Юридические исследования - ПPОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ XVIII СТОЛЕТИЯ В АНГЛИИ. П. MAHTУ Часть 3. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ПPОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ XVIII СТОЛЕТИЯ В АНГЛИИ. П. MAHTУ Часть 3.


    Первое русское издание книги П. Манту давно уже разошлось. Книга представляет безусловный интерес для советского читателя. Изучение общественных укладов в их историческом развитии требует знания фактов. Книга Манту содержит большой фактический материал, представляя собой опыт исследования возникновения и первых шагов современной английской крупной промышленности, и в этом отношении является довольно ценным вкладом в историю возникновения промышленного капитализма.



    ПPОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

    XVIII СТОЛЕТИЯ

    В АНГЛИИ

    (ОПЫТ ИССЛЕДОВАНИЯ)

     


    государственное социально-экономическое издательство

    МОСКВА 1937


    Часть третья

    БЛИЖАЙШИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ПРОМЫШЛЕННОЙ РЕВОЛЮЦИИ


    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    КРУПНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И НАРОДОНАСЕЛЕНИЕ

    Если бы промышленная революция исчерпывалась только несколькими техническими усовершенствованиями, если бы ее послед­ствия не выходили из сферы оборудования и товаров, то она, в конеч­ном счете, была бы фактом небольшого значения и занимала бы лишь немного места в общей истории. Но через посредство вещей, этих конкретных выражений нужд, расчетов и деятельности человека, она оказала действие на самого человека. Она наложила свою печать на современное общество, сначала в Англии, а затем во всех цивилизо­ванных странах; чтобы признать этот факт, нет необходимости при­нимать без оговорок гипотезу исторического материализма. Будем ли мы рассматривать общество извне и в его целом, как народонасе­ление, которое увеличивается и распределяется согласно известным законам, будем ли мы изучать его внутреннюю структуру, образова­ние, функции и отношения классов, его составляющих,—везде мы находим следы этого великого движения, преобразовавшего строй производства и тем самым изменившего условия жизни для всего коллектива в целом.

    I

    Быстрый и непрерывный рост народонаселения не есть явление, отличающее специально нашу промышленную цивилизацию. Оно может иметь место и действительно происходит в совершенно раз­личных обстановках: достаточно привести пример Китая, где мелкая земельная собственность и интенсивное земледелие прокармливают огромнейшее скопление людей, какое только существует на земном шаре. Можно было бы прибавить, что замечательное движение наро­донаселения, происхэдящее в течение последнего столетия в западно­европейских странах, нельзя приписывать только одной какой-ни­будь причине: разве ему не благоприятствует все, что имеет*тенденцию увеличивать общественное благосостояние и индивидуальную безо­пасность? Но важно отметить один факт,—что оно не предшествовало



    режиму крупной промышленности. В наше время численно неподвиж­ное население или население, медленно возрастающее, составляет предмет тревоги и скандала; полтораста или двести лет назад удив­ление вызывал бы противоположный факт. В своих «Наблюдениях над состоянием Англии», написанных в 1696 г., Грегори Кинг пред­сказывал в следующих выражениях рост английского народонасе­ления в будущем: «По всей вероятности, оно в течение ближайших 600 лет, к 2300 г. нашей эры, удвоится: к этому времени Англия будет иметь 11 млн. жителей. Следующее удвоение произойдет, надо полагать, только после нового промежутка в 12 или 13 веков, т. е. к 3500 или 3600 году; королевство будет считать тогда 22 млн. душ,— если, конечно, мир будет существовать тогда»1.

    Грегори Кинг был оптимистом. В течение всего XVIII в. было весьма распространено мнение, что народонаселение Англии все уменьшается2. Об этой убыли народонаселения говорили, как о бес­спорном факте; такие государственные люди, как Шельборн и лорд Чатам (старший Питт), публично выражали свои опасения по этому поводу3. Это предполагаемое зло приписывалось самым разнообраз­ным причинам: чрезмерному увеличению военных сил, войнам, эми­грации, слишком тяжелым налогам, вздорожанию пищевых средств, скупке ферм4. Однако, по мере того как рост национального богатства становился более очевидным, складывалась противоположная теория, утверждавшая a priori, что численность народонаселения увеличи­вается в связи с экономическим прогрессом. Любопытные споры по этому предмету велись между 1770 и 1780 гг.,—в тот самый момент, как со всех сторон проявлялась созидательная деятельность наро­ждавшейся крупной промышленности.

    Возможность таких споров была обусловлена недостатком стати­стических данных, заслуживающих этого названия. Первая офи­циальная перепись английского населения была произведена в 1801 г.5 До этого времени приходилось довольствоваться более или менее правдоподобными вычислениями. Источником цифр, на кото­


    1   Gregory King, Natural and political observations and conclusions upon the state and condition of England, p. 9. Население Англии и Уэльса составляло в 1901 г. 32 526 075 человек.


    2   «Вот уже несколько лет стало ходячим мнение, что народонаселение Англии быстро убывает. Эта убыль будто бы такова, что со времени революции мы поте­ряли более 1,5 млн. человек. Это мнение встречается не только в политических памфлетах, но и в неоднократных парламентских высказываниях». Observations on the present state of the waste lands (1773), p. 5.


    8 См. их речи о потерях, понесенных во время американской войны. Parlia­mentary History XIX, 599 и XXI, 1036.


    4          И. Price, Essay on the population of England, p. 27 и сл.; La richesse de


    lAngleterre, p. 84.


    6  Проект переписи, представленный палате общин в 1753 г., встретил оже- сточенрую и неразумную оппозицию: «Я не верил,—воскликнул один из орато­ров,—чтобы могла найтись группа людей,—да что я говорю,—хотя бы только одно существо, принадлежащее к роду человеческому, достаточно смелое и бес- стыдчое, чтобы выступить с предложением, которое вы только что выслушали». Говорили, что перепись откроет врагам Англии факт ее упадка, что за ней скры­ваются тиранические проекты воинской повинности, что она клонится «к пол­ному ниспровержению последних остатков английской свободы». Parliamentary History, XIV, 1318—1322.



    рых эти вычисления были основаны, являлись либо податные спискй, содержавшие число очагов или домов, либо приходские списки, куда заносились крещения, браки и погребения. Вычисляли эмпирически среднее число жителей на один дом или высоту рождаемости и смерт­ности и делали умножение. Так именно поступил Грегори Кинг: в книгах очажной подати он нашел под датой 25 марта 1690 г. цифру в 1 319 115 домов. Дома эти распределялись, по его мнению, на не­сколько категорий: он различал дома, расположенные в Лондонё, в лондонских предместьях, в других городах Англии и Уэльса, нако­нец—в местечках и деревнях. Каждой категории он приписывал известный коэфициент населенности, колебавшийся между 4 и 51/* душами на дом, и на этот коэфициент он помножал число домов, находящихся в соответственном районе. Сложив частные произве­дения, он получил в итоге общую сумму в 5 318 тыс. душ. Прибавив еще сюда действительный состав армии и флота и дополнительную цифру для компенсации вероятных пропусков в списках, он пришел к общему итогу в 5 500 тыс. жителей1.

    Читатель сразу заметит всю произвольность подобных вычисле­ний. Самые цифры, служившие для них основанием, хотя и заим­ствованные из официальных документов, всего менее могли считаться надежными. В самом деле, даже те приходские списки, которые ве­лись лучше других, могли дать лишь неполные сведения. Запись того, что мы называем теперь актами гражданского состояния, от­нюдь не была тогда обязательной. Сверх того, она носила прежде всего вероисповедный характер. Англиканская церковь регистри­ровала в каждом приходе только крещения, браки и погребения своих членов: нонконформистами, весьма многочисленными во многих об­ластях, часто даже более многочисленными, чем члены государствен­ной церкви2, она не интересовалась. Цифры, взятые из податных спис­ков, также требуют осторожного обращения. Агенты фиска, которым поручалось их составление, становились на чисто практическую точку зрения: для них дома, не платившие очажного или оконного налога, не существовали; чаще всего они не давали себе даже труда сосчиты­вать их. Подобного рода документы, взятые в том виде, в каком они имеются, и обрабатываемые без критики, должны были приводить людей, пользовавшихся ими, к заключениям, которые всего менее можно считать обоснованными.

    Именно на эти документы опирались те, которые доказывали, что население Англии убывает. Главный аргумент этого доказатель­ства, пространно развиваемый Ричардом Прайсом в его «Опыте о на­


    1   G. Chalmers, Estimate of the comparative strength of Great Britain (1804), p. 52, считает эту цифру слишком низкой. Но она почти совпадает с цифрами, которые дают более недавние гипотезы, основанные на изучении демографиче­ских законов и на положительных данных нескольких последовательных пере­писей. См. J. Rickmann, Abstract of the answers and returns to the Population Act 11 Geo. IV, пррдисл., p. XLV; Porter, Progress of the nation, p. 13 и 26, и Sta­tistical Journal, XLIII, 462.


    2  Abstract of the answers and returns to the Population Act 11 Geo. IV, I, XXXII.



    родонаселении Англии и Уэльса» (1780)1, заключался в следующем. В царствование Вильгельма III в королевстве—не считая Шотландии и Ирландии—было около 1 300 тыс. домов. Между тем это число упало в 1759 г. до 986 482, в 1767 г.—до 980 692, в 1777 г.—до 952 7342. Как было не заключить отсюда, что население Англии уменьшается? Судя по этим цифрам, оно должно было меньше чем за одно столетие убыть на 25°/0. Прайс забыл лишь об одной мелочи: цифры, на кото­рых он строил свое сравнение, были добыты из неоднородных источ­ников. Самые старые были взяты из списков очажной подати (heath- tax). Но эта подать была упразднена в 1696 г. и заменена подомовым налогом, исчисляемым сообразно числу окон. Новый налог подал повод к установлению новой статистики, цифры которой не сходятся с предшествующими данными. Отсюда своего рода резкое, и на первый взгляд необъяснимое, понижение уровня. Согласно спискам очажной подати, Лондон имел в 1690 г. 111 215 домов; по реестрам же налога на окна их было в 1708 г. всего 47 0313. Следует ли заключать отсюда, что в начале XVIII в. какая-то внезапная катастрофа разрушила половину Лондона незаметно для современников и истории? Уже одного этого доведения до абсурда (reductio ad absurdum) было бы достаточно для доказательства смехотворной непригодности метода исчисления, над которым Артур Юнг произнес окончательный при­говор в своей «Политической арифметике»4.

    Однако представляется мало вероятным, чтобы на тезис об обез­людении Англии стали нападать в силу одних только соображений

    О  применяемом методе, если бы явные признаки общего процветании не составили сильных презумпций в пользу противоположного взгля­да. Как, в самом деле, поверить, что страна слабеет и становится без­людной, когда видишь, что с каждым днем ее деятельность и богат­ство возрастают? «Посмотрите,—писал в 1770 г. г. Юнг («North of England», IV, 404—406, 416),—на судоходство, на дороги, на порты; наблюдайте дух предприимчивости, проявляющийся в наших отрас­лях промышленности. Куда бы вы ни обратили свои взоры, везде вы видите только богатство... Я показал, что Англия обладает громад­ными доходами, вполне достаточными для всех ее нужд, что ее земле­делие прогрессирует, ее промышленность процветает, ее торговля очень обширна,—одним словом, что это большая трудолюбивая страна. Я утверждаю теперь, что невозможно все это констатировать и тем самым не констатировать, что королевство очень населено. Сколько бы


    1  В 1773 г. Прайс отметил его в своих Observations on reversionary payments, И, 280 и сл.


    2  В. Price, Essay on the population of England and Wales, p. 14—18.


    8 См. таблицу, дающую сравнение цифр длй всех графств у Чолмерса в его Estimate of the comparative strength of Great Britain, p. 216.


    4   «В конечном итоге мы приходим к тому заключению, что факты, при по­мощи которых думают доказать обезлюдение Англии, абсолютно вымышлены; что нагромождаемые на них догадки совершенно фантастичны и лишены всякого значения; наконец, что выводы, которые делаются из них, могут представлять собою только смесь путаницы и ошибок». Arth. Young, Political Arithmetic, I, 90. См. критические замечания В. Эден в Letters to the Earl Carlisle (1780), jp. XXI—XXIX и W. Howlett, An examination of D-r Price’s essay on the popu­lation of England and Wales, p. 43—62.



    ни цитировались таблицы смертности, сколько бы ни искали доказа­тельств убыли населения в списках домов и окон,—цветущее состоя­ние нашего земледелия, наших мануфактур, нашей торговли, наше общее богатство—все они ясно доказывают противоположное»1.

    Все это было, без сомнения, только общим впечатлением: чтобы превратить его в доказанную истину, нужно было бы располагать такими средствами осведомления, какие в то время совершенно от­сутствовали. И когда некоторые писатели, как Эден, Хоулетт?, Уэльс2, имели неосторожность применять сами тот метод, который они подвергли справедливой критике, то они приходили к столь же мало убедительным результатам, как их противники3. Другие авторы, за неимением фактических доказательств, опирались на абстрактные рассуждения—на манер экономистов, последователями которых они были,—и из того, что вначале было только мнением, создавали целую теорию.

    Эта теория содержится в скрытом виде (implicite) в только что цитированных нами строках Юнга. В других местах той же книги он развивает и объясняет ее. Увеличение богатства и рост народонасе­ления представляют собой, по его мнению, два факта, неразрывно связанные между собою. Везде, где люди зарабатывают на жизнь, они быстро размножаются. «Труд вызывает к жизни население. На всем земном шаре нельзя найти примера ленивого народа, который был бы многочислен по отношению к площади его территории. Наоборот, страны трудолюбивые очень населены, и тем гуще, чем больше в них работают. Когда работы достаточно и она хорошо оплачивается, тогда семья не есть бремя, и браки заключаются ранние и многочисленные. Совершенно невозможно, чтобы в таких условиях население не воз­растало...4 Легко констатировать факт, что благодаря труду люди повсюду растут, как грибы»5. Опасение, что предприятия растут слишком быстро и для них нехватит рабочих рук, совершенно бес­почвенно: «Трудолюбигой нации никогда нет надобности опасаться недостатка рабочих рук, даже для исполнения самых обширных работ. Было бы бессмысленно, разумеется, утверждать, что эти работы могут быть выполнены где угодно, за заранее установленную твердую сумму или при помощи неизменной заработной платы; но везде, где есть работа, т. е. где можно заработать деньги, в рабочих руках ни­когда не бывает недостатка... Пусть найдут только необходимые деньги, а в людях недостатка не будет»6.

    К тому же экономический прогресс был бы невозможен, если бы он не сопровождался, по меньшей мере, соответственным ростом народонаселения: если бы земледелие или промышленность могли


    1  A. Young, North of England, IV, 404—406, 416.


    2  Автор «An inquiry into the present state of population in England» (1781).


    3  Си. весьма справедливые замечания брошюры, озаглавленной «Uncer­tainty of the present population of the kingdom» (1781), p. 4: «Невозможно решить с какой-либо степенью точности, увеличилось ли наше население за последнее столетие или уменьшилось, равно ли оно сейчас 8 или 9 миллионам душ или только 4 или 5 миллионам».


    4  A. Young, North of England, IV, 411.


    5  Ibidem, I, 173.


    6  Ibidem, I, 178.



    располагать только числом рабочих, строго необходимым для их не­медленных нужд, то можно было бы опасаться, что это число станет скоро недостаточным. «Народонаселение должно возрастать быстрее, чем количество работы, которое требуется выполнить; в противном случае предложение оказалось бы ниже спроса. Возьмем пример. Пятьсот человек заняты земледелием. Но вот в стране предпринима­ются работы, которые, согласно среднему количеству труда, выпол­няемому поденщиком, должны занять 300 человек. Так как повышение заработной платы вызывает своего рода общий упадок усердия, то работы не могли бы продолжаться, если бы явилось только триста новых рабочих. Таким образом, для выполнения работы трехсот человек нужно, чтобы повышением заработной платы было, так ска­зать, создано население в 350 или 400 рабочих»1. Читатель обратит внимание на эту формулу: народонаселение увеличивается быстрее, нежели количество работы, подлежащей выполнению. Следует ли видеть в ней только конечный вывод логической дедукции? Не нахо­дим ли мы в ней как бы предчувствие состояния вещей, которое пока еще едва только обозначалось, но которое дальнозоркие глаза уже различали? Этот избыток населения, рассматриваемый одновременно и как результат и как необходимое условие экономического разви­тия, есть дменно то, что Маркс назовет столетием позже «резервной армией крупной промышленности».

    Споры о народонаселении Англии продолжали вестись дальше, когда в 1798 г. появилась пресловутая книга Мальтуса2. В ней речь идет не об одной лишь Англии: принцип народонаселения, на уста­новление которого претендует Мальтус, есть принцип общий, имею­щий силу для всех времен и всех стран3. Следует отметить даже, что из фактов, которыми Мальтус подкрепляет свою теорию, лишь весьма немногие взяты в самой Англии: он хотел обозреть все народы, все состояния цивилизации, дабы показать, что закон его оправдывается— или как будто оправдывается—в самых различных случаях. Однако мы не можем забыть, что книга эта была написана в Англии, в послед­ние годы XVIII в. Идеи рождаются не из одних только идей, и мысль Мальтуса сложилась в такой же мере под влиянием среды и обстоя­тельств, как под влиянием чтения Адама Смита, Кондорсэ или Год­вина. В 1798 г. строй крупной промышленности уже сложился: про­мышленные центры начинают расти, появляется фабричный про­летариат. В то же время страна переживает один из серьезнейших кризисов: вследствие ряда неурожаев, действие которых усиливается влиянием морской войны, цены пищевых продуктов поднялись в 1795 и 1796 гг. до голодного уровня4. О росте нужды можно судить


    1 Arthur Young, North of England, I, 177.


    8 Essay on the principle of population as it affects the future improvement of society, Londres, 1798.


    3  Об абстрактных корнях теории Мальтуса см. ЁИе На1ёуу, Tfivolutio* de la doctrine utilitaire de 1785 a 1816, p. 136—156.


    4  Цена квартера пшеницы по официальным данным:

    в 1791 г                            2 ф. ст. 15 ш. 6 п.

    » 1792 »                            2 » » 19 » 7 »

    *   1793 »                          3 » » 2 » 8 »

       1794 »                           3 » » 0 » 9 »



    по увеличению налога в пользу бедных: с 2г/2 млн. ф. ст. он за 8 лет поднимается почти до 4 млн. Реформа законодательства о призрении бедных, уже подвергшегося изменению в 1782 г.1, становится оче­редным вопросом. Среди этого-то быстрого роста населения и этой массовой нужды Мальтус пишет свою книгу, где стремится доказать, что одна есть следствие другого. Страх обезлюдения Англии сме­няется теперь страхом, что она будет перенаселена, что она будет обречена на пауперизм не столько вследствие дурного распределе­ния богатства, сколько из-за чрезмерной многочисленности ее насе­ления.

    Проблема, которую Мальтус, как ему казалось, разрешил, остается открытой еще теперь. Истинный закон народонаселения,—разумеется, «если столь сложными явлениями управляет только один закон,— неизвестен и может быть обнаружен лишь в результате терпеливых исследований, произведенных согласно методам положительной науки. Что касается исторического вопроса об увеличении народона­селения Англии в XVIII в., то он был решен переписью 1801 г. Англия и Уэльс имели в 1801 г. 8873 тыс. жителей, а Соединенное ко­ролевство—14 681 тыс. Если принять для начала XVIII в. довольно правдоподобное исчисление Грегори Кинга, то надо допустить, что за сто лет население возросло в Англии на 60%, а во всем королевстве оно почти удвоилось. Впрочем территорию Великобритании и Ирлан­дии всего менее можно было считать перенаселенной: плотность насе­ления, втрое меньшая, чем теперь, не доходила в среднем даже до 47 человек на 1 кв. км. Результаты переписи подтвердили впечатле­ние, произведенное теорией Мальтуса. Уже не Ставился вопрос об обезлюдении Англии, в которое многие верили, не зная хорошенько почему. Именно с этого момента равномерный рост народонаселения начинает рассматриваться как нормальный закон обществ, и его заме­дление или остановка—как признак болезненного состояния. Идея эта получила в наши дни прочность догмата, и нигде она не поль­зуется таким всеобщим и полным признанием, как в Англии. На ней основываются самые грандиозные надежды и мечты англо-саксон­ского империализма. Первый член империалистического символа веры, имеющего, как мы знаем, своих апостолов и фанатиков, гласит, что богатство и могущество империи будут расти вместе с ее населе­нием, что Канада, Австралия, Южная Африка будут кормить некогда сотни миллионов жителей, целое новое человечество, говорящее на


    » 1795 г                           4 ф. ст.      11 ш.         В п.

    » 1796 »                           4 » »         10 »            4 »

    » 1797 »                           3 » »         9 »              9 »

    » 1798 »                           3 » »         9 »              9 »

    » 1799 »                           4 » »          5 »            1 >>

    » 1800 »                           7 » t>        2 »            10 »


    Abstract of the answers and returns/to the population Act 11 Geo. IV, I, 211. Цифры записей Итонской школы, опубликованные Туком в его «Hist, of Prices»,

    II,     389, ниже приведенных цифр приблизительно на 10%.

    1     В законе, известном под именем Gilberts Act. «Во время реставрации английским приходам давали оружие для защиты от бедняков; накануне рево­люции им дают средство распределения помощи беднякам». W. Cunningham Orowth of English industry and commerce, II, 578



    английском языке и живущее под сеныо английского флага. Конечно, нет ничего невозможного в том, что движение народонаселения, начало которого видел XVIII в., будет продолжаться еще долго. Однако не следует забывать, что это факт недавнего времени, связанный с известными историческими условиями, которые не всегда су­ществовали и которые вполне могут еще измениться или исчезнуть в будущем.

    Что касается прошлого, то, повидимому,—особенно категориче­ским на этот счет нельзя быть, дело идет скорее о догадке, нежели

    о  фактах—народонаселение Англии возрастало до 1750 г. чрезвычайно медленно. Мы приведем, не ручаясь за их правильность, цифры, предложенные Рикманом в его предисловии к таблицам переписи 1831 г.1: в 1600 г. Англия и Уэльс имели 5 млн. жителей, около 1650 г.—5х/а млн., в 1700 г.—6 млн., в 1750 г.—6г/2 млн. Таким образом, за полтораста лет население возросло как будто едва на 1г/2 млн. За следующие полвека* с 1750 до 1801 г., оно увеличилось на 2х/2 млн. жителей: процент его прироста был вчетверо больше, чем в предшествующий период.

    II

    Одновременно с увеличением народонаселения перемещался его центр тяжести; уже одного направления этого движения почти доста­точно, чтобы привести к отгадке его причин. Приведем на карте Англии (в собственном смысле) поперечную линию от устья Гумбера до устья Северна, почти вдоль юрского склона лондонского бассейна. Обе разделяемые ею области почти равны по площади2. Одна, северо- западная, обнимает теперь почти все крупные центры английской промышленности: каменноугольные бассейны средней Англии, Йорк­шира и Ланкашира, Нортумберленда и Доргема, скопления фабрик, теснящиеся вокруг Манчестера, Ливерпуля, Лидса, Шеффильда, Ныокестля. Юго-восточная область представляет театр менее актив­ной и менее концентрированной хозяйственной жизни. Вне Лондона, безмерный рост которого соответствует росту британской мировой империи, в ней мало больших городов. Она изобилует, напротив, старыми историческими городами, которые гордятся своими колле­джами, замками и соборами, но остались маленькими и словно заснули, съежившись за оградой своих вековых стен. Эта противоположности

    о  которой достаточно напомнить, выступает весьма ясно в статистике. Семнадцать северо-западных графств имели в 1901 г. 16 718 тыс. жи­телей, между тем в 24 юго восточных графствах жителей было всего 14254тыс., из которых почти треть,—а именно 4 536 тыс.—приходи­лась на одно Лондонское графство3. Первая группа имела 21 город с населением не менее 100 тыс. каждый, причем в трех городах насе­


    1  Abstracts of the answers and returns to the population. Act 11 Geo. IV, предисл., I, XLV.


    2  71 573 кв. км (юго-восточные графства) против 61 852 кв. км (северо- западные графства).


