Юридические исследования - ПPОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ XVIII СТОЛЕТИЯ В АНГЛИИ. П. MAHTУ Часть 1. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ПPОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ XVIII СТОЛЕТИЯ В АНГЛИИ. П. MAHTУ Часть 1.


    Первое русское издание книги П. Манту давно уже разошлось. Книга представляет безусловный интерес для советского читателя. Изучение общественных укладов в их историческом развитии требует знания фактов. Книга Манту содержит большой фактический материал, представляя собой опыт исследования возникновения и первых шагов современной английской крупной промышленности, и в этом отношении является довольно ценным вкладом в историю возникновения промышленного капитализма.


    П. MAHTУ

    (MANTOUX)


    ПPОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

    XVIII СТОЛЕТИЯ

    В АНГЛИИ

    (ОПЫТ ИССЛЕДОВАНИЯ)

     


    государственное социально-экономическое издательство

    МОСКВА 1937




    ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА


    Первое русское издание книги П. Манту1 давно уже разошлось. Книга представляет безусловный интерес для советского читателя. Изучение общественных укладов в их историческом развитии тре­бует знания фактов. Книга Манту содержит большой фактический материал, представляя собой опыт исследования возникновения и пер­вых шагов современной английской крупной промышленности, и в этом отношении является довольно ценным вкладом в историю воз­никновения промышленного капитализма.

    Издательство сверило и исправило перевод книги, восстанови­ло выпущенную в первом издании обстоятельную библиографию исследуемых вопросов и многочисленные подстрочные примечания к тексту.

    Ценность работы Манту не в теоретической ее части. Хотя автор знаком с «Капиталом» Маркса и даже цитирует его в своей книге, но самого важного—методологии Маркса—он не только не усвоил, но даже не понял, в чем она заключается. Так, на стр. 289, говоря о влиянии промышленной революции на современное обще­ство, Манту пишет, «...чтобы признать этот факт, нет необходимости принимать без оговорок гипотезу исторического материализма».

    Манту как типичный буржуазный экономист не понял огромного значения исторического материализма, дающего единственно науч­ный подход к общественным явлениям.

    В другом месте, приводя цитату из «Капитала», разоблачающую позицию Эдена, требовавшего общего парламентского акта об ого­раживании общинных земель, о котором Маркс говорит, что «Сэр F. М. Eden, изображающий общинную собственность как частную собственность крупных землевладельцев, заступивших место фео­далов, сам опровергает свою хитро построенную адвокатскую речь...»2, Манту заявляет, что «Маркс заблуждается» и дальше Манту это свое положение аргументирует: «Во-первых, общий акт об огораживании отнюдь не имел своим назначением санкционировать раздел общинных угодий, а лишь ввести единообразие в его проце- дуру; во-вторых, выдача кому-либо известной суммы в возмещение за основанное на обычае пользование не подразумевает признания за ним права в собственном смысле слова»3. Соображения Манту в за-


    1  Перевод с французского, Госиздат, 1925.


    2  Маркс, Капитал, т. I, 1936, стр. 622.


    3  Манту, Промышленная революция XVIII столетия в Англии, стр. 134*^



    тциту Эдена неверны, так как, во-первых, вводя единообразие про­цедуры, общий парламентский акт об огораживании тем самым по существу санкционировал на будущее время раздел общинных угодий и притом огульно, а не по отношению к отдельным только случаям; во-вторых, в Англии, как в стране, где обычное право играло в те вре­мена гораздо более значительную роль, чем право писанное, всякое «основанное на обычае пользования» было подлинным правом, и из нарушения его вытекало обязательное, а не добровольное «возмеще­ние ущерба» (сообщаемые Манту здесь же данные об отдельных пар­ламентских актах подтверждают, что сам парламент так именно и смотрел на дело). Как видим заблуждается Манту.

    Маркс показал лживость утверждений Эдена и вскрыл клас­совую сущность его позиции: «Сэр F. Eden, человек торийского направления и к тому же «филантроп», дает нам между прочим об­разчик того стоического спокойствия духа, с которым экономисты рассматривают самые наглые нарушения «священного права соб­ственности» и самые грубые насилия над личностью, раз они тре­буются для того, чтобы заложить основы капиталистического спо­соба производства»1.

    Верный своему эклектическому мировоззрению, Манту рас­сматривает все сообщаемые им факты «с технической, экономической и социальной точек зрения» (Манту), поэтому у него нет единства исторического движения, и сообщаемые им факты остаются в значи­тельной степени разрозненными, а выводы из этих фактов, хочет того Манту или нет, принимают здесь определенно характер апологетики капитализма. Так, у Манту нет ответа на вопрос о возникновении промышленного капитала. Не понимая сущности и смены обществен­ных формаций, он ищет капиталистических отношений в глубокой древности. «Только по странному незнакомству с историей можно в промышленной революции отыскивать начало капитализма. На­чало это отодвигается от нас все дальше в глубь времен, по мере того как мы изучаем его больше: быть может, оно так же старо, как торговля и монета или как различие между богатыми и бедными»2.

    Манту не отличает докапиталистических форм эксплоатации от ка­питалистической. В самой исторяи капитализма Манту не умеет про­следить стадий капиталистического развития промышленности, и по­этому простая кооперация, мануфактура и фабрика не оказываются ни надлежащим образом разграниченными, ни надлежаще увязанны­ми между собой.

    Образование первых капиталов и появление капиталистов изло­жено им в духе буржуазной легенды, разбитой Марксом в 24 гла­ве первого тома Капитала. «Возникновение известного явления объяс­няют,—пишет Маркс,—рассказывая о нем как об историческом анекдоте, случившемся в глубокой древности. В незапамятные вре­мена существовала, с одной стороны, кучка трудолюбивых, разумных и, прежде всего, берзжливых избранников и, с другой стороны, масса лентяев, оборванцев, прокучивающих все, что у них было,


    1  К. Маркс, Капитал, т. I, 1935 г., стр. 625.


    2  Манту, Промышленная революция XVIII столетия в Англии, стр. 311.



    и даже больше того. Так случилось, что первые накопили богатство, а у последних в конце концов ничего не осталось для продажи, кроме их собственной шкуры... Такие нелепые детские побасенки все еще пережевываются снова и снова... Но раздело касается вопроса о соб­ственности, священный долг повелевает поддерживать точку зрения детского букваря как единственно правильную для всех возрастов и всех ступеней развития. Как известно, в действительной истории крупнейшую рэль играют завоевание, порабощение, разбой,—одним словом, насилие»1. Деньги и товар, говорит Маркс, как и средства существования и средства прэизводства сами не являются капиталом. Они становятся капиталом только при определенных исторических условиях. И дальше Маркс излагает кровавую историю первона­чального накопления.

    По Манту же, в появлении первых капиталистов господствует закон «жестокого отбора, который оставляет в живых только наи­более приспособленных». Он подчеркивает изобретательность капи­талиста и его умение эксплоатировать чужие изобретения. Не рас­крывая особенностей эпохи первоначального накопления, хотя он приводит кровавые факты этого периода, Манту по существу не дает ответа на вопрос, откуда же взялись первые промышленные капи­талисты.

