонил колена перед церковной процессией на Новом мосту.

    Мыслители относились к народу как к низшей братпп и вообще говоря, пе пытались сделать доступной ему свою фило­софию. Они, повидимому, думали, что народу необходима ре- лийня, чтобы он не бунтовал и пе мешал мудрецам предаваться размышлениям. Неверие было привилегией буря^уазии и дворян­ства; распространять его в деревнях не считалось нужным. Живя в Монбаре Бюффон ходил торжественно в церковь и требовал того же от своих гостей

    Эти вольнодумцы часто обнаруживали презрение к неве­жественной массе.    ^

    Посмотрите на тех пз них, которые слывут за наиоолсе

    демократичных.

    ‘ Мабли признавал трудным «создать разумное оощество с этой толпою глупых, тупых, смешных и свирепык людей, не­избежно входящих в его состав» Ои с отвращением го'ворит

    об   этом, без сомнения, наиболее многочисленном классе гра­ждан, неспособных возвыситься мыслью над своими чувствами; са­мое низменное решепие необходимо покажется нм самым мудрым.

    Кондорсе возмущается жестокостью и глупостью черни. Он горюет по поводу того, что чернь столицы имеет известное влияние[12]. Но он надеялся, по крайней мере, на возможность превращения черни в народ путем образования.

    Лафайетт в свЪсй переписке говорит с ненавистью и пре­зрением о «наглости и насмешках городской черни, всегда готовой, впрочем, рассеяться перед отрядом гпардин» (9 октяб­ря J 787 г.). По его мнению, у народа нет ни малейшего жела­ния умереть за свободу, как в Америке; он огрубел и отупел вследствие бедности и невежества (25 мая 1788 г.) я.

    Итак, тогда существовало, невидимому, две Фрпншги: гра­мотная и неграмотная, или скорее, как мы это увидем пиже, Франция богатых и бедных. Первая из них полна жалости ко второй; она оказывает ей благодеяния, проявляет большую чувствительность и паслаждается сельскими сценами, и она действительно возмущается социальными несправедливостями; но эта жалость иногда отзывается презрением и не стремится обратить этих крестьян в настоящих равноправных граждан[13]. Настоящая нация — это образованная или богатая Франция; настоящее общественное мнение — это мнеппе образованной и богатой Франции. Эти две Франции почти не знают друг друга, не смешиваются между собой; можно было бы подумать, что их разделяет пропасть.

    Таким образом, люди, провозглашавшие «верховную власть народа», вовсе не имели в виду создал» действительную де­мократию. положить в основу правительства то, что мы назы­ваем теперь всеобщим избирательным правом 5 п для чего даже не существовало тогда названия, — до такой степени самая эта

    идея была чужда мыслителям XVIII в. Я не знаю из них ни одного, который требовал бы политических прав для всех и почти все они прямо высказываются против этого.

    Мабли пишет по поводу слоя населепия, называемого и наиболее многочисленным: «Восхищайтесь вместе со мной твор- ном природы, который, повидимому, или, лучше сказать, не сомненно предназначил эти подонки человечества служить, если я могу так выразиться, балластом общественного корабля»! Он питает ужас к демократии, как мы понимаем ее: «При дес­потизме и аристократии недостает движепия; при демократи опо постоянно и часто становится судорожным. Она выста­вляет граждан, готовых жертвовать собой ради общественного блага; она дает душе силы, порождающие героизм; но, вслед­ствие недостатка твердых законов и просвещения, эти сил* приводятся в движение предрассудками и страстями. Не ищите у этого народа-повелителя характера: он всегда будет легко­мыслен и безрассуден; он никогда не будет счастлив, потому что не выходит из крайностей. Его свобода может поддержи­ваться только непрерывными революциями. Все учреждения и законы, какие он способен придумать для ее сохранения, мо­гут быть только ошибками, предназначенными исправлять дру­гие ошибки; поэтому ему всегда грозит опасность быть одура­ченным каким-либо ловким тираном или подпасть под власть; сената, который устансвит аристократию». Отсюда заключение: допускать к участию в правительстве только людей, обладаю­щих паследством; у них одних имеется отечество [14].

    А Руссо? Да, это — теоретик демократии; но в своем «Об­щественном договоре» он говорит, что она может охватывать только часть народа. Он хочет заставить или скорее восхи­щается тем, что в Женеве дается преобладание «среднему раз­ряду людей, стоящему между богатыми и бедными» [15]. Богатый держит закон в своем кошельке, а бедняк больше любит хлеб, чем свободу[16]. «В большинстве государств, — пишет он еще,— „ внутренние беспорядки порождаются отупевшею и глупою чернью, сначала раздраженною нестерпимыми обидами, а за­тем втайне побуждаемою к мятежу ловкими смутьянами, обле­ченными какою-нибудь властью, которую они стремятся рас­ширить *. Оп восхищается в Женеве правительством буржуа­зии: «Это самая здоровая часть республики, единственная, ко­торая паверно не будет руководиться в своем поведении дру­гою целью, кроме блага всех» 2.

    Невозможно, следовательно, говорить о Руссо, как о привер- асснпе всеобщего избирательного права, как о демократе в на­шем смысле слова» 3.

    Кондорсе такяге хочет признать политические права только за собственниками Правда, он хочет признать их за всеми собственниками, даже за обладающими самою маленькою соб­ственностью, но в конце концов — только за ними одними *. Он пазывает это упорядоченною демократией

    Тюрго говорит: «Кто не владеет землею, у того может быть отечество только в силу чувства и усвоенных взглядов, благо­даря счастливому предрассудку детства ?». Вследствие этого его деревенские муниципалитеты должны были состоять только из земледельцев, а городские муниципалитеты — только из домо­хозяев. Имущественное положение являлось для него основой прав гражданина. Очень богатому человеку предоставлялось не­сколько голосов; обладавшему средним состоянием — один го­лос; еще менее богатому — четверть или пятая часть голоса; неимущие лишались его вовсе.

    Когда в 1787 г. была сделана попытка общего применения плана Тюрго, то в приходские собрания были допущены только платившие не менее 10 ливров прямых налогов, а правом быть избранным в новые муниципальные собрания пользовались только вносившие не менее 30 ливров прямых налогов.

    Хорошо известный тогда пример Америки, без сомнения, только укрепил эти взгляды.

    В конституциях всех тринадцати американских штатов го­ворилось или подразумевалось, что человек может быть сво­бодным и, следовательно, достойным осуществлять права гра­жданина только при некотором достатке. Так, конституция Мас­сачусетса гласила, что сенат и палата представителей избира­ются жителями мужского иола, достигшими двадцати одного года и, кроме того, обладающими земельными участками в этой

    республике, приносящими пе менее 3 фунтов стерлингов до хода или другим каким-либо имуществом стоимостью в 60 фу тов стерлипгов. Аналогичные же статьи с более или мепее ei соким цензом встречаются и во всех остальных конституция

    Итак, в 1789 г. господствовала та теория, санкционироваг пая практическим примеиепием ее американцами, в силу коп рой только одни наиболее состоятсльпые граждане должн были управлять государством и пользоваться политическим правами, главпым же образом граждане, обладавшие земле так как, согласно физиократическому принципу, лишь оди земля признавалась производительной. Наиболее демокрагиче сними теоретиками были тогда желавшие включить в соста нации всех собственников без изъятия и даясе всех несобствен ников, зарабатывавших достаточно для того, чтобы быть дей ствптсльно свободными людьми. Бедняк же исключался всеЛ из класса актшзпых грансдан, из состава политического обществ,

    Таким образом, когда писатели начали утверждать, что hi род есть верховный повелитель, то они подразумевали под Hi родом только его состоятельную и образованную часть, буржуа зию. Это деление нации на две категории, буржуазию и проле тариат, активных и пассивных граждан, уя<е существовал в умах, преяеде чем Учредительное собрание установило сг в действительности.

    Но те нее самые писатели, одинаково не желавшие ни дем< кратии, ни республики, подготовили торжество демократии тс фактом, что они провозгласили всех людей равноправными утверждали, что верховная власть пребывает в народе npi чем эти идеи проникли дая*е в тс сельские массы, которых ое считали глухими и нечувствительными к их проповеди. Мал того, демократические идеи распространились в народе рань республики; они первые организовали политическую партщ которая привела к торжеству республики: демократически требования, направленные против бурясуазип, вступившей союз с Людовиком XVI, привели ко всеобщему избирательном праву и республике.