    3  Лондонское графство было учреждено в 1888 г.



    ление превышало 500 тыс. человек, а в 12 городах число жителей пре­вышало 200 тыс.1 Вторая группа содержала лишь восемь таких горо­дов, причем в эту цифру входят уже Лондон и два его предместья— Вестгэм и Кройдон2. Средняя плотность населения составляла на северо-западе 270 человек на 1 кв. км, на юго-востоке—только 199, а если выделить Лондонское графство, то всего 135.

    Совершенно иная картина представлялась в XVIII в. Мы попы­тались изобразить на трех картах сос!юяние народонаселения в 1700г 1750 и 1801 гг. Документы, приложенные к переписи 1801 г., позво­ляют нам сделать эту попытку, не вызывающую тех возражений, ко­торые возбуждают лишенные серьезного базиса исчисления XVII и XVIII вв.; метод предположений становится законным, когда он основывается на сравнениях с надежными и полными данными офи­циальной переписи3. При рассмотрении первой из этих трех карт поражает прежде всего незначительная средняя плотность населения сравнительно с нынешней. Вне Лондона и его ближайших окрест­ностей ни одно графство не имеет 60 жителей на 1 кв. км. Что касается распределения, то оно чрезвычайно ясно: наиболее населенные графства группируются в почти непрерывную полосу от Бристоль­ского канала до побережья Сэффолька. Эта узкая полоса содержала более трех пятых всего населения Англии. Северные графства были населены слабо; Ланкашир, Западный Йоркшир имели не более 30—40 жителей на 1 кв. км.

    В 1750 г. начинает обозначаться движение к северу. Население как бы передвигается к Атлантическому океану, куда его привлекает развитие морской торговли, возрастающее богатство Ливерпуля и Бристоля. Наиболее населенная зона образует треугольник, широ­кое основание которого лежит на западе и тянется к северу до граф­ства Доргем. Наконец, в 1801 г. вид карты полностью изменился. Лондонское скопление людских масс образует в обращенном к кон­тиненту углу Англии обособленное пятно, между тем как густо заштри­хованная полоса, расширяясь к северу, тянется через центральные и западные графства к югу, оканчиваясь у подножья Кумберлендских гор и у подступов Уэльского массива. Если бы не Лондон, с его 900 'Тыс. жителей, то северо-западная группа уже в эту эпоху срав­нялась бы с юго-восточной: население первой составляло 3 895 тыс. душ против 4 711 тыс. второй. Возьмем теперь карту, изображающую распределение населения Англии в 1901 г.: мы находим в ней, бес­спорно, резче выраженные, но те же ясно распознаваемые характер­ные особенности. С 1801 до 1901 г. совершается одно и то же дви-


    1  Биркенхед—110 926 жителей, Бирмингем—522 182, Блекберн—127 527, Больтон—168 205, Брадфорд—279 809, Бристоль—328 842, Дерби—105 785,. Гейтсхед—109 887, Галифакс—104 933, Гулль—240 618, Лидс—428 953, Лей- стер—211 574 , Ливерпуль—684 947. Манчестер—543 969, Ньюкестль—214 803, Ноттингем—239 753, Ольдгем—137 238, Престон—112 982, Салфорд—220 956, Шеффильд—380 717, Сандерленд—145 565 жителей.


    2  Брайтон—123 478 жителей, Кройдон—133 885, Норвич—111 728, Плимут— 107 509, Портсмут—189 160, Саутгемптон 104 911, Вестгем—267 308, Лондон—

    4               536 036 жителей.


    3  См. Abstracts of the answers and returns to the Population Act. 41 Geo. III,. I, 41 и сл. (Observations on the results.)



    жение, не меняющее своего направления; между тем в 1700 г. оно еще не начиналось


    ЖИТЕЛЕИ НА КВ. КМ.

    меньше 2а

     

    ОТ 20 ДО 40

     

    ОТ 40 ДО 60

     

    ОТ 60 ДО 80

     

    ОТ 80 Д0100

     

    ОТ 100 ДО 150

     

    более 160

     

    СЕВЕРНОЕ


    РАСПРЕДЕЛЕНИЕ НАСЕЛЕНИЯ АНГЛИИ В СОБСТВЕННОМ СМЫСЛЕ

    в 1700 г.


    Что означает это перемещение населения на север и на запад? Чтобы понять его смысл, надо изучить его ближе и в деталях. Возьмем, например, одно из южных графств—Вильтшир. Это одна из типичных областей старой промышленности, с ее домашними ма-



    егерскими, разбросанными по деревням, с ее маленькими городами, местожительством-предпринимателей и торговцев. В 1700 г. Вильт-


    шир занимал по плотности населения третье место, после Миддль- секса и Сэррея: она составляла в нем более 50 жителей на 1 кв. км. В течение XVIII в. плотность населения возрастает, но очень мед­ленно, она не поднимается выше 55—в 1750 г. и 62—в 1800 г. В чисто



    земледельческих графствах, как Гентингдон или Линкольн, прогресс еще более медленный: за сто лет плотность населения поднимается лишь с 37 до 41 и с 25 до 30 жителей. Рассмотрим теперь районы, в


    которых развиваются новые отрасли промышленности, где появля­ются машинное производство и крупные предприятия. Уорикшир и Стаффордшир, на границе которых находится металлургический и горный округ Бирмингема, считали вместе 214 тыс. жителей в



    4700 г., 300 тыс.—в 1750 г., 462 тыс.—в 1801г. Здесь население лишь немногим более чем удвоилось, но в Ланкашире оно возросло более чем в 4 раза; со 166 тыс. жителей—до 695 тыс. И—факт


    многозначительный—три четверти этого огромного прироста прихо­дятся на вторую половину века.

    Действительно, именно тогда крупная промышленность породила в местностях, где развитие ее встретило наиболее благоприятны©



    условия, те мощные скопления людских масс, чудовищный рост которых продолжается еще на наших главах. Вначале скопления эти были еще несколько разбросанными, как и самые отрасли промыш­ленности, вокруг которых они образовались; окончательно устано­вились и упрочились они лишь после введения паровой машины.— Первые фабрики, машины которых приводились в движение водяными колесами, были обычно расположены вне городов. Между тем они не могли устраиваться иначе, как поблизости от какого-нибудь города. Им нужен был не слишком отдаленный рынок для закупки материалов и продажи своих изделий ввиду довольно большой еще трудности сообщений и транспорта. Им нужны были рабочие руки не только для работы, выполнявшейся в их мастерских, но и для той раздаваемой на сторону работы, которая была необходимым дополнением первой. Как известно, в период, предшествовавший изобретению механического ткацкого станка и пока он не вошел еще во всеобщее употребление, хлопок и шерсть, спряденные на машине, приходилось ткать на руч­ных станках; деревенские ткачи были слишком разбросаны, чтобы справиться со всей этой работой. Вот почему центры крупной про­мышленности могли, даже до появления паровой машины, устано­виться в определенных местах и развиваться с быстротой, предве­щавшей их будущую грандиозность.

    III

    Среди городов, название которых встречается на каждой странице настоящей книги и которым крупная промышленность обязана столь­ко же, сколько они обязаны ей, города хлопчатобумажной промыш­ленности представляют пример наиболее замечательного и раннего роста. В ряду их первое место занимает важнейший и прославлен­нейший из них всех, остающийся поныне классическим типом боль­шого промышленного города: я разумею Манчестер.

    Не надо думать, что город Манчестер—современного происхо­ждения. Напротив, он очень старый город: это Mancunium римлян1. Он господствовал над проходом между крутыми склонами Пеннинских гор и непроходимыми торфяными болотами, тянувшимися со стороны моря2. Его положение на берегу реки Ирвелль, недалеко от ее слия­ния с Мерсеем, и среди амфитеатра холмов, окружающего южную часть Ланкашира, предопределяло его роль местного менового центра. Крутой скат водных потоков, спускающихся со всех сторон к естественному бассейну, в глубине которого лежит Манчестер, был одной из причин его промышленной карьеры. Тканье полотна и гру­бых шерстяных материй, называемых cottons, которые долго были


    1  См. Itinera*ium Antonini August!, Iter BrHarmicrm;Monumenta Historica Britannica, I, XXII. Рассуждения Джока Гуитекера в Hist, of Manchester, I, 3 и сл. не прибавляют к этому тексту очень убедительных разъяснений.


    2  В конце XVIII в. они покрывали еще большие пространства. См. описание, которое дает Aikin: «В засуху поверхность достаточно прочна, чтобы выдержать тяжесть человека, но при каждом его шаге земля дрожит на большом простран­стве; лошадям же и скоту рискованно вступать на эту почву. В дождливое время вти болотистые земли образуют непроходимое препятствие». J. Aikin, Descrip­tion of the country from thirty to forty miles round Manchester, p. 11.



    специальностью района, принесли Манчестеру к концу средних веков благосостояние, о котором свидетельствуют еще теперь один-два памятника, сохранившиеся среди нового города1. В эпоху крупных суконщиков времен Возрождения слава его была выше его действи­тельного значения2: о нем говорили как о значительном городе, между тем как, по правде сказать, это была лишь богатая деревня3.

    В XVII в. появляется хлопчатобумажная промышленность. Ман­честер именно тогда становится городом, но официально не признается и еще долго не будет признаваться таковым. Он не имеет городской думы и не посылает депутатов в палату общин4. Вот почему де Фоэ называет его еще в 1727 г. «одним из самых больших, если не самым большим селом Англии»5. Далекий, впрочем, от желания изобразить его как незначительный поселок, де Фоэ исчислял его население в 50 тыс. человек—цифра, смехотворно преувеличенная; на самом дел& оно составляло максимум 9—10 тыс. человек6. Обстоятельством, ко­торое могло вызвать иллюзию насчет численности его населения,, была оживленная деятельность всей округи. Манчестер был рынком для промышленного района, раскинувшегося на 10—15 миль кругом. В нем выделывали шерстяные материи, грубые холсты, фетровые шля­пы, в особенности же всякого рода и всяких сортов хлопчатобумаж­ные ткани, миткали, бумажные бархаты, ситцы ярких цветов, которые вывозились ливерпульскими купцами в Африку и колонии7. После критического периода запретительных за? онов хлопчатобумажная промышленность развивается равномерно и без перерывов. Рост насе­ления следует параллельной кривой. В 1753 г. две церкви Манчестера перестают быть достаточными для населения и возбуждается хода­тайство о разрешении на постройку новой церкви8. В 1757 г. другое ходатайство свидетельствует о новых нуждах увеличивающегося на­селения: жители просят, чтобы их освободили от обязательства от­давать свое зерно для помола в School Mill, старую господскую мель­


    1  Здания Четемского госпиталя, содержащие прекрасную библиотеку* построены в XV в.; церковь, недавно обращенная в кафедральный собор, по­строена в первой части XIV в.


    2   «Манчестер—уже давно очень населенный город... В нем производят льня­ные и шерстяные ткани, и эта промышленность обогащает жителей и дает им* возможность жить с удобствами. Их энергия, аккуратность и честность обусло­вливают частое посещение их купцами из Ирландии и разных других стран». 33 Henry VIII, с. 15, введение.


    8 Этим выражением пользуется W. Ashley в Histoire et doctrines ёсопо- miques de lAngleterre, франц. перев., II, 68.


    4  В парламенте Манчестер представлен лишь со времени избирательной^ реформы 1832 г.


    5  De Foe, Tour, II, 69 и III, 209—211.


    6  Th. Percival, Observations on the state of population in Manchester and' Salford, p. I, указывает для 1717 г. цифру в 8тыс. чслоргк, осроЕываясьна указа­ниях приходских списков (в сводке в Abstracts of the answers and returns to the Population Act 41 Geo. Ill, II, 149) и сравнивая с ними данные местной переписи 1773 г. (3 т. рукописи в Четемской библиотеке), приходим почти и тому же ре­зультату.


    7  J. Aikin, Descr. of the country from thirty to forty miles round Manchester, p. 158—161.


    8  Петиция ректора и членов коллегии. Journ. of the House of Commons* XXVI, 556.



    ницу, давно уже ставшую недостаточной для нужд местного потреб­ления; городская перепись, произведенная для подкрепления этого ходатайства, дает для Манчестера и Сальфорда цифру населения при­близительно в 20 тыс. душ1. Площадь, занятая домами, была еще очень ограничена, если сравнить ее с огромной площадью, которую занимают теперь эти два города-близнеца. Несколько узких и мрач­ных улиц сгруппировались вокруг Cannon Street, где жили главные торговцы, и возле старой дороги в Честер; обе эти улицы сходи­лись у единственного моста через р. Ирвелль. По другую сторону моста, внутри большой излучины, образуемой рекой, весь Сальфорд занимал не намного больше места, чем теперешний большой вокзал у Биржи. Королевская больница, постройка которой относится к 1753 г., была расположена за городом. Кругом тянулись везде поля, и в пересекающих их речках Ирке и Медлоке, ныне более загрязненных и черных, чем Бьевра в Париже, ловили еще тогда форелей2.

    Среди фактов, наиболее способствовавших росту города, следует отметить прорытие Ворслеевского канала, позволившего жителям Манчестера дешево запасаться отныне каменным углем, и проведение Мерсеевского канала, которое сделало более легкими и правильными торговые сношения с Ливерпулем. В последующие годы были при­няты важные меры для улучшения улиц и освещения их, для орга­низации помощи в случае пожаров3,—явные признаки заметного, хотя еще только начинающегося развития. Новая перепись, предпри­нятая в 1773 г. группою частных лиц, во главе которых стоял Джон Уитекер, первый историк Манчестера, измерила достигнутый про­гресс. Результаты ее были следующие: Манчестер—3 402 дома и 22 481 житель, Сальфорд—866 домов и 4 765 жителей; в общем итоге— несколько больше 27 тыс. душ, следовательно, в среднем, 6—7 чело­век в одном доме4. Статистика эта особенно интересна в том отно­шении, что она была собрана как раз в тот момент, когда начала ме­няться техника текстильной промышленности. Употребление дженни распространялось уже в Ланкашире и в соседних графствах, но кром­фордская фабрика Аркрайта была основана всего за каких-нибудь два года перед тем, и в Манчестере не было еще пока ни одной пря­дильни. Таким образом, если население этого города за 50 лет утрои­лось, то причиною, скажут, было здесь не машинное производство. Разумеется, но причиною были силы, подготовившие машинное про­изводство и склонявшие уже всю экономическую эволюцию в том направлении, в котором ему предстояло вскоре стремительно двинуть зе. И когда машинное производство, наконец, появилось, то непосред­ственно предшествовавшее ему движение народонаселения пошло


    1  J. Aikin, ouvr. cite, p. 156; Th. Henry, Observations on the bills of mortality for Manchester and Salford, Memoirs of the literary and philosophical Society of Manchester, III, 159; Th. Percival, Observations on the state of population in Manchester, p. I.


    2   См. серию планов Манчестера в картографическом отделении Британского музея.


    3  См. Journ. of the House of Commons, XXX, 159.


    4  Census of Manchester and Salford (1773), Четемская библиотека.



    вперед показательно-ускоренным темпом: в 1790 г. Манчестер имеет 50 тыс. жителей, в 1801 г.—95 тыс., включая население предместий1.

    В то же время меняется внешний вид города. Крупные фабрики устраиваются в нем во все большем числе, особенно с того момента как паровая машина начинает заменять собою гидравлический двига­тель. В 1786 г. над городскими домами возвышалась, по словам одного современника, только одна фабричная труба—прядильни Аркрайта2. Пятнадцатью годами позже в Манчестере было уже около 50 пряди­лен, большинство которых имело паровые машины3. Кругом них, образуя словно пояс вокруг старого города, тянулись рабочие квар­талы, построенные наспех и слишком тесные для скучившегося в нем населения. В их почернелых от копоти и сырых уличках господство­вали эндемические лихорадки4. Напротив, центр, где были располо­жены магазины, стал красивее: в нем проложили широкие улицы, окаймленные с обеих сторон высокими каменными домами5. Наконец, совсем за городом, в направлении к юго-востоку, появились изящные виллы, окруженные садами: там жила новая аристократия, вновь народившийся очень богатый класс «хлопчатобумажных лордов» (cotton lords)6. Манчестер еще долго сохранял эти характерные черты, которые в XIX в. повторились во всех больших промышлен­ных городах Англии. Современный прогресс в способах сообщения изменяет их лишь в том смысле, что все более резко подчеркивает их.

    Определить, как образовалось население Манчестера, задача довольно трудная, по крайней мере для описываемой эпохи. Несо­мненно, что рост его был преимущественно результатом иммиграции. Многие рабочие пришли из соседних графств, привлеченные сравни­тельно высокой заработной платой в хлопчатобумажной промышлен­ности7. Притягательная сила ее сказывалась на далеком расстоянии: не только в Манчестере, но и во всем Ланкашире появляется уже ирландский элемент8.

    Историю Манчестера повторяет—в меньшем, разумеется, мас­штабе—большинство окружающих его городов. Ольдгем был около 1760 г. селом, имевшим от 300 до 400 жителей9. В нем ткали шерсть


    1  См. Wheeler, Manchester, p. 249. Официальная цифра—84 020 человек. Abstracts of the answers and returns to the population Act 41 Geo. Ill, I, 173.


    2  Report of the minutes of the evidence taken before the select committee on the state of the children employed in the manufactories of the United Kingdom (1816), p. 317.


    3  Svedenstjerna, Reise, p. 188.


    4  Th. Henry, ouvr. cite, p. 161—162. и Aikin, ouvr. cite., p. 192. См. гл. III. La revolution industrielle et la classe ouvriere, p. 433. В 1790 г. было решено построить новый дом призрения бедных. См. Journ. of the House of Commons, XLV, 194, 544.


    5  J. Aikin, ouvr. cite, p. 182, 192, 373. До 1760 или 1770 г. почти все дома в городе были еще деревянные или глиняные.


    6  Ibidem, р. 203.


    7  Средняя заработная плата в сельском хозяйстве с 1789_ до 1803 г.— 10 шилл. в неделю, Th. Rogers, Six centuries of work and wages, p. 510. Сред­няя заработная плата в промышленности в Манчестере—16 шилл. в неделю. F. М. Eden, State of the poor, II, 367.


    8  A second letter to the inhabitants of Manchester on the exportation of cotton twist (1800), p. 11.


    9  E. Butterworth, Hist, of Oldham, p. 110—111.



    к хлопок, пользуясь при этом недавно введенным в употребление самолетным челноком. Первые фабрики были основаны в нем между 1776 и 1778 гг.1 В 1788 г. их было на территории прихода двадцать пять, и село превратилось в город, предместья которого образовала густо населенная сельская округа2. В 1801 г. township содержал

    12   тыс. жителей, а весь приход—20 тыс. Больтон состоял в 1753 г.— год рождения Самюэля Кромптона—из очной кривой и плохо вымо­щенной улицы, вдоль которой тянулись в два ряда деревенские хи­жины, окруженные садами. Ткачи из окружных деревень приносили сюда для продажи свои куски материй «в мешках на одном плече* а на другой руке висела часто корзинка со свежим маслом»3. В 1773 г. население его превышало уже 5 тыс. жителей; в 1789 г. оно дошло до 12 тыс.4, в 1801 г.—до 17 тыс. То же самое происходит в Рочделе? в Бэри, Блакберне, Престоне, Вигане, Стокпорте, Аштоне, Стэли- бридже; во всех пунктах этой бедной местности благодаря приливу одной и той же жизненной силы вырастает за немногие годы густой ряд городов5.

    Не следует забывать, что промышленность отнюдь не была сосре­доточена вся в городах, а захватывала довольно большой район вокруг них. Рост населения в этих промышленных пригородах про­исходил часто еще энергичнее, чем в самих городах. Деревушка Тильдсли, к югу от Больтона, состояла в 1780 г. из двух ферм и 8—9 коттеджей; в 1795 г. в ней насчитывалось не менее 162 домов, одна церковь и 976 жителей, в том числе 325 ткачей. Все это—благо­даря почину некоего Джонсона, построившего здесь шестиэтажную фабрику, состоявшую из прядильни и красильни и снабженную новейшим механическим оборудованием6. Когда видишь эти при­меры, то получается такое впечатление, что благодаря промышлен­ности люди, согласно энергичному выражению Юнга, действительна «вырастают из-под земли».


    1   Butteruorth, р. 117. Из первых шести три были снабжены для приведения в движение их машин водяными колесами, а три остальные пользовались для этой цели лошадьми.


    2  Ibidem, р. 132, 148.


    8   French, Life of Samuel Crompton, p. 9; de Foe в 1727 г. упоминал Больтон только как место происхождения одного дворянского титула. Tour, III, 217.


    4  J. Aikin, ouvr. cite, p. 260.


    5  См. E. Butterworth, Hist, of Ashton-under-Lyne, p. 81 и сл.; J. Aikin, Description of the country from thirty to forty miles round Manchester, p. 260 и сл.; F. M. Eden,*State of the poor, II, 298. Вот население некоторых из них пе переписи 1801 г.

    Город Приход


    Аштон...................................      5 000      15 000


    Рочдэль                                       7 000      29 000


    Бэри                                             5 500      22 300

    Блакберн . . . ■                         10 000      14 300

    Престон                                     11 000      33 000


    8   В своей книге «Description of the country round Manchester» (1795), p. 299* Эйкин отмечает удачный выбор места для этой фабрики: «Здесь имеется в изоби­лии каменный уголь, прекрасные проточные воды, кругом живет несколько тысяч ткачей, а на расстоянии каких-нибудь 4 миль проходит Бриджватерский канал». Отсюда видны главные условия, которых искали в описываемое время основатели заводов.



    В тех районах, где преобладала шерстяная индустрия, промыш­ленная революция наступила позднее и совершалась медленнее; то же замечание относится к росту их населения и образованию в них больших городов. Лидс был в начале XVIII в. более значи­тельным городом, чем Манчестер1, но в 1775 г. население его соста­вляло всего 17 тыс. человек2, тогда как население Манчестера дохо­дило до 30 тыс. или превышало эту цифру. Настоящее развитие его начинается только около 1780 г., когда в Йоркшире появляется дженни, и становится быстрым лишь с 1793 или 1794 г., когда откры­ваются первые фабрики. Лишь тогда Лидс становится местопребыва­нием концентрированной промышленности, вместо того чтобы оста­ваться попрежнему как бы главным городом обширного округа, по которому было разбросано мелкое производство,—рынком, куда несколько тысяч ткачей являлись еженедельно, чтобы продать куски материи, сотканные их собственными руками. Но эта концентрация еще далеко не закончена. Рядом с немногочисленными еще пока фабриками продолжает существовать множество домашних мастер­ских. Из 53 тыс. жителей, которые приход имел в 1801 г., более 20 тыс. жили в коттеджах, за пределами города в тесном смысле слова.