    Манту говорит о техническом прогрессе при капитализме и в особенности о роли в этом отдельных капиталистов—«капитанов промышленности». Рисуя капиталиста, как эксплоататора и орга­низатора, он выпячивает в капиталисте организатора^ эксплоатация смазывается, превращаясь в нечто привходящее и необязательное. Поскольку Манту все же не может обойти молчанием классовой борьбы и страданий пролетариата, он говорит о них, как типичный мелкий буржуа, сочувствующий горькой доле трудящихся, но совер­шенно не ставящий вопроса о причинах этой горькой доли и о рево­люционных средствах уничтожения ее.

    Автор пересмотрел огромный конкретный материал по эко­номической истории Англии в XVI, XVII и особенно в XVIII столе­тии: официальные документы, книги и брошюры, рукописи, архив­ные отчеты и переписку, статистику, краеведческие описания, воспоминания современников и проч. Из этого разнообразного мате­риала автор отобрал и привел в своей книге, систематизировав их в хронологическом и тематическом порядке, многочисленные факты, интерес которых бесспорен, и которые способны сказать читателю* вооруженному мировоззрением и методом диалектического мате­риализма, гораздо больше того, что сказали собравшему их автору. Если бы Манту не смотрел на эти факты глазами эклектика, он увидел бы, что они сплошь и рядом не вяжутся с его освещением их, что они опровергают ряд его утверждений.

    Изучение промышленной революции в Англии имеет большое значение для понимания хода капиталистического развития. Свою работу «Положение рабочего класса в Англии» Энгельс начинает следующими словами: «История рабочего класса в Англии начинается


    1  Маркс, Капитал, т. I, 1936, стр. 612—613.



    во второй половине XVIII столетия с изобретения ларовой машины и машин для обработки хлопка. Эти изобретения дали, как известно, толчок промышленной революции,—революции, которая произ­вела полный переворот в буржуазном обществе и историческое зна­чение которой начинает выясняться лишь в настоящее йремя. Англия есть классическая страна этого переворота, тем более мощного, чем бесшумнее он совершался, и поэтому Англия является также клас­сической страной развития его главного результата—пролетариата...

    Мы покуда не будем здесь останавливаться на историй этой революции, на ее огромном значении для настоящего и будущего»1.

    По Марксу [Капитал, т. I, и Архив Маркса и Энгельса, т. II(VIl)], история возникновения и развития промышленного капитализма охватывает следующие этапы: первоначальное накопление капитала, простую капиталистическую кооперацию и мануфактуру, как две последовательных фазы развития и «формального» подчинения труда капиталу (с возникновением и развитием—особенно во второй из йих—зародышей «реального» подчинения труда капиталу) и крупное машинное производство, как фазу развития «реального» под­чинения труда капиталу (с одновременным сохранением «фор­мального»).

    Формальное подчинение труда капиталу осуществляется подчи­нением капиталисту процессов труда, когда рабочий поступает под команду, руководство и верховный контроль капиталиста, следя­щего, чтобы рабочий непрерывно работал и работал возможно дальше за пределы необходимого для воспроизводства зарплаты рабочего времени. По сравнению с рабовладельческой и феодаль­ной эксплоатацией капиталистическая эксплоатация представляет «...лишь формальный метаморфоз... в одном случае прибавочный труд отнимается прямым принуждением, а в другом в качестве посред­ствующего звена является «добровольная» продажа рабочей силы»2.

    Технической основой капиталистического способа производства на стадии формального подчинения труда капиталу является на­личный процесс труда, существовавший до этого подчинения его капиталу, т. е. исключительно или почти исключительно ручной труд. Однако, «то, чем отличается с самого начала процесс труда, еще только формально подчиненный капиталу, и благодаря чему он все более и более отличается, даже на базисе старого тради­ционного способа производства, это—масштаб, в котором он вы­полняется... капиталист применяет по меньшей мере столько рабо­чих, чтобы... он сам был освобожден от непосредственного труда и работал лишь как капиталист...»3

    Даже мануфактура, второй этап развития капиталистического производства, характеризуемая в основном еще формальным подчи­нением труда капиталу, «как экономический кунстштюк возвы­шалась она на широком основании городского ремесла и сельской домашней промышленности»4.


    1  К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. III, стр. 301.


    2  К. Маркс, Капитал, т. I, 1936 г., стр. 423,


    3  Архив Маркса и Энгельса т. II (VII), стр. 95.


    4  К. Маркс, Капитал, т. I, изд. 1936 г., стр. 299.



    В дальнейшем ходе развития капиталистического способа произ­водства на основе все возрастающего масштаба применения труда капиталом с превращением капиталистического производства в круп­ное машинное прэизводство возникает и развивается реальное под­чинение труда капиталу. Машины, вытесняя ручной труд и—осо­бенно—ремесленное искусство, сокращают сроки обучения рабочих, облегчают переход рабочих от одних трудовых функций к другим, устраняют препятствия к широкому внедрению в производство жен­ского и детского труда, устраняют преграды господству капитала.

    Проследив ход капиталистического развития, Маркс показывает историческую тенденцию этого развития, которая приводит к экспро­приации эксплоататоров. Маркс из изучения хода капиталистиче­ского производства делает вывод о неизбежности социалистической революции и диктатуры пролетариата.

    Ценность работы Манту заключается в том, что, вопреки его теоретической беспомощности, собранные и приведенные им много­численные и интересные факты служат прекрасной иллюстрацией положений Маркса и Ленина о стадиях развития капиталистиче­ского производства. Но эти факты приобретают полную ясность лишь в свете учения Маркса—Энгельса—Ленина—Сталина.




    ВВЕДЕНИЕ


    Современная крупная промышленность родилась в Англии в последней трети XVIII в. С самого же начала подъем ее был на- столько стремителен и сопровождался такими серьезными послед­ствиями, что позднейшие исследователи могли сравнить его с револю­цией1; многие политические революции имели, наверное, менее глу­бокий характер- В настоящее время крупная промышленность окру­жает нас со всех сторон; ее название не нуждается, как будто, в опре­делении, до такой степени нам знакомы и настолько ярки образы, вызываемые им в нашем уме: эти мощные здания заводов, возвышаю­щиеся на окраинах наших городов; эти высокие дымящиеся трубы ж вырывающееся из них по ночам пламя; этот постоянный стук машин; эти улицы, кишащие озабоченными толпами рабочих. Но как быстро ни совершалась на первый взгляд промышленная рево­люция, она была связана с отдаленными причинами. С другой сто­роны, она должна была повлечь за собой результаты, о которых даже теперь, когда прошло более столетия, нельзя сказать, что они пред­ставляют собою законченный цикл развития. Характерные особен­ности крупной индустрии проявились не сразу, и, чтобы легче открыть их присутствие в ее неясных начальных стадиях, мы начнем с описания их в том виде, в каком они представляются нашим гла­зам теперь.

    I

    Производство товаров или, пространнее выражаясь, тех необхо­димых для потребления предметов, которые не доставляются нам прямо природой, есть цель всякой промышленности. Следовательно, под крупной промышленностью надо разуметь, прежде всего, опре­деленную организацию, определенный строй производства. Однако действия ее распространяются также на весь экономический строй, а следовательно и на весь социальный строй, в котором гла­венствуют условия роста и распределения богатств.

    Крупная промышленность концентрирует и умножает средства производства с целью ускорить и увеличить продукцию. Она при­меняет машины, выполняющие с непогрешимой точностью и изу­мительной быстротой самые сложные и трудные работы. Чтобы


    1 Первым употребил это слово, по нашему мнению, Арнольд Тойнби, ра­бота которого прерванная его преждевременной смертью, была опубликована в 1884 г. под заглавием: «Лекции по промышленной революции в Англии».