    VII

    Резюмируя все сказанное, мы видим, что накануне р волюцип никто пе думал об установлении во Франции рес блики; эта форма правительства казалась невозможной для боль­шого государства, стремившегося к объединению. Во Франции хотели установить свободное правительство при посредстве короля; хотели организовать, реформировать монархию, а не разрушить ее. Никто не думал о том, чтобы призвать к полити­ческой жизпи невежественную массу народа; произвести необ- ходимую революцию намеревались при помощи избранной ча­сти нации, обладающей имуществом и образованием. Предпо- тагалось, что этот ослепленный, живущий бессознательной жизнью парод мог только служить орудием реакции в руках привилегированных классов. Тем не мепее торжество демокра­тии уже предвещалось провозглашением принципа верховной власти народа, а республика, как логически неизбежная форма демократии, подготовлялась распространением республиканских идей, примером Америки, зрелищем бессилия монархии, не­прерывными заявлениями о необходимости насильственной ре­волюции. которая, будучи предпринята ввиду реформирования монархии, скоро подвергла самое существование этой монархии прем опасностям всеобщего разрушитсльпого переворота. Ру­ководящее общество было проникнуто республиканскими идея­ми. Настроение умов было таково, что если бы король, в ком пиделн исторически необходимого вождя новой Франции, не выполнил своей -миссии, если бы он, например, уклонился от своей наследственной роли защитника французской независи­мости. то республика была бы признапа без отвращения, хотя и без энтузиазма, сначала избранной частью общества, а затем и массою парода.


    ГЛАВА II

    РЕСПУБЛИКА ИСКАН II ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ИДЕЯ В НАЧАЛЕ РЕВОЛЮЦИИ

    I. Созыв генеральных штатов„■ наказы.—

    И. Возникновение Национальною собрания.—

    III. Взятие Бастилии и муниципальная рево­люция,— IV. Декларации прав.—V. Логические последствия этой декларации,

    I

    ервоначальные события революции не повели собой немедленного же возникновения рсспуб^ канской партии или демократической партии. s независимо от желания тогдашних французов против их воли, эти первоначальные собы поставили Францию на тот путь, который при ее к демократии и республике. Мы сейчас pacri жем, каким образом люди того времени вступили на этот п> думая, что они направляются по совершенно иному; мы набр еаем в общих чертах картину той обстановки, при котор были организованы тогда монархия и буржуазия.

    Мы видели, что в 1789 г. было как бы две Франц Франция просвещенная и Франция невея{ественпая; Фран богатая н Франция бедная. Политические права, которых п блицисты требовали для французов, предназначались толь для богатых и образованных; одни собственники будут ггр* знаны активными гражданами, они одни будут обладать прав голоса, несобственники будут только пассивными гражданам Под нацией понималась буржуазия.

    Между буржуазией и народом существовала как бы п пасть. Буржуазия преувеличивала перазвитость и бессозн тельность народа, особенно деревенской массы. Между этй двумя классами существовало недоразумение. Для того что
    оно
    рассеялось, необходимо было, произойти взаимному объяс­няю; буржуазии надо было иритти в соприкосновение с на­родом.

    -Это и было сделано созывом генеральных штатов.

    В состав приходских собраний вошло почти все третье сословие с очень небольшим цензовым ограничением, требо­вавшим, чтобы вотировавший был «включен в список платя­щих налоги» Это было почти всеобщее избирательное право. ~ Но не установила ли королевская власть этот способ по- пачи голосов, до такой степени противоречивший идеям того века, по тем именно соображениям, которые заставляли фило­софов и писателей-реформаторов отвергать его? Me рассчиты­вала ли она найти в невежественном и бедном населении эле­менты сопротивления новаторским и революционным стремле­ниям буржуазии? '. Я не нашел в документах точного ответа на этот вопрос, по мпе не кажется неправдоподобным, чтобы королевской властью руководила смутная идея прибегнуть ко

    исеобщей подаче голосов для противодействия буржуазной 6 позиции, к невежеству для борьбы с просвещением.

    Если такой расчет действительно был, то события оправдали его.

    Без сомнения, наказы отличались большей робостью, ч книги и памфлеты; но, вообще говоря, они требовали коне туцпи, а конституция означала собою конец абсолютизма; з уже была часть революции.

    Кроме того, некоторые из наказов были очень смелы.

    Таким образом, в действительности не осуществились 1 надежды королевской власти, ни опасения буржуазии, ес; только у королевской власти и у буржуазии были эти надеж и эти опасения.

    Во всяком случае, благодаря созыву генеральных штат и составлению наказов, рассеялось или по крайней мере уме шилось недоразумение между буржуазией и народом.

    При редактировании первичных или приходских наказа буржуазия и народ работали вместе; вообще не надо рассм тривать наказы сельских общип как произведение самих ко стьян. Перо чаще всего находилось в руке буржуа; во многг даже самых глухих местах тогда все-таки находилось несколь^ образованных людей. Большинство дошедших до нас прихо еких наказов свидетельствует о довольно значительном у ственном развитии их редакторов, более значительном, чем к ким обладает современная сельская буржуазия.

    Когда наказ не диктовался самими крестьянами, его пр читывали им, и они одобряли его. Буржуа и крестьяне ста кивались и смешивались на этих первичных собраниях, разг варивали и вели публичные прения. Такого рода беседы пр исходили еще впервые; они носили братский характер н еко приводили к соглашению. Буржуа замечал, что крестьянин так глуп и невежествен, как он думал, что дух века неведО мыми путями проник и до него. Крестьяне, раз собравши^ вместе, возвышались до идеи общего блага, чувствовали се! многочисленными и сильными, воспринимали от буржуазии н которое сознание своих прав. Эти приходские собрания с жили для них школой гражданства

    Не думайте, однако, чтобы все крестьяне возвысились тог* до революционной идеи об отечестве. Но они отнеслись сер! езно к этому созыву; они чувствовали, что он поведет к бла

    елыюму для них событию, и перед ними возникал образ почя. Этот образ и был для них отражением отечества. Король серьезно захотел облегчить их бедствия, они серьезно излагают их, или, скорее, принимают то изложение, какое написано для них деревенскими господами; а когда внизу протокола они ставят вместо своей подписи крест, они не боятся, что этот крест обяжет их к новым налогам, поведет к вымогательствам сборщиков податей. Нет, они были убе­ждены, что совершают акт доверия и надежды.

    Это уже не та низкая чернь, которую презирали и кото­рой страшились Мабли, Руссо и Кондорсе. Но это еще и не верховная нация. Это — люди, ожидающие, что с ними станут, наконец, обращаться как с людьми; это почти кандидаты на звание гражданина, которые завтра под влиянием электриче­ского толчка, пришедшего из Парижа вслед за взятием Басти­лии. почувствуют себя одушевленными силою единения, аггло- мерации, откуда и выйдет новая нация, новая Франция.

    Повторим еще раз, что и буржуа также научились кое-чему па этих собраниях, а именно: менее презирать невежествсп- ны и бедных. Без сомнения, еще будут раздаваться громкие фразы против черни, и буржуазия даже организуется в полити­чески привилегированную касту. Но со времени этого королев­ского опыта всеобщей подачи голосов просвещенные фран­цузы уже не будут единодушными в провозглашении неграмот­ных неспособными к осуществлению политических прав. Нач­нет возникать и скоро сформируется демократическая партия. Способ созыва третьего сословия в генеральные штаты почти позволяет предвидеть установление всеобщего избирательного

       права, а следовательно, и учреждения республики, как есте­ственной формы демократии.

    II

    Если король надеялся, что депутаты третьего сословия, выоранные невежественной массой, не осмелятся предпринять ничего серьезного против деспотизма, то он скоро должен был разочароваться.

    Двор, без сомнения, полагал, что эти представители раз­личных национальностей, с неопределенными или противоре­чивыми мандатами, часто обязанные отстаивать местные при­вилегии данной провинции или города, будут безусловно не­способны к объединению, вследствие своих партикуляристских етремлений, и что, например, между провансальцами и бре- онпами, этими двумя различными национальностями, пеиз-

    *   жно возникнут соперничество и ссоры. Самые иаказы за­являли предвидеть эти раздоры.

    По, вопреки ожиданиям, оказалось, что как только де тати третьего сословия собрались п одной и тон же зал| в Версале, то среди них в период довольно продолжительно топтания на одном месте, тянувшегося с 5 мая 1789 г. до по;Г вины следующего месяца, возник известный корпоративн дух. Даже более того: видя постоянно друг друга, разговарив! между собою, обмениваясь рукопожатиями, эти делегаты р личных национальностей почувствовали себя гражданами одн и той же нации, французами прежде всего, и они это вые зали, и все это видели, и по Францпп начало распространять чувство объединяющего патриотизма.

    У  этой единой нации, внезапно проявившейся в одной | версальских зал, было единое желание: самой у прав л собою.

    Король почувствовал, что ему, как королю старого порядг угрожает опасность. Дворянство и высшее духовенство лоч ствовали, что им грозит опасность как привилегированн сословиям старого порядка. Дворянство и корона, когда- врая;довавтиие между собою, немедленно же заключили м без переговоров, без фраз? без объяснения мотивов: их сб* зила общая опасность.

    Умный король, король, унаследовавший дух Генриха I постарался бы освободиться от опасных объятпй своего «ве| но го дворяпства», чтобы немедленно же сделать необходим уступки своим «верным общинам» и стать королем на ино новый манер, но все же королем, и даже более могуществе ным, чем прежде, потому что ои опирался бы на народ, i нацию. Людовнк XVI был вовлечен своим двором в союз старым порядком, союз, погубивший королевскую власть.

    С первых же шагов оп оскорбил унизительным церемог лом третье сословие, пришедшее к нему с сердцем, пол любви к нему.