    Если от Лидса, где влияние машинного производства, хотя и сла­бое еще, все-таки ощущалось уже, мы перейдем к соседнему приходу Галифакса, то перед нами раскрывается совершенно противополож­ная картина. Здесь никакого глубокого изменения не произошло. Мелкое производство, мелкая собственность, работа на дому—все это сохранилось и существует почти нетронутым3. В зависимости от этого мы видим, что население, издавна довольно густое на всем пространстве этого большого прихода, растет лишь медленно: с 50 тыс. жителей в 1760 г.4 оно поднимается в 1801 г. едва до 63 1ыс* Что касается самого города, то он развивается еще меньше: он сохра­няет свои старинные каменные дома, тесно скучившиеся вокруг его готической церкви; он остается тем, чем не переставал быть в течение нескольких столетий, т. е. местом встречи для окрестных ткачей, которые собираются в его большом суконном рынке, выстроенном в 1779 г.5


    1                                                Манчестер                                 Лидс


    Годы                         Крещения Погребения Крещения Погребения

    1700                       ........ 259                 195                  290                 274

    1710                       ......... 212                260                  284                 253

    1720                       ........ 298                 298                  305                 186

    1730                       ......... 351                574                  569                 519

    1740   ............................. 402                 622                  573                 582

    1750   ............................. 653                 818                  770                 548


    Abstracts of the answers and returns to the Population Act 41 Geo. Ill, II, 149 и 371.


    2  F. M. Eden, State of the poor, II, 847.


    3  Cm. Report from the select committee on the woollen manufacture (1806), p. 9.


    4  Journ. of the House of Commons, XXVIII, 133.


    6   J. James, History of the worsted manufacture, p. 616. Соседний город Брад­форд,—ныне гораздо более значительный, чем Галифакс,—оставался до самого конца XVIII в. незначительным поселением. См. J. James, Hist, of Bradford, p. 185, Continuation to the history of Bradford, p. 189 и сл.



    В промышленных центрах востока и юго-запада мы присутствуем не только при замедлении роста, но при настоящей остановке его. Норвич, недавно еще третий в королевстве город, после Лондона и Бристоля, опускается в 1801 г. до десятого места1. Но он остается, по крайней мере, и всегда оставался с тех пор значительным горо­дом. Иное мы видим в юго-западных графствах: здесь упадок полный и безнадежный. Времена их процветания миновали навсегда: кон­куренция севера разоряет их. Тщетно производители Тивертона, Фрома, Эксетера пытаются бороться, вводят в своих мастерских механическое оборудование, пробуют даже акклиматизировать у себя хлопчатобумажную промышленность рядом с шерстяной2. Города их, считавшиеся накануне промышленной революции среди самых богатых в королевстве, словно осуждены отныне на прозябание. В Тивертоне население падает с 9 тыс. жителей до 7 тыс.3 Фром, каким Эден описывает его в 1795 г., производит жалкое впечатление рядом с большими городами севера: отсутствие новых зданий, ста­рые кривые улицы, грязные, немощеные, зарастающие травой4. Это картина упадка, за которым последуют скоро полная заброшен­ность и тишина—грустное запустение всех былых городов, из кото­рых ушла жизнь.

    IV

    Города железа выросли не с такой быстротой, как города хлопка, но быстрее городов шерсти. Если они не извлекли пользы из возник­новения и развития новой отрасли промышленности, подобно пер­вым, то, по крайней мере, их старые промыслы преобразовались быстро и без затруднений. Правда, это преобразование совершилось вне городов и далеко от них. Большинство крушшх металлургиче­ских заводов—Дерби в Кольбрукделе, Робека в Карроне, Вилькин- сона в Берсгеме и Брадлее, Гомфрея и Кроушэя в Уэльсе—все они были основаны в стороне от старых центров. И разве мы не видим, наоборот, что в таких городах, как Бирмингем и Шеффильд, вместе с множеством мелких специальностей, сохранились традиционные формы производства5. Бесспорно так, но, тем не менее, влияние круп­ной промышленности не замедлило проникнуть и сюда. Доставляя


    1  Abstracts of the answers and returns to the Population Act 11 Geo. IV, пре­дисловие, p. XXIII.


    2  Harding, Hist, of Tiverton, I, 191. В 1793 г. большая хлопкопрядильня была устроена в Тивертоне, но дела ее владельца пошли плохо, и он должен был вскоре отказаться от своего начинания. См. J. Billingsley, A general view of the agricul­ture in the country of Somerset, p. 90 и 167.


    3  Eden, State of the poor, II, 142. Даже теперь оно не превосходит 10 тыс. человек.


    4  Ibidem, II, 644.


    6    В 1780 г. в Бирмингеме было 6 производителей шил, 104—пуговиц, 23 отлив­щика медных вещей, 26 производителей пряжек, 8 ножевщиков, 9 производите­лей весов, 12 производителей подсвечников, 29 резчиков печатей, 15 произво­дителей напилков, 21 оружейник, 9 производителей шарниров, 8 чугунолитей­щиков, 14 слесарей, 46 производителей накладных вещей, 9 производителей колец, 12 производителей пил и режущих инструментов, 24 кузнеца, АО про­изводителей безделушек, 26 ювелиров, 17 производителей цепей. S. Timmins, D-r Priestley in Birmingham, p. 3.



    мелким мастерским необходимое им сырье, они изменили если не способ, то, по крайней мере, размеры производства. Употребление кокса в доменных печах, пудлингование, гентсмановский способ производства стали—все они, если и не изменили тотчас технических привычек бирмингемских производителей мелких металлических изделий и шеффильдских ножевщиков, то чрезвычайно способство­вали расцвету их предприятий и росту их городов.

    Население Бирмингема было, повидимому, в течение всей первой половины XVIII в. многочисленнее населения Манчестера. В 1740 г. оно доходило, вероятно, до 25 тыс. жителей, в 1760 г.—до 30 тыс.1 Но в то время как население Манчестера возросло с 1760 до 1800 г. вчетверо, население. Бирмингема только удвоилось и составляло по переписи 1801 г. 73 тыс. человек. Город, застроенный самым не­правильны^ образом,—он оставался, впрочем, таким до больших строительных работ, произведенных в течение последних тридцати лет,—был уже довольно велик: он занимал около одной квадратной мили, причем границами его были Вольвергемптонский, Вустерский и Уорикский каналы2. Именно у пристаней этих каналов, по кото­рым прибывали каменный уголь и руда, выросли новые кварталы; поблизости от четвертого канала, который шел к Тамворту и к Grand Trunk, возвышался несколько к северу от города большой завод Сохо. Несмотря на свою мало привлекательную внешность, на урод­ливость своих маленьких кирпичных домов, скучившихся как по­пало на неровной местности, Бирмингем уже в то время был одним из самых богатых городов королевства. Видимыми для всех свиде­тельствами его богатства были его два театра, его библиотека, осно­ванная по общественной подписке3. Богатство это распределялось, впрочем, весьма неравномерно: из 8 тыс. домов, переписанных, в 1780 г. администраторами налога в пользу бедных, только 2 800 были обложены4.

    Группировка населения вокруг Бирмингема представляла уже тогда свое характерное расположение. К северо-западу от города, в южном углу Стаффордшира, тянулся очень населенный округ, богатый залежами каменного угля, оглашавшийся в продолжение всего дня стуком молотов, а ночью освещенный отблеском огней в кузницах. Это так называемый «черный край» (Black Country) между Додлеем и Вольвергемптоном, уже тогда заслуживавший своего названия. Сведеншерна насчитал здесь в 1802 г. на небольшом пространстве около 40 доменных печей5. Напротив, во всех других


    1  См. Hutton, Hist, of Birmingham, p. 57—59 (тенденция преувеличивать цифры); Clarke MSS, III, 46; Abstracts of the answers and returns to the Popula­tion Act 41 Geo. Ill, II, 319 (цифры, извлеченные из приходских списков).


    2  План Бирмингема в 1795 г. у W. Hutton,~Hist, of Birmingham, p. 80. План, составленный Шериффом (1805)—сравн. с планом, составленным Брад- фордом в 1750 г. (Британский музей, Отдел карт. № 72 830 и 72 835).


    3  W. Hutton, ouvr. cite, p. 165 и 196—200. О постройке новых церквей. См. Journ. of the House of Commons, XXXIII, 494 и LVIII, 365.


    4  Journ. of the House of Commons, XXXVII, 576.


    5  E. Svedenstjerna, Reise, p. 83. Много гвоздарных мастерских и мастерских для производства разного скобяного товара было еще рассеяно по деревням. См. W. Pitt, A general view of the agriculture in the county of Stafford, p. 160 и сл. (1794).



    направлениях путешественник попадал из очень густо населенного промышленного центра прямэ в степь, усеянную редкими дере­внями, над которыми высились вдали стройные колокольни Ко­вентри и зубчатые стены Уорикского замка, отражающиеся в тихих водах Авона.

    Шеффильд развивался медленнее Бирмингема. Произошло ли это потому, что его промышленность, распределенная, как в Бирмин­геме, между большим числом мелких, специализировавшихся мастер­ских, застыла еще, сверх того, в своих устарелых традициях благо­даря регламентации, на страже которой стоял цех ножевщиков Гал- ламшира? Или же это было следствие его географического положе­ния, не столь выгодного, как положение Бирмингема, так как оно менее центрально? Так или иначе, но Шеффильд был скоро опере­жен своим соперником: в 1760 г. его население равнялось приблизи­тельно только 20 тыс. жителей, а в 1801 г.—45 тыс.1 Но сколько городов с 45-тысячным населением имела Англия одним столетием раньше?

    Чтобы произвести сравнение, нет даже надобности перенестись назад на целое столетие. До 1750 г. большим городом называли уже поселение, имевшее более 5 тыс. жителей. Описывая графство Девон, де-Фоэ мог сказать: «Это—край, полный больших городов»2. Факти­чески масса населения жила в деревнях и местечках, имевших менее 300 очагов. А сколько среди этих «больших» городов—по понятиям, господствовавшим 150 или 200 лет назад,—сколько найдется таких, которые оправдали бы возлагавшиеся на них в свое время надежды? Напротив, города, рост которых ведет свое начало от промышленной революции, не переставали разрастаться. Судьба их была связана с судьбой крупной промышленности. Не только их местоположение, но и структура и физиономия их определились сразу. Последние годы XVIII в. видели их такими же, какими мы знаем их теперь: безобразными и черными, окутанными дымной атмосферой, прости­рающими во все стороны, словно бесформенные щупальцы, свои плохо построенные предместья, но в то же время исполненными бьющей через край энергии, богатыми и богатеющими с каждым днем все больше, поддерживающими уже сношения со всей Европой, в которую они выбрасывали избыток своего беспрерывно возрастаю­щего производства. В этих городах нового типа, в которых развивает­ся новая городская жизнь, неизвестная старой Англии, образуются на протяжении одного или двух поколений новые люди, новые классы, можно сказать,—новый народ: с одной стороны, огром­ная, разношерстная толпа рабочего пролетариата, наполняющая промышленный муравейник своим дисциплинированным движением; с другой—над ним и управляя, в интересах получения себе прибыли, всем механизмом крупной промышленности, промышленная аристо­кратия, могущественный класс капиталистов, основателей и владель­


    1  Предположительные цифры, данные Еденом в State of the poor, II, 869, слишком малы по отношению к точной цифре 1801 г. См. Journ. of the House of Commons, XXVIII, 497.


    2  De Foe, Tour, I, 81. См. ч. 1-я, гл. I, стр. 32.



    цев фабрик. Охарактеризовав движение народонаселения, вызванное промышленной революцией, мы должны теперь перейти к описанию созданных ею социальных групп, потребности, стремления и кон­фликты которых наполняют собой историю современного мира.


    ГЛАВА ВТОРАЯ

    ПРОМЫШЛЕННЫЙ КАПИТАЛИЗМ

    Только по странному незнакомству с историей можно в промыш­ленной революции отыскивать начало капитализма. Начало это отодвигается от нас все дальше в глубь времен, по мере того как мы изучаем его больше: быть может, оно так же старо, как торговля и монета или как различие между богатыми и бедными. Специфиче­ской чертой крупнопромышленного строя является применение капитала к производству товаров и самое образование капитала в ходе этого производства является существование класса капита­листов, который по существу есть класс промышленный.

    I

    Раньше капитал был либо результатом простого чистого нако­пления, либо плодом обмена на различных его ступенях. Он был либо земельным капиталом, либо финансовым, либо торговым. Если мы спросим, в чьих руках находилось богатство до конца XVIII в., то ответ приводит нас к трем отличным друг от друга группам людей. На первом месте стояли земельные собственники, владельцы свет­ских или церковных земель; этот многочисленный класс пользо­вался преобладающим влиянием в стране, и экономическая мощь его, укрепленная вековыми привилегиями, была еще очень велика. Вслед за ним шел маленький отряд людей, орудовавших деньгами: менял, банкиров, откупщиков; благодаря своему богатству, своей энергичной деятельности, своим сношениям с правительствами, кре­диторами которых они были, они занимали уже значительное место в обществе. Роль их, хотя еще очень специальная и проявлявшаяся лишь в ограниченной сфере, все больше теряла тот характер чего-то исключительного, который она имела раньше, Ьо времена крупных банкиров Флоренции или Аугсбурга. Наконец, третью группу соста­вляли купцы, которые в своих ближних или отдаленных, единоличных или компанейских предприятиях часто употребляли и накопляли большие капиталы. Самые богатые из них составляли в торговых городах настоящую аристократию. В одной из предшествующих глав мы показали, как они постепенно забирали в свои руки про­мышленность. Но, располагаясь, таким образом, по-хозяйски в обла­сти производства, они продолжали, однако, интересоваться больше всего обменом, как этого и следовало ожидать от купцов по профес­сии; функция их заключалась не в том, чтобы производить, а в том, чтобы покупать и перепродавать. Землевладельцы, обладатели де­нежных капиталов, торговцы—таковы три категории, в одну из ко­



    торых вошли бы, за немногими исключениями, все примеры эконо­мической деятельности, какие можно было бы привести в то время.

    Следует, впрочем, допустить, что исключения были. Они связаны с той ранней формой крупной промышленности, которую мы, следуя Марксу, назвали мануфактурой. Крупные суконщики XVI в.1 или железозаводчики Сессекса2 были чем-то большим, нежели торгов­цами и предпринимателями. Собственники оборудования и промыш­ленных помещений, они в то же время организовывали работу и на­блюдали за нею, подчиняли своих многочисленных рабочих общей дисциплине, коротко сказать, управляли производством. Но все это были отдельные случаи, которые были замечены и удержаны в памяти именно потому, что они были редки. Что и до крупной промышлен­ности были отдельные лица, игравшие роль владельцев мануфактур,— это факт бесспорный; но чтобы существовал класс владельцев ману­фактур—это вопрос иной. В английском языке не было даже тер­мина для его обозначения: слово manufacturer обозначало безраз­лично и рабочего и фабриканта и приближалось чаще к первому смыслу, нежели ко второму3. Около 1720 г. «видный манчестерский промышленник» спускался в мастерскую в 6 час. утра, завтракал овсяной похлебкой вместе со своими учениками и брался за работу рядом с ними4. Вступив в дело без капитала, он зарабатывал себе средства к существованию изо дня в день, и если после нескольких лет труда он наживал немного денег, то откладывал их, не меняя из-за этого ни в чем своих привычек5. Он почти не выходил из своей мастерской или своей лавки и пил вино раз в год, в праздник ро­ждества христова. Любимым его развлечением было—собраться ве­чером с несколькими лицами своего круга в таверне, где обычная трата сводилась к 4 пенсам на эль и х/2 пенни на табак6. В Йоркшире, где промышленность была особенно раздроблена, различие между


    1  См. введение, стр. 9 и сл.


    2  См. ч. 2-я, гл. III, стр. 227.


    8   A. Toynbee, Lectures on the industrial revolution in England, p. 53: «Про­мышленником был буквально человек, работавший собственными руками в соб­ственном коттедже». Ibidem, Industry and democracy, p. 183.


    4  A complete history of the cotton trade, p. 170; J. Wheeler, Manchester, its political, social and commercial history, p. 149.


    5   У Эйкина (Description of the country, p. 181) мы читаем: «История манче­стерской промышленности может быть разделена на четыре периода: первый, когда промышленники трудились не покладая рук, чтобы заработать на жизнь, и не успели еще скопить никакого капитала; второй—когда, начав богатеть, они так же упорно работали и так же просто жили, как прежде, и увеличивали свое маленькое состояние столько же бережливостью, сколько умеренными ба­рышами; третий—когда появилась роскошь и производство получило толчок благодаря рассылке коммивояжеров для собирания заказов во все торговые города королевства; четвертый—когда коммерческие сношения со всей Европой придали этой недавно появившейся роскоши всю ее мощь». Интересно отметить, что различие между этими периодами образуют последовательные успехи не промышленной техники, а торговли с Англией и чужими странами. Промышлен­ники, о которых говорит Эйкин, были главным образом коммерсантами.


    6  J. Aikin, Description of the country, p. 190. В конце века крупный про­мышленник держит уже выездного лакея, имеет городской дом и дачу и ездит на морские купанья в Бат или Брайтон. См. Lecky, Hist, of England in the XVIIItb century, VI, 185.



    хозяином и рабочим почти стиралось1: тысячи мелких производите­лей, живших вокруг Лидса, Брадфорда, Галифакса, были одновре­менно теми другим—хозяевами по своему независимому положению, рабочими по своему занятию и образу жизни. Как припомнит чита­тель, они были также землевладельцами и немножко земледельцами; они были связаны с фермерским классом, подобно тому как промыш­ленники городов были связаны с классом торговцев. Таким образом, мы видим еще здесь соединенными и наполовину перемешанными социальные элементы, которые промышленная революция должна была скоро разделить и отчетливо противопоставить друг другу..

    В конце XVIII в. это разделение представляет уже свершившийся факт, разумеется, не абсолютно, точно так как мелкие мастерские не исчезли сразу перед фабриками. Но крупные промышленные предприятия, рудники и копи, металлургические заводы, прядильни, ткацкие фабрики уже многочисленны; каждое из них, со своим дорогим оборудованием, своим персоналом, доходящим нередко до нескольких сот рабочих, представляет большой капитал. Расстояние между человеком, который владеет этим капиталом и эксплоатирует его, с одной стороны, и наемными рабочими, труд которых он дешево покупает,—с другой; между человеком, управляющим предприятием сверху, и его маленькими сотрудниками внизу, которым отведены узко специальные роли,—это расстояние громадно, если не непрохо­димо. Поставленный настолько выше своих рабочих, промышленник оказывается на равной ноге с другими капиталистами—с денежным капиталистом и торговцем. Он, впрочем, нуждается в них, нуждается в кредите, доставляемом ему одним, и в покупателях, которых обес­печивает ему другой; последнему он доставляет товары, первому— помещение для денег. Но он не смешивается ни с одним из них: он имеет свою особую функцию, заключающуюся в организации про­мышленного производства, свои особенные интересы, на службу которым он сумеет скоро поставить политическую власть. Творцы фабричной системы создали в то же время новый социальный класс, новый социальный вид.

    II

    Как образовался этот класс? Составные его элементы были, разумеется, весьма различного происхождения. Как к вновь откры­той золотой россыпи, люди устремлялись к крупной промышленно­сти со всех сторон. Пусть читатель представит себе состояние граф­ства Ланкастер в годы, последовавшие за изобретением прядильных машин. Это были годы лихорадочной деятельности и беспредельных честолюбий. Развитие промышленности, совершавшееся с быстро­тою, которая казалась тогда прямо чудесной, происходило как бы скачками. После периода процветания, когда предприятия основы­вались и расширялись и когда большие состояния составлялись людьми в несколько лет, наступала катастрофа; затем остановившийся на минуту стремительный бег возобновлялся опять как ни в чем



    не бывало. Во время благоприятных периодов—одному из них поло- ткило начало аннулирование патента Аркрайта в 1785 г.—кто не попытал бы счастья? Все, располагавшие каким-нибудь капиталом, хотя бы самым скромным,—лавочники, извозопромышленники, трак­тирщики, становились прядильщиками1. Некоторые добивались успеха и богатели, многие терпели неудачу и возвращались к своим старым профессиям или же увеличивали собою все более разрастав­шиеся кадры фабричного пролетариата.

    Большинство этих импровизированных промышленников ничего не понимали в промышленности, от которой ждали своего обога­щения. Во время обследования в 1803 г. Хлопчатобумажной промыш­ленности был поставлен следующий вопрос: «Достаточно ли сведущи вообще хозяева в -технических вопросах, чтобы быть в состоянии решать споры относительно качества сырья?» Ответ гласил: «Нет, они не в состоянии судить об этих вопросах, и по той простой причине, что никогда ничего не знали о ткацком искусстве. Хозяин доволь­ствуется тем, что приставляет к делу знающего ремесло человека; он вносит свой капитал, и раз он может продавать по рыночной цене, он смело идет вперед»2. При таком понимании роль промышленника мало чем разнится от роли предпринимателя: она преимущественно коммерческая, и основное условие для успешного ее выполнения заключается в том, чтобы понимать толк в делах,—талант, кото­рого не дает техническая компетентность.

    Другой показательный факт: в этом первом поколении крупных английских фабрикантов мы, казалось, должны были бы найти в пер­вом ряду людей, своими изобретениями создавших крупную про­мышленность. Ничуть не бывало. Одно имя, правда, приходит при ^том на память: имя Аркрайта. Но мы уже знаем, какого взгляда следует держаться относительно его заслуг в качестве изобретателя. Ни Харгревсу, ни Кромптону, ни Картрайту даже, несмотря на его упорные усилия3, не удалось основать крупных промышленных предприятий. Дерби представляют пример семьи промышленников, богатству которой положило начало большое изобретение. Но этот пример почти единственный в свое время: надо ли напоминать о запо­здалом и посредственном успехе Гентсмана, о банкротстве Корта? Джемс Уатт управлял, правда, заводом в Сохо и был не только ге­ниальным изобретателем, но и одним из первых металлургов Англии. Но как много он обязан в этом отношении сотрудничеству своего компаньона Мэтью Больтона! Вывод из всего сказанного получается как будто тот, что преобразование средств производства, которым мы обязаны техникам, пошло на пользу больше всего дельцам. Про­мышленники XIX в. являлись бы в таком случае попросту преемни­


    1  См. Е. Butterworth, Hist, of Oldham, p. 178.—Примеры: цирюльник Арк­райт, трактирщик Иетс, компаньон второго Пиля. См. W. Cooke-Taylor, Life and timss of Sir Robert Peel, I, 6.


    2  ^inutes of the evidence taken before the committee to whom the several petitions presented to the House in this session, relating to the act of the 39 th ^md 40 th. year of His present Majesty, for settling disputes between masters and workmen engagedin the cotton manufacture, was referred (1803), p. 16.


    3  Относительно предприятий Картрайта см. Memoir of Edmund Cartwright, p. 115, 119, 133, etc.



    ками «купцов-промышленников» (merchants-manufacturers) XVIII в. Оно было бы вполне логично. Разве купцы-промьйпленники, забирая в свои руки сырье и часть оборудования, низводят понемногу незави­симых мелких производителей до положения наемных рабочих,— разве они не подвинулись наполовину по дороге к фабричной си­стеме? Представленная в таком виде, теория эта подкупает своей объяснительной ценностью1, но было бы неосторожно принять' ее без оговорок.