    привести машины в движение, она вместо мускульной силы, с ее ограниченными и неравными ресурсами, пускает в ход неодушев­ленные двигательные силы: силы природы (ветер, текучую воду) или силы искусственные (пар, электричество),—те и другие, послушные воле человека, подобно всякой косной материи, регулярные, неуто­мимые, допускающие произвольное и безграничное увеличение. Для управления работой машин крупная промышленность собирает в большом количестве рабочих—мужчин, женщин и детей, возлагает на них специальные задачи, обращает их в колеса среди других колес. Все более усложняющееся оборудование, все более многочи­сленный и организованный персонал образуют крупные предприятия, настоящие промышленные государства; и как скрытая пружина этой колоссальной деятельности, как причина и цель,—позади всего этого развертывания человеческого труда и механических сил движется капитал, влекомый собственным законом, законом прибыли, который побуждает его безостановочно производить, чтобы безоста­новочно расти.

    Характерным монументом, содержащим в своих стенах мате­риальные элементы современного производства и выражающим в ви­димых глазу формах самый принцип последнего, является фаб­рика,—фабрика с ее обширными мастерскими, через которые про­ходят передаточные ремни и провода, распределители силы; с ее мощным и тонким механическим оборудованием, которое наполняет ее своим движением; с торопливым трудом ее дисциплинированного населения, как бы увлекаемого быстрым ритмом машин. Вое это стре­мится лишь к одной цели: производить товары, производить их возможно скорее и в неограниченном количестве. Здесь—это развёр­тывающиеся пред вашими глазами непрерывные полотнища тканей, нагромождающихся в огромные колонны цилиндрических тюков; там—это сталь, кипящая в гигантских ретортах и разбрасывающая вокруг себя ослепительные снопы искр. Безостановочное произ­водство становится законом всех предприятий, — разве только для ограничения его состоится формальное соглашение; предоставлен­ное всецело самому себе, оно продолжает итти до излишества, до разорительного перепроизводства,—парадоксальный результат инстинктивной тенденции капитала, который доходит на этом пути до саморазрушения.

    Все эти массы произведенных товаров надо продать; продажа, реализующая прибыль, есть конечная цель всякого промышленного производства. Могучий толчок, который крупная промышленность сообщает производству, тотчас же передается обращению продук­ции. Масса выброшенных на рынок вещей понижает цены, а пони­женные цены увеличивают спрос и умножают количество сделок. Конкуренция обостряется, и так как прогресс транспорта откры­вает перед ней все более обширное поприще, то вокруг ее влияния втягиваются не только отдельные личности, но и целые области и нации,более чем когда-либо увлеченные преследованием своих мате­риальных интересов. Разражаются экономические конфликты ж войны: победителем остается тот, кому удается, вопреки усилиям соперников, расширить свое поле действия и беспрерывно находить



    все новые и новые рынки. Честолюбие производителей делает из: отважными: самые отдаленные страны, едва исследованные конти­ненты становятся их добычей. Весь земной шар представляет собою отныне один громадный рынок, который крупная промышленность всех стран оспаривает друг у друга, словно поле битвы.

    Этому бьющему через край производству, этому товарному обра­щению, проникающему до последних границ обитаемой земли, соот­ветствует особый способ распределения богатств. Если иметь в виду потребителя, то ясно, что по отношению к нему совершился большой прогресс; товары стали менее редкими и менее дорогими, многие пред­меты, которые некогда стоили больших денег и с трудом доставались, проникают теперь в те местности и общественные круги, где они еще недавно были совершенно неизвестны. Однако оптимизм, который это зрелище внушало ортодоксальной политической экономии, со­вершенно изменяется, как только мы обратим внимание на произ­водителей. В основании всей системы крупной промышленности мы находим, наряду с энергией, доставляемой машинами, огромное екопление человеческого труда, тогда как на вершине ее возвышается громадная, все более увеличивающаяся и высоко сконцентрирован­ная масса капиталов. Производители разделяются на два класса: один, доставляющий свой труд и ничего другого не имеющий, про­дает за заработную плату силу своих рук и время своей жизни; другой держит в своих руках капитал: ему принадлежат заводы, еырье, машины, и ему же достаются прибыли и барыши; во главе его стоят крупные предприниматели, «капитаны промышленности», как называл их Карлейль, организаторы, владыки и завоеватели.

    Отсюда получился социальный строй, отличающий нашу совре­менную цивилизацию и образующий нечто цельное, столь же закон­ченное и связное, каким мы можем представлять себе в X в. феодаль­ный строй. Но в то время как феодализм составлял следствие воен­ной необходимости и опасностей, которые угрожали человеческой жизни в Европе, отданной в жертву варварской анархии, современ­ный общественный строй обусловлен совокупностью чисто эконо­мических причин, группирующихся вокруг центрального факта круп­ной промышленности. Именно ей обязаны своим недавним ростом промышленные города, где теснятся близко друг к другу предприя­тия, одновременно солидарные и соперничающие между собою; именно в тех областях, которые она одушевляет своей могучей жизнью, обнаруживается с наибольшей напряженностью замечательный рост населения, ставший нормальным явлением у большинства промышлен­ных наций. Манчестер, где в 1773 г. насчитывалось едва 30 тыс. душ1, в настоящее время имеет население, превышающее 800тыс. чел.; насе­ление Соединенного королевства, составлявшее в 1801 г. 14г/г млн., равняется теперь 42 млн. Это развитие, которого не могли бы пред­видеть прежние поколения, имело неисчислимые последствия; чтобы привести лишь одно из них, мы укажем на эмиграцию и прилив капи­талов и труда в заокеанские страны, способствовавшие быстрому росту новых обществ, сходных с нашим,—обществ, где мы находим


    1  Census of Manchester and Salford (1793), Chetham library, Manchester.



    в еще более резко выраженной форме все особенности нашего эконо­мического строя.

    Наконец, крупная промышленность поставила на очередь со­циальную проблему в той форме, какую она принимает в наши дни для всех народов европейской цивилизации. Одновременный рост населения и богатства, причем, однако, рост богатства, повидимому, не идет на пользу массам в меру усилий, затрачиваемых ими на его создание; противоположность двух классов, из которых один растет численно, а другой богатеет, из которых один получает в возна­граждение за свой безостановочный труд ненадежные средства к существованию, тогда как другой наслаждается всеми благами утонченной цивилизации,—эти явления обнаруживаются одновре­менно и везде, и повсюду же они обусловливают одно и то же течение идей и страстей. Самое зрелище промышленной деятельности, зре­лище обширного организованного сотрудничества, которым она поддерживается, и могущества капитала, объединяющего и направ­ляющего ее коллективные силы,—оно-то и породило современный социализм. Всеобщее ожидание глубоких перемен, составляющих предмет надежды для одних и страха для других, есть поразительная черта нашей эпохи; и на эти перемены, если они действительно совершатся, можно будет смотреть как на конечный результат дви­жения, начавшегося вместе с крупной промышленностью.