    С другой стороны, он с первых же слов стал в проти речие с самим собой, со своими обещаниями реформ, с ко левской программой, содержавшейся в «Решении совета 27 кабря 1788 г.», где он одобрял принципы н взгляды Неккер ского доклада, т. е. целую планомерную, мирную революцш которая, будь она совершена во-время, могла бы помеша рискованной и насильственной революции Официально м ние и политика короля выражались этим докладом, в дейст тельности же у короля не было никакого мнения, никак программы. Он позволил вырвать уг себя эти обещания потощ

    1    См. этюд о Королевской программе при выборах 1789 г. в moi eEludob et lecous sur lu Revolution frau^iise», uopuiui серия, стр. 41i



     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     


    что нуждался в деньгах н нуждался для получения их в Нек- кере как во влиятельном И необходимом человеке.

    Ь V этого абсолютного короля не было ни инициативы, ни действительной власти. Его осаждают, на него оказывают да­вление и у пего вырывают уступки, поочередно, парламент, Неккер и двор. Он беспрестанно противоречит самому себе и берет назад свое слово под давлением минуты. Сведущие поди знали это и не придавали серьезного значения его обе- in ання м. У этого короля как бы не было личного существова­ния: на этой именно безличности короля сторонники револю­ции и основывали своп надежды: они говорили себе, что для достижения успеха им стоило только настойчиво и неуклонно осаждать короля своими советами.

    Без сомнения, у него были своп бессменные советники: королева, граф д* Артуа, королевская семья и двор. Они всегда были при нем и оказывали на него постоянное влияние в ретроградном смысле. По своим желаниям король не при­мыкал ни к кому; но его сердце было с ними. В нем была инстинктивная доброта, но к своей абсолютной власти он от­носился, хотя и на свой манер, не менее ревниво, чем и Лю­довик XIV. В глубине он желал сохранения королевской вла­сти, основанной на божественном праве, во всей ее неприкос­новенности; кроме того, его набожность равнялась его иривер- п.ч-нности к абсолютизму. Но у него не было никакого плана для проведения своей консервативной политики; отсюда — ла- пированне со дня на день: как результат слабости, являлось лицемерие. Маллэ-дю-Пан писал в своем дневнике еще в де­кабре 1787 г.: <В Версале политические системы и идеи ме­няются каждый день. Никаких руководящих правил, никаких принципов. Солпце не освещает три дня подряд в Версале одних н тех же мнений. Полная неизвестность, вытекающая из

    1абостн и неспособности» *.

    Обещания «Решений совета» казались очень определен­ными, но они наперед были сделаны неосуществимыми, бла­годаря тщательному умолчанию о способе, каким будут про­исходить совещания генеральных штатов. Хотя на провинци- ■| (Ьных собраниях голосование происходило поголовно, но этот способ вотирования пе был предписан для Национального собрания, по отношению к которому не было вообще предпи­сано никакого способа голосования. Предполагалось, Что этот вопрос будет решен самими штатами или, скорее, что он не бу­дет решеп ими, что они поссорятся, п эти раздоры уничтожат их. Но в таком случае не были ли вотированы субсидии, а ьсд^. нмепно ради этих субсидий и были созваны генеральные

    1   Mallei du Pan, Memoires, 6d. Sayons, t. I. p. 136. * А. Олар —1392

    штаты. Что же тогда? Король сам не знал, чего он хотел; рас­считывал на какую-нибудь случайность.

    Итак, при открытии штатов 5 .мая 1789 г., когда предста] влялся случай сделать решительный шаг, взять в свои рук! руководство умами и событиями, придать известное uuj правление эволюции, как сказали бы мы в настоящее врем| король не сказал ни слова об обещанных реформах, а говорил только о своих правах. Он заявил, что он повелевает нацие{ и что он будет поддерживать в неприкосновенности свок власть н основные принципы монархии. Он хочет блага дл» своих подданных, но они могут ждать его только от его <доб^ рых чувств». Таким же точно образом, когда незадолго nepej тем парламент говорил ему: «Справедливость», он отвечал^ «Доброта».

    Затем собрание выслушало пространный и скучный доклад Пеккера, откуда двор заставил его выбросить всю существен­ную часть программы 27 декабря.

    Тогда начались длинные переговоры между тремя coc.ioi виями по вопросу о поголовном вотировании, возникшему гн поводу проверки полномочий. Известно, какой смелый toi приняло при этом третье сословие, почувствовавшее себя на^| инею, в то время как дворянство замкнулось в самом себе длГ защиты своих привилегий; известно также, что среди духовен-j ства большинство священников н несколько епископов при-J мкнули к третьему сословию.

    17 июня третье сословие провозгласило себя Нацпональш собранием; а так как мы рассказываем теперь происхождение республики, то нам необходимо напомнить о том бессознатель* но-республиканском способе, каким это Собрание немедленне же совершило акт верховной власти от имени нации. Оно со] гласилось временно на то, чтобы налоги и подати, хотя неза-1 конно установленные, продолжали собираться тем же путел как и прежде, но только до того дня. когда Собрание разой] дется. С этого же момента, согласно декрету Национальной собрания, должно было повсюду прекратиться взимание вся^ кого налога, неод<?бренного им. Затем оно заявило о cbocj намерении заняться финансами, но только после того, как он< установит, в согласии с королем, принципы национального воЯ рождения. Приступая к этой задаче, оно избрало 19 мая ч< тыре комиссии.

    Несмотря на всю дерзость слов: «Национальное собрание решает и декретирует», ничто не помешало королевской вла-j сти. которой уже пришлось услышать много других дерзог стей. признать и санкционировать в свою пользу соверши* шнйся факт, приказав двум привилегированным сословия! присоединиться к Национальному собранию. В интересах са«1
    мого короля, становившегося таким образом руководителем но- ього порядка вещей, было избавиться от своего исторического

    а___ аристократии, и обеспечить себе вместе с громадною

    популярностью возможность быть свободным и активным коро­лем вместо того чтобы оставаться бессильным и угнетенным,

    каким он был до тех пор.

    Но вопреки всему этому, вслед за событиями 17 июня, между королем и дворянством был заключен неожиданный и, «•ели так можно выразиться, анти-исторический союз- Отъезд короля в Марли после смерти дофина подчинил его без вся­кого противовеса влиянию королевы и графа д’Артуа. Король уступил мольбам дворянства, а также (известно, до какой сте­пени он был набожен) парижского архиепископа и решился противиться третьему сословию, отменить резолюцию 17 июня и приказать генеральным штатам разделиться на три сословия.

    Было объявлено королевское заседание; но вместо того чтобы действовать быстро, стали тянуть дело; заперли зал третьего сословия, чтобы приготовить его к королевскому за­седанию; это вызвало клятву в манеже для игры в мяч (20 июня), клятву, от которой, повидимому, не отказался ни «дин из восьмидесяти депутатов, вотировавших против резо­люции 17 июня клятву сопротивления и решимости добиться во что бы то ни стало конституции [17]. Через два дня после того (22 июня) большинство духовенства присоединилось к третьему сословию.

    Королевское заседание произошло 23 нюня. Король еде- -ЧИл на нем важные уступки, которые, будь они сделаны ранее его союза с дворянством, быть может, были бы встречены

       восторгом. Но он говорил как абсолютный монарх, который повелевает, кассирует акт 17 июня и запрещает трем сословиям вотировать поголовно во всех сколько-нибудь важных случаях. Наконец, он приказал депутатам немедленно же разделиться на сословия.

    Будет ли исполнено приказание королевской власти? Мо­мент был торжественный! Но неповиновение королю уже вошло в привычку, н королевским заседаниям уже много раз не уда­
    валось сломить сопротивление парламентов Знали по опыту,] I что твердое «нет» всегда заставляло отступать короля; у всех]I еще было в памяти его отступление 1788 г. Неужели уг предста-11 кителей нации окажется меньше энергии, чем у парламентских]! советников? Отсюда фраза Мнрабо о штыках, единодушное I заявление Собрания, что оно настаивает на своих прежних по-] I становлениях, и его декрет о неприкосновенности личности! И депутатов.

    Как же поступил король? Его приказания были объявления таким тоном, что, казалось бы, ему оставалось только дви- I путь полки. Король не предпринял ничего. Аббат Жаллэ рас-2 I сказывает[18], что, выслушав донесение, он воскликнул: «Ну и! чорт с ними, пускай, остаются!» Через четыре дня после того|1 (27 нюня) он приказал дворянству присоединиться к Нацно- I нальпому собранию и таким образом сам торжественно санкцно-щ нировал постановление 17 июня, торжественно кассированное ! им 23 июня.                                                                                                                             I

    Итак, оп объявил себя побежденным, стал в смешное пот I ложение и напал тащиться на буксире за революцией, кото-1 рою йе мог руководить. Проницательные люди тогда же по* I няли, какой смертельный удар был нанесеп королевской! власти. Этьснн Дюмон слышал, как Мнрабо воскликнул: «Так И именно приводят королей к эшафоту!». А по словам Малуэ[19]гИ тот же Мирабо уже предвидел тогда «нашествие демократии»!! т. е. республику.