    Рассмотрим шерстяную промышленность. Районами, где осо­бенно отчетливо выступало господство торгового капитала, были восток и юго-запад: графства Норфольк, Девон, Вильтс, Сомерсет. Казалось бы, именно там должны были вырасти первые шерстопря­дильные и шерстоткацкие фабрики. Напротив, на севере, где произ­водство оставалось попрежнему распределенным между значитель­ным числом мелких предприятий, мы должны были бы ожидать, что эволюция будет более медленной. Между тем на деле произошло как раз обратное: впервые крупная промышленность появилась именно в Йоркшире, рядом с живучей еще домашней промышлен­ностью коттеджей. Независимо от общих причин, вызвавших пере­мещение промышленных центров с юга на север Англии, надо при­нять в расчет трудности, встречаемые переходом от известного экономического строя к строю, который является как будто его естественным продолжением. Между их логической последовательно­стью и действительной преемственностью остается место для всякого рода противодействий, вызываемых интересом и предрассудком. При­выкнув к приемам, практиковавшимся некоторыми из них из рода в род, прдприниматели нелегко решались изменить их. Они пугались затрат на постройки и оборудование, с которыми было сопряжено устройство фабрики2. Зачем налагать на себя такое тяжелое бремя, когда можно—так они думали, по крайней мере,—реализовать те же барыши с гораздо меньшими расходами и риском? От того положения, которое они занимали, до положения «вождей промышленности», расстояние не было велико, но они считали бесполезным переходить его. Им пришлось скоро испытать на себе последствия своей инертности.

    Таким образом, класс промышленников, хотя и столь родствен­ный классу предпринимателей, вербовался не исключительно из их среды. Особенно в тех местностях, которые, подобно Ланкаширу и Йоркширу, перешли почти непосредственно от мелкой промышлен­ности к крупной, приходится искать для него другого происхождения.

    Лучший метод для получения точного решения разбираемой про­блемы заключался бы в том, чтобы установить одну за другой родо­словные всех промышленников этой эпохи. Для некоторых, по край-


    1  См. по этому поводу весьма верные замечания Гельда в его Zwei Bucher zur sozialen Geschichte Englands, p. 566: «Всякий предприниматель-капита­лист, находится ли он в курсе технических вопросов или нет, является во всяком случае коммерсантом. Именно торговля определяет предмет, место и способ производства».


    2  См. Report from the select committee on the state of the woollen manufa­cture (1806), p. 11.



    ней мере, мы можем проделать такую работу. И тогда перед нами выступает один собирательный факт: большинство из них приходит из деревець; они происходят из того полу земледельческого, полу­промышленного класса, который до тех пор составлял заметную часть* быть может, даже большинство населения Англии. И когда мы пы­таемся подняться еще выше, то почти всегда доходим до крестьян­ского корня, до старой породы иоменов,—породы, исчезнувшей, на не угасшей.

    Знаменитым примером является семья Пилей. Отец сэра Ро­берта Пиля, министра, был прядильщиком и фабрикантом набивных материй в Бэри (Ланкашир); он умер в 1830 г., оставив громадное состояние, нажитое исключительно в промышленности1. Дед ми­нистра, родившийся в 1723 г.2, был уже промышленником, одним из первых подражателей и конкурентов Аркрайта3. Раньше чем взяться за прядильное дело, он продавал шерстяные материи и наби­тые от руки миткали, которые сначала выделывал сам, в своем соб­ственном доме4. В то же время он обрабатывал земли, принадлежащие его роду с XV в., ибо Пили в течение многих поколений были кре- стьянами-собственниками, зажиточными иоменами, «поставленными слишком высоко, 4Todbi исполнять функции констебля, если и не­достаточно высоко, чтобы выполнять обязанности шерифа»5. Сна­чала земледельцы, а затем земледельцы и ткачи, они мало-помалу перешли в промышленность. Лишь около 1750 г. Роберт Пиль, пер­вый из семьи, носивший зто имя, покинул деревню и переселился в город.

    Эта семья Пилей была особенно удачлива. Она подвигалась пра­вильным шагом к богатству и могущественному социальному поло­жению, не зная тех невзгод, которые оторвали от земли и вековых привычек наибольшую часть иоменри. Многим иоменам промышлен­ная революция дала возможность подняться опять после трудного? критического периода. Вильям Радклифф, родившийся в 1761 г. в деревне Меллор, происходил из семьи землевладельцев, принадле­жавшей некогда к числу самых богатых в приходе. Гражданская война 1642—1649 гг. положила начало ее разорению, которое было закончено огораживаниями и последовавшей за ними усиленной скупкой земель6. Чтобы заработать себе средства к существованию. Радклиффы сделались ткачами. Еще будучи совсем ребенком, Вильям


    1  Одно движимое имущество его было оценено для наследственной пошлины в 1 400 тыс. ф. ст., и эта пошлина была самой большой из когда-либо до того взимавшихся. См. Gentlemans Magazine, 1830, I, 557—558.—О жизни первого сэра Роберта Пиль см. W. Cooke-Taylor, Life and times of Sir Robert Peel, I,

    6               и сл.; Sir Lawrence Peel, A sketch of the life and character of Sir Robert Peel, p. 33; F. Espinasse, Lancashire worthies, II, 84—87.


    2  Espinasse, ouvr. cite, II, 60. Он был, следовательно, современником Арк­райта, родившегося несколькими годами позже его, в 1732 г.


    3  Он имел прядильни сначала в Altham, а затем в 1779 г. в Burton-sur-le- Trent. J. Wheeler, Manchester, p. 519; Sir Lawrence Peel, ouvr. cite, p. 20.


    4          Один из их узоров изображал петрушку; благодаря этому Пиль получил


    прозвище Parsley Peel. Espinasse, ouvr. cite, II, 67.


    6  Sir Lawrence Peel, ouvr. cite, p. 6.

    6    W. Radcliffe, Origin of the new system of manufacture, commonly called power-1 oom weaving, p. 9.



    научился чесанию и прядению в семейной мастерской, где его отец it братья ткали; его посадили за станок, как только его ноги стали достаточно длинными для этого1. О своих первых шагах на поприще крупной промышленности он рассказывает сам2: «Я извлек пользу из технического прогресса, совершившегося в годы моего отрочества3: в момент своей женитьбы—мне было тогда 24 года, дело происходило в 1785 г.—я располагал некоторыми сбережениями и был знаком практически со всеми деталями фабрикации, с того момента... когда кипа хлопка поступает в склад, и до того момента, когда она превра­щается в кусок материи; я умел чесать хлопок, вручную и на машине, прясть на самопрялке и на дженни, наматывать катушки, набирать основу и шлихтовать ее, ткать на обыкновенцом станке с помощью самолетного челнока. Я был поэтому в состоянии начать работать за свой счет и уже с 1789 г. стоял во главе хорошей фирмы, занимавшей много рабочих как для прядения, так и для ткачества4. В 1801 г. он раздавал работу больше чем тысяче ткачей5.

    Надо ли приводить еще другие примеры? Джошуа Фильден жил <еще в 1780 г. как крестьянин в своем родном селе Тодмордене (между Рочделем и Галифаксом)6. Он владел еще наследственным полем и обрабатывал его, но главную часть своего дохода извлекал от двух или трех станков, поставленных в его доме; чтобы продать сработан­ное сукно, он от времени до времени отправлялся на рынок в Гали­факс. Между тем успехи хлопчатобумажной промышленности заста­вляли уже много говорить о себе во всей округе. Фильден купил несколько дженни и устроил в трех небольших коттеджах мастер­ские, весь рабочий персонал которых составляли одни его дети, числом девять. Еще не успело кончиться столетие,и этот зародыш прядильни превратился в 5-этажную фабрику7. Джедидья Стретт (Strutt), один из первых компаньонов Аркрайта, был сыном мелкого земледельца и, раньше чем основаться как производитель чулок в Дерби, занимался сельским хозяйством8. Давид Дэль был в дет­стве пастухом в Стюартоне, в гр. Эйршир9.

    От прядильщиков перейдем к металлургам. Исаак Вилькинсон, отец Джона Вилькинсона, был земледельцем в так называемом Озер­ном крае, а затем поступил надсмотрщиком на соседний железодела­


    1  Ibidem и В. Woodcroft, Brief biographies of inventors, p. 31.


    2  W. Radcliffe, ouvr. cite, p. 10.


    3  В оригинале: «in my teens», что означает «между 13 и 19 годами» (годы, цифра которых оканчивается слогом «teen»).


    4  Там же. «После нескольких лет практики трудолюбивый и энергичный молодой человек мог отложить из своего заработка в качестве ткача достаточную сумму, чтобы основаться самостоятельно. Но из массы ткачей только немногие имели мужество предпринять такую попытку; я принадлежал к этим немногим».


    5  W. Radcliffe, ouvr. cite, p. 16.


    6  Fortunes made in business, I, 414—418.


    7  Один из его сыновей, Джон Фильден, был членом парламента, принадле­жал к руководителям 'филантропической кампании в пользу промышленного законодательства и был автором книги (1836), носящей характерное название: «The curse of the factory system» («Проклятие фабричной системы»).


    8  J. Felkin, Hist, of the machine-wrought hosiery and lace manufacture, p. 89.


    9  R. Dale Owen, Threading my way, p. 2. Дэль принадлежал, вероятно, скорее к семье коттеров, чем к семье иоменов.



    тельный завод с жалованием в 12 шилл. в неделю1. Ричард Кроушэй7 тот самый, которого впоследствии называли «железным королем»., также происходил из семьи земледельцев'. Очевидно, доход от их ферм в Нормантоне, близ Лидса, был недостаточен для прокормления всех детей, потому что молодого Ричарда рано отослали в ученье к одному лондонскому торговцу скобяным товаром2. Джон Дерби, предок кольбрукдельских железозаводчиков, был около 1670 г. фермером в одной деревне Вустершира3. Наконец, Больтоны проис­ходили из графства Нортгемптон, местности преимущественно земле­дельческой. Видя, что доходы их все уменьшаются, они переехали сначала в Личфильд, а затем в Бирмингем, где занялись промышлен­ным делом4.

    В промышленных районах иоменри не имело надобности пересе­ляться: оно преобразовалось на месте. Ольдгем был окружен до сере­дины XVIII в. фермами, принадлежавшими семьям фригольдеров, которые сами обрабатывали их. 50 годами позже мы находим те же семьи во главе главных мануфактур города. Клегги и Уайтхеды, ставшие фабрикантами шляп; Ли, Бродбенты, Хильтоны, Тайлоры, ставшие прядильщиками; Бутсы и Джонсы, эксплоатирующие камен­ноугольные копи,—все они—иомены или дети иоменов5. Мы наблю­даем здесь непосредственно движение, о котором во многих других случаях можем лишь с большей или меньшей уверенностью догады­ваться.

    Выше мы показали, как преобразования в земельном строе, раздел общинных угодий и скупка ферм изменили положение сельских классов. Мы пытались объяснить, как исчезло иоменри; теперь мы начинаем понимать, что с ним сталось: оно дало, так сказать, мате­риалы для формирующегося общества. Когда вековое совмещение мел­кого земледелия с мелкой промышленностью, на котором покоилось существование иоменри, оказалось в опасности, то это последнее инстинктивно двинулось в сторону, где представлялись наибольшие ресурсы. Промышленная революция открыла для не находившей себе приложения энергии новое поприще, и наиболее предприим­чивые или удачливые иомены бросились к нему, как завоеватели.

    Разбогатев, многие из них спешили вновь сделаться землевла­дельцами. Они скупали земли того самого дворянства, которое еще недавно смотрело на них сверху вниз, они устраивали себе дачи из его старых исторических усадеб или же строили себе напротив них барские хоромы, монументы своего недавно нажитого богатства и своей старой гордости6.


    1  A. Palmer, John Wilkinson and the old Bersham ironworks, p. 7.


    2  S. Smiles, Industrial Biography, p. 130.


    3  Percy, Iron and steel, p. 887.


    4  Diet, of National Biography, статья Boulton, VI, 8.


    5  Hist, of Oldham, p. 33, 40, 42, 47, 53, 57, 61, 125, 130. Точно так же Ведж­вуды были одновременно земледельцами и горшечн’иками. См. Eliza Meteyard, Josiah Wedgwood, I, 180—185.


    6  Роберт Пиль покупает в 1797 г. барское поместье (мэнор) Дрейтон, F. Espi­nasse, Lancashire worthies, II, 95. Аркрайт и его сыновья устраиваются в замке Виллерслей. «Смедли-Холл был недавно собственностью последнего в роде Четемов из Четема. Он принадлежит теперь Джемсу Хильтону, эсквайру...



    Ill


    Подобного рода преобразование совершается не без труда: оно может осуществиться лишь путем очень жестокого отбора, который оставляет в живых только наиболее приспособленных. Чтобы пре­успеть, все эти земледельцы, эти кузнецы, эти ткачи, эти деревен­ские цирюльники, образовавшие первое поколение английских крупных промышленников, должны были обладать в самой высокой степени известными качествами, подходящими к их новой задаче,— качествами, которые придают им всем известный отпечаток родствен­ности. Они выделялись не изобретательскими талантами, а умели* прежде всего, эксплоатировать чужие изобретения. Не все они были так удачливы или дерзки, как Аркрайт, чтобы присвоить себе эти изобретения целиком и получить на нйх монополию. Но они не­устанно работали над тем, чтобы в соответствии со своим интересом свести к нулю законные права изобретателей. Об этой склонности, бесспорно более естественной, нежели похвальной, свидетельствует поведение прядильщиков по отношению к Харгревсу и Кромптону1, железозаводчиков—по отношению к Корту2, свидетельствуют также бесчисленные процессы, которые пришлось вести Уатту и Больтону против лиц, применявших их машины3. Не надо, однако, преувели­чивать некомпетентность промышленников в технических вопросах: она была далеко не всеобщим явлением. Некоторые из них были авто­рами если и не особенно крупных изобретений, то, бесспорно, прак­тически ценных усовершенствований. Стретт ввел в вязальный станок специальный механизм (ribbing-machine) для фабрикации фасонных чулочных изделий4; Джон Вильсон из Энсворта придумал новые способы крашбния и аппретирования хлопчатобумажных тканей5; Вцльям Радклифф вместе с одним из своих рабочих, Томасом Джон­соном, изобрел шлихтовальную машину (dressing-machine)6. Самому Аркрайту нельзя отказать в заслуге, что он искусно скомбинировал найденное другими и достиг, таким образом, практических резуль­татов, которых те не сумели получить.

    Но в особенности специальный талант промышленника про­является в организации предприятий. Прежде всего нужно было собрать необходимые капиталы: люди, не имевшие надобности просить их у вкладчиков, как, например, Мэтью Больтон или Робек, сыновья богатых уже промышленников,—такие люди составляли исключение. И найти денежных компаньонов было делом нелегким,


    Ordsall Hall когда-то принадлежал одной из ветвей семейства Радклиффов. Этот замок, окруженный рвом, занят теперь мистером Р. Альсоп... Ancoats Hall, очень древнее здание из дерева и гипса и отдельными частями, перестроен­ными из камня и кирпича, является жилищем Вильяма Роулинсон, эсквайра* крупного манчестерского негоцианта». Aikin, Description of the country, etc.* p. 207, 208, 211.


    1  См. ч. 2-я, гл. I, стр. 177 игл. II, стр. 193.


    2  См. ч. 2-я, гл. III, стр. 248—249.


    3  См. ч. 2-я, гл. IV, стр. 281.


    4  J. Felkin, ouvr. cite, p. 91—93.


    5  См. A complete history of the cotton trade, p. 71—73.


    6  W. Radcliffe, ouvr. cite, p. 20—23.



    особенно вначале, когда машины и фабрики считались подозритель­ным новшеством с сомнительным будущим. Аркрайт был мастером по этой части: читатель припомнит товарищеские договоры, послу­жившие для него последовательными ступенями к достижению бо­гатства. Впрочем, он все-таки давал лицам, снабжавшим его капи­талами, нечто взамен, а именно—свои патенты, ценность которых обнаружилась вскоре с не допускающей сомнений ясностью. В более трудном положении находились те, которые не имели ни патента на изобретение, ни капитала. Они начинали дело мизерно, без вся­ких иных ресурсов, кроме своих крохотных сбережений. Так обосно­вался, например, в 1785 г. Радклифф при помощи денег, которые он отложил из своей заработной платы ткача1; таким же образом Кеннеди, бывший первоначально учеником у одного манчестерского прядильщика, открыл в 1791 г. мастерскую, где работал сам, поль­зуясь только помощью двух рабочих2. Эти более чем скромные пер­вые шаги не были редкостью в текстильной промышленности. Они облегчались здесь чрезвычайно простым характером оборудования. В первом попавшемся помещении можно было поставить без больших расходов несколько мюлей или несколько дженни, приводимых в действие рукою. Более сложные машины, water-frames или Механи­ческие станки, появлялись позже, как только реализованные барыши позволяли приобрести их. Вместе с ними появлялся гидравлический двигатель или паровая машина, появлялось тяжелое и мощное обо­рудование фабрики в собственном смысле этого слова. Таким обра­зом, совершался в течение нескольких лет в одном и том же пред­приятии переход от строя мелкой промышленности к строю ману­фактуры и от мануфактуры к крупной промышленности.

    Когда вопрос о капитале и оборудовании удавалось благополучно решить, то вставал новый вопрос—о рабочих руках. Где набрать их и как управлять ими? Рабочие, привыкшие к работе у себя на дому, шли в общем крайне неохотно на работу по найму. Персонал фабрик состоял вначале из самых разношерстных элементов: из крестьян, вынужденных уйти из своей деревни вследствие расшире­ния крупных земельных владений, из отставных солдат, из бедняков, получивших пособия от приходов, из отбросов всех классов и про­фессий3. Этот неопытный персонал, мало подготовленный к сов­местному труду, промышленник должен был обучить делу, вышко­лить, в особенности же—дисциплинировать: он должен был превра­тить его, так сказать, в человеческий механизм, который обладал бы столь же равномерным ходом, был бы столь же точен в своих движе­ниях, так же отчетливо целеустремлен, как деревянный или метал­лический механизм, помощником которого он становился. На место непринужденности, господствовавшей в мелких мастерских, стано­вится самое строгое, непреклонное правило: приход рабочих, их еда, уход—все это происходит в строго определенный час, по звону


    1  W. Radcliffe, ouvr. cite, p. 10.1


    2  S. Smiles, Industrial Biography, p.- 321.


    3  Schulze-Gavernitz, La grande industrie, p. 67. На ситценабивные фабрики набирались по дешевым цендм «стада ланкаширской деревенщины». The callico- printers assistant (1790), Q. 4.



    колокола1. Внутри фабрики каждый имеет свое определенное место, свою тесно ограниченную, всегда одинаковую задачу; каждый дол­жен работать равномерно и без остановок, под надзором мастера, который принуждает его к повиновению угрозою штрафа или уволь­нения, а иной раз даже при помощи средств более грубых2. Эта дисциплина не была, правда, чем-то абсолютно новым: она давно существовала в небольшом числе мануфактур, где доведенное до крайности разделение труда имело своим необходимым дополне­нием сильное общее управление3. Но только машинное производство сообщило ей ее строгий характер и возвело ее в общее правило. Если английские крупные промышленники XVIII в. и не являются ее творцами, то во всяком случае они сумели организовать ее с заме­чательным умом и энергией. Здесь опять-таки надо привести, в пер­вую голову, пример Аркрайта4. Порядок, который он сумел уста­новить в своих прядильнях, был самым оригинальным его изобрете­нием. Он был вездесущ, зорко смотрел за своими рабочими, требовал от них самой прилежной и аккуратной работы. Грубый по своим за­машкам и языку, безжалостный к тем, которых он считал неспособ­ными или нерадивыми, он не прибегал, однако, к ошибочной си­стеме—надрывать силы своего рабочего персонала чрезмерным трудом: в его мастерских работали только 12 час. в день5, тогда как в предприятиях, основанных после его фабрик, среднее рабочее время доходило до 14 час. и превосходило эту цифру6.

    Руководить фабрикой—э'Го тоже, что отправлять правительствен­ные функции. Промышленник является, в самом строгом смысле слова, промышленным начальником. На заводе в Сохо Больтон


    1  В Манчестере колокола прядилен начинали звонить в 4% часа утра. Minutes of the evidence taken before the select committee on the state of the children employed in the manufactories of the United Kingdom (181f>), p. 127—128. Ману­фактура Веджвуда была первым крупным промышленным заведением Стаф­фордшира, где часы работы возвещались колокольным звоном, и получила по­этому в округе название «The Bell-Works» (фабрики с колоколом). S. Smiles, Josiah Wedgwood, p. 4'»: E. Meteyard, The life of Josiah Wedgwood, I, 330; Llewellyn Jewitt, The Wedgwoods, I, 132.


    2  См. часть 3-я, гл. IV, стр. 3)7.


    3   В так называемых королевских мануфактурах Франции. См. Germain Mar­tin, La grande industrie en France sous le regne de Louis XIV, p. 14 (сукон­ная мануфактура Вильнуветта в Лангедоке). Ibidem, в Аббевилле, у Ван-Робэ, занимавших 600 рабочих: «Весь их персонал управляется в большом порядке и с большой регулярностью. Он приступает к работе и оставляет ее по звуку барабана. Если какой-нибудь рабочий напьется или совершит какую-либо по­грешность, его приводит в порядок помощник мастера того отделения, к которому он принадлежит; каждая специальность фактически подчинена надзору особого начальника, который дисциплинирует своих людей, добиваясь от них возможно лучшей работы в каждой части, чтобы способствовать совершенству целого». An essay on trade and commerce, p. 131 (1770).


    4  Это одна из главных причин, по которым индивидуалистическая школа последующего поколения расточала ему преувеличенные похвалы: «издание и проведение на практике кодекса промышленной дисциплины, приноровленного к требованиям крупного производства,—таков был геркулесовский подвиг, грандиозное дело Аркрайта». A. Ure, Philosophy of manufactures, p. 15.


    5  Minutes of evidence... on the state of the children, etc., (1816). Показание А. Бьюкенена, p. 8.


    6  Ibidem, p. 96—98.



    добился от своих рабочих такой регулярности, что достаточно было,, говорят, диссонанса в привычной гармонии колес и молотов, чтобы тотчас же дать ему знать о происшедшей остановке или несчастном случае1. Босвелль, посетивший Больтона в 1776 г., был поражец его властным поведением; ему казалось, что он видит перед собою, упо­требляя его выразительные слова, «железного капитана среди своих войск». Когда посудный фабрикант Веджвуд захотел ввести в своих мастерских строго регулированное разделение труда, то ему при­шлось выдержать борьбу со злой волей и даже открытой враждеб­ностью своих рабочих; тем не менее он добился своего и сломил всякое сопротивление2. Превосходное качество его изделий, сделав­шее его марку знаменитой во всем мире, было достигнуто только благодаря его неутомимой деятельности, его постоянному бдитель­ному надзору за самыми маленькими своими сотрудниками. Он всюду бегал на своей деревянной ноге, собственноручно разбивал неудачные изделия и писал мелом на столе провинившегося рабо­чего: «Такие вещи не проходят у Джосии Веджвуда»3.

    Наконец, перед промышленником встает вопрос, над которым его предшественникам, мелким производителям, не приходилось осо­бенно ломать себе голову: мы разумеем вопрос о рынках. Он не может, подобно им, отправиться в соседний город и там продать свои изделия; чтобы доставить ему покупателей, потребление кото­рых отвечало бы беспрерывно возрастающей продукции, местный рынок с самого начала недостаточен, а национальный рынок едва достаточен. Если он не обладал уже раньше качествами коммерсанта, то он должен приобрести их теперь, он должен обнаружить умение завязать коммерческие связи во всей стране и даже за ее пределами. Мы имели случай ознакомиться с корреспонденцией одного крупного промышленного предприятия XVIII в., завода в Сохо: она свиде­тельствует о коммерческой деятельности, которая может выдержать сравнение с деятельностью современной первоклассной фирмы. Больтон и Уатт находились в деловых сношениях со всеми промыш­ленниками своего времени; они продавали машины владельцам копей в Корнваллисе и железозаводчикам Уэльса, прядильщикам Манче­стера, Дерби и Глазго и фабрикантам фарфора в Стаффордшире; они получали многочисленные заказы из Франции, Нидерландов, Гер­мании, Испании и России. Правда, начиная с известного моментаг им не было больше надобности употреблять большие усилия для привлечения покупателей; последние являлись сами и, не торгуясь, принимали их условия. Но вначале дело обстояло иначе: читатель припомнит войну, которую им пришлось вести в Корнваллисе, и услуги, оказанные им их агентом, верным и неутомимым Вилья­мом Мердоком4. Больтон и сам Уатт, легко падавший духом и потому довольно робкий в делах, бывали часто вынуждены не только брать на себя самое заключение договоров, но и следить лично за их выпол­


    1  S. Smiles, Boulton and Watt, p. 482.


    2  E. Meteyard, Life of Josiah Wedgwood, I, 2 60


    3  S. Smiles, J. Wedgwood, p. 145.


    4  См. ч. 2-я, гл. IV, стр. 281—283.