    Эта совокупность явлений, важность которых в настоящее время очевидна, не может быть втиснута в рамки узкого определения, учи­тывающего одни только материальные условия производства, чтобы оценить его действительное значение, необходимо рассмотреть его во всем его сложном и живом единстве. Тогда он выступает перед нами как один из тех фактов огромной важности, понимание которых освещает Собою целую эпоху. Крупная промышленность—в области экономических явлений, положительная наука—в области интеллек­туальной, демократия—в политической области,—таковы основные силы, направляющие движение современных обществ. И с проис­хождением крупной промышленности дело обстоит так же, как с про­исхождением демократии или науки. Было бы нелепостью утвер­ждать, что наука началась вместе с Галилеем и Декартом, или что до американской и французской революции не было демократий. Тем не менее на ученых XVII в. и революционеров XVIII в. справед­ливо смотрят как на истинных основателей современной наукц и современной демократии. Точно так же мы в формах производства, непосредственно предшествовавших крупной промышленности, мо­жем уже различить некоторые из ее характерных черт, но во весь рост свой она выступает перед нами лишь в эпоху великих техниче­ских изобретений—в эпоху Харгревса, Кромптона и Уатта; вместе с нею появляется та сумма следствий, которые невозможно отделить от нее и благодаря которым ее поступательное шествие является одним из основных событий истории.

    II

    Если мы так настаивали на понятиях почти банальных,—и мы бы сказали, недостаточно банальных,—то это было сделано с целью



    устранить всякое сомнение относительно смысла, придаваемого нами термину «крупная промышленность». Предосторожность эта не излишняя, ибо в обычном словоупотреблении смысл его достаточно неясен и изменчив, и предпринятые до сих пор попытки закрепить его значение в окончательной формуле не дали удовлетворительных результатов. В зависимости от большей или меньшей обширности рынков, на которые направляются их изделия, предлагали разли­чать между мелкой и крупной промышленностью: мелкой промышлен­ностью называлась бы в этом случае та, которая обслуживает по­требление небольшой местности или области, крупной—та, которая работает для национального или международного рынка1. Это опре-* деление само по себе не неприемлемо; оно имеет то достоинство, что вы­двигает существенную роль коммерческого элемента в экономической эволюции. Но оно уклоняется от общепринятого значения, которое при всей своей бесспорной туманности не поддается, однако, произ­вольному толкованию. Никому не придет, например, в голову вклю­чить в крупную промышленность производство ковров в той форме, в какой оно имеет сейчас место в Турции или Персии, а между тем, восточные ковры продаются во всем мире. Кто станет утверждать, что крупная промышленность существовала в Коринфе в ту эпоху, когда выделываемые там гончарные изделия расходились по всем странам Средиземного моря? Этого не скажут потому, что ручная работа, выполняемая в маленьких мастерских ремесленниками, ин­дивидуальное искусство которых Еосполняет недостатки примитив­ного оборудования, является в наших глазах прямой противопо­ложностью крупной промышленности. Таким образом, последнюю существенно характеризует не внешнее распространение ее изделий, а скорее ее внутренняя организация и техника. Как мы уже сказали выше, она представляет собою прежде всего известный строй произ­водства.

    Но здесь нас ждут новые затруднения, ибо промышленная эво­люция представляет многочисленные фазисы, которые, сверх того, следуют друг за другом непрерывной чередой, так что только абстрак­ция может отметить в ней точные границы. Смотря по тому, какой из этих фазисов будет выбран отправной точкой, появление крупной промышленности ускоряется на одно или несколько столетий. Мы относим начало ее в Англии к периоду между 1760 и 1800 гг., но если верить некоторым недавно вышедшим сочинениям или, по крайней мере, их заглавиям2, то крупная промышленность существовала во Франции уже столетием раньше, в царствование Людовика XIV, Имеем ли мы здесь дело с противоречием или с недоразумением? Этот вопрос нам необходимо сейчас рассмотреть.

    Уже в самом начале своей книги г. Жермен Мартен предупрежг дает нас, что крупная промышленность, которую он изучал, не есть


    1  A. Milhaud, De la vie industrielle en France depuis le XVII si£cle, Revue de synthase historique, III, 335.


    2  Germain Martin, La grande industrie en France sous le r^gne de Louis XIV (1898); A. des Cilleuls, Histoire et regime de la grande industrie aux XVII et XVIIi si^cles (1900).



    продукт спонтанной эволюции1. Она представляет собою искусствен­ное или почти искусственное создание, она была обязана своей жизнью только инициативе или покровительству французских коро­лей. Кольбер, который может справедливо считаться ее основателем, «полагал, что крупная промышленность может существовать только благодаря вмешательству государства»2. Он представлял себе ее Только как придаток к тем большим королевским мастерским, кото­рые во все эпохи и при самых различных цивилизациях работали для обслуживания монарха и по его приказу. Документы, собранные г. Жерменом Мартеном относительно мануфактур XVII в., дают картину, которая с первого взгляда достаточно напоминает картину современных фабрик. Значительные размеры предприятий, много­численность занятых в них рабочих, их разделение на специализи­ровавшиеся группы, строгая дисциплина, которой они подчинены3,— Ьсе эти черты мы находим также в нашей крупной промышленности. Но это бесспорное сходство кажется менее значительным, как только мы открываем его происхождение.

    В фабричных описях, составлявшихся инспекторами мануфак- ТУР> промышленные заведения были разделены на три разряда4. Первое место занимают государственные мануфактуры, принадле­жащие королю; их капиталы идут из королевской кассы, и изделия их представляют собою чаще всего предметы роскоши, предназна­чаемые для самого короля. Лучшим примером их может служить фабрика гобеленов, официальное название которой в момент ее создания было: Королевская мануфактура коронной мебели (Manu­facture royale destneubles de la couronne). Легионы художников и ре­месленников, работавших там под руководством Лебрена, а затем Миньяра, трудились только для удовольствия Людовика XIV, для украшения его дворцов и увеличения блеска его двора. Их изделия шли на украшение Версаля, Сен-Жермена и Марли: сюда направля­лись ковры de haute lice5, панели, скульптуры, бронза, трофеи и уди­вительные чеканные серебряные изделия, отлитые как раз в самые мрачные дни этого царствования. Все имеет здесь отношение к особе короля: все от него исходит и все к нему возвращается. Такая про­мышленность стоит вне запросов экономической жизни: она не ждет барышей и игнорирует конкуренцию. Сравнивать ее надо не с совре­менной крупной промышленностью, а скорее с домашней промышлен­ностью древности, с трудом рабов, которые были прикреплены к какому-нибудь дому и производили в этом самом доме предметы, необходимые для потребностей или для удовольствия их господина.


    1   «Настоящий труд имеет целью показать роль королевской власти в раз­витии крупной промышленности во Франции с 1660 до 1715 г. В нем изучаются дредписания, касающиеся производства, надзора за мануфактурами, политики в отношении ремесл и вообще вмешательства королевской администрации в круп­ную промышленность» (La grande industrie en France sous le r^gne de Louis XIV, preface p. 1).


    *   Ibid., p. 94.


    *   Ibid., p. 14.


    4 Ibid., p. 8.


    *  Название дорогих и трудных для выделки ковров, которые ткутся на станке с вертикально натянутою основою.—Перев.