    III

    На акт 27 июня смотрели не как на разрыв союза между II королем и дворянством, а как на временную меру, вынужден-i I нуго уступку, средство затянуть дело. Делая вид, что уступает] II король велел придвинуть с границ войска.

    Депутаты поспешили действовать как члены Учредитель^! ного собрания.     I

    По их мнению, они получили от своих доверителей но- I велительный мандат не соглашаться ни на какую субсидию] ранее установления конституции*. Вследствие этого уже 6 июля II они избрали Конституционную комиссию (из тридцати членов) 3

    9 июля Мунье представил от имени этой Комиссии план работ в виде ряда статей, в которых он предполагал определить права напии и королей: 1) первый проект декларации прав (который Лафайетт представил от своего имени 11 июля) и 9) изложение «упредительных основ монархии».

    Двор со своей стороны спешил с приготовлениями к госу* дарственному перевороту, имевшему целью роспуск Националь­ного собрания. Армия чужеземных наемников, с многочислен­ной артиллерией, блокирует Собрание и прерывает его сооб­щение с Парижем.

    ~ Собрание требует у короля удаления войск (8 и 9 июля).

    Король надменно отказывает в этом (11 июля), предла­гает иронически Собранию перевести его в Нуайон или Су- ассон; наконец, сбрасывает маску, удаляет Неккера и соста­вляет министерство государственного переворота.

    Собрание прекрасно держит себя, объявляет, что удален­ные министры уносят с собой его уважение и его сожаление, что «министры, а также все гражданские и военные агенты власти ответственны за все акты, нарушающие права нации и декреты этого Собрания», делает лично ответственными новых чинигтров и советников короля, «к какому бы званию и сосло­вию они ни принадлежали», декретирует, что оно настаивает на своих постановлениях 17, 20 и 23 июня и снова требует удаления войск.

    Война объявлена. С одной стороны стоит король, опираю­щийся на свои привилегии; с другой — Национальное собра­ние, представляющее собою нацию. В этой борьбе между силой В правом или, если хотите, между прошлым и настоящим, по­литикой statu quo и политикой эволюции, дело права казалось заранее проигранным. Стоило только двинуть эти полки чуже* странных наемников, заключить в тюрьму вождей Собрания, а остальных разослать по их провинциям. Какое сопротивление могли бы оказать депутаты? Римские позы, исторические фразы не отклонили бы штыков. Без сомнения, роспуск Со­брания не встретил бы одобрения со стороны Франции, а это одобрение было необходимо королевской власти, чтобы полу- чнть деньги, которых она не имела и без которых не могла оооитись; без сомнения, король был бы вынужден после со­звать другие генеральные штаты; но все же старый порядок

    Продолжал бы пока существовать, и революпия была бы отсрочена.

    Чтобы Национальное собрание вышло из этого опасного бы^oЖemI'', нео<*ХОД1шо было своего рода чудо: необходимо бГ’ МТ°^Ы У него оказалась своя армия, которую оно могло противопоставить армии короля. Известно, что такое чудо

    действительно совершилось в виде самопроизвольного вмеша­тельства Парижа.

    Двор не опасался Парижа, так как созвал Национальное собрание в самом ближайшем к нему городе. Мог ли Париж, живший роскошью старого порядкг^ восстать для поддержки революции, грозившей разорить его? А если бы даже и про изошло восстание, то могло ли оно быть серьезным? Чего можно было бояться или на что надеяться от этой наглой черни, которая, как говорили, обратилась бы в бегство перед несколь­кими аллебардами и которую презирали философы? Неужели вожаки Палз-Рояля, эти сумасброды, эти невооруженные кри­куны, могли отразить старую королевскую армию? Париж ка­зался придворным острякам величиной, не стоящей внимания.

    И вот этот Париж восстал, как один человек, вооружился, овладел Бастилией, организовался в настоящий укрепленный лагерь, составил инсуррекционную коммуну, и король был но* бежден: ему пришлось покориться, если не искренно, то, во вся­ком случае, вполне; государственный переворот не удался. Вся французская история изменилась вследствие этого вмешатель­ства Парижа, за которым последовала вся Франция.

    Я не буду рассказывать здесь ту муниципальную револю­цию, которую вызвало взятие Бастилии во Франции, в июле >i августе 1789 г., сначала в городах, а потом и в деревнях Я замечу только, что это был капитальный факт среди всех других, ^подготовивших торжество демократии и провозглаше­ние республики во Франции.

    Без сомнения, эта муниципальная революция не сопрово­ждалась криком: «Да здравствует республика!» Этот крик не раздавался ни в Париже, ни в провинциях. Напротив того, часто случалось, что крестьяне кричали: «Да здравствует король!», даже когда нападали на замки [20]. Повсюду думали, что низвер­гают «феодальный деспотизм», этот бич деревень, и «министер­ский деспотизм», бич городов, в пользу королевской власти. Масса народная не знала, что король изменил «нации», чтоб вступить в союз с дворянством, а избранная часть общества, хотя и знала это, но все же оставалась роялистской. Король продолжал быть в глазах всех олицетворением нации, в кото­рую слилось тридцать тысяч французских коммун. Но в дей­ствительности король не руководил зтпм движением; оно совер­шилось без него. Что можно представить себе более республи­канского, чем этот акт нации, столкнувшей старый порядоЛ и начавшей управлять собою, нации, стоявшей с оружием в ру­нах во всем своем составе?

    Положение изменилось. Вместо Собрания, блокированного армиею наемников, явилось Собрание, защищаемое несколь­кими миллионами вооруженных французов. Вчера оно гово­рило печальным тоном оскорбленного достоинства и было оду­шевлено своего рода мужеством отчаяния; сегодня оно говорит и действует как верховный повелитель; оно назначает комис­сию следствий и комиссию докладов,' которые явились как бы предвозвестниками комитетов общественного спасения и обще­ственной безопасности. Даже мысль о революционном трибу­нале уже проглядывает в проекте учреждения особого трибу­нала для преследования преступлений против нации, которые Собрание пока решило судить само.

    Старые привилегированные корпорации преклонились перед величием новой верховной власти: Парижский парламент, счет­ная палата, палаты сборов и Парижский университет проде­филировали перед решеткою Собрания, как бы принося ему дань уважения от имени прошлого. Города Франции также явились принести ему дань уважения от лица будущего.

    Но решилось ли бы, однако. Собрание, захотело ли бы оно стереть с лица земли старый порядок? Это противоречило взглядам философов, которые все высказались против ради­кальной революции.

    Оно даже думало принять меры для подавления частичных восстаний, которые, как доносили ему, вспыхивали там и сям, когда узнало затем, что эти восстания оказались повсюду по­бедоносными и что феодальный строй был низвергнут.

    Тогда это дуновение энтузиазма и возмущения, исходившее нч Парижа и поднявшее всю Францию, подняло в свою оче­редь и Собрание. В ночь 4 августа 1789 г., санкционируя со- в< ршившийся факт, оно провозгласило отмену феодального п»>рядка.

    TJ

    ^пация, которая сделала все это, и по отношению к которой "орание было не более как ее вьфазителем, эта нация, как ^казз.т Грегуар на заседании 14 июля, «обожала своего коро-

       «следствие этого члены Собрания так же мало думали

    Разрушении королевской власти после муниципальной ре-

    волюции, как и до нее; декреты 4 августа провозглаейли Людо« вика XVI восстановителем французской свободы

    Другой декрет, изданный 10 августа, санкционировал муч ниципальную революцию и нанес новый удар королевской вла­сти. вырвав шпагу из рук короля. В самом деле, Собрани решило в числе других постановлений:

    , «Чтобы солдаты приносили присягу перед целым полком стоящим под оружием, в том, что они никогда не покину[21] своих знамен и будут верны нации, королю и закону.                             1

    Чтобы офицеры приносили присягу перед муниципаль­ными должностными лицами в присутствии своего полка, в том, что они останутся верными нации, королю и закону и никогд не поведут состоящих под их командой солдат против граждан, если только этого не потребуют гражданские и муниципал^ ные должностные лица, причем такое требование всегда должн быть прочитано собранным войскам» ".

    IY

    Таковы были события, передавшие фактически в начал революции верховную власть из рук короля в руки народу и установившие во Франции, благодаря муниципальной рево­люции, республиканский порядок не в форме тридцати тысяч независимых республик, не в форме анархии, а в форме ‘трот дцати тысяч коммун, слившихся в одну нацию, под реальной верховной властью французского народа; это была как бы зарождавшаяся унитарная республика, в которой власть короля уже стала только номинальной.

    Это положение вещей было отчасти санкционирована декретами Учредительного собрания от 4 и 10 августа. Оно сапК§ ционировало его также и Декларацией прав, но потом видоиз*

    по п консервативном или, скорее, реакционном направле­нии организовав монархию и создав политнчески-привилегиро-

    ванный класс буржуазии.

    Скажем сначала о Декларации прав, как о наиболее за­мечательном факте в истории возникновения республиканских „ демократических идей.