    нением1. Самая форма этих договоров, ставившая барыши изобрета­телей в зависимость от экономики, достигаемой покупателем благо­даря употреблению паровой машины, была очень ловко придумана; успех Больтона и Уатта был, таким образом, не только успехом тех­нического изобретения, но и успехом коммерческой системы.

    Одновременно капиталист, организатор труда на фабрике, нако­нец, коммерсант, и притом крупный коммерсант,—промышленник является новым, законченным типом дельца. Часто он ничего дру­гого и не представляет. Роберт Оуэн лучше, чем кто-либо знавший этих, по его словам, «хлопковых лордов», судит о большинстве их довольно неблагоприятно: «Вне непосредственного круга их профес­сиональных занятий познания их были почти равны нулю, идеи их—ограничены»2. Однако некоторые из них соединяли с практи­ческой ловкостью и энергией еще качества высшего порядка. Среди этой денежной аристократии они составляли как бы умственно из- бранную часть. Будем ли мы смотреть на них как на оригинальные и исключительные личности или как на самых выдающихся предста­вителей своего класса, в том и другом случае они заслуживают более внимательного изучения.

    IV

    Наиболее интересные—это те, которых самое занятие своей про­фессией приобщило к научному или художественному движению своего времени. Проблемы техники, хотя и поставленные вначале в чисто конкретные рамки, приходят в конце рассматриваемого века в соприкосновение с теоретическими изысканиями науки. С другой стороны, известные продукты—например, изделия керамической промышленности—представляют не только предметы пользования: они имеют также эстетическую ценность или, по крайней мере, могут получить ее. Некоторые промышленники поняли это обстоятельство; в связи с этим расширилось и преобразовалось представление, кото­рое они составили себе о своей собственной роли. Для них промыш­ленность перестала быть только средством обогащения: она пред­ставляет дело, к которому они привязываются и в котором стремятся осуществить известное совершенство. Если они хотят усовершен­ствовать свое оборудование, улучшить свое производство, то делают это не с одной лишь целью одержать верх в борьбе с менее добросо­вестными или менее сведущими соперниками, а потому, что техни­ческий прогресс, связанный с прогрессом наук и искусств, предста­вляется им целью, желательной самой по себе. И эти заботы—более высокого порядка, чем заботы подавляющего большинства их кон­курентов,—придают своего рода благородство их характеру и жизни.

    К описываемому типу промышленников принадлежит Мэтью Больтон. Раньше чем стать дельным сотрудником Джемса Уатта,


    1  Уатт провел несколько лет в Корнваллисе, Больтон совершал частые круговые поездки по промышленным округам. Отсюда переписка между обоими компаньонами.


    2  R. Owen, The life of Robert Owen written by himself, p. 31 и 35.



    он обнаружил уже редкие качества, объясняющие его удачную карьеру. Когда он в 1765 г. взялся за производство художествен­ной бронзы, то перед глазами его были шедевры французского деко­ративного искусства. Он поставил себе задачей сравняться с ними, хотя бы ему пришлось пойти для этого наперекор вкусам публики, привыкшей к более вульгарным изделиям1. Он ничем не пренебрег для достижения своей цели: он выписал себе из Италии копии самых красивых античных моделей, посещал частные коллекции покрови­тельствовавших ему знатных лиц2. Он считал для себя вопросом гордости не пускать в продажу ни одной вещи, которая не была бы одобрена раньше самыми требовательными знатоками; читатель припомнит, что Веджвуд был одно время встревожен перспективой увидеть его своим конкурентом. Двадцать пять лет спустя он обна­ружил ту же тщательность в своих работах по чеканке монеты при помощи изобретенного им самим способа: «Если бы м-р Больтон,— писал по этому поводу Джемс Уатт,—ничего другого не сделал во всю свою жизнь, то уже по одной этой причине имя его заслуживало бы быть спасенным от забвения. А если мы примем во внимание разно­образие и важность работ, которыми он должен был одновременно руководить, и огромные затраты для достижения сомнительного еще результата, то мы не знаем, чему больше удивляться, изобретатель­ному ли его таланту, его настойчивости или его широкому размаху. Он вел это предприятие скорее на манер государя, чем промышлен­ника; стремление к славе имело на него всегда более сильное влияние, нежели стремление к наживе»3.

    Больтон был человеком образованным. Он водил дружбу с неко­торыми из самых видных умов своего времени: с д-ром Дарвином, врачом, ботаником и поэтом; с астрономом Вильямом Гершелем; с Пристлеем, передовые религиозные и политические взгляды кото­рого он разделял; с сэром Джозефом Банксом, который был прези­дентом Лондонского королевского общества; затем—с другими, менее известными лицами, как химик Смолл, типограф Баскервилль, Люк, ученый человек и библиотекарь королевы4. Больтон любил собирать их в своем доме, выстроенном рядом с его заводами в Сохо, «приюте дружбы в Гандсвортской степи», как он называл его в своей переписке с близкими людьми. Эти собрания стали периодическими: они происходили ежемесячно в полнолуние, что облегчало поездку степью, туда и обратно вечером; отсюда название Лунного общества (Lunar Society), которое присвоила себе в шутку эта маленькая группа друзей5. Иногда приезжал туда и Веджвуд из Берслема или


    1   По поводу пары своих комнатных часов, на которые не нашлось покупа­теля, он писал жене: «Я привез их назад из Лондона и пошлю их в страну, где здравый смысл еще не вышел из моды. Если бы я снабдил их колоколами, вы­званивающими жигу, с пляшущим в такт медведем, или если бы я поверх ци­ферблата изобразил конскую скачку, то в покупателях не было бы, вероятно, недостатка». Smiles, Boulton and Watt, p. 174.


    2  См. ч. 2-я, гл. IV, стр. 277—278.


    3  Watt, Memoir of Mr. Boulton у Смайльса, ouvr. cite, p. 399.


    4  Smiles, ouvr. cite, p. 201; S. Timmins, Matthew Boulton, p. 4.


    5  Smiles, ouvr. сНё, p. 369—375.



    Этрурии1. Уатт был, разумеется, одним из самых аккуратных членов в те годы, когда он жил в Бирмингеме. Беседы, подготовляемые за­ранее, вращались почти всегда вокруг научных тем. Больтон оказы­вался достойным принимать в них участие рядом со своими гостями. Его завод был обширной лабораторией прикладной механики, где он работал как ученик Уатта и соревнуясь с ним. Именно по его чер­тежам была построена машина для чеканки монет. Он же первый возымел идею трубчатых паровых котлов2, подхваченную позже французом Марком Сегэн. Он интересовался успехами химии и пред­принимал в этой области оригинальные изыскания3. Он занимался также политической экономией и был выбран членом Петербургского вольного экономического общества4. Эти научные занятия не отвле­кали его от его задачи промышленника; напротив, они давали ему подготовку для лучшего ее исполнения.

    Его широкие взгляды и в то же время прямота характера обнару­живаются в его частной переписке. Любимым его правилом было оптимистическое изречение: «Honesty is the best policy» (честность— наилучшая политика). По поводу некоторых сделок, которые пред­стояло заключить, он писал своему компаньону: «Не назначайте сроков с чрезмерной строгостью. Дело, в котором покупателю дик­туют слишком суровые условия, плохое дело. Я хочу, чтобы все наше поведение было отмечено терпением и добросовестностью; надо проникнуться твердой решимостью проявить себя справедливым к другим, как к самим себе»5. Либеральное воспитание, данное де­тям, он дополнял правилами возвышенной морали: «Помните,—писал он своему старшему сыну,—что я не желаю, чтобы вежливость разви­лась у вас за счет лойяльноети, искренности и честности: это суще­ственные черты благородного и мужественного характера. Доро­жите больше всего вашей честью. Будьте честны, справедливы и бла­гожелательны, даже когда это кажется трудным. Держитесь крепко этих принципов, я не устану повторять вам это, и храните их, как драгоценное сокровище»6. И Больтон не ограничивался советами, а подавал пример.

    Он был непримиримым противником промышленных подделок, к которым слишком привыкли бирмингемские промышленники. Его борьба с фальшивомонетчиками достаточно известна. «Я сделаю все, что можно сделать, не унижаясь до роли доносчика, чтобы поло­жить конец их мошенническим проделкам»7. В одном собрании про­мышленников, происходившем в 1795 г., он восстал против надува­тельства на качестве товаров. «Я не буду распространяться о небла­горазумии поступка самого по себе и о последствиях, которые он должен неизбежно иметь, а именно: о вреде, наносимом им нашей


    1  Е. Meieyard, J. Wedgwood, II, 558. Расстояние было слишком велико (около 40 миль), чтобы он мог рггулярно приезжать туда.


    2  S.Timmins, Matthew Boulton, p. 10.


    3          «Химия с некоторого времени—мой конек». Письмо Джемсу Уатту от

    3              июля 1782 г. Soho MSS.


    4  Он был также членом Лондонского королевского общества и Эдинбургского.


    6   Письмо Уатту, цит. без даты Смайльсом в его «Boulton and Watt», p. 271.


    6  Ibidem, p. 341. (Письмо старшему сыну из Корнваллиса.)


    7  Ibidem, p. 178.



    промышленности, и пятне, которое налагается, таким образом, на доброе имя Бирмингема. Не будем забывать, что политика честности всегда—наилучшая политика и что добросовестность в делах должна непременно оказать самое благотворное влияние на торговлю города вообще и каждой из наших фирм в частности»1. Сам он щепетильней­шим образом сообразовался с этим принципом. Он не разрешал себе употреблять репрессалии против тех, которые пытались сманить у него рабочих2. Он не позволял себе также понижать цены ниже известного уровня, как бы ожесточенна ни была конкуренция. Понижать цены, это значило бы понизить качество изделия, а следо­вательно, и подорвать доверие3. Таким образом, он применял на практике утилитарную мораль раньше, чем Бен гам облек ее в формулы.

    Его щедрость была необычайна. Когда Пристлей пострадал в Бирмингеме от погрома, устроенного ненавистниками французской революции, то Больтон, который сам находился под подозрением в разрушительном образе мыслей, открыл в его пользу подписку, чтобы дать ему возможность жить и продолжать свои труды4. При основании бирмингемского диспансера в 1792 г. он согласился быть его казначеем, прибавив: «Если фонды его будут недостаточны для покрытия расходов, то я всегда к его услугам, чтобы покрыть дефи­цит»5. По отношению к рабочим поведение его было скорее поведе­нием «человека с душой», читателя Ричардсона и Руссо, нежели последователя экономистов, в глазах которых труд—не более как товар. Властный и в то же время доброжелательный, он снискал себе любовь рабочих своими открытыми и простыми манерами, своим духом справедливости. Он подолгу держал их у себя на службе, принимая к себе часто сына после отца6. Зная их всех лично, он интересовался их судьбой; он учредил для них кассу взаимопомощи, в которую они делали взносы от 1/2 пенни до 4 пенсов в неделю, смотря по сумме своего заработка7.

    Эта благожелательность филантропа не свободна от примеси гордых чувств: она напоминает отношение важного лорда к своим вассалам. Когда старший сын Больтона достигает совершеннолетия, то в Сохо устраивается большой праздник. В Гандсворте и Бирмин­геме с утра звонят колокола. В час пополудни все рабочие завода образуют кортеж и дефилируют по цехам с музыкой во главе. Вече­


    1  Birmingham Gazette, 28 декабря 1795 г.


    2   Письмо Тейлору от 23 января 1769 г. S. Smiles, loc. cit.


    3   Ibidem, p. 374—375.


    4  Среди главных подписчиков значился Джон Вилькинсон, приславший 500 ф. ст. A. Palmer, Wilkinson and the old Bersham ironworks, p. 33. Cm. no этому вопросу небольшую работу С. Тимминса: D-r Priestley in Birmingham.


    5  W. Langford, A century of Birmingham life, II, 143.


    6          Договоры с правом возобновления заключались с ними обыкновенно на

    4               или 5 лет. Например, в отношении рабочего Murdo, поступившего к Больтоиу и Уатту в 1793 г., мы нашли четыре таких договора (1793, 1796, 1799 и 1810 гг.). Очень много таких договоров сохранилось в архивах Сохо (Soho MSS).


    7  Ученики, зарабатывавшие 2г/2 шилл. в неделю, вносили У> пенни; зара­батывавшие 5 шилл.—1 пенни и так далее—до рабочих, получавших 20 шилл. и больше, которые вносили 4 пенса. См. Local notes and queries (Free Reference Library в Бирмингеме), 1885—1888, № 1917 и Smiles, ouvr. cite, p. 482.



    ром они приглашены на банкет на 700 кувертов и пьют здесь за здо­ровье хозяев, сегодняшних и завтрашних1. Совершенно таким же образом крупный лендлорд, окруженный своими арендаторами, празднует в своем родовом замке совершеннолетие (coming of age) того, который унаследует его имя и титул. Больтон обладал, впрочем, всеми необходимыми качествами для исполнения этой роли: достоин­ством, известной величественностью манер, которые столько же, сколько его щедрость, снискали ему прозвище «йельможного», princely Boulton2. Высокого роста и красивый собой, с располагаю- щим к себе лицом, одновременно умным и сердечным, он обладал счастливым и редким даром—столько же очаровывать, сколько импо­нировать3. Этот «вождь промышленности» производит действительно впечатление вождя. С материальным могуществом, которое дает обладание капиталом, он соединяет то, что везде и всегда создавало аристократию, престиж.

    Друг наук и искусств, Больтон остается, однако, прежде всего промышленником. В Веджвуде мы имеем перед собой художника, иные скажут даже—великого художника4. Тонкие шедевры, кото­рые носят его имя и которые смело могут быть сравниваемы с луч­шими произведениями греческого керамического искусства, не соста­вляют, правда, работы одного человека: украшающие их фигуры были нарисованы и выполнены целой фалангой живописцев, скульпторов и орнаменталистов, работавших для него и под его управлением5. Но даже те вещи, к которым он не прилагал сам рук, носят на себе тем не менее печать его личности. Именно он выбирал их форму, краску, орнаментацию, он придавал им их стиль сообразно класси­ческому вкусу его времени. Наконец, именно он создал их материал: эти фаянсы с блестящей и непортящейся глазурью, эти матовые, красные и черные глины, в особенности неглазурованные фарфоры, окрашенные в бледнозеленый, синий и фиолетовый цвета, на кото­рых белые мотивы выступают рельефно, словно камеи,—уже они одни достаточно оправдывали бы своей красотой его славу худож­ника6.


    1  Birmingham Gazette, 15 августа 1791 г.


    2  Е Meteyard, Josiah Wedgwood, II, 27.


    3  Портрет Больтона. кисти сэра В. Бичи, на заглавном листе книги Смайльса «Boulton and Watt». Несколько других портретов входят в коллекцию Тиминса, в Бирмингемской библиотеке.—Высокий, несколько скошенный назад лоб, напудренные волосы в буклях, ясные и выразительные, неглубоко сидящие глаза, довольно выдающийся вперед нос, твердый рот с четко обозначенными углами, полные, широкие щеки, жирный подбородок на обширном жабо.


    4  Новалис сравнивает с его работами творения Гете: «Гете—практический поэт. Его книги подобны вазам английского фабриканта: все в них просто, изящно, удобно и солидно. Он сделал для немецкой литературы то, что Веджвуд сделал для английского искусства». Цитировано В. Е. Гладстоном в его «Wedg­wood, ап address delivered at Burslem», Staffordshire, 26 октября 1863 г., p. 5.


    5  John Bacon. John Voyez, Coward. Stothard, Hackwood, Stringer, Burdett, Mrs. Wilcox, etc. См. E. Meteyard, J. Wedgwood, I, 90—93 и неизданную пере­писку из коллекции Мейера. Скульптор Флаксман был также одним из сотруд­ников Веджвуда. Ibidem, II, 322.


    6  Вот список главных гончарных масс, применявшихся в мануфактуре «Этрурия» в 1776 г.: 1) фаянс королевы—цвета крем с блестящей глазурью;

    2)             терракотта—матовокрасная вроде некоторых японских горшечных изделий;



    Он был всем обязан самому себе. Отданный девяти лет от роду в ремесленное ученичества1 к своему старшему брату Томасу Ведж- вуду, он для пополнения своего образования воспользовался досу­гом, который давала ему болезнь2. В тридцать лет он много читалу справлялся о выходящих в свет новых книгах; одним из первых он прочитал в Англии «Эмиля» Руссо3. Из книг он познакомился с античным йскусством: «Собрание египетских, этрусских, греческих,, римских и-галльских древностей» графа Caylus, которое он рассма­тривал в 1767 г.4, навело его на мысль предпринять те имитациит из которых несколько времени спустя получились его оригиналь­нейшие произведения. Когда он в 1769 г. основал новую мануфак­туру, недалеко от Берслема, то назвал ее Этрурией и на вазах, сде­ланных в день ее открытия, вырезал надпись: «Arles Etruriae renas- cuntur»5. Он вступил в переписку со многими научно образованными людьми и археологами, в частности с сэром Вильямом Гамильтоном,, английским послом в Неаполе, коллекции которого славились в то время6. Письмо, написанное им Гамильтону по поводу прибытия в Лондон вазы Барберини, хранящейся теперь в зале драгоценностей Британского музея, свидетельствует о высоком образовании и очень тонком критическом чутье автора7.


    3)   базалып—черная, имитация этрусских ваз; 4) яшма—с. медальонами, гирлян­дами и т. д., выступающими белым на фоне разных цветов: небесноголубом, светлосинем, зеленом, розовато-лиловом; самое оригинальное творение Веджвуда, вызвавшее больше всего восхищения и подражания; 5) бамбук—темная с желоб­чатыми поверхностями; 6) матовый фарфор—белая твердая масса. Главные кол­лекции творений Веджвуда находятся в Ливерпульском музее (коллекция Мейе­ра), в Corporation Art Gallery and Museum в Бирмингеме, в Институте Веджвуда в Берелеме, в Британском музее (галерея стекла и керамики), в Южно-кенсинг­тонском музее Виктории и Альберта и в Музее практической геологии.


    1  После смерти его отца, бывшего гончаром в Берелеме. S. Smiles, Josiah Wedgwood, p. 24; E. Meteyard. ouvr. cite, I, 219—222. По Llewellyn Jewitl The Wedgwoods, p. 89, он начал работать только в возрасте 11 лет. Во всяком случае его образование было очень элементарно. «Никто в Берелеме не учился ничему,, кроме чтения и письма». Shaw, History of the Staffordshire pott rus, p. 180.


    2  После перенесенной в 1742 г. натуральной оспы он всегда страдал болезнью ноги, которую ему пришлось, в конце концов, ампутировать в 1768 г.


    3   Письмо Бентли его компаньону от 2 6 октября 1762 г.: «Если Вы читали «Эмиля» Руссо, я хотел бы знать Ваше мнение о нем. Теперь, когда он переведен, я бы охотно купил его, если Вы посоветуете». Mayer Coll.


    4  Е. Meteyard, ouvr. cite, I, 480. Около того же времени он видел тома гра­вюр, опубликованные сэром Вильямом Гамильтоном.


    5  «Искусство Этрурии возрождается». Эти вазы (несколько из них находятся в вышеупомянутых коллекциях) имеют, кроме того, следующую надпись: «Июнь XIII, МДССЬХ^Х, из продукции первого дня в Этрурии в Стаффордшире, у Веджвуда и Бентли».


    6  Много писем в коллекции Мейера. См. особенно письмо сэра В. Гамиль­тона Веджвуду с извещением об отправке копий с предметов искусства, находя­щихся в галерее великого герцога Тосканского (8 июня 1773 г.)Г«Так как ничто меня так не радует, как содействовать, в меру моих возможностей, прогрессу искусств в Великобритании, и так как ваша продукция уже поистине в высокой степени оправдала мои скромные усилия, я с удовольствием посылаю вам не­сколько рисунков с наиболее изящных ваз и из коллекции великого герцога То­сканского». Его же письмо об изучении античных моделей от 6 июля 1773 г.


    7  Письмо сэру В. Гамильтону от24 января 1786 г. Ваза Барберини известна теперь больше под названием «Портлендской». Веджвуд произвел очень красивые копии этой вазы под яшму (оригинал сделан из темного стекла).



    Его занятия античным искусством находились в очень тесной; связи с промышленной его деятельностью. То же самое надо сказать о его занятиях химией, в которых он подвинулся очень далеко. От реакций, происходящих в печах для обжигания гончарных изде­лий, от соединений, дающих различные гончарные массы и опреде­ляющих или изменяющих их окраску, он незаметно перешел к вопро­сам более общим. Он внес в это дело настоящую страсть: «Охот­ник за лисицами вряд ли находит в этом занятии большее удоволь­ствие, чем я, когда я занимаюсь своими опытами»1. Изыскания Ведж­вуда относительно измерения высоких температур и изобретение пирометра составляют его серьезнейшую научную заслугу2. Он был выбран членом Королевского общества одновременно с Прист- леем, с которым давно был знаком и гений которого одним из первых признал3.

    Обладая умом чрезвычайно восприимчиЕым, Веджвуд был в то же время в еысокой степени независим в своих суждениях и в своих, речах. Подобно Больтону и Вилькинсону, он исповедывал демокра­тические убеждения. Война с американскими колониями возбудила его живейшее негодование против правительства: «Я хотел бы найти человека, способного ясно растолковать мне, какова может быть цель этой гнусной и бессмысленной войны, которую мы ведем со своими братьями и лучшими друзьями... Я счастлив, что Америка свободна. Отрадная мысль, что существует верное убежище для теху которые предпочитают лучше бежать, нежели подчиниться желез­ному ярму тирании,—наполняет мое сердце радостью»4. Француз­ская революция сразу же завоевала его симпатии: «Мы слышим здесь заявления политических деятелей, что нет основания радо­ваться этой революции, ибо если французы станут таким же свобод­ным народом, как мы, то они тотчас же усердно примутся развивать свою промышленность и в короткое время станут для нас гораздо более страшными соперниками, чем они могли бы быть при деспоти­ческом правительстве. Что касается меня, то я был бы счастлив, если бы столь близкие соседи наши разделяли благодеяния, кото­рыми мы пользуемся сами. Я поистине хотел бы быть свидетелем того, как английская свобода и безопасность распространяются по всему земному шару, и не особенно беспокоился бы о послед­ствиях, которые могут получиться отсюда для нашей промышленно­сти и торговли, ибо мне тягостна была бы мысль, что событие, столь счастливое для человечества вообще, может оказаться столь неприят-


    1  S. Smiles, Josiah Wedgwood, p. 90.


    2  Сообщения в Корол' веком обществе: «Пирометр, или инструмент для измерения тепла», «Philosophical transactions», LXXII, 305, 1782; «Олыт сравне­ния пирометра с рту!ным т(рмометром», Ibid'm, LXXIV, 358; «Дополнительные замечания на ту же тгму», LXXVI, 390. В бумагах Всржгуда ьаходим след мно­гих других работ. О его Commonplace Book и Memorandum Book, сохранившихся в частг ых архивах, см. S. 6miles, ouvr. cile, p. 181—182. В Британском музее имеется девять томов извлечений из отчетов Королевской акад мии наук в Уп- сале, сделанных либо им самим, либо для него. Add. MSS, 28 309—28 318.