    Второй разряд составляют королевские мануфактуры (manufac­tures royales). Эти мануфактуры принадлежат частным лицам и про­изводят для общего потребления, но самое название их в достаточ­ной мере свидетельствует о том, что и здесь проявляется всемогущее влияние королевской власти. Одного официального покровительства здесь недостаточно: владельцы мануфактур нередко устраивают свои предприятия в указанных им местностях, по прямому приглашению короля и его министров, которые в случае надобности разыскивают их за границей1. Им оказывается всевозможная поддержка: тут и прямые субсидии государственного казначейства, и беспроцентные ссуды, отпускаемые городами или провинциальными штатами, и освобождение от самых тяжелых налогов, от подушной подати, от соляного налога (gabelle), от военного постоя2. Правительство захо­дит так далеко, что освобождает их от обязанности подчиняться столь стеснительным и тираническим промышленным регламентам, которым попрежнему подчинены мелкие фабриканты. Они поста­влены как бы вне государственных законов, и мы видим, например, что такие люди, как Ван-Робэ из Аббевиля, могли свободно испо- ведывать протестантскую религию после отмены Нантского эдикта ш в продолжение всего старого режима3.

    В еще более благоприятное, быть может, положение поставлены так называемые привилегированные мануфактуры (manufactures privilegi6es). Им предоставлено исключительное право производства и продажи известных изделий. Они пользуются абсолютной моно­полией, которую могла ограничить только подделка, а мы знаем, <5 какой суровостью законодательство старого режима наказывало всякого рода подделку. Получается такое впечатление, что Кольбер хотел предоставить владельцам мануфактур часть королевской пре­рогативы,—как если бы они, стоя во главе своих предприятий, были только уполномоченными королевской власти4.

    Но стоит отстраниться руке, воздвигнувшей это здание и продол­жающей его поддерживать, как все оно начинает шататься и грозит упасть. Эти предприятия жили только покровительством и приви­легией: предоставленные самим себе, многие из них не преминули бы скоро исчезнуть. Когда при Людовике XV правительство пере­стало относиться к ним с прежнею заботливостью, они очутились в опасном положении. Королевские и привилегированные ману­фактуры, выделывавшие одно время около двух третей всего сукна, фабрикуемого во Франции, стали производить только около одной трети. Мелкая промышленность, так быстро капитулировавшая пред современной крупной промышленностью, была тогда еще очень живуча.


    1  Относительно мер, принятых Кольбером для привлечения иностранных рабочих и фабрикантов, см. цит. соч., гл. V, стр. 60 и сл. Кольбер вызывает суконщиков из Голландии (стр. 68—71), жестяников из Германии (стр. 71— 75), горных инженеров из Швеции (стр. 75), стеклоделов и кружевниц из Вене­ции и Милана (стр. 76—79).


    2  La grande industrie en France sous le regne de Louis XIV, p. 10—11.


    8 Ibid., p. 67—69.


    4  M. G. Martin приводит некоторое количество примеров, в том числе пример предприятий, имевших монополию производства тонких сукон в Лангедоке, *«тр. 12.



    Несмотря на обременявшие ее налоги и стеснительные путы, она с успехом выдерживала грозную конкуренцию, созданную ей Коль­бером. И объясняется это тем, что она опиралась на целый ком­плекс экономических и социальных условий* которых ничто еще не изменило. В Лангедоке, например, мы видим, что она не только существует, но процветает и расширяется, продолжая в то же время сохранять свою домашнюю и сельскую форму. «Всякое частное лицо, хоть сколько-нибудь предприимчивое, которое находит меж двух гор отдаленный от всего общества уголок, где есть немного воды, использует ее, запруживает или дает бежать, смотря по тому, на­сколько она обильна. Он устраивает здесь естественный луг, часта имеющий менее 2 туазов1 в ширину и г/4 или 1/2 лье1 в длину, и поку­пает затем овец, которых пасет здесь; жена и дети прядут снятую и расчесанную им шерсть; затем он ткет ее и продает свою ткань на ближайшем рынке. Его сосед, если так можно назвать человека, живущего часто на расстоянии не менее 1/4лье от него, делает то же самое, и таким образом незаметно образуется поселок, которого иной раз не объедешь и в день»2.

    Создание королевских мануфактур в XVII в. не должно быть сме­шиваемо с спонтанным ростом крупной промышленности в следую­щем столетии. Оно осталось фактом посредственного значения, не­сомненно важным для процветания Франции, каким представлял себе последнее Кольбер, но не имевшим последствий общего харак­тера: никакой прямой родственной связи между ним и экономическим строем настоящего времени как будто не существует. Тем не менее оно может служить доказательством того, что и до эры крупной промышленности, в строгом смысле этого слова, могли при благо­приятных условиях организовываться значительные промышленные предприятия с крупными капиталами и многочисленным персоналом. Примеров, подтверждающих сказанное, имеется достаточное коли­чество в Англии и Италии, как и во Франции, как и в эпоху Ренес­санса или в конце средних веков, как и в век Людовика XIV. В боль­шинстве случаев здесь отсутствовало воздействие такого человека, как Кольбер, следовательно существование их доказывает налич­ность причин более глубоких.

    III

    Из работ г. Эшли по экономической истории Англии3 и г. Дорена по экономической истории Флоренции4 мы узнаем о существовании капиталистических предприятий, особенно в шерстяной промы­шленности, уже в начале XVI и даже в XV и XIV столетиях. Чта


    1  Туаз— старая линейная мера, около 2 м лье—около 4—4% км-—Перев.


    2  Из доклада гл. инспектора мануфактур в Лангедоке (Archives de ГНё- rault, с. 2561), цитируемого г. Ж. Мартеном на стр. 17. Ср. приводимое ниже (ч. I, гл. I) описание долины Галифакса у de Fo‘3.


    3  Ashley, An introduction to English economic history and theory, vol. II (есть русский перевод).


    4  Studien aus der Florentiner Wirtschaftsgeschichte: die Florentiner Wol- lentuchindustrie vOm XIV bis zum XVI Jahrhundert.



    касается Англии, то не подлежит сомнению, что уже в царствование Генриха VII некоторые богатые суконщики играли в северных и западных графствах роль, аналогичную роли—с соблюдением,, разумеется, надлежащей пропорции—наших крупных фабрикантов. Предание сохранило для нас их имена: это были Кутберт из Кен- даля, Годжкинс из Галифакса, Стемп из Мамсбери, Брайан из Ман­честера, Джон Винчкомб из Ныобери1. Вместо того чтобы быть только торговцами, покупающими сукно у ткачей для перепродажи его на рынках и ярмарках, они устроили мастерские, которыми сами же и управляли. Это были фабриканты в современном значении слова. Их богатство и могущество производили, повидимому, большое впечатление на современников, и вместе с полулегендарными вос­поминаниями о них до нас дошла,—без сомнения, приукрашенная и слишком преувеличенная, но все же довольно ясная,—картина этого раннего прообраза промышленного капитализма.

    Наибольшее количество воспоминаний легенда и история сгруп­пировали вокруг личности Джона Винчкомба, более известного под прозвищем Джека из Ньюбери. Более чем через 200 лет после его смерти в его родном городе рассказывали еще, как он построил на свой счет приходскую церковь, как он принимал у себя короля Ген­риха VIII и королеву Екатерину Арагонскую, и как во время войны с шотландцами в 1513 г. он снарядил на свой счет 100 человек, кото­рых сам повел на поле битвы при Флоддене2. Однажды,—рассказы­вает предание,—король встретил по дороге близ Лондона длинный ряд возов, нагруженных кусками тканей, и, узнав, что все они при­надлежат Винчкомбу, воскликнул: «Да этот Джек из Ньюбери бо­гаче меня!»