    14 июля была избрана новая Конституционная комиссия (из восьми членов); 27 и 28 июля Шампион де Сисе и Муиье представили от ее имени два первых доклада. Публичные пре­ния были открыты 1 августа и начались по вопросу, должна ли была Декларация прав предшествовать конституции.

    Здесь полезно напомнить, что все были согласны относи­тельно того, что следовало понимать под «Декларацией прав человека н гражданина». Дело шло о том, чтобы провозгла- гить на французском языке те самые основные принципы, на­ми- уже были провозглашены англо-американцами.

    Никто или почти никто не оспаривал истинности этих прин­ципов, в пользу которых возникло тогда широкое и сильное течение общественной мысли.

    Конституционная комиссия предложила поставить их во главе конституции не из ребяческого педантизма; это был по- штический и боевой акт. . . Провозгласить их немедленно же — значило установить принципы, на которые должна была опе­реться конституция. Это значило нанести роковой удар абсо­лютной власти, санкционировать революцию.

    Не из чистого педантизма также некоторые защитники ко­ролевской власти предложили отсрочить провозглашение Дек­ларации: они знали, что с этого акта началась американская революция и что таким именно путем англо- американцы пришли к упразднению короля.

    Перейдет ли верховная власть юридически из рук короля а руки народа.'' Вот в чем заключался в сущности поставлен­ный вопрос, а этот вопрос резюмировал собой всю революцию.

    Монархисты из числа редакторов французской Декларации прав вовсе не были устрашены ее республиканским характе­ром. Один из докладчиков Конституционной комиссии сам за- ЙВП '-1 чго Декларация была составлена по образцу американ- ла этим Докладчиком был архиепископ Бордо. Примыкал

    *         ?н лич*о не к республиканской только, но и к филоеоф- что*** ®®ИОНалистпческ°й сущности Декларации? Да, потому 6ыли°Н говоРНл в своем докладе: «Все члены вашей Комиссии L Заняты этой важной Декларацией нрав. Они мало рас-

    амепи|1айг1-’п!!и п "10< |,те-нп того, насколько сильно было в этот момент 4 лияние, см. также oLe point du Jour», т. 11, стр. У ц 15.

    ходились между собою относительно ее сущности; но отпо<» тельно формы среди них возникло много разногласий».

    Следует сказать, однако, что, при единодушии относителц признания основных принципов Декларации, с самого же чала поднялся вопрос, особенно когда еще не было уверенц сти в повсеместном торжестве муниципальной революции, о то благоразумно ли было провозгласить эти принципы в виде лой доктрины. Мнение Собрания сначала, повидимому, кол лось по этому поводу, а прения в отдельных бюро заставляв казалось, предвидеть отрицательное решение. Готье де Би писал 29 июля своим доверителям: «Сегодня вечером мы бг того мнения в моем бюро, что бесполезно и опасно включа Декларацию прав человека в конституцию» Барер, снач сам колебавшийся, говорил в своей газете, «Le Point du Jо' «В первый день прений представлялось сомнительным, 6yj| ли принята даже самая идея Декларации прав, отдельной конституции» 2.

    Часть буржуазии, готовившаяся наделить себя полит скими привилегиями, не решалась провозгласить открыто пр® пролетариата; она не оспаривала их, но считала неблагораз ным кричать о них в уши пролетариям и хотела применить з права только частичпо, предоставив одной себе их поли ское осуществление.

    Но Собрание было увлечено дворянами, молодыми эШ зиастами-дворянами. Граф Монморанси сказал 1 авгуо 1789 г.: «... Целью всякой политической конституции, так? как и всякого общественного союза, может быть только охра ние прав человека и гражданина. Вследствие этого представ тели народа обязаны перед самими собой, чтобы иметь в рук руководящую нить, обязаны перед своими доверителями, ко рым необходимо знать и судить о их мотивах, обязаны пер обоими преемниками, которые будут пользоваться результата их труда и совершенствовать их, обязаны перед другими l родами, которые могут оценить их пример и воспользоват^ им. словом, они обязаны во всех смыслах дать своему о честву, в виде необходимого вступления к конституции, Дек' рацию прав человека и гражданина. Это истина, на п держку которой немедленно же является мысль об Америке[22],

    Граф Кастеллан видел в Декларации самое дейетвителья оружие против королевского произвола и системы королеве: приказов об аресте («Lettres de cachet»): «Нельзя сомневать господа, что только одному неведению, в котором находил народы относительно своих прав, можно приписать это не

    {ое изобретение. Они. разумеется, никогда не давали на В го своего согласия. Никогда французы, как бы лишившись в,с одновременно рассудка, не говорили королю: мы пред- тавляем тебе бесконтрольную власть над нами; мы будем сво­бодны лишь до тон минуты, когда ты сочтешь нужным сделать нас рабами, и наши дети также будут рабами твоих детей; ты Гудешь в праве по своему желанию отрывать нас от наших гёмей н посылать в тюрьмы под надзор избранного тобой тю- »емщика, который, сильный своими злодеяниями, будет сам вне власти закона. Если отчаяние, интересы твоей любовницы или твоего фаворита обратят для нас в могилу это ужасное место­пребывание, никто не услышит нашего умирающего голоса; твоя воля, действительная или предполагаемая, сделать все это справедливым; ты один будешь нашим обвинителем, судьей и палачом ». Но только один народ может заставить деспотизм важать законы. Следовательно, необходимо провозгласить права народа. Если на это возразят, что «толпа в тот же мо­мент предастся всем крайностям», то Кастеллан отвечает, что истинное средство остановить разнузданность, это заложить фундамент свободы».

    Какой республиканский язык! И не подумайте, чтобы де­путаты. враждебные Декларации, говорили другим тоном, так как епископ Лангрекий заявил даже, что у подданного монар­хии и у гражданина республики одни и те же права '.

    Но что же говорили противники какой бы то ни было декларации?

    Вот как «Провансальский курьер» резюмирует их взгляды *. Креньер, Грандсн, герцог Левис и епископ Лангрекий сильно настаивали на неудобствах, которые были бы, по их мнению, вызваны провозглашением прав" человека и гражда­нина в монархии, где фактическое положение так часто нахо­дится в прямом противоречии с этими правами, что народ *юг бы злоупотребить ими. Неблагоразумно было бы при­поднять сразу это покрывало. От народа необходимо скры­вать эту тайну до тех пор, пока хорошая конституция не сде-

    -   ает его способным понять ее без всякой опасности. Рассуди­тельный человек не разбудит сомнамбула, идущего между двумя пропастями, потому что, вместо спасения, он рисковал бы по- *Т ить его. Выражения были употреблены не эти. но мы

    редаем сущность тех возражений, которые поразили нас... '• т. д.*> "

    f

    Малуэ говорил на заседании 3 августа х: «Зачем переносит[23] людей на вершину горы и показывать им оттуда всю облает* их прав, когда мы будем обязаны вслед затем заставить щ спуститься с вершины, указать пределы их прав и снова бро. еить их в мир действительности, где они на каждом шагу буду* встречать пограничные камни?» [24].

    Когда 4 августа Собрание узнало, что революция повсюд оказалась победоносной, оно перестало обращать внимание н эти возражения и, санкционируя народную победу, постано вило, за несколько часов до того, как вотировало отмену фо| дальнего порядка, чтобы конституции предшествовала Декл« рация прав и чтобы она не сопровождалась никакой деклар! цней обязанностей.                                                                                                  '

    Существовало несколько проектов Деклараций, исходивши I от Лафайетта, Сиейса. Мунье, Тарже и др.; эти проекты раз лпчалиеь между собой по форме, но совпадали по оеновныз принципам. 12 августа Собрание пазпачило комиссию из пят; 1 членов для слияния этих проектов в одни; 17 августа комисси представила доклад устами Мнрабо. и этот доклад оказала очень плохо составленным. Докладчик, втайне враждебный все кой декларации, предлагал отсрочить ее до окончательной вы< работки конституции; 18 августа вопрос был передан на обе) ждение в бюро, и каждое бюро составило свой проект; 19-ri Собрание приняло за оснозу проект 6-го бюро, который и во*

    тйровало с важными - поправками, в промежуток времени от op до 26 августа.

    Это была скорее новая редакция, во многом превосходившая тСКст 6-го бюро и все остальные проекты. Действительно, иро- „зошло то, почти неправдоподобное явление, что 1 200 депута­та, оказавшиеся неспособными добиться ясных и точных выражений, когда они работали отдельно или группами, сразу находили настоящую формулировку, сжатую и возвышениую, среди шума публичных прений; текст Декларации прав был выработан в одну неделю путем импровизированных поправок.

    Так, Мупье, предлагавший лишь очень бледные выражения как в своем личном проекте Декларации, так и в проекте, пред­ставленном им от имени Комиссии 28 июля, импровизировал во время публичного заседапия Собрания и заставил его воти­ровать сильную вступительную формулу и три первых статьи ‘. Дело в том, что это был уже не изолированный, спорящий адвокат Мунье, сомневавшийся в успехе революции и напрягав­ший свою мысль у себя в кабинете, член могучей группы, представитель торжествующей нации, истолкователь жизни и действительности.