    3  Письмо Веджвуда ь Бентли о гальванопластике от 9 октября 1776 г. Mayer

    Coll.


    4  Письмо к Бентли от 3 марта 1778 г. Mayer Coll.



    яым для нас в частности1. Вместе со своим компаньоном Тома­сом Бентли2 он принял деятельное участие в антиневольническом движении. Член общества, имеющего целью уничтожение неволь­ничества, он дал этому обществу печать, надпись которой стала обычной эмблемой последнего3.

    Филантропия была тогда в моде. Но для многих промышленников она останавлийалась у порога фабрики; весь запас их человеколю­бия исчерпывался состраданием к неграм колоний, которое стоило им, впрочем, очень мало. Этот упрек неоднократно делали им рефор­маторы х!х в. Но Веджвуд не заслуживает его. Хотя иной раз ему п случалось бороться со своими рабочими4, но он вел себя по отноше­нию к ним, как человек либеральный и просвещенный. Он учредил в Этрурии, как Больтон в Сэхо, больничную кассу. Он открыл там библиотеку и щедро содействовал основанию общественных школ в округе5. Он не забывал, что работал когда-то сам своими руками и что в момент достижения совершеннолетия весь его капитал заклю­чался в 20 ф. ст., завещанных ему отцом, посудным мастером в Беро- леме6.

    В заботливости, которую он вносил в производство своих кера­мических издэлий, щепетильность художника примешивалась к расчету коммерсанта Против торопливой и неудовлетворительной работы он высказывался так же резко, как Больтон, с еще большим притом основанием: «Предмет обихода, если он низшего качества, всегда обходится дороже, чем лучший предмет той же категории; но вещь, служащая только для украшения, если она вульгарна и безвкусна, не только дорога, по какой бы цене ее ни продавали: она воплощает в себе верх бесполезного и смешного»7. Он не боялся конкуренции и даже призывал ее, если она могла принести пользу искусству и публике: «Мы не только не должны были бы бояться, что другие завладеют нашими моделями, а напротив, нам следовало бы гордиться этим, давать без счета образцы и идеи и достигнуть того,


    1  Письмо к Эдену от 5 июля 1789 г. Мы узнаем здесь принцип естественного тождества интересов, лежащий в основе политической экономии Ад. Смита и утилитарной философии Бентама. Известно, впрочем, что английский радика­лизм ведет свое начало отутилитарианства. См.Е. Halevy, La jeunesse de Bentham, p. 159—160.


    2   Относительно Томаса Бентли—см. Е. Meteyard, Life of Josiah Wedgwood, I, 469—473, II, 15—16 и 415—416; L. Jewitt, The Wedgwoods, p. 195 и сл. Бентли был очень умным человеком. Долгое время сотрудничая в Monthly Review и бу­дучи основателем Уорингтоиской академии, он занимался главным образом ком­мерческими делами фирмы. Именно он управлял магазинами фирмы на Greelf- Street в Лондоне.


    3  Печать представляла закованного в кандалы негра, в умоляющей позе, с девизом: «Разве я не человек и брат?».


    4  Особенно в 1772 г., когда он хотел сократить рабочее время и заработную плату после периода перепроизводства. Письмо Веджвуда Бентли от 8 сентября 1772 г., Mayer Coll.


    5  См. Shaw, History of the Staffordshire potteries, p. 193—194.


    6  Llewellyn Jewitt, The Wedgwoods, p. 90—91. (Завещание Т. Веджвуда от 26 июня 1739 г.) После своей смерти Джосия Веджвуд оставил наследникам большое недвижимое имущество и движимость, оценивавшуюся приблизительно


    в 240 тыс. ф. ст. Ibidem, р. 413—'»20.



    чтобы все художники Европы стали подражать нам. Вот что было бы благородно и гораздо лучше согласовалось бы с моими чувствами, нежели тесная сеть интересов, в которую заключает нас меркантиль­ный эгоизм»1. Он никогда не хотел брать патента, за исключением одного случая, когда ему казалось, что он вновь нашел секрет живо­писи восковыми красками, забытый со времен античной древности2.

    Это бескорыстие, облегчавшееся для него сознанием своего пода­вляющего превосходства над большинством конкурентов, нисколько не мешало ему делать дела. Он выделывал не только дорогие художе­ственные вещи, но и ходовой товар, продававшийся массами. Он снаб­жал всю Европу столовой посудой: «Когда вы путешествуете от Парижа до Петербурга,—пишет Фожа де Сен-Фон,—от Амстердама до глубины Швеции, от Дюнкирхена до крайнего юга Франции, то во всех гостиницах вам подают на английском фаянсе; им снаб­жены Испания, Португалия, Италия. Корабли везут грузы его в Ост-Индию, на острова и континент Америки»3. Уже в 1763 г. берслемские мастерские отпускали зд границу более 550 тыс. штук4. Готовя свои прекраснейшие художественные создания, Веджвуд думал в то же время о предметах промышленного потребления, долженствовавших открыть керамическому производству новые необозримые рынки. «Я должен ответить,—писал он в 1779 г. То­масу Бентли,—на хорошее письмо моего старого приятеля Поля Элерса: предлагаемое им дельце, если бы я решился когда-нибудь взяться за него, подняло бы меня на столько же высоко над всеми медальонами, камеями и прочими безделушками, как некоторые известные нам паровые машины подняли одного нашего друга над его часовыми цепочками и запонками для манжет... Речь идет не более, не менее как о производстве гончарных труб, сначала для Лондона, а затем для всего света»5. Он действительно начал делать трубы для дренажа и водоснабжения6, специальность, которой пред­стояло колоссально развиться и окончательно поставить кера­мику среди отраслей крупной промышленности Англии.

    Процветание района, известного ныне под названием гончарного округа (pottery district), ведет свое начало от изобретений и начина­ний Веджвуда. Когда последний родился там в 1730 г., этот край был отсталым и убогим. Глинистая почва, с трудом поддававшаяся обра­ботке, едва прокармливала редкое население. Дорог было мало,


    1  Письмо Веджвуда к Бентли от 27 сентября 1769 г. Он не любил, однако, когда другие пытались выведать тайком его приемы производства. См. письмо Никольсону от 25 октября 1785 г. относительно иностранного шпионажа.


    2   «Патент на украшение глиняных и фарфоровых ваз по способу росписи восковыми красками разных цветов в подражание римским и этрусским гончар­ным изделиям» (№ 939).


    3  Faujas de St-Fond, Voyage en Angieterre, en ficosse etaux lies Hebrides, I, 112.


    4  Письмо Джосия Веджвуда Джону Веджвуду от 19 февраля 1765 г.: «Масса нашей продукции,—писал он в том же году,—уходит на иностранные рынки... главными являются континентальные страгы и острова Сев. Америки». Письмо сэру В. Мередит от 2 марта 1765 г. Mayer Coll.


    "5 Веджвуд—Бентли, 20 октября 1779 г. Mayer Coll.


    6  См. письмо Арт. Юнга от 6 ноября 1786 г. относительно употребления дренажных труб, доставленных Веджвудом. Mayer Coll.



    и они были так плохи, что товары приходилось тащить туда на соб­ственной спине. Городов совсем не было, имелось только несколько деревень с крытыми соломою домами; в Берелеме жило каких- нибудь 50 гончарсв, в Ганлее—7; в Стоке не было и десятка домов1. Тем не менее местная промышленность сделала с середины XVII в. некоторые успехи: наведение глазури при помощи соли, введенное около 1690 г. немцами, братьями Элерс2, затем применение смеси из обожженного кремнезема и пластической глины, вперЕые сделан­ное около 1720 г. Астбери3, открыли дорогу для усовершенствова­ний. Рядсм с тяжелой и грубой каменной посудой, с толстым фаян­сом, украшенным детскими рисунками4, появляются уже изделия более тонкие, если не более художественные, появляются белые фарфоры, имитации мрамора, агата, черепахи, из которых делали крышки табакерок и ручки для ножей. Но организация производ­ства оставалась еще очень примитивной: это была домашняя система во всей ее простоте. Самые большие мастерские занимали каких- нибудь полдюжины рабочих5; один придавал сосудам их форму, другой выделывал ручки и примазывал их на место, остальные зани­мались украшением, наведением глазури и обжиганием. Специали­зация их отнюдь не была, впрочем, постоянной: хороший рабочий должен был уметь делать все и ко всему прикладывать руку. Эти стаффоргширские гончары представляли собой бедное и невежествен­ное население, с грубыми нравами, находившее удовольствие в бое петухов и быков. Когда апостол методизма, Джон Веслей, явился к ним впервые для проповеди, то они стали швырять в него грязью6* Развитие керамической промышленности, главным деятелем кото­рой был Веджвуд, улучшение дорог, прорытие канала от Мерсея к Тренту изменили в немногие годы весь облик этого края. Вокруг фабрик, основанных Веджвудом и его конкурентами7, вырастали города, образовывая мало-помалу обширное и разбросанное скопле­ние людей8. Репутация, приобретенная стаффордширскими гончар­


    1  Shaw, Hist, of the Staffordshire potteries, p. 4 и сл.; J. Word, The borough of Stoke-upon-Trent, p. 42; E. Meteyard, ouvr. cite, I, 106. До 1750 г. Берслем имел не более пяти лавок. В 1740 г. почту приносила одна старая женщина, при­ходившая каждое воскресенье из Newcastle-under-Lyme.


    2  Относительно Элерсовсм. L. Jewitt, The ceramic art of Great Britain, I, 100 и сл. Упомянутые выше коллекции содержат хорошие образцы из красной керамики, похожей на некоторые японские изделия.


    3  См. продукционную историю этого изобретения у A. Anderson, Chronolo­gical history of the origin of commerce, IV, 698—699.


    4          См., например, образец из коллекции Beteman, воспроизведенный


    у Е. Meteyard, ouvr. cite, I, 117.


    6 J. Ward, The borough of Stoke-upon-Trent, p. 46; Shaw, оиуг.сНё, p. 166; S. Smiles, Josiah Wedgwood, p. 173. Дед Веджвуда держал 6 рабочих, которым платил от 4 до 6 шилл. в неделю.

    6   John Wesley, Journal, p. 465.


    7  Между прочими Спод из Stoke-upon-Trent, который, по Эйкину, первым применил паровую машину для дробления кремня, входившего в состав англий­ского фаянса. J. Aikin, Description of the country, etc., p. 522.


    8  «Эта отрасль промышленности простирается в северной части Стаффорд­шира приблизительно на протяжении в 9 миль в длину, и это пространство по­крыто ныне таким количеством фабрик и жилищ, что имеет вид одного большего разбросанного города». Macpherson, Annals of commerce, III, 383 (1805).



    ными изделиями благодаря Веджвуду, имела своим последствием прилив богатства и рост общего благосостояния. Великий керамист имел право сказать, обращаясь к новому поколению: «Попросите своих родителей, чтобы они описали вам состояние нашего края в то время, когда они с ним впервые познакомились, и они скажут вам, что жители его в гораздо большей степени, чем теперь, несли на себе все клеймо бедности. Жилищами служили им настоящие лачуги; плохо возделываемые земли производили мало пищевых средств для людей и корма для скота. Эти плачевные условия и дур­ное состояние дорог изолировали наш край от остального мира и делали его довольно неуютным для нас самих. С этой картиной, за верность которой я ручаюсь, сравните нынешнее состояние края: рабочие зарабатывают почти вдвое больше прежнего, дома их боль­шей частью новые и удобные, поля и дороги носят на себе явные следы самого удовлетворительного и быстрого прогресса. Эту сча­стливую перемену произвел труд, произвела промышленность»1. Веджвуд восхвалял здесь, не говоря этого прямо, свое собственное творение, которое, в самом деле, могло внушить ему некоторую гор­дость—не меньше, чем его художественные успехи.

    Такие люди, у которых практический талант не идет в ущерб более высоким интеллектуальным и нравственным качествам и столь плодотворная деятельность которых не имеет своей единственной целью интерес, делают честь классу, из которого они вышли. Но было бы опрометчиво судить по ним обо всем этом классе. Большин­ство крупных промышленников, живших в одно с ними время, не походили на них со стороны их лучших качеств. Они думали только

    о  том, как бы разбогатеть. Люди, как и вещи, были в их руках только орудием для достижения этой единственной цели. О том, как они обращались с персоналом своих фабрик, мы дадим далынелназида- тельные подробности2. Сознание своей силы делало их деспотами, черствыми и подчас жестокими. Свои аппетиты выскочек они удовле­творяли в грубых формах. Они пользовались репутацией людей, пьющих без меры и не щадящих добродетели своих работниц3. Крайне тщеславные, они жили по-барски, с лакеями, экипажами, роскошными городскими особняками и сельскими усадьбами4. Но щедрость их не была пропорциональна роскоши, которую они Еыста- бляли напоказ. Из 2 500 ф. ст., собранных в Манчестере в первые годы XIX в. на учреждение воскресных школ, главные прядильные


    1  J. Wedgwood, An address to the young inhabitants of the Pottery, p. 21—22. Поводом для опубликования этой брошюры послужили беспорядки, вызванные в 1783 г. дороговизной хлеба и прекращенные только вмешательством военной силы. См. Derby Mercury от 20 марта 1783 г.


    2  См. гл. IV, стр. 3.^2—360.


    3  Report on the state of the children, etc. (1816), p. 104 и сл.


    4  См., например, что рассказывает Роберт Блинко об одном из своих старых хозяев—Эллисе Нидгеме: «Говорили, что он вышел из самого жалкого состояния и имел слабость стыдиться своего происхождения. Изобилием своего стола, великолепием празднеств, которые он часто устраивал, он, казалось, хотел прикрыть и спрятать свое низкое происхождение. Своим домом, парком, экипа­жами, своим образом жизни он затмевал окрестное дворянство». J. Browny Me­moir of Robert Blincoe в The Lion, I, 181.



    фабриканты округа, в предприятиях которых было занято 23 тыс. человек, пожертвовали всего 90 ф. ст.1. Они были всецело погло­щены завоеванием богатства и если обладали качествами завоевате­лей—честолюбием, смелостью, неутомимой энергией, то отличались также эгоизмом людей этого типа.

    V

    Несмотря на свое недавнее образование, на неодинаковое свое происхождение и неравноценность своих составных элементов, класс промышленников рано пришел к самосознанию. Это классовое сознание, представляющее собой не что иное, как чувство общего интереса, может существовать только там, где оно имеет возмож­ность найти себе внешнее выражение. В этом отношении Англия представляла более благоприятные условия, чем какая бы то ни было другая страна в мире. Ее свободный политический строй, в осо­бенности же глубоко вошедшее в нравы право петиций открывали широкую свободу для коллективных требований. Английские под­данные издавна приобрели привычку объединяться сообразно своим нуждам или мнениям для представления жалоб или пожеланий пар­ламенту. Нет такой временной или постоянной группы, нет такой категории, создаваемой в обществе экономическим, политическим или религиозным интересом, которая не оставила бы каких-нибудь следов своего существования и своей деятельности в протоколах обеих палат. В силу совершенно естественного побуждения и согласно бесчисленным прецедентам, крупные промышленники также при­шли к мысли выступить сообща с известными практическими домо­гательствами.

    Фискальная политика Вильяма Питта нашла в них внимательных критиков. Едва придя к власти, он возвестил о своем намерении со­здать новые налоги, чтобы доходом от них улучшить финансовое положение, довольно серьезно расшатанное американской войной. В числе этих налогов должны были фигурировать налоги на сырье, в особенности на железо, медь и каменный уголь2. Владельцы горных и металлургических предприятий тотчас же всполошились: не объединяясь в общество в тесном смысле этого слова, они столкова­лись между собой относительно известных шагов перед первым мини­стром и доведения до его сведения своих возражений. Рейнольдс из Кольбрукделя составил докладную записку, в которой указал на успехи, достигнутые металлургией железа благодаря употреблению каменного угля; неужели правительство хочет рисковать замедле­нием или приостановкой их?3 Больтон формулировал свое мнение


    1  Report on the state of the children employed in the manufactories (1816), p. 337.


    2  В то же время, как на хлопчатобумажные ткани. См. ч. 2-я, гл. II, стр. 214.


    3  Металлургия железа сделала за последние годы гигантские успехи. «Думали, и основательно думали, что изготовление чугуна с помощью каменного угля представит громадную выгоду для нашей страны. Сберегая дрова и заменяя их другим горючим, преобразовали отрасль промышленности, продукция кото­рой всегда отставала от потребности в ней из-за недостатка дров... Производство гвоздей, ныне столь процветающее, было бы утрачено для Англии, если бы не



    в выражениях, от которых не отказался бы Адам Смит: «Взимайте4 налоги с роскоши, с пороков и безоговорочно с земельной собствен­ности, облагайте приобретенное богатство и траты, которые делаются из него, но не облагайте того, что служит для его создания. Одного надо остерегаться больше всего: не зарезать курицы, несущей золо­тые яйца»1. Он добился аудиенции у Питта и без труда убедил его. Приверженец новой политической экономии, Питт видел в проекти­руемых налогах только бюджетный ресурс, к которому прибегал скрепя сердце2. Промышленники выиграли свое дело3.

    Почти тотчас же вслед за этим они, без основания или с некоторым основанием, были повергнуты в тревогу другим проектом—пред­положенным в 1785 г. англо-ирландским торговым договором, кото­рый должен был установить между обоими королевствами режим таможенной взаимности4. Благоприятно принятый в Ирландии5, он встретил в Англии живейшую оппозицию. В вопросе были заинте­ресованы все отрасли промышленности; началось общее движение против проекта, не замедлившее сорганизоваться. Во главе его стал Веджвуд. Он приехал в Бирмингем к Больтону и предложил ему образовать «комитет, в который все промышленные центры Англии и Шотландии послали бы делегатов и который заседал бы в Лондоне, пока там будет происходить обсуждение ирландского договора»®. Идея встретила живой отклик; большинство крупных промышленни­ков прислали свое согласие. «Главная палата английских промыш­ленников (The Great Chamber of the manufacturers of England)— таково было название, которое присвоил себе комитет,—собралась весной 1785 г. под председательством Веджвуда. Она тотчас же открыла кампанию против договора, который не успел еще получить окон­чательной санкции парламента. По всей стране ею были разосланы циркуляры и памфлеты, один из которых принадлежал перу Джемса


    пришли к выделке их из железа, расплавляемого на каменноугольном огне. Теперь нам необходимо изыскать другой прием, который позволил бы получать полосовое железо с помощью каменноугольного огня, и с этой целью мы присту­пили к сооружениям в Доннингтон-Вуде, в Кетли, а также в других местах. Мы надеемся*закончить их в этом году. Они обойдутся не менее чем в 20 тыс. ф. ст.? которые будут потеряны для нас без всякой выгоды для кого бы то ни было,’ если будет введен налог на каменный уголь. Мы не просим таможенного покро­вительства для английского железа, несмотря на низкую цену иностранного металла. От самого своего несовершенного состояния в виде необработанного чугуна до самой утонченной своей формы в виде часовой пружины оно (англий­ское железо) не внушало бы нам никаких опасений за себя, если бы ввоз его во все страны был свободным».—См. Smiles, Industrial Biography, p. 93.


    1  Письмо Больтона Дж. Вильсону от 16 декабря 1784 г. Smiles, Lives of Boulton and Watt, p. 343.


    2  По мнению В. Кеннингема, реакция Питта на «парламентский кольбер- тизм» была лишь возвратом к торийской традиции. Growth of English industry and commerce, II, 602.


    3  (Ж Parliamentary History, XXIV, 1215.


    4          Вопрос был поставлен в Англии в тронной речи от 20 января 1785 г. Journ.


    of the House of Commons, XL, 453.


    6 Торговля с колониями была открыта для Ирландии уже раньше издан­ными актами 18 Geo. III, с. 55 и 20 Geo. III, с. 18.

    6   Джосия Веджвуд—Мэтью Больтону, 21 февраля 1785 г. См. Е. Meteyard, Josiah Wedgwood, II, 540.



    "Уатта1. Она добилась допущения своего представителя на заседания Тайного совета и парламентской комиссии, на которую возложено было обследование по обсуждаемому вопросу. Веджвуд был заслушан ж там и здесь. Веджвуд предпринял лично сверх того шаги перед лидерами правящей партии и оппозиции, совещался с Питтом и гер­цогом Портлендом, с Фоксом и Шериданом2. Наконец, после ряда поправок, значительно изменивших, его первоначальный текст, проект англо-ирландского договора был оставлен3.

    Главная палата промышленников представляла в этом случае скорее коалицию известных интересов, нежели общее мнение. Дей­ствительно, по существу вопроса промышленники были всего менее единодушны. Одни опасались, что Ирландия выйдет из того состояния экономического рабства, в котором веками держала ее ревность Англии; другие хотели бы, напротив, чтобы таможенные рогатки, разделявшие еще обе страны, были совершенно удалены. Традицион­ная политика крайнего протекционизма имела еще многих сторон­ников, особенно в старых отраслях промышленности, привыкших к привилегиям и полагавших, что без них они не могут обойтись. Но лица, стоявшие во главе новых отраслей промышленности, начинали понимать, что их существенный интерес заключается в обеспечении €ебе дешевого сырья и широко открытых рынков для экспорта. Это расхождение во взглядах выступило наружу, когда в 1786 г. был заключен торговый договор с Францией. Палата промышленников разделилась. Веджвуд принадлежал к числу тех, которые одобритель­но отнеслись к инициативе правительства4; к нему присоединились -металлурги Бирмингема и прядильные фабриканты Манчестера и Дерби5. Термин «свободная торговля» был бы, в применении к опи­сываемому времени, неточен и явился бы анахронизмом, но везде, где появлялось машинное крупное производство, тотчас же давала себя чувствовать необходимость ничем неограниченного торгового расширения; всякое мероприятие, способное облегчить его, не могло


    1  An answer to the Treasury paper on the iron trade of England and Ireland, 1785.


    2  Переписка, март-апрель 1785 г., Mayer Coll.


    3  Parliamentary History, XXV, 311—375, 409—414, 575—778, 820—885, 934—982. Третье чтение билля было отложено на неопределенный срок после тронной речи24 января 1786 г.,констатировавшей неудачу переговоров с Ирлан­дией. Ibidem, 985 См. чрезвычайно многочисленные петиции по этому поводу в томе XL Jonrn. of the House of Commons.


    4  В память об этом событии он заказал Флаксману аллегорический ба­рельеф. Отметим, однако, что в очень длительных прениях, развернувшихся но поводу этого договора в обеих палатах, мы н& находим пи одного намека на недавние преобразования некоторых отраслей промышленности. Parliamentary History, XXVI, 381—514 и 534—596.


    5  Уатт писал ему: «Я с огорчением узнал, что в Палате промышленников «сть два мнения по вопросу о договоре с Францией. Так как Ваше мнение совпа­дает, повидимому, с моим, я подумал, что мог бы несколько поддержать Вас, сказав Вам об этом. Могу также заверить Вас, что м-р рольтон, м-р Гарбе и, думаю, весь город Бирмингем—того же мнения. Во всяком случае, я присут­ствовал вчера на собрании, где была сотня видных граждан, коммерсантов и промышленников города: там пили за успех договора и за вечный мир между Францией и Великобританией и тост этот был трижды единодушно приветствуем». Письмо Уатта Веджвуду от 26 февраля 1787 г., Soho MSS.