    Богатством своим Винчкомб обязан был деятельности своих об­ширных мастерских, где многочисленный персонал чесал, прял и ткал. Любопытное, если и не вполне достоверное, описание их имеется в маленькой книжке, рассказывающей довольно плохими стихами историю великого суконщика3: «200 ткачей, собранных в длинном и широком зале, работали у 200 станков, и им помогало столько же учеников. 100 женщин были заняты чесанием шерсти. 200 молодых девушек, «в красных этаминовых юбках, повязанные белоснежными чепцами», работали веретеном и самопрялкой. Сор­тировка шерсти производилась 150 детьми, «сыновьями бедных глупцов». Сотканное сукно проходило через руки 50 стригальщиков


    1  Ньюбери—маленький городок в графстве Беркшир, в 17 милях к западу* от Рединга.


    2  Daniel de Foe, A tour through the whole island of Great Britain, II, 59. Единственным из этих фактов, который можно было проверить является факт пожертвования на постройку приходской церкви; оно записано в подлинном завещании Джона Винчкомба, датированном 1519 г. Ashley, Introduction to english economic history and theory, trad, fr., II, 2 77.


    3  Thomas Deloney, The story of John Winchcombe, commonly called Jack of Newbury, Londres, 1597. Эта книга многократно переиздавалась под несколько измененным заглавием—«The pleasant history of John Winchcombe, in his younger years called Jack of Newbury». Следует заметить, что она была опубликована спустя почти 80 лет после смерти ее героя.

    $



    ж 80 аппретурщиков. Предприятие имело также сукновальню, зани­мавшую 20 мужчин, и красильню, где работало 40 человек» Ч Вероятно, что эти цифры сильно преувеличены, но не подлежит сомнению, что предприятие Джона Винчкомба, и по своему способу организации, ж по своим относительным размерам, отличалось от обычных тогда форм промышленности; этим и объясняется его слава, отзвук которой, усиленный расстоянием, передало нам следующее поколение.

    В первой половине XVI в. класс фабрикантов, представителем ^которого является Джек из Ньюбери, делает быстрые успехи. И на этот раз мы имеем дело не с искусственным движением. Тенденция шерстяной промышленности к сосредоточению в руках нескольких богатых суконщлков не поддерживалась никаким внешним влия­нием. При правлении Тюдоров она не только не поощрялась, как это делала позже королевская власть во Франции, а, напротив, была встревожена этим явлением. Они усмотрели в нем угрозу для тра­диционной организации ремесл, в особенности же—убийственную конкуренцию для массы мелких ремесленников. Были приняты меры с целью защитить, по крайней мере, сельских ткачей2: «Ткачи этого королевства как в нынешнюю парламентскую сессию, так и в разные другие времена жаловались на разнообразные обиды, чинимые им богатыми суконщиками. Некоторые из этих последних имеют в своих домах по нескольку ткацких станков, у которых они «тавят поденных рабочих и лиц, не прошедших положенного срока ученичества, к ущербу множества бедных ремесленников, с детства учившихся ткацкому искусству... или же они сдают эти станки в наем по таким несообразно высоким ценам, что бедным ремесленникам нечем жить, и, тем менее, кормить своих жен и детей. Другие, давая ткачам за их работу гораздо меньшее вознаграждение, чем раньше, вынуждают их отказаться от промысла, для которого они воспи­тывались. Дабы устранить указанные злоупотребления и во избе­жание всех прискорбных последствий, которыз могут проистечь отсюда, если не принять во-время мер против них, парламент поста­новляет, что впредь ни одно лицо, занимающееся профессией сукон­щика и живущее вне города, местечка, посада, имеющего рынок, или поселка с городским устройством, не должно иметь в своем доме или в своем владении больше одного шерстоткацкого станка; что никто из упомянутых выше лиц не должен каким бы то ни было образом, прямо или косвенно, получать или извлекать ту или иную прибыль, выгоду или доход от сдачи в наем ткацкого станка или дома, где работает станок... под угрозою штрафа в 20 шиллингов за каждую неделю нарушения этого правила3... »


    1    Th. Deloney, The story of John Winchcombe, p. 37.

    2    Один из обычных приемов старого экономического законодательства заключался в ограничении той или иной отрасли промышленности известными местностями. См. 14—15 Henry VIII, с. (запрэщзние жителям графзтва Нор- фольк красить, стричь и аппретировать сукно вне города Нэрз*ча); 33—34 Henry VIII, с. 10 (запрещение производить одеяла из камвольной шзрзти вне города Иорка).


    3 Закон 3—4 Philippe и Marie, с. И. В то же время было запрзщзно: ткачам иметь сукновальню, сукновалам—иметь ткацкий станок, затем—имзть (исклю­чая города) больше двух учеников и т. д. и т. д.



    Таким образом, в Англии мы уже в эпоху Тюдоров можем наблю­дать спонтанное развитие промышленного капитализма1, достаточно Сильное, чтобы уже в то время можно было опасаться поглощения или гибели мелкого производства. Следует ли отсюда, что крупная промышленность ведет свое начало, по меньшей мере, от XVI столе­тия? Не имеем ли мы скорее основание думать, что промышленная революция задолго предвещалась и подготовлялась длинным рядом фактов, среди которых попытки Кольбера имеют только значение эпизода?

    IV

    Эти факты объединяются в одну группу и характеризуются тер­мином мануфактура. Мы обязаны им Карлу Марксу, который на определенных страницах своего большого догматического труда проделал работу историка.

    Согласно Марксу, эволюция современного капитализма началась © эпоху Возрождения и открытия Нового Света, когда внезапное расширение торговли, увеличение количества монеты из благород­ных металлов и рост богатства преобразовали экономическую жизнь западноевропейских народов2. Но эта эволюция делится на два пе­риода: до середины XVIII столетия производство подчинено режиму мануфактуры, около 1760 г. начинается век крупной промышлен­ности3. На чем основано это различение и какой смысл следует ему приписывать?

    Мануфактура содержит уже в себе разобщение труда и капитала. Из цитированного выше введения к закону 1557 г. мы видели, как это разобщение совершается: рабочий, работавший сначала свободно, в собственном доме и при помощи собственных орудий производства, превращается скоро в простого съемщика, уплачивающего наемную плату за пользование орудием труда, которое ему больше не при­надлежит. Затем фабрикант идет дальше: он оставляет оборудование у себя и организует мастерские, подчиненные его непосредственному надзору; рабочий доставляет ему только свой труд, за который полу­чает заработную плату. Так происходило у Джона Винчкомба, в Нью- бери, так оно происходило у Ван-Робэ в Аббевиле.

    Принцип и raison detre мануфактуры заключаются в разделении труда4. В маленькой мастерской ремесленника, которому помогают


    1  См. A. Held, Zwei Bucher zur sozialen Geschichte Englands, p. 4 98.

    «Уже при Тюдорах суконная промышленность была во многих отношениях капиталистической промышленностью, т. е. промышленностью, сбыт которой зависел от мировой торговли и был в руках крупных коммерсантов». М. Laurent Dechesne, fivolution ёсопопидие et sociale de lindustrie de la laine en Angle- terre, p. 35—37, достаточно хорошо показывает, в чем заключалась прежде­временность этого движения.


    2  В действительности эту дату следовало бы значительно передвинуть. Согласно Дорену (цитируемое произвед., стр. 22 и сл.), капиталистический элемент появляется в флорентийской промышленности уже с конца XIII сто­летия.