    Другие поправки были с немепьгапм успехом импровизиро­ваны Александром Ламетом, Лалли-Толендалем и Талейраиом ".

    Обыкновенно это было стремление к более сжатой фор­муле; но иногда также и стремление к более обстоятельному выяснению текста, и не ради одного изящества выражения, а в силу требований действительности и исторических со­ображений.

    Так, статья 14 проекта 6-го бюро, послужившего отправпоп точкой прений, была редактирована так:

    «Никакой гражданин не может быть обвинен и потерпеть отеспение в пользовании своей собственностью или своей сво­бодой иначе, как в силу закона, в предписанных им формах и предусмотренных им случаях».

    Это была слишком краткая формулировка, направленная против деспотического произвола, столь сложного и столь жи­вучего, благодаря унаследованной веками привычке к покор­ности. Собрание, одушевленное народной победой, почувство­вало необходимость в более обстоятельной редакции, и эта Редакция, вотированная единогласно 3, выработалась как бы са­мопроизвольно из столкновения двадцати поправок4; это — статьи 7. 8 и 9 Декларации прав (вотированные 21 авгус 1789 г.).

    Читая эти прения в отчетах того времени, получаешь пп чатление, что Декларация прав была как бы продиктован своим представителям нацией, ставшею верховной путем сам произвольных актов.

    Эта Декларация, продиктованная монархической нацией редактированная монархическими депутатами, носит почт вполне республиканский характер.

    В ней нет вопроса о королевской власти, нет ни малейше намека на права короля, ни даже на полезность монархии.

    Напротив того, в ней все говорит против монархии. Преж всего, самый факт Декларации, этот американский, республ канский акт, формула недавнего республиканского восстали одержавшего успех; затем это утверждение, что нация со вершеннолетняя, что она сама управляет собой не только фа тически, но и по праву. Можно сказать, что факт предшество вал здесь праву и легализировал его исторически, а легализя. рованное право придало факту рациональную форму.

    Я сказал, что Декларация была почти вполне республикаи ской. Она не была таковой в единственном пункте, касавшемс вопроса о свободе совести, в котором редакторами не руково дили чисто рационалистические принципы.

    Известно, что во вступительной фразе Декларации ес обращение к высшему существу: «. . .Перед лицом и под по нровительством верховного существа»

    В проекте 6-го бюро было сказано: «Перед лицом верхов ного законодателя вселенной». Лаборд де Меревилль потребо вал (20 августа), чтобы не было речи о боге: «Человек, ск~ зал он, обязан своими правами природе: он не получает s ни от кого». Но Собрание сочло нужным сослаться на верхо ное существо, не встретив оппозиции ни от кого, кроме Ла борда де Меревилля2. Это объясняется, повидимому, трем главнейшими причинами: во-первых, тем, что все француз ' даже враждебные христианству, были тогда деистами; во-вто рых, тем, что народная масса была искренно католической в-третьих, тем, что эта мистическая формула во вступлении великому революционному акту была уплатой духовенству за еГО участие в выработке Декларации прав.

    Собрание, правда, отклонило (28 августа) предложение аббата д’Эймара, желавшего, чтобы католическая религия была признана государственною но. при с'лучае, оно даже объяв­ило себя католическим 2, по всей вероятности, из желания уго­дить «священникам-патриотам», находившимся в его среде, а также из уважения к народной французской массе, особенно деревенской. Оно не хотело даже ставить католическую рели­гию на одну доску со всеми остальными религиями, так что один из его членов, Вуллап, мог беспрепятственно говорить е трибуны об удобстве для государства иметь одну «господ­ствующую религию» н отозвался о католичестве, как «основан­ном на слишком чистых моральных началах, чтобы не занять первого места» 3. Вот почему, вместо того, чтобы провозгласить свободу совести, собрание ограничилось (23 августа) провоз­глашением веротерпимости в форме статьи 10-й, гласившей следующее: «Никто не должен подвергаться преследованиям за свои мнения, даже религиозные, лишь бы только проявления их не нарушали установленного законом общественного порядка».

    22      августа Мирабо красноречиво возразил против этой «терпимости»: «Я не буду нроповедывать терпимости; саман неограниченная свобода религии составляет в моих глазах столь священное право, что слово «терпимость», каким желают обозначить его, само представляется мне в некотором роде ти­раническим, потому что существование власти, имеющей воз­можность терпеть, составляет посягательство на свободу мысли уже тем самым, что она «терпит» и. следовательно, могла бы

    < не потерпеть» Когда эта статья была вотирована, «Прован­сальский курьер» воскликнул: «Мы не можем скрыть нашей печали при виде того, что Национальное собрание вместо того, чтобы задушить в зародыше нетерпимость, поместило ее как бы в резерве в Декларации прав человека». Затем журналист (не был ли им сам Мирабо?) показывает, что эта статья может позволить запретить публичное отправление культа не католикам

    Но за исключением того, что Декларация прав не прово глашает свободы совести, она носит ясно выраженный респ бликинский и демократический характер.

    V

    Ее можно рассматривать с двух точек зрения: отрицате, ной и положительной, как разрушавшую прошлое и как соэ^ давшую будущее.

    В настоящее время, ретроспективно, мы рассматриваем а главным образом, со второй точки зрения, т. е. как политнч скую и социальную программу Франции с 1789 г. Деятели ■ волюцпи рассматривали ее преимущественно с первой точР зрения, как возвещение о смерти старого порядка и, как 3i видно из вступительной части, как окоп против возможно возрождения этого старого порядка, совершенно подобно то как американцы выдвинули свою Декларацию прав в виде бо? вого орудия против английского короля и деспотически системы.                                         щ

    Что касается второй точки зрения, с которой Декларащ является программой общества, подлежавшего реорганнзазщ ю члены Учредительного собрания охотно оставляли эту с* рону Декларации в полутени, так как она отчасти протнвор чила тому буржуазному порядку, который они готовил установить.

    Принцип равноправности, это — демократия, всеобщее н| бирательнос право, если даже говорить только о полптическ. последствиях этого прппципа; а они готовились установить V онрательное право, основанное на цензе.

    Принцип верховной власти народа, это — республика, а я хотели сохранить монархию.            1

    Эти логические последствия Декларации были сразу зам чены, не массой, а членами Собрания, людьми образованным Потому-то буржуазия и колебалась вотировать Деклара] прав. Но раз она уже была вотирована, ее закрыли «покр; лом», как выражались тогда, и Собрание стало держаться « л итак и покрывала». «Я разорву покрывало!» — говорили пног возбужденные ораторы, являвшиеся случайно трибунами il рода; но это было исключением. Сначала не существовН организованной партии, которая требовала бы немедленной применения основного принципа Декларации, а это значит,


     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     



    Париж иод охраной народа,


     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     


    тогда еще не существовало республиканской или демократиче­ской партии.

    Когда промахи короля разорвали это «покрывало», когда тоговор между нацией и королем был окончательно нарушеп, сама жизнь заставила французов применить на практике все последствия Декларации прав, в форме режима 1<92 и 1<93 гг., т. е. в форме демократии и республики.

    Людей 1792 и 1793 гг. часто называли ренегатами, измен- ннкамн принципам 1789 г. Правда, они посягнули временно на свободу печати, личную свободу, гарантии нормального и законного правосудия; они сделали это потому, что революция вела войну с Европой; они сделали это в пользу нового по­рядка, в борьбе со старым; они сделали это для спасения основных принципов Декларации. Но при этом забывается о том, что они первые применили на практике эти основиые принципы равноправности и верховной власти народа, устано­вив всеобщее избирательное право и республику, организовав, заставив функционировать демократию, которая во внешних делах осуществила королевские мечты о приобретении левого берега Рейна, а внутри провозгласила свободу совести, отде­лила церковь от государства, попыталась управлять собою со­гласно разуму и справедливости.

    Таким образом, люди 1793 г. не были изменниками прин­ципам 1789 г., потому что они, напротив того, применили их к жизни (разве не за это именно их и заклеймили эпитетом ренегатов «les beaux esprits» 113 лагеря ретроградов?). Логически не было бы причины не применить скорее эпитета ренегатов к людям 1789 г., которые, провозгласив политическую равно­правность, разделили нацию на активных и пасснвиых граждан и заменили старые привилегированные сословия новым приви­легированным классом — буржуазией.

    Но правильнее было бы сказать, что ренегатов не было во­все, а были добрые французы, старавшиеся поступать по воз­можности лучше при различных обстоятельствах и в различ­ные моменты политической эволюции Франции.

    Я говорил пока только о политических последствиях Декла­рации прав.

    Но были также экономические и социальные последствия, которые необходимо рассмотреть не с предубеждением чело­века партии, а с точки зреиия историка.

    Эти последствия, получившие позже название социализма. были покрыты покрывалом гораздо дольше, чем политические

    п •' Т.ак ,вь,"п;?"лгя когда-то Сен-Рене Тальяндье в своей книге !877*”in-8        * Souveuirs du cours delo.jueuco fram;aise a la Sorboone»,

    ® А. Олар — 1392

    последствия, и еще до сих нор только меньшинство француро разорвало это покрывало; большинство же, напротив того, старается закрепить и уплотнить его с чувством религиозное благоговения и страха.