    не привлекать на свою сторону наиболее умных промышленников1. Их отрасли промышленности нуждались всего больше во внешних рынках, и если иностранные державы требовали таможенной взаим­ности, то техническое превосходство этих отраслей промышленности достаточно гарантировало их против конкуренции. Таким образом, уже с описываемого момента обнаружилась тенденция, которая должна была скоро столкнуть друг с другом класс промышленников, враждебно относившийся к старой системе протекционизма, и земле­владельческий класс, заинтересованный в ее сохранении. Одобрение, встреченное договором 1786 г. среди представителей крупной про­мышленности, задолго возвестило о поддержке, которую преемники их полувеком позже оказали пропаганде манчестерской школы2.

    Но если промышленники не всегда были согласны друг с другом относительно того, какая политика наиболее благоприятна для общих интересов промышленности, то они умели легко столковаться между собой, когда на карту были поставлены их классовые интересы. По отношению к своим рабочим они уже в то время обнаруживали тесную и многознаменательную солидарность. Мы видим, например, в 1782 г., что комитет фабрикантов хлопчатобумажных тканей тре­бует и добивается у парламента издания жестокого закона против рабочих, которые во время забастовки разбивали бы ткацкие станки или уничтожали товары3. Этот закон, как и насилия, для подавления которых его издали, был классовым оружием. В 1799 г. ткачи города Больтона жаловались, что некоторые из них не могут больше найти занятия в округе, так как имена их внесены в «черную книгу», которую хозяева передают друг другу4. Эта «черная книга» была со­здана согласно прямому соглашению, к которому примкнуло около 60 фирм. По уверению фабрикантов, целью ее было затруднить слишком частую утайку сырых материалов мастерами, работавшими у себя на дому5. Читатель обратит внимание на то, что этот типичный пример коалиции хозяев вполне совпадает по времени с законом,


    1  Вот петиция прядильщиков и фабрикантов хлопчатобумажных тканей во время кризиса перепроизводства 1788—1789 гг.: «Поскольку цены значительно снижены, а качество товаров превосходно, было бы достаточно добиться для -английских коленкоров и муслинов свободного доступа на иностранные рынки: это повело бы к росту потребления, что влило бы новые силы в промышленность». Journ. of the House of Commons, XLIV, 544.


    z В цитированном выше «Address, etc.», p. 10 Веджвуд объявляет себя сто­ронником беспошлинного ввоза хлеба.


    3  Циркуляр Палаты промышленников от 10 декабря 1782 г. Owen MSS. {Центр, своб. библиотека в Манчестере), LXXX, 3. Список членов палаты в 1782 г., ibidem, р. 4. Мы имеем в виду закон 1782 г., 22 Geo. III, с. 40, который отнес умышленное повреждение машин рабочими к тяжким преступлениям, ка- раемым смертной казнью, «without benefit of clergy» (т. e. без возможности смяг­чения наказания).


    4  Обследование условий хлопкотка чей (1800), Journ. of the House of Commons, LV, 492; Report from the committee to whom the petitions of masters and journey­men weavers were referred (1800). Ibidem, p. 15.


    5  Против этого рода злоупотреблений было издано несколько законов, осо­бенно в 1740 г. (13 Geo. II, с.8) и 1759 г. (22 Geo. II, с. 2 7). Последний установил следующие наказания: за впервые совершенное преступление—публичное на­казание плетью и 14 дней тюрьмы; в случае рецидива—тюрьма от 2 до 3 месяцев. Укрыватели наказывались плетью и штрафом от 20 до 40 ф. ст.



    запретившим по требованию хозяев рабочие коалиции под страхом штрафа и тюрьмы1.

    В одном пункте проявилось полное единодушие крупных про­мышленников, сталкивавшееся с не менее единодушным противо­положным чувством рабочих: промышленники относились враждебно к старым законам о регламентации труда, в частности—к законам об ученичестве. Лишенные права объединяться, чтобы собственными силами поддерживать свои требования, рабочие думали найти в этих почти не применявшихся более законах средство обороны против экономического угнетения. Но промышленники, от одного конца королевства до другого, тотчас же потребовали отмены этих законов и не преминули добиться ее. Нам придется еще подробнее остано­виться на этом конфликте, исход которого, согласный с желаниями хозяев, открыл собой в Великобритании эру государственного не­вмешательства в экономическую жизнь.

    Интерес промышленников был, естественно, противоположен вся­кой регламентации, какого бы свойства она ни была: касалась ли она людей или вещей, техники или организации труда. Они хотелп остаться одни хозяевами производства, без ограничения и без конт­роля. В этом пункте их заинтересованные взгляды совпадали с иде­ями их времени. В тот самый момент, как совершалась промышленная революция, учение о предоставлении предпринимателям свободы дей­ствий (laissez-faire) переходило из книг в область практики. Не экономист, а государственный деятель, сам Вильям Питт, обра­щается в 1796 г. к парламенту со следующими словами: «Примите во внимание случаи, когда вмешательство государственной власти стеснило развитие промышленности и когда наилучшие намерения дали самые пагубные результаты... Торговля, промышленность, обмен всегда найдут сами свой уровень; искусственные меры могут только расстраивать их, ибо нарушая их естественный ход, они не дают осуществиться его благотворным результатам»2. Этим же язы­ком будет говорить класс промышленников в следующем столетии,, когда он сам станет у власти.

    VI

    По мере развития крупной промышленности этот класс, вчера лишь родившийся, но богатый, трудолюбивый и честолюбивый, играет все более и более существенную роль в экономической жизни страны. Но каково было его признанное место в английском обще­стве—этом обществе, которое даже в наши дни сохраняет почти в не­прикосновенности свою старую иерархию и связанные с ней предрас­судки? Эти новые люди, которых богатство, властное положение и многочисленность подчиненных лиц имели тенденцию сравнять с поземельной аристократией, понимали ли они сами, какой ранг при­надлежит им в мире, преобразованном промышленной революцией? Судя по некоторым признакам, можно было бы подумать, что в глазах


    1  См. гл. IV, стр. 388.


    2  Речь в палате общин 12 февраля 1796 г. The speeches of the right honou­rable William Pitt (изд. 1816 г.), II, 368.



    гордых аристократов сверху и снобов снизу этот класс выскочек не имел большого веса. В списке знаменитых людей Англии XVIII в., составленном в 1803 г., мы тщетно стали бы искать имени хотя бы одного какого-нибудь промышленника или изобретателя1. Как раз в это время сыну и преемнику Веджвуда, назначенному шерифом Дорсетшира, пришлось испытать едва скрываемое пренебрежение дворянчиков графства: ведь, в конце концов, это был не более как посудный мастер2. Однако иностранцы, приезжавшие из страны, где крупная промышленность еще отсутствовала, п поэтому способные легче уловить ее характерные особенности, замечали видное положе­ние, занимаемое в Англии некоторыми, по крайней мере, из главных промышленников. «У нас человек, достаточно богатый, чтобы поста­вить и вести подобную мануфактуру,—писал один француз после посещения им в 1788 г. одной шотландской фабрики набивных мате­рий3,—не захотел бы заниматься профессией, которую считал бы ниже своего богатства: он поспешил бы сделаться советником парла­мента или рекетмейстером и поступил бы правильно, ибо человеку естественно гнаться за почетом, связанным с должностями, раз­личные заслуги не дают этого почета. Но в Англии гг. Больтон из Бирмингема, Веджвуд из Этрурии, Стерлинг из Кор деля и все про­мышленники этого калибра пользуются весом и уважением, которые в глазах нации равняют их с самыми знаменитыми в стране людьми4.

    Это влияние основано прежде всего на местном могуществе. Мы не будем повторять избитого сравнения промышленников с феода­лами, но они имеют с последними ту общую черту, что известные местности, известные округи принадлежат им. Не только на их фабриках, где они командуют в качестве хозяев, но и в деревне или городе, в которые их предприятия вливают новую жизнь, как и в провинции, для которой их промышленность становится необхо­димым источником заработков, все население приходит к тому, чтобы видеть в них своих естественных вождей. Прядильщики в графствах Ланкастер и Дерби, металлурги в Бирмингеме, на Северне и в Южном Уэльсе, посудные фабриканты в Стаффорд­шире—все они по своему действительному влиянию следуют не­посредственно за крупными землевладельцами, которых возвышает над ними престиж их титулов. Если идет, например, речь об осу­ществлении каких-нибудь крупных общественных работ, из которых должен извлечь пользу целый район, то они заинтересованы в этом деле больше, чем кто-либо, и охотно берут на себя его инициативу. Так, мы видим, что после примера, поданного герцогом Бриджва- терским, они способствуют в значительной степени созданию судо­ходной сети Англии. В комитетах, которые берут на себя задачу изготовления проектов, исходатайствования у государственной власти необходимых разрешений, наконец, организации работ и эксплоатации, мы видим промышленников, заседающих рядом


    1  Gentleman’s Magazine, LXXIII, p. 161—170.


    2 E. Meteyard, A group of Englishmen, p. 187.


    3  Фабрика Стерлинга в Корделе, близ Дембартона в Шотландии.


    4  Тоигпёе faite dans la Grande-Bretagne en 1788 par un frangais parlant la langue anglaise, p. 158.



    с высокопоставленными лицами из местной аристократии1; тем и другим помогают многочисленные и преданные приверженцы, кото­рым не прихбдит в голову ставить им в упрек, что те работают главным образом для самих себя.

    Вне района, где протекает деятельйость промышленника и где придаваемое ему значение измеряется теми услугами, которыми население считает себя обязанным ему, он не встречает, разумеется, того же внимания: с ним обращаются только сообразно с его личными достоинствами. Но разве не знаменателен для эпохи уже тот факт, что вельможа говорит с простым промышленником— хотя бы это и был человек заслуженный—не так, как с поставщи­ком. Правда, уже с начала XVIII в. философы Франции и Англии наперебой старались реабилитировать художества и ремесла и даже ручной труд2. Возможно поэтому, что внимание, оказывавшееся основателям крупной промышленности, объяснялось больше этой модой, нежели правильным сознанием места, которое им предстояло занять в современном обществе.

    В качестве художника или, по крайней мере, производителя пред­метов роскоши, пользовавшихся усиленным спросом со стороны любителей, Веджвуд занимает среди промышленников особое место. Покровительствуя ему, сельское дворянство и знать следовали тра­диции всей аристократии. Но они больше чем покровительствовали ему: Гоуэры, Каткарты, Тальботы поддерживали с ним отношения, запечатленные дружеской вежливостью3. Больтон, которого, в отли­чие от Веджвуда, приходится считать гораздо больше промышлен­ником, нежели художником, был уже с 1767 г., т. е. до своего всту­пления в компанию с Уаттом, неоднократно принимаем королем Георгом III и королевой Шарлоттой, которые каждый раз подолгу беседовали с ним, оказывай ему щедрое внимание и расточая


    1   Лорд Стемфорд, лорд Грей, лорд Говер, герцог Бриджватерский входят в состав комитета Большого соединительного канала вместе с Веджвудом, Гар- беттом, Бентли, Больтоном и др. См. Е. Meteyard, The life of Josiah Wedgwood, I, 410; S. Smiles, Lives of engineers, I, 433 и Lives of Boulton and Watt, p. 179. Веджвуд в следующих выражениях рассказывает о визите к герцогу Бриджва- терскому в 1766 г.: «Я отправился к его светлости герцогу Бриджватерскому, чтобы представить ему планы относительно внутреннего судоходства. Со мною был Спарроу. Мы были приняты как нельзя более любезно. Мы пробыли около

    8               часов в обществе его светлости и получили всяческие заверения, что можем рассчитывать на его содействие нашему предприятию. Его светлость заказал мне столовый сервиз цвета крем, самый полный, какой я только смогу сделать. Он показал нам римскую урну, насчитывающую по крайней мере 15 веков суще­ствования, сделанную из красной глины и найденную в Гастльфильде, около Ман­честера. Когда его светлость отпустил нас, мы имели честь и удовольствие сесть в его гондолу и проехать до Манчестера по его каналу—прогулка приблизи­тельно в 9 миль по прелестной долине». Письмо Джону Веджвуду от 6 июля 1766 г., Mayer Coll.


    2  В Англии, как и во Франции, среди аристократической молодежи было в моде изучать какое-нибудь ремесло. Лорд Чатам говорил о своем зяте, лорде Стенгоие,’ что он мог бы зарабатывать себе средства к жизни как кузнец или строитель мельниц. Smiles, Lives of the engineers, p. 142.


    3  Когда он в мае 1768 г. ампутировал себе ногу, то сэр Вильям Мередит, сэр Джордж Сэвилль, лорд Бесборо, лорд Каткарт, герцог Бедфордский, гер­цог Мальборо и др. посылали ежедневно в его лондонский дом справляться о его здоровье. Е. Meteyard, The life of Josiah Wedgwood, II, 42.



    всякие комплименты1. Когда в 1776 г. Англию посетила Екате­рина II, она в течение нескольких дней пользовалась гостеприим­ством промышленника из Сохо2. В 1786 г. он был в самых лестных выражениях приглашен французским послом совершить поездку в Париж вместе со своим компаньоном3; они поехали туда на счет французского правительства и встретили там прием, подобающий именитым гостям4.

    Этот почет, оказываемый выдающимся личностям, падал отражен­ным светом и на представляемый ими класс. Он освящал, так ска­зать, фактическое положение, которое давала промышленникам власть капитала. Но и этого должно было быть недостаточно для них. Их интерес, столько же, сколько их гордость, побуждал их направить свое честолюбие к более высоким целям: они жаждали уже политического могущества. Жизнь первого сэра Роберта Пиля может служить иллюстрацией этого двойного завоевания—богат­ства и власти5.

    Свою карьеру он начал довольно скромно в 1772 г. как компаньон своего дяди Гауорта, владельца ситценабивной фабрики в Бэри. Зорко следя за всеми новинками моды, развивая в управлении своим


    1  «Никогда человек не получал столько комплиментов, как получил я. Королева показала мне своего последнего ребенка. Он—красавчик. Я нашел ее похорошевшей, и она говорит теперь по-английски, как английская дама. Она талантливо ^рисует, большая музыкантша и владеет иголкой лучше мистрис Бетти. Сверх того, она, не шутя, очень умная и обходительная женщина и боль­шая покровительница национальной промышленности. Она дала мне специальное доказательство этого: после того как она и король беседовали со мной около

    3               часов и удалились, королева тотчас же прислала за мной, приказала провести меня в свой будуар, показала мне свой камин и спросила, сколько нужно ваз для украшения его». Письмо Больтона жене (1767), цит. Смайльсом в Lives of Boulton and Watt, p. 175. Георг III, пока был в здравом уме, живо интересовался коммерческими и промышленными вопросами: «Король в курсе дел, знает глав­ных промышленников, купцов и артистов; он, видимо, принимает близко к сердцу успех наших отраслей промышленности и понимает всю важность их». Th. Bentley* письмо Бордману из Ливерпуля, 15 декабря 1770 г., Mayer Coll.


    2  Smiles, ouvr. cite, p. 215.


    3  Пригласительное письмо было прислано французским посольством в Лон­доне и было составлено в следующих выражениях: «Господа, по приказу моего Двора я имею честь поставить Вас в известность, что, если Ваши дела могут по­зволить Вам проехать в Париж, Двор возьмет на себя расходы- по Вашему путе­шествию, и заверить Вас, что сверх того Вы получите со стороны правительства прием, какого Вы, господа, могли бы только пожелать и какого только должны ожидать лица, обладающие Вашими заслугами и Вашей известностью.—С тем большим удовольствием выполняю я, господа, в отношении Вас этот приказ моего Двора, что он предоставляет мне особое преимущество повторно выразить Вам чувства уважения и преданности, с которыми я имею честь и т. д. ... Barthe- lemy. Письмо Уатта Больтону от 3 октября 1786 г., Soho MSS.


    4  «Когда я вспоминаю состояние опьянения, в котором нас держали во время нашего пребывания в Париже, столь лестные проявления вежливости и внимания и незаслуженные похвалы, объектом которых мы были, не забывая и доброго вина, которое мы пили, то я боюсь, не погрешили ли мы множест­вом невежливостей». Письмо Уатта аббату де Калонн от .17 февраля 1787 г., Soho MSS.


    5  В. отношении дальнейшего см. W. Coohe-Taylor, Life and times of Sir Robert Peel, I, 6 и сл. Sir Lawrence Peel, A sketch of the life and character of Sir Robert Peel, p. 33—42; F. Espinasse, Lancashire worthies, II, 82—125; J. Wheeler, Manchester, p. 520 и с л.



    предприятием невероятную энергию1, он в течение немногих лет разбогател. Уже в 1780 г. он занимал работами, отчасти в своих мастерских, отчасти у рабочих на дому, почти все население Бэри. В 1788 г. он построил фабрику на купленной им земле в Тамворте (в Стаффордшире) и там же в 1790 г. заставил выбрать себя в парла­мент. Большой поклонник Вильяма Питта, в котором видел в осо­бенности просвещенного покровителя промышленности, этого «истин­ного источника национального величия»2, он страстно поддерживал министерство в самые тяжелые моменты войны против Франции. Когда в 1797 г., в самую острую минуту финансового кризиса, Питт обратился к частным лицам с призывом увеличить чрезвычайными пожертвованиями государственные ресурсы, Пиль прислал ему

    10   тыс. ф. ст. Сверх того, он снарядил на свой счет восемь рот волон­теров, так называемых Bury Loyal Volunteers, приняв над ними,ко­мандование с чином подполковника. В награду за это он был пожа­лован наследственным титулом баронета с девизом «Industria»3.

    В палате общин роль его не была особенно значительна, за исклю­чением одного памятного случая, когда он предложил и провел в 1802 г. закон, регулирующий труд учеников в прядильных фабри­ках, это введение ко всему рабочему законодательству Англии. Он не мог посвящать много времени политике: главной его заботой, основ­ной целью, которую он себе поставил, было создание незыблемого фундамента для богатства своего дома. Сам он отказался от своих наиболее высоких честолюбивых стремлений и перенес их на сына, которого, по собственным словам, с самого детства посвятил на службу отечеству4. Как только сын окончил университет, он нашел ему «гнилое местечко» в Ирландии. Вскоре после этого он доставил ему пост помощника статс-секретаря в министерстве Спенсера Персиваля. Он был еще затем свидетелем последовательных этапов этой большой карьеры, видел еще, как сын стал в 1812 г. секре­тарем по делам Ирландии, в 1820 г.—министром внутренних дел, в 1828 г.— лидером правительственного большинства в палате


    1  «Это был человек, одаренный неутомимой энергией, неимоверно деятель­ный. Он вставал ночью, когда могла испортиться погода, чтобы осмотреть поля, на которых были разостланы отбеливаемые ткани. Еженедельно он вместе со своим рисовальщиком моделей проводил целую ночь напролет в приеме и рас­сматривании образцов, прибывших в полночь с лондонским дилижансом. Sir Lawrence Peel, Life and character of Sir R. Peel, p. 34.


    2  См. его речь от 1 мая 1802 г. в палате общин, Parliamentary Register, нов. сер., XVIII, 248—249: «Я имею честь принадлежать к коммерческому миру и имел случай обсуждать с покойным канцлером казначейства очень важные и трудные дела. Я могу поэтому лично засвидетельствовать, что никогда ни один министр не понимал так хорошо экономического интереса страны. Он знал, что истинным источником ее величия является ее промышленность, и именно по­этому он не скупился на поощрения этой промышленности».


    3  Аркрайт получил только личное, не передаваемое по наследству звание рыцаря.


    4  «Каждое воскресенье, по приходе из церкви,-он хотел, чтобы ребенок, стоя на столе, повторял проповедь, которую он только что выслушал. Он думал, что не может слишком рано требовать от ребенка этих серьезных упражнений памяти и речи, с таким успехом помогающих формированию великих ораторов».

    F.         Guizot, Sir Robert Peel, p. 1.



    общин1. Он хотел еще дожить до того, чтобы увидеть сына премье­ром2; только одна эта мечт^ старшего Пиля не осуществилась при его жизни.

    Одного поколения было достаточно, чтобы семья промышленников поднялась до первых рядов в государстве. Однако выступление на политическую сцену промышленников как класса относится к более позднему времени. Пили, эти новые люди, поспешили примкнуть к партии традиции, к партии старого дворянства, смешаться с кото­рыми они считали для себя честью; они примкнули к социально­охранительной партии, укрепленной своей энергичной и, в конце концов, победоносной борьбой против французской революции3. Их торизм, впоследствии приблизившийся своей широтой к либера­лизму, на первых порах был подчеркнуто узким и нетерпимым. Они отнюдь не были расположены к тому, чтобы дверь открылась слиш­ком широко для тех, кто шел вслед за ними. Билль об избирательной реформе 1832 г., это Великая Хартия английской буржуазии, поли­тически освятившая промышленную революцию,—этот билль встре­тил противника в лице сэра Роберта Пиля, сына промышленника из Бэри.

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И РАБОЧИЙ КЛАСС

    Нам остается показать, каковы были первые действия промышлен­ной революции на условия труда и судьбу рабочего класса. Для этой цели недостаточно противопоставить картине промышленной аристо­кратии картину фабричного пролетариата. В самом деле, внимание наше должно быть направлено не на одну только фабрику, но и на то, что происходит рядом с нею и кругом нее. Масса ручных рабочих, хотя и оставалась еще долго вне крупной промышленности, испытала на себе тем не менее уже с самого начала ее всемогущее влияние.

    I

    На первых порах это влияние было предметом страха. Известно, какие чувства недоверия и злобы вызвало среди рабочих появление машинного производства. Их борьба против машин и вообще против всех технических нововведений представляет наиболее известный эпизод всей этой истории. Она не составляет, впрочем, факта, наблю­даемого только в известную эпоху или в известной стране: надо ли напоминать о столь часто приводившихся примерах разрушения паровой лодки Папина лодочниками Фульды или Жакардова станка


    1  Это звание присваивается главному из членов правительства, входящих в состав палаты общин. Будучи лидером большинства, он определяет порядок дня и направляет работу заседания. Функция «спикера» заключается только s наблюдении за надлежащим порядком ведения прений.


    2  Он умер в 1830 г., а сын его впервые стал первым министром в 1834 г.


    3  Сэр Роберт Пиль приветствовал первые шаги французской революции, но он испугался, когда она вступила в свой период вооруженной пропаганды.



    лионскими ткачами? Даже в наши дни, несмотря на новые привычки,, созданные длинным рядом изобретений и усовершенствований, пре­образование промышленного оборудовайия встречает еще со стороны рабочих известное противодействие, которое не должно удивлять нас1. Сколько раз их поведение было осуждаемо во имя прогресса и здравой политической экономии! Сколько раз оно вызывало вопли

    о  невежестве и варварстве! А между тем оно как нельзя более есте­ственно: так как все достояние рабочего заключается в его рабочей силе и профессиональной ловкости, то все, что имеет тенденцию обес­ценивать ту или другую, лишает его части его собственности. Глав­ная выгода машины и ее оправдание (raison d’etre) состоит в достигае­мой благодаря ей экономии рабочих рук; но в этой экономии рабочий с полным правом может видеть экономию, сделанную за его счет. Классический ответ на это популярное возражение заключается в том, что, понижая цены, машина дает, мол, толчок большему потреблению; увеличение спроса ускоряет развитие промышленноеги, и, в конечном итоге, человеческий труд не только не устраняется, а напротив, находит в расширенных и более многочисленных мастер­ских более широкое приложение, чем когда-либо раньше. Но это рассуждение, правильность которого подтвердил потом долгий опыту превосходило уровень понимания рабочих, когда они впервые столк­нулись с машинами. Их единственная мысль была та, что им предстоит борьба с сокрушительной конкуренцией, что многие из них лишатся занятия, что во всяком случае их заработная плата упадет. И эти страхи не всегда были такими пустыми, какими их легко могут счесть, когда вместо ближайших последствий машинного производ­ства рассматривают весь ряд его результатов по истечении столетия с лишним. Если своим, соединенным с насилиями противодействием рабочие ставили помехи прогрессу и шли против общего интересат без всякой выгоды для самих себя, то следует ли в этом винить исклю­чительно их неразумие и грубость? Не падает ли вина скорее на со­циальный строй, при котором увеличение производства может сопро­вождаться, хотя бы и в течение короткого времени, увеличением нужды среди производителей; на строй, при котором изобретения,, долженствующие облегчить тягость человеческого труда, на самом деле делают для трудящихся жизнь более трудной?