    3  Das Kapital, I, 335 (Зе eel.).


    4   «Кооперация остается основной формой капиталистического способа про­изводства, хотя в своем простом виде она сама представляет лишь особую форму наряду с другими, более развитыми ее формами». «Кооперация, осно­ванная на разделении труда, создает свою классическую форму в мануфактуре.



    два-три подмастерья, или в домике сельского кустаря, окруженного женою и детьми, разделение труда еще очень примитивно. Достаточ­но, чтобы одновременно исполнялся минимум необходимых действий' чтобы один, например, человек приводил в движение кузнечный мех, в то время как другой орудует молотом. Сравним с этим знаменитое описание булавочной мануфактуры в XVIII в., которое дал Адам Смит: «Рабочий, не обученный этому производству (разделение труда сделало последнее особой профессией) и не умеющий обращаться с машинами, употребляемыми в нем (толчок к изобретению послед­них, вероятно, тоже был дан этим разделением труда), едва ли может, пожалуй, при всем своем старании сделать 1 булавку в день и, во всяком случае, не сделает 20 булавок. Но при той организации, которую имеет теперь это производство, не только оно само в целом представляет собою особую профессию, но и подразделяется на ряд специальностей, из которых каждая в свою очередь является отдель­ным специальным занятием. Один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец, пятый обтачивает один конец для насаживания головки; изготовление самой головки требует двух или трех самостоятельных операций; насадка ее составляет особую операцию, полировка булавки—дру­гую; самостоятельной операцией является даже завертывание гото­вых булавок в пакетики. Таким образом, сложный труд производства булавок разделен приблизительно на восемнадцать самостоятельных операций, которые в некоторых мануфактурах все выполняются различными рабочими, тогда как в других один и тот же рабочий нередко выполняет две или три операции. Мне пришлось видеть одну небольшую мануфактуру такого рода, где было занято только десять рабочих и где, следовательно, некоторые из них еыполняли по две и по три различных операции. Хотя они были очень бедны и потому недостаточно снабжены необходимыми приспособлениями, они могли, работая с напряжением, выработать все вместе двена­дцать с лишним фунтов булавок в день. А так как в фунте считается несколько больше 4 тыс. булавок средних размеров, то эти десять человек вырабатывали свыше 48 тыс. булавок в день»1.


    Как характерная форма капиталистического процесса производства, она господст­вует в течение мануфактурного периода в собственном смысле этого слова, т. е. приблизительно с половины XVI столетия до последней трети XVIII»f (Le Capi­tal, I, p. 145—1^6.) [/?. Маркс Капитал т. I, стр. 270. Русск. изд. 193fir.—Ред].


    1  Adam Smith, Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, ed. Mac Culloch, p. 3. [См. русский перевод Адама Смита, Исследование о при­роде и причинах богатства народов, т. I, стр. 9—10.—Ред.]. Другой текст, который можно сравнить с текстом Ад. Смита и который предшествует ему на 75 лет: «Карманные часы—вещь очень сложная, и один ремесленный мастер может изготовить все их части и затем собрать их. Но предположим, что спрос на часы становится достаточно сильным, чтобы давать постоянное заня­тие такому же числу лиц, сколько в часах имеется частей. Каждому былд бы отведена в этом случае специальная работа, притом всегда одна и та жз: один делал бы только корпус, другой—колеса, третий—стрелки, четвертый—вин­тики; другие имели бы также специальные задачи, наконец, сборка различных частей была бы тоже единственным и постоянным занятием одного рабочего, ко­торый, естественно, был бы искуснее в этого рода работе, чем если бы ему прихо*


    П



    Разделение труда столько раз служило темою для рассуждений экономистов, что почти бесполезно прибавлять что-либо к ним. Точ­ность и быстрота, постепенно приобретаемые специализировав­шимися рабочими, и их влияние на производство были, впрочем, заме­чены с самого начала основателями первых мануфактур. Еще до Адама Смита и до автора цитированных «Соображений об ост-индской торговле» они заметили, что «вводя в работу больше порядка и правильности, достигаешь того, что она выполняется в меньшее количество времени и при помощи меньшего числа рабочих рук, а сле­довательно понижается ее цена»1.

    Как отличить мануфактуру, отвечающую столь высокой уже ступени экономической эволюции, от современной крупной про­мышленности? Для Маркса, как и для большинства лиц, занимав­шихся этим вопросом, отличительной чертой крупной промышлен­ности является употребление машин. После его главы «Разделение труда и мануфактура» Маркс озаглавливает следующую за ней главу: «Машины и крупная промышленность». Мы находим здесь подробные рассуждения о машинах и их экономической роли. Фабрику Маркс определяет как «мастерскую, построенную на ма­шинном производстве»: в ней можно еще распознать разделение труда, госпэдствовавшее в мануфактуре, но оно доведено до крайней степени автоматическими помощниками, равными по своей мате­риальной силе огромному числу рабочих и исполняющими свою задачу с непогрешимою точностью. По Гобсону2, именно машины, заменив сравнительно простое оборудование, увеличили в значитель­ных размерах постоянный капитал предприятий. Все более увели­чивая оборотный капитал вследствие огромного ускорения произ­водства, они делали в результате управление промышленностью все более недоступным для рабочего, не располагающего капиталом, и определили современный социальный строй3. Другой автор указы­вает, что организация труда, аналогичная организации мануфактуры, могла бы появиться—и фактически появлялась—во всяком обществе, древнем или новом, дошедшем до известной ступени цивилизации и материального процветания4. Но в конце XVIII в. появляется


    дилооь заниматься также изготовлением всех частей. Точно так же тот, кто делал €ы одни стрелки, или колеса, или винтики, или всякую другую часть часов, справился бы, конечно, со своей специальной задачей с большим совершенством и быстротою...» «Considerationsupon the East India Trade» (1701), p. 70. Маркс называет такое разделение труда гетерогенным, в противоположность органиче­скому, или серийному, разделению труда, примером которого является изгото­вление булавок у Ад. Смита. В первом случае каждый рабочий изготовляет отдельную часть предмета для последующей сборки с другими частями. Во втором случае один предмет преобразуется,, проходя через ряд последовательных ма­нипуляций.


    1  «Considerations upon the East India Trade», p. 69.


    2  J. A. Hobson, Evolution of Modern Capitalism, p. 40.


    3  Главным материальным фактором развития капитализма является машина. Рост числа и сложности машин, применяемых в производстве, транспорте и до­бывающей промышленности, занимает особенно выдающееся место в повество­вании об экспансии современной Промышленности. (Русский перевод—Гобсон, Развитие современного капитализма, стр. 35, Гиз, 1926 г.)


    4   R. W. Cooke Taylor, Factory System and Factory Acts, p. 29.



    новый элемент—машинное производство, и его появление отмечает собою новую эпоху в экономической истории мира.