    Что представляет собою, в сущности, этот принцип ил* догмат равенства, составляющий предмет первой статьи Декла; рации?                                                                                                                     

    Хотели ли редакторы этой статьи сказать, что все люди р<Я ждаются одинаково сильными телом и духом? Подобная бес смыслица была приписана им только позже их нелепыми про* тивииками.

    Хотели ли они сказать, что желательно, чтобы учрежден» исправляли, насколько возможно, эти природные неравенства, т. е. стремились бы подвести всех людей под один средний тис физических и умственных сил? Но это значило бы понизит уровень, стеснить эволюцию; такое требование высказывалось но позже, и другими.

    Очевидный смысл этой статьи тот, что несправедливо, что­бы к природным неравенствам учреждения прибавляли искус* ственныё. Положим, что человек рождается сильнее и умне других; справедливо ли, чтобы он, кроме того, нашел в свое^ колыбели еще известную сумму денег или земельную собствен­ность, удваивающую или утраивающую его наступательные оборонительные средства в борьбе за жизнь? Справедливо л чтобы человек, рожденный глупым или злым, наследовал матД риальные средства, делающие его глупость или злость еще 4нВ !ее вредоносными? Справедливо ли, чтобы в силу самих зако нов существовали богатые и бедные от рождения? Между тем? статья 2-я Декларации, устанавливавшая права собственное» ничего не говорила о том, что эта собственность была paci^B делена неравномерно.          ;■

    В 1792 г. парод отнял у буржуа, т. е. у человека получив­шего от рождения привилегии экономические и политические! его политические привилегии; не логично ли было лишить ег также и его экономических привилегий?

    Эта мысль сначала не приходила почтп никому в голсву} Дело в том, что первоначальная экономическая и социальна революция совершилась или готовилась совершиться путе уничтожения феодальной собственности, отмены права перво­родства, продажи национальных имуществ, путем менее негпра ведливой организации и менее несправедливого распределен^ собственности. Французы во всей своей массе были удовлетво­рены этой революцией и еще не заглядывали дальше, notoj'i что их самые жгучие страдания только что были облегчены. 1 Только когда заставили почувствовать себя другие етра;И пия, вызванные новым положением вещей, только тогда яви
    10Сь требование извлечь из Декларации прав все ее послед­ствия. А так как действительно страдавшим оказалось тогда меньшинство, одпи лишь городские рабочие, доведенные до нищеты экономическими последствиями затянувшейся войны, то и требование раздалось тогда лишь со стороны меньшин­ства, попытавшегося произвести восстание, что объясняется также и тем еще, что в III году буржуазия вернула себе свои политические привилегии. Бабёф стал тогда проповедывать коммунизм, но так как он был представителем лишь меньшин­ства, то и потерпел поражение.

    Каким образом позднее развитие машинного производства и перемены во взаимных отношениях труда и капитала поро- дилн движение, называемое социализмом, ко’торое не достигло лепеха потому, что к нему не примкнула народная масса, об этом нам не приходится говорить в настоящую минуту.

    Я хотел-только показать, что ошибочно противопоставлять социализм принципам 1789 г. В этом случае повторяется веч­ная ошибка, состоящая в смешении Декларации прав 1789 г. с монархической и буржуазной конституцией 1789 г. Несо­мненно, социализм находился в резком противоречии с социаль­ной системой, установленной в 1789 г.; по он является логиче­ским, крайним и опаспым (если хотите) выводом из принципов

    1789     г.; этим выводом и воспользовался Бабёф, теоретик «рав­ных ».

    Во всяком случае, демократическая и социальная респуб­лика содержится в Декларации прав, все принципы которой еще не были применены до сих пор и программа будущего ко­торой далеко переходит за пределы существования нашего по­коления, а вероятно, и поколений, которые последуют за нами.




    [1] Аббат Мори писал Неккеру 11) марта 1789 г., что герцог Орлеан­ский в своих «Наставлениях» изобличал перед тремя сословиями короля, как их общего врага (ср. Brette, Convocation, т. III, стр. 82). Но наиболее дерзкие речи автора а Наставлений» состояли в том утверждении, что избиратели «должны были руководиться скорее предписаниями обще­ственного блока, чем присланным им регламентом, так как у Французских королей никогда не было в обычае присоединять какой-нибудь регламент к приказу о созыве штатов» («Instructions donnoes par S. A. S. Monsei- gneur le due d’Orleans & ses represontants aux baillages», 1789, in-8, Bibl. uat. Lb. 39 1380.) Это было очень распространенное тогда мнение, согласно которому можно было истолковывать по своему желанию королосски'Ч регламент и даже нарушать его. ио проявляя иидоста гкя уважения или верцоетн к королю.

    [2] Особоцно вызывало недоразумения и создавало иллюзию частое употребление слова «республиканец» для обозначения не тех лиц. которые желдли установления во Франции республики (таковых пе было), а людей, ненавидевших деспотизм, стоявших за право нации, желавших широкой общественной реформы и учреждения свободного правительства. В таком, например, смысле гу бернатор Моррис, разговаривая с Барнавом, сказал

    [3]  Когда во Франции была установлена республика, на Вольтера стали смотреть как на одного из провозвестников этой Формы правительства. В заседании Совета Пятисот. 18 Флореаля IV гола, депутат Гарди заявил, очто Вольтер — первый основатель республики». В газете, передавшей вти слова («Courrier republicaiu» 19 Флореаля IV года: Нац. бнбл. Lc. 2/800, in-8), прибавлено, что заявление Гарди возбудило смех; но этот aCourrier» был республиканским только по имени, и нет сомнения, что одни скрыты о роялисты смеялись тогда пад Фразой, до таке# степени соответствовавшей чувству благодарности, которое испытывали республиканцы к автору «Брута». Можно даже встретить писателей, которые раньше республики признавали Вольтера республиканцем. Так, по и воду реакции, насту­пившей цоеле события 17 июля 1791 г. в altevolutions de Paris», было сказано: а... Да, Вольтер был бы повешен, ибо он был республиканцем» (Л! 113, от 3 до 10 сентября 1791 г., т. IX. стр. 431). Влияние Вольтера па революцию вообще —одни из Фактов, исего чаще провозглашавшихся саадой революцией. Так, например, в 1791 г. Гюден де ла Бренельери в своем аОтвето друга великих людей завистникам славы Вольтера» (Нац. библ. La. 27/20804, in-8i юворнт следующее по поводу перенесения праха Вольтера в Пантеон: аОн поступил так ate, как Французский парод, кото­рый взял Бастилию, прежде чем заложить Фундамент Конституции. Ибо, если бы ои но низверг всех крепостей глупости, если бы ои пе разбил ценой, сковывающих наш ум, мы никогда но могли бы возвыситься до великих идей, которыми обладаем в настоящее время». II далее: «Будучи отцом свободы мысли, он — отец и политической свободы, которая не могла оы существовать без нее».

    сти ‘>49 М0Ю KHurJ u^c             tie la Raison et le Culte do l’Etre Supreme»,

    [4] Ibid., т XXVII <’тр 527.

    » Ibid., т. XXVII, * тр. Ш.

    [5]  Вслед за Мабли эта странная sji.h'ль о либеральном конституционном и полу-рсснубликаиском Карло Великом преследовала умы людей XVIII в. Так, ЛаФайетт в своей «Переписке» (бельгийское изд., август 1788 г., стр. 2371 желал бы, «чтобы король, подобно Карлу Великому, появился среди добровольно созванной нации». Такою именно либерального Карла Великого то нз людей 1789 г., которые приияли участие в перевороте 18 брюмера, надеялись найти в Наполеоне Бонапарте; исторические легенды Маб.ш вообще не были вполие непричастны успехам цезаризма во Фран­ции.

    (W. (juerrier, L’Abbe de Mably, moralisle et politique, 1886 r. iu-8). — Идея республиканской монархии выражена также Чаруттн в зпамонптой «»разо его «Момуара о Французском пароде»: а Монарх, это — бессменный и иаслсдствеиный диктатор республики».

    [7]  Обращаем особенное внимаиие на это сочннепно д’Аржапсона, имев­шее огромное влияние. Итак, цель автора — укрепшъ монархию внесением в ное «всего доброго, что есть в республиках». «Читатель увидит, — гово­рит он, — что все, что составляет благо республик, увеличивает власть монарха вместо того, чтобы нанести ей какой-нибудь ущерб» (стр. *289). Дело идет ие об уменьшении законодательной власти монарха, а о том. чтобы помочь oii. Пусть вместо того, чтобы делать все через посредство королевских чиновников, ои делает известные вещи через посредство общественных должностных лиц. «Следовало бы попробовать больше до­пускать общество в правительство этого общества и посмотреть, что вышло бы пз этого» (стр. *255). Геиеральпых штатов и провинциальных собраний не надо; это было бы опасно для королевской власти. Пускай народные и муниципальные должностные лица будут введеиы только в общпиах (стр. 207), причем они избирались бы так: община иазначила бы кандидатов на должности, а интенданты и субделегаты выбирали бы из них чиновников (это походит немного на систему VIII года); коро­левство было бы разделено на департаменты (sic!) "более мелкие, чем ирежние округа (стр. 237). Вот в каких пределах д’Аржансои хвалит рес­публики; он с восторгом, например, отзывается о голландской республике (стр. 60) и называет се «чисто демократической». В другом месте (стр. 02' он высказывается в следующих замечательных выражениях: а11усть по­едут в то места, где республика соприкасается с монархическим государ­ством; там всегда встретятся чересполосицы, гдо владения перемешаны, но вы легко отличите земли республики от земель монархии по хорошему состоянию общественных сооружений и даже частных нмуществ: одни находятся в заиущеиии, другие процветают». Те же самые мысли выска­заны в других местах «Дневника» д’Аржапсона, например, па стр. 313 111 тома (изд. «Каннэ; в издании Ralhery это место выпущено).