    Рабочие не понимали еще тогда истинной причины своих страда­ний. Одно лишь они видели: машины угрожали отнять у них средства к существованию. Отсюда они сделали вывод, что надо разрушить машины. Мы не будем возвращаться здесь опять к отмеченному раньше факту непопулярности изобретателей и к преследованиям, жертвой которых они были. Некоторые из них бьГли сами недалеко от того, чтобы разделять мнение или, если угодно, предрассудок рабочих.


    1   Противники английских тред-юнионов предъявляют им преувеличенное на наш взгляд обвинение, что они делают почти невозможным технические усовершенствования. См. The crisis in British industry, статьи в Times от 21 но­ября 1901 г. и 16 января 1902 г. О тактике, которой действительно следуют в этом случае тред-юнионы, см. книгу S. et В. Webb, Industrial Democracy, ч. 3-я, гл. VIII (New processes and machinery), а также P. Mantoux et Maurice Alfassa, La Oise du Trade-Unionisme, p. 127, 134, 142, 150, 163.



    Лауренс Эрншоу, построив десятью годами раньше Харгревса бума­гопрядильную машину, тотчас же разбил ее: он не хотел, говорил он, лишить бедняков их хлеба1. Но такое бескорыстие, в основе которого лежал притом неправильный взгляд на дело, представляло собой факт редкий, если не единственный. Насилия против изобре­тателей причинили в общем больше вреда их личностям, нежели их идеям. Механическое оборудование отвечало реальным и настоя­тельным экономическим потребностям; оно открывало сверх того перед лицами, располагавшими необходимыми капиталами для осно­вания предприятия, несравненные шансы прибыли и даже богатства. После тщетных нападений на изобретателей, рабочие встретились лицом к лицу с классом промышленников, заинтересованным в под­держании и расширении машинного производства. Их инстинк­тивный порыв остался тот же: двинуться на фабрики и разбить машины.

    Уничтожение орудий труда было обычным эпизодом бурных забастовок задолго до появления машинного производства. Но когда вязальщики чулок, бунтуя против фабрикантов, разбивали вязаль­ные станки, то это делалось не с целью запретить их употребление. Озлобление рабочих было направлено не против самих станков, а про­тив тех, которые владели ими: они разрушали станки, как собствен­ность алчных капиталистов, взимавших с них несправедливый побор в виде frame-rent. Кроме того рабочие громили одинаково орудия труда и товары—обстоятельство, ясно показывающее их намерения. Ткачи неоднократно бывали приговариваемы судами к наказаниям за то, что они рвали на части или сжигали материи либо в мастерской, где они работали, либо насильно врываясь в чужие дома2. Совершенно иной характер носили бунты против машин, начиная со второй половины XVIII в.

    Первый закон, изданный специально для подавления их, отно­сится к 1769 г. Несколько времени перед тем механическая лесо­пилка близ Лаймгоуза, построенная по образцу лесопилок, суще­ствовавших в Голландии, была взята приступом и разрушена тол­пой3. Под впечатлением этого инцидента, разыгравшегося у самых ворот Лондона, и был вотирован упомянутый закон. Почти в то же время рабочие Блакберна разбили вдребезги дженни Джемса Хар­гревса и вынудили последнего бежать в Ноттингем. Умышленное разрушение здания, в котором помещаются машины, одним лицом или «незаконным и мятежным» скопищем было квалифицировано как felony; виновные в этом деянии подлежали каре, установленной для поджигателей, т. е. смертной казни4.

    Эта драконовская мера не помешала возобновлению беспорядков, становившихся все более частыми и серьезными, по мере того как


    1  S. Smiles, Lives of the engineers, I*, 390. См. аналогичную историю Т. Бен- форда из Кеттеринга в Gentlemans Magazine, LXI, 587 (1791).


    2  В этом последнем случае законы 12 Geo. I, с. 33 и 22 Geo. II, с. 37 грозили виновным смертной казнью.


    3  См. петицию Ч. Дингли и отчет комитета, уполномоченного расследова­нием в Journ. of the House of Commons, XXXII, 160. 194, 388.


    4  9 Geo. Ill, c. 29.



    распространялось употребление машин. В 1779 г. движение это при­няло в области особенно быстрого развития машинного производства, т. е. в графстве Ланкастер, тревожные размеры. Веджвуд, как раз в этот момент находившийся в районе, где вспыхнули беспорядки, оставил нам в своей переписке рассказ, имеющий ценность показа­ний очевидца: «По пути сюда (в Больтон), после того как мы проехали Чоубент, мы встретили на дороге толпу в несколько сот человек. Я думаю, что их было не менее пятисот. На наш вопрос одному из них, по какому случаю они собрались в таком большом числе, они ответили нам, что только что разбили несколько машин и собираются сделать то же во всей округе. Таким образом, здесь предупреждены, "что на завтра надо ждать их посещения; окрестные рабочие собрали уже все оружие, какое только могли достать, и заняты отливкой пуль и приготовлением запасов пороха, чтобы завтра утром начать атаку. Известие это принес только что сэр Ричард Клейтон1; он находится сейчас в городе, чтобы столковаться с жителями относительно средств, необходимых для их обороны. Мне кажется, что они решили послать немедленно в Ливерпуль и просить о присылке части расквартирован­ных там войск»2. Веджвуд встретил только авангард мятежников. «В тот же день, после полудня, они напали на большую фабрику, расположенную близ Чорлея и устроенную по системе Аркрайта, который является одним из ее владельцев. Расположение здания не позволяло им подойти к нему иначе, как через узкий проход; благо­даря этому директор фабрики имел возможность при помощи сосе­дей отразить нападение и спасти на этот раз фабрику. Двое из напа­давших были убиты на месте, один утонул, несколько человек ранено. Толпа не имела огнестрельного оружия и не ожидала такого горячего приема. Люди эти были выведены из себя и поклялись отомстить. Они провели все воскресенье и утро понедельника в собирании ружей и боевых припасов... Углекопы герцога Бриджватерского присоеди­нились тогда к ним, затем еще другие рабочие, так что число их дошло, говорят, до 8 тыс. Эти 8 тыс. человек двинулись с барабанным боем и развернутыми знаменами на фабрику, от которой их отогнали в субботу. Они нашли там сэра Ричарда Клейтона во главе стражи из 50 инвалидов. Что могла поделать кучка людей против этих тысяч исступленных? Они, т. е. инвалиды, вынуждены были отступить и играть роль зрителей, в то время как толпа разбивала вдребезги оборудование, ценность которого исчисляется в 10 тыс. ф. ст.3 Так прошел понедельник; во вторник утром, раньше чем покинуть Боль­тон, мы слышали их барабанный бой приблизительно в двух милях от города. Их нескрываемое намерение заключается в том, чтобы захватить город, затем Манчестер и Стокпорт, двинуться оттуда на Кромфорд и разрушить машины не только в перечисленных местах, но и во всей Англии»4. В Кромфорде Аркрайт приготовился уже


    1  Один из мировых судей графства.


    2  Письмо Т. Бентли от 3 октября 1779 г., Mayer Coll.


    3  См. петицию, адресованную Р. Аркрайгом в парламент, Journ. of the House of Commons, XXXVII, 926. Убытки показаны там не в 10 тыс ф. ст., а только в 4 400 ф. ст.


    4  Письмо Т. Бентли от 9 октября 1779 г. Mayer Coll.



    к обороне1. Такие же беспорядки произошли одновременно в нескольких пунктах; фабрика набивных тканей сэра Роберта Пиля в Олтгеме была взята приступом, машины разбиты и бро­шены в реку2.

    Беспорядки были подавлены быстро и энергично; посланные из Ливерпуля войска без труда рассеяли бунтовщиков. Некоторые были схвачены, преданы суду и приговорены к повешению3. Но большин­ство осталось безнаказанными. Общественное мнение относилось к ним снисходительно;чтобы не сказать сочувственно; средний класс по духу ли рутины или из опасения, что понижение заработной платы будет компенсироваться соответственным увеличением упла­чиваемого им налога в пользу бедных4, обнаруживал почти такую же враждебность к машинам, как сам рабочий класс. Когда в деревне Меллор священник намекнул во время проповеди на недавние бес­порядки и, в видах назидания прихожан, укоризненно отозвался

    о  них, то один старый иомен поднялся с места и сказал злополучному проповеднику: «Вы лучше поступили бы, господин пастор, если бы следовали своему тексту, а не путались в эти мирские дела»6. Напро­тив, мировые судьи графства на своей четвертой сессии в Престоне вотировали резолюцию, определенно высказывавшуюся против попу­лярного предрассудка: «Изобретение машин, —гласит резолюция,— было благодеянием для всего края; уничтожить их в одном графстве значило бы просто вызвать перенесение их в другое, а если бы они были запрещены во всей Великобритании, то это ускорило бы лишь введение их в других странах к великому ущербу британской про­мышленно сти»6.

    За беспорядками 1779 г. действительно последовали шаги, имев­шие целью добиться законодательным путем запрещения прядильных машин. Прецеденты в этом направлении имелись. Так, закон 1552 г. запретил применение механического выщипывания узелков из сукна (gig mill)7; королевская прокламация 1623 г. помешала введению машины для производства иголок8. Эти меры, гармонировавшие с властным духом старого промышленного законодательства, имели своей целью не столько защиту труда, сколько обеспечение доброт­ности изделий, ибо предполагалось, что она подвергается опасности, если в традиционные приемы производства будут внесены какие бы то ни было изменения. В петиции, поданной палате общин в 1780 г.,


    1  «Все джентльмены округа решили оказать м-ру Аркрайту вооруженную помощь в защите его фабрик, оказавших столько услуг стране. Из Дерби и соседних городов привезены были 1 500 ружей и пистолетов, артиллерийская ба­тарея, порох и снаряды... Пять или шесть тысяч человек углекопов и т. д. могут быть когда угодно набраны менее чем в час времени». Письмо, опубликованное в Manchester Mercury от 12 октября 1779 г.


    2  A complete history of the cotton trade, p. 80—81.


    3  Manchester Mercury от 26 октября 1779 г.


    4 J. Kennedy, On the rise and progress of the cotton manufacture, Mem. of the literary and philosophical Society of Manchester, II сер., Ill, 121.


    5  W. Radcliffe, Origin of the new system of manufacture, p. 55.


    6  Alfred, Hist, of the factory movement, I, 11.


    7  5—6 Edw. VI, c. 22.


    * См. Кеннингем, Growth of English industry and commerce, II, 295.



    бумаго прядильщики ссылались именно на этот устарелый аргумент1. Но он не произвел большого впечатления. Большее основание имели их жалобы на безработицу и понижение заработной платы2, но они могут объясняться общим угнетенным состоянием дел вследствие войны с американскими колониями3. Комиссия, которой поручено было рассмотреть петицию, отвергла ее, опираясь на те же сообра­жения, какие были высказаны судьями Ланкашира4.

    Одновременно в Манчестере появилась брошюра, принадлежав­шая перу одного из этих судей, Дорнинга Расботама, но подписанная псевдонимом «друг рабочих»5. Он пытался разъяснить рабочим истин­ный характер кризиса, от которого они страдали, и изображал его как нечто по существу преходящее. «Всякий промышленный про­гресс, вызываемый машинами, влечет за собою на первых порах неприятные последствия для отдельных лиц... Лет десять тому назад, когда впервые появились дженни, люди пожилые, дети и вообще все, кому трудно было научиться обращению с новым оборудованием, страдали в течение некоторого времени». Разве изобретение книго­печатания не имело своим первым последствием разорение промысла переписчиков? «Каков смысл этих смут, этих мятежных движений, свидетелями которых мы недавно были? Каков смысл этих петиций в парламент, требующих запрещения или обложения машин? Было бы столь же разумно потребовать, чтобы нам отрубили руки или пере­резали горло»6.

    Быстрое развитие хлопчатобумажной промышленности и соот­ветственное увеличение ее рабочего персонала значительно способ­ствовали распространению этих новых идей. Враждебное отношение к машинам, существовавшее среди рабочих этой отрасли промышлен­ности, не преминуло уступить место диаметрально противоположному чувству7. Дольше оно держалось в шерстяной промышленности, пре­образование которой совершалось более туго. Насилия вроде тех, театром которых был Ланкашир, неоднократно имели также место в Вест-Райдинге и в юго-западном районе. В 1796 г. пришлось рас­


    1  «Работа, выполняемая при помощи машин, настолько ниже ручной работы, что доброе имя нашей промышленности компрометируется ею и рискует исчез­нуть». Journ. of the House of Commons, XXXVII, 804—805. См. петицию рабо- чих-суконщиков против gig-mill. Ibidem, XLI, 599.


    2  В 1764 г. прядильщица зарабатывала от 10 до 15 иене, в день, в 1780 г.— от 3 до 5 пенс. Заработная плата мужчин упала за тот же промежуток времени с 17 до 10 пенс. См. Journ. of the House of Commons, XXXVII, 926.


    3  В 1774 г. обороты внешней торговли (вывоз и ввоз) превышали 33 млн. ф.ст., в 1779 г. они опустились до 25 млн. A. Anderson, Chronological history and deduction of the origin of commerce, IV, 694.


    4  Journ. of the House of Commons, XXXVII, 926.


    6   Thoughts on the use of machines in the cotton manufacture, addressed to the working people in that manufacture and to the poor in general, by a friend of the poor, Manchester, 1780. Относительно приписывания этой брошюры Д. Рас- ботаму см. W. Radcliffe, ouvr. cite, p. 55.


    6  Thoughts on the use of machines, p. 9, И и 20.


    7  «Ныне, несомненно, вспыхнули бы бунты, если бы попытались уничто­жить их». F. Wendeborn, A view of England at the end of the XVIIIth, century (1791), II, 235.



    ставить военный гарнизон в некоторых прядильнях Йоркшира; введе­ние механической ворсовальной машины в 1802 г. вызвало серьезные беспорядки в графствах Вильтс и Сомерсет1. Эти беспорядки, за которыми неизменно следовали кровавые репрессии, часто повто­рялись в критические годы борьбы с Наполеоном, особенно после объявления континентальной блокадьг. Знаменитые страницы романа Шарлотты Бронте «Shirley», где описано нападение толпы на пря­дильную фабрику, сохраняют память об этих бурных годах2. Однако по мере того как мы подвигаемся дальше в этом периоде, где пере­крещивается и смешивается столько событий, факты становятся настолько сложными, что для правильного истолкования их потребо­валось бы специальное и более глубокое изучение вопроса. Движение луддитов, которое в 1811 и 1812 гг. повергло в панику промышленные округи центра и заставило серьезно всполошиться министерство лорда Ливерпуля, всего менее можно считать бунтом против машин­ного производства: в то время как на севере Англии стригали сукна нападали на машины, в которых видели причину понижения их заработной платы, вязальщики чулок в центральных графствах3, разбивая станки, употребляли просто свой обычный способ борьбы с* промышленниками4. Те и другие страдали прежде всего от исклю­чительного положения, созданного затянувшейся войной с Францией, от препятствий, поставленных свободному расширению британской торговли континентальной блокадой, строгое применение которой начинается с 1810 г., от недостатка продовольственных средств, вызванного трудностью их подвоза, и от обусловленного этим вздоро­жания жизненных припасов. Эти местные бунты, чуть не вошедшие в связь друг с другом и не развившиеся в своего рода рабочую жаке­рию, не принадлежат исключительно истории крупной промышлен­ности5.


    1  Report from the committee on the state of the woollen manufacture in Eng­land (1806), p. 3 и сл. Laurent Dechesne, Evolution de l’industrie de la laine en Angieterre, p. 144.


    2  Currer Bell [Charlotte Bronte), Shirley, 1, гл. II и VIII и 2, гл. II.—См. L. Cazamian, Le roman social en Angieterre, p. 419 и сл.


    3  Именно к ним относится в особенности прозвище луддитов, происшедшее от фамилии некоего Неда Лудлема, прозванного «Король Лудд». См. Сооке- Taylor, The modern factory system, p. 155.


    4  К этому заключению приходит Кеннингем в своем сочинении «Growth of English industry 'and commerce», II, 663: «Документы показывают, что луд­диты были выразителями озлобления рабочих против тех владельцев станков, которые из-за своего богатства или жестокосердия являлись предметом народ­ной ненависти; ни из чего не видно,чтобы действия их были каким бы то ни было образом связаны с тогдашним техническим прогрессом. Напротив, беспорядки, вспыхнувшие в Йоркшире, были направлены против машин, недавно введенных в промышленности. Толпа действовала в Вест-Райдинге не наобум: она сосредо­точила свою враждебность почти исключительно на промышленных заведениях, где функционировали механические ворсовальные и стригальные машины». См. Report from the committee of secrecy on the disturbances in the Northern counties (1812) и Annual Rehister, 1812, Chronicle, p. 39, 51, 114.


    5  Байрон усмотрел в них революционное движение и написал для бунтов^ щиков центральных графств свою суровую «Song for the Luddites» (декабрь 1816 г.):



    Одновременно с возобновлением бунтов против машин были пред­приняты опять ходатайства перед парламентом, в бесплодности кото­рых успели уже раньше убедиться рабочие хлопчатобумажной про­мышленности. В 1794 г. чесальщики шерсти подавали петицию против употребления шерсточесальной машины Картрайта. Искусно соста­вленное прошение встретило сначала довольно благоприятный прием, но предприниматели тотчас же выдвинули неотразимый аргумент высшего интереса промышленности, тождественного с интересом всей страны. Естественно, что фабриканты вышли и на этот раз победи­телями1. Несколько месяцев спустя, как раз во время вильтширских


    ПЕСНЯ ДЛЯ ЛУДДИТОВ


    I

    Как за морем кровью свободу свою Ребята купили дешевой ценой,

    Так будем и мы: или сгинем в бою,

    Иль к вольному все перейдем мы житью,

    А всех королей, кроме Лудда,—долой!


    II

    Когда ж свою ткань мы соткем и в руках Мечи на челнок променяем мы вновь,

    Мы саван набросим на мертвый наш страх,

    На деспота труп, распростертый во прах, •

    И саван окрасит сраженного кровь.


    III

    Пусть кровь та, как сердце злодея, черна,

    Затем, что из грязных текла она жил,

    Она, как роса, нам нужна:

    Ведь древо свободы вспоит нам она,

    Которое ЛудД насадил!

    (Перевод Н. Холодковского)

    Miscellaneous Poems, Works, p. 667 (изд. «Chandos Classics»).

    1    Петиции, представленные той и другой стороной, содержат отчетливей­шее изложение обоих противоположных тезисов: «Петиционеры,—пишут чесаль­щики,—всегда считались полезными членами общества, зарабатывающими себе средства к жизни трудом, не прибегая к благотворительной помощи приходов в большей мере, чем это делает всякая другая, столь же многочисленная катего­рия рабочих. Но изобретение и употребление машины для чесания шерсти, имеющее своим следствием самое тревожное сокращение спроса на рабочие руки, внушает им серьезное и вполне обоснованное опасение, что они вместе со своими семьями лягут тяжелым бременем на государство. Они констатируют, что одна машина, под присмотром одного взрослого работника и обслуживаемая 4 или

    5   детьми, выполняет столько же работы, сколько 30 человек, работающих руками по старому способу. ДоводЬг, приводимые в пользу машин, употребляемых в дру­гих отраслях промышленности, например хлопчатобумажной, шелковой, полот­няной ит. д., неприменимы к шерстяной промышленности, ибо те могут доста­вать сырье почти в неограниченном количестве, что позволяет им развиваться и занимать такое же или большее число лиц (чем то, которое они занимали до изобретения машин). Между тем шерстяная промышленность располагает только определенным количеством сырья, едва достаточным для доставления занятий ее рабочим, даже при неизменности старых технических приемов. Введение



    беспорядков, в парламент поступили многочисленные жалобы против употребления механической стригальной машины, в особенности же против применения gig mill. Была ли эта последняя тождественна с машиной, запрещенной законом 1552 г.? Вероятно, что общего между ними было только название1. Это не помешало, однако, рабо­чим настоятельно требовать, чтобы давно переставший применяться


    указанной машины почти немедленно лишит средств к существованию массу рабочих. Все дела будут захвачены несколькими богатыми и могущественными предпринимателями, и после короткого периода борьбы добавочная прибыль, обусловливаемая устранением ручного труда, перейдет в карманы иностранных потребителей. Машины, об употреблении которых скорбят петиционеры, быстро размножаются во всем королевстве, и рабочие жестоко чувствуют уже их дей­ствие: многие из них сидят без работы и хлеба. Они с душевной болью и глубо­чайшим страхом видят, как приближается время нужды, когда 50 тыс. человек со своими семьями, лишенные всяких средств к существованию, жертвы выгод­ного для отдельных лиц захвата, будут доведены до необходимости обратиться* к благотворительной помощи приходов». Journ. of the House of Commons, XLIX, 21.—А вот главные места из контрпетиции фабрикантов: «Всякий поддан­ный королевства имеет несомненное, издавна признанное мудростью парламента общее право заниматься своим ремеслом или профессией так, как это ему кажется наиболее выгодным, лишь бы этим не нарушался закон и не был причиняем ущерб праву других лиц. Столь же бесспорно, что каждый является наилучшим судьей своего интереса и что от свободного и верно направленного преследова­ния индивидуального интереса получалась и всегда будет получаться в резуль­тате наибольшая выгода для нации. Благодаря покровительству законов, гаран­тирующих петиционерам и другим лицам обладание известными патентами, публика извлекла пользу из весьма ценного изобретения: механического чесания... Благодаря этому усовершенствованному способу фабрикации были уже реализованы значительные преимущества; но это еще немного в сравнении с результатами, которые есть надежда получит*»,.. Согласно умеренному исчи­слению, стоимость чесания для низших сортов шерсти понизилась с 2 г/2—3 пенс, за фунт до 1 пенни, а когда той же операции будут подвергнуты тонкие сорта, то расход, составляющий теперь 6 пенс, с фунта и более, несомненно, понизится до 1 или 1% пенни с фунта... Если петиционеры вынуждены будут отказаться от употребления машин, то они будут поставлены в разорительную необходи­мость расходовать на производство пряжи (worsted) на 1 500 или 2 тыс. ф. ст. в год больше, чем им обошлось бы производство той же пряжи механическими способами. Напротив, если, благодаря отсутствию всякого запретительного" закона, машинное чесание с течением времени совершенно заменит ручное, то в результате для всей национальной промышленности получится экономия бблее чем в 1 млн. ф. ст. без преувеличения; это расход, который промышлен- нобть принуждена будет нести, если механическое чесание подвергнется за­прету... Превосходство политики, заключающейся в предоставлении отраслей промышленности их естественному развитию, было разительнейшим образом до­казано примером хлопчатобумажной промышленности, где введение прядильных машин угрожало интересам гораздо большего чи^ла рабочих. Благодаря после­довавшему отсюда прогрессу рабочие нашли занятие, а хлопчатобумажная промышленность достигла небывалой степени совершенства и развития. Шер­стяная промышленность, несомненно, достигнет такого же процветания, если ей не помешают в этом законы, воспрещающие употребление машин». См. Journ. of the House of Commons, XLIX, 545—546.—Мы выбрали