    Вот как Кондорсе в своих «Размышлениях о полномочиях и инструк­циях, которые^ провинции должны дать своим дсиутатам в генераль­ные штаты» (1789 г.) объясняет, какою будет королевская власть в монар­хии, которую он желает. Общество должпо быть необходимо и исключи­тельно своим собственным правителем; оно имеет право отвергнуть всякую вла< ть, це исходящую от него; оно создаст и изменяет закопы, соблюдение < торых важно для пего, и оно поручает выполнение их одному пли скольким из своих членов. Во Франции, с самого возникновения нашего государственного устройства, эта власть передана в руки государя. Ею осооа священна, потому что ее власть законна, и она является носителем всех гпл граждан, имея целью заставлять исполнять законы. Таким обра­зом, в нашей монархии нация провозглашает общую волю; общая вола создает закон; закоп создаст государя и исполнительную власть; исполни­тельная власть заставляет исполнять закон и сама поступает сообразно законам». Мунье говорит в своих «Considerations» (1789 г.), что всякая власть исходит от нации, изготовляющей завопы через посредство своих представителей. Исполнителем этих законов является одно лицо, п необхо­димо, чтобы оно было одно, а для того, чтобы оно было сильно, нужно чтобы оно было наследственным.

    1 30 января 1750 г.; «Республиканизм каждый день делает новые завое­вания и философских умах. Монархия вызывает отрицательное к себе отношение наглядным примером».Затем позднее: «Слышен нмшот о свободе

    [8] «Cazclte» № 15, от 11 апреля 1759 г. — Над. библ. Lc. 2/1, iu-4.

    9   Мунье в своих «Considerations sur le gouvernemcnt» ,1789 г., стр. If хорошо объясняет эту разницу п говорит, почему тогдашние Француз» не мог.ш помышлять об устайовлеиии во Франции американской системь Однако в 1792 г. тот же самый Мупье в своих «Исследованиях о прнчи пах, помешавших Французам сделаться свободными» (т. I, стр. 260), говори

    о партии, которая «смотрела на Федеральные республики американце как на наилучший образец», и должна была «при невозможности ynpuaj нить королевскую власть сделать ее бесполезной с целью подготовить о уничтожение». Он предполагает, что эта партия имела свой комитет и та! ную переписку, но прибавляет, что до созыва генеральных штатов о совершенно ие'зиал о ее существовании.

    5   Они изгнали также и роялистскую партию, заключавшую в cet до 80 000 чел. из всего двухмиллионного состава населения.

    [11] Впрочем, ио крайней мер** дне из этих колоний (Род-Айлэнд и К<1 нектикут) еще ранее провозглашения независимости сами назначили свои губернаторов.

    ОИОРЯ. ® французском обществе 1785) и 171)0 гг., Шатобрнаы выра- во фпя ТаК (alIemoires d’outre-tombe», т. I, стр. 295): арядом с человеком not .., ,ГгУ^;СК0И г°Д0ЖД0 с па,|УЛренной головой, шпагой на боку, шляпой нымй ЛТ Ч Ь башаках и шелковых чулках, шел человек с осгрижен- стукв» осами и Ьсз пудры в английском фраке и американском гал-

    *   Tholin, Cahier d'Agen, стр. 126. Ср. Champion, La Frauce d’apres des г aiders, p. 209.

    [13]         Champion, ibid.

    *   Herault de Seohtlles, Voyage a Montbard, изд. Олара, Париж, f890r. In-8, стр 28, 29.

    s Guerrier, стр. 180, 189, 193.

    s «I.ettres de la Monlagne», l-e изд., т. II, стр. *201.

    *   Ibid ., стр. 206, Андрэ Шенье только комментировал все это в 1790 г. (dOeuvresi), стр. А).

    ^ До нас не дошел список этих восьмидесяти депутатов, era 51—"г! М0,1Х “Eludes et lemons snr la Revolution», первая серия, •п л* ~ статью о клятве в манеже для игры в мяч. Нот сомнения, шо1Ш1«П'Та,Ы тРегьегм сословия, давшио эту клятву, не д мал и об уннчто- у'нпчто- мопа1,х,ш110 позднее, когда обстоятельства привели к ятому Жоэрф 7п1И10Иа Н11Х СТЛЛ” смотреть как па предтечей республики. Маря- Дг,ч в'к Ь6 В док'|але Конвенту 7 брюмера 11 года, предлагая купить де.итпт! °Т0Р происходила клятва, говорил, что, принося ее. эти первые издание "VviII “AeKl)eTI,f0BtUH заранее республику» («Monileur», пере-

    8   L’abbe Jalkt, Journal, p. 09.

    [19]                                       «Memoircs», 1-е изд.» т. I, стр. 313.        I

    *                                                                                                                                                                                                 Доклад Мульо, 9 июля 1789 г., стр. 7 (вплетенный в I том оГ1рот<м I колов» Национального собрания): аНаши доверители запретили нам согла? И шаться на субсидии ранее установления конституции. Следовательно] I приступив немедленно к этой важной работе, мы будем действовать. I согласно велениям нации».    I]

    а Пе поднималось вопроса дажо о смене короля. Хотя бгое¥ы герцога Орлеанского и проносились по улицам Парижа накануне взятия Бастилии, но я не вижу, чтобы хоть кто-нибудь из вожаков предлагал тогда воз­вести на престол этого принца. В 1821 г. Шатобрнан писал в своих cMemoires a’outre-tomhe» (т. I, стр. 269), что 14 июля 1789 г. в Париже кричали:«Даздравствует.1юдовнк XVII!» Но не изменила ли ему на этот раз его память, как она ни была верна ему в общем? Во всяком случае, его свидетельство остается единственным, да и он, повндимому. говорит

    о   почти отдельном крике, но нашедшем отголоска. Вот его подлинные слова: «Кричали: «Да здравствует Неккер! Дп здравствует герцог Орлеан­ский!®, и среди этих криков раздался более смелый и неожиданный»: «Да здравствует Людовик XVII!».

    [21]                                                          Редакция этого декрета была слегка изменена 13 августа, но смысл и значение его остались те же самые. Этот декрет получил огромнук>| гласность. Собрание поручило священникам сделать его известным своим прихожанам н обеспечить его выиолиеине своими ироиоведями и свои»» рвением.             х

    [22]     «Courrier de Provence» Л* XXII. стр. 1*2.

    [23] Ьарер говорит (aPoiut du Jour», т. II, стр. 191): «Чтобы оценить РУДЫ Собрания, достаточно сравнить эту первую редакцию с той, которая ьипла нз столкновений мнении». Надо прочесть все прения но этому

    [24] Желающие познакомиться с мнением противников Декларации, Я входивших в состав Собрания, должны прочесть статью Риваролл в «Join ual politique national»от2 августа 1789 г.: «... Несчастье грозит тем,.кй взволнует глубины нации! Для черни не существует века просвещения она ни Французская, ни английская, uu испанская; чернь всегда и я всех странах одна и та же: она всегда состоит из каннибалов и интроно Фагов!» «...Вы готовитесь дать великой нации прочные законы и нев| менную конституцию и вы хотите, чтобы этой конституции предшестм вала простая декларация прав человека. Вы, законодатели и осиоватеЯ иового порядка вещей, хотите, чтобы вам предшествовала та метаФизшя которую древние законодатели имели благоразумие всегда прятать uoj Фундаменты своих сооружений. Не стремитесь быть мудрее прпродь4 Если вы хотите, чтобы великая нация пользовалась тенью и питалаа плодами насаждаемого вами дерева, не обнажайте его корней. Страша тесь, чтобы люди, которым вы будете говорить только об их права и никогда об пх обязанностях, чтобы люди, которым ие придется болыи бояться королевской власти, которые не смыслят в законодательны! операциях Национального собрания н составят себе о них иреувелнченаь| надежды, ие захотели перейти от естественного равенства к социальном! от ненависти к высшим сословиям к иепавистн ко всякой власти, и чтоб»! своими руками, уже обагрепиыми кровыо дворян, они не захотели пор* бить также и всех должностных лиц». Надо заметить, что Ривароль Ч оспаривал вполне истинности тех принципов, применения -которых стр! шился.

    К