    Уже самые названия свидетельствуют как будто об этом основном тождестве между крупной промышленностью и применением машин. На английском языке термин «крупная промышленность)) всего лучше передается выражением factory system (фабричная система). Слово factory обозначает фабрику, завод. В середине XVIII в. она сохраняло еще исключительный смысл родственного ему француз- ского слова factorerie, т. е. фактори^, заморской торговой конторы или склада1. Когда появились первые фабрики, то сначала их обо­значали не этим словом, а словом mills—мельницы: бросалось в глаза в них прежде всего большое водяное колесо, похожее на колесо мукомольной мельницы. Впоследствии это слово mill, принимая все более широкое значение, стало в конце концов почти синонимом машины2. Таким образом, завод, мельница и машина слились в одно понятие. В последние годы XVIII в. оба слова mill и factory упо­требляются почти безразлично3. То и другое употребляется в тексте первого закона (1802), регулирующего труд учеников на фабриках4. Выражение factory system встречается уже с 1806 г. в докладе парла­ментской комиссии о шерстяной промышленности6, причем с ним не связывается как будто непременно представление о машине. Но около 1830 г., когда оно стало общеупотребительным, Ure в своей «Philosophy of Manufactures» дает ему следующее определение: «Фабричная система (factory system) означает кооперацию разных разрядов рабочих, взрослых и несовершеннолетних, занятых усерд­ным обслуживанием совокупности производительных машин, кото­рым центральная движущая сила сообщает равномерное движение6. Наконец, в 1844 г. мы имеем следующее официальное определение в законе, которое гласит так: «Фабрика (factory) есть помещение,, в котором работают над преобразованием продуктов при помощи машин, приводимых в движение силою воды, пара или всякою дру­гою механическою силою»7.

    Если употребление машин есть та существенная особенность, которою фабрика отличается от мануфактуры, если именно она характеризует новую форму производства по сравнению со всеми


    1  Таков смысл, который оно имеет еще в словаре Джонсона. Возможно, что своим нынешним значением factory обязано слову manufactory—мануфак­тура.


    2  Например, в выражениях—paper mill, silk mill и т. д.


    8 В труде, например, Aikin, A description of the country from thirty to forty^ miles round Manchester, 1795, хлопкопрядильная мастерская почти всегда назы­вается cotton mill. См. Eden, State of the poor (1797), II, 129—130.


    4  42 Geo. Ill, c. 73 (1802). An act for the preservation of the health and mo­rals of apprentices employed in cotton and other mills and in cotton and other factories.


    8 Report from the select committee appointed to consider the state of the woollen manufacture in England (1806), p. 8: «В фабричной системе (factory sy­stem) хозяин, владеющий нередко очень значительным капиталом, занимает работой в одном или нескольких зданиях или фабриках под своим прямым над­зором или под надзором мастеров известное число рабочих, более или менее зна­чительное, в зависимости от обширности дела».


       A. Ure, Philosophy of Manufactures, p. 14.


    7  8 Victoria, c. 15 (1844).



    предшествовавшими ей, то не следовало ли бы пользоваться лучше термином «машинное производство», чем выражением «крупная про­мышленность»? Он имеет преимущество краткости и выразитель­ности и может поэтому предупредить путаницу, источник которой столь часто заключается скорее в словах, чем в самих вещах. Но воз­можно, что таким путем мы ввели бы в сложное и запутанное разно­образие фактов обманчивую простоту. Прежде всего появление машин не произошло сразу. Где начинается машина и где кончается инстру­мент? Кузницы и литейные мастерские употребляли уже, начиная с XVI в., вертикальные молоты и меха, приводимые в движение водя­ными колесами1; и если просматривать томы гравюр при «Grande Encyclopedie», появившиеся в свет несколькими годами раньше осно- вания в Англии первых бумагопрядилен, то с удивлением находишь там рисунки множества весьма остроумных и подчас довольно мощных механизмов. Нельзя с уверенностью сказать, что начало машинного производства может быть определено с большей точностью, чем пер­вые шаги крупной промышленности. Не следует ли, к тому же, опа­саться, что этот термин окажется слишком узким для всего того, что он должен выразить? Правда, в текстильной промышленности отправным пунктом наиболее решительных успехов является изобре­тение прядильных машин2. Но в металлургической промышленности, как мы увидим, главным событием было применение каменного угля к плавке железной руды: можно ли выразить этот факт словами «ма­шинное производство»? В других областях мануфактура переходит в ранг крупной промышленности путем почти незаметных видоизме­нений; так происходило, например, дело в гончарном округе во вре­мена Джоссии Веджвуда. Следовательно, пришлось бы заменить* слова «машинное производство» выражением гораздо более широ­ким, которое обозначало бы техническое усовершенствование во всех его формах. Машинное производство—один из главных элементов,, быть может основной элемент современной крупной промышлен­ности. Но если приходится выбирать между двумя терминами, то не дозволительно ли предпочесть термин наиболее общий, тот, который указывает не только источник или один из источников представляе­мых им явлений, но который объемлет эти явления в их совокупности; и характеризует их самой связью их?

    Можно с полным основанием утверждать, что между мануфакту­рой и крупной промышленностью нет резкой границы, и настаивать больше на общих им чертах, чем на особенностях, которыми они раз­личаются друг от друга: «В мануфактуре,— пишет Гельд3,— рабочий


    1  См. Ludwig Beck, Geschichte des Eisens in technischer und kulturgeschicht- licher Beziehung, II, 130—142.


    2  См. в особенности т. IV, Hydraulique, а также статьи: Draperie, Forges, Laine, Mines, Poudres, etc.


    3  A. Held, Zwei Bucher zur sozialen Geschichte Englands, p. 544—545. Гельд доходит почти до полного смешивания их. После «семейной промышлен­ности», производящей для непосредственного потребления, ремесла, являющегося достоянием свободного мелкого производителя, и «домашней промышленности», где рабочий работает у себя на дому, но на хозяина,—Гельд объединяет под названием «фабричной промышленности» все формы экоплоатации, где помеще­ния, оборудование и управление принадлежат капиталисту (стр. 541—543).



    :уже потерял свою самостоятельность; здесь уже развивается внутри каждого предприятия сильное разделение труда, в результате кото­рого рабочий теряет безвозвратно понимание техники в ее целом». Но можем ли мы сказать вместе с Гельдом, что «в конечном счете разница между мануфактурой и крупной промышленностью не имеет существенного значения»? Нигде преемство явлений не было более непрерывно, нигде смена их не совершалась путем более незаметных переходов, как в экономической области, этой сфере потребности и инстинкта: всякая классификация, всякое различение видов и эпох поневоле носит здесь более или менее искусственный характер. Нет ничего более далекого от столь ясных, столь изящных и столь произ­вольных категорий дедуктивной социологии. Тем не менее суще­ствуют известные группы фактов, которые легко различить, несмотря на расплывчатость их контуров,—фактов, имеющих существенное значение и, благодаря относительному месту, ими занимаемому, придающих определенную физиономию большим периодам экономи- ческэй истории; для определения каждого периода достаточно распэзнать их гэспэдствующую, «задающую тон»,—по выражению Гельда,—тенденцию. Стараясь различить и охарактеризовать эти последовательные фазисы, мы не можем, однако, забывать, что, в конце концов, они представляют собою только моменты одной и той же эволюции.

    V

    Над всей этой эволюцией господствуют два крупных первичных факта, тесно связанных между собой, взаимно преобразующих друг друга, бесконечно разнообразных в своих результатах и всегда тож­дественных по своему принципу: я разумею обмен и разделение труда. Столь же старые, как потребности и труд человека, они совер­шают свое общее шествие сквозь все движение цивилизаций, которое они сопровождают или вызывают. Всякое расширение или умножение числа меновых сделок, открывая новые пути для производства, вызы­вает более развитое и более продуктивное разделение труда, все более и более детальное распределение функций между различными про­изводственными районами, между различными промыслами, между разными частями каждого промысла. И обратно, разделение труда, поддерживаемое техническим прогрессом, который является самой законченной его ф эрмой, предполагает существование известной коо­перации между многочисленными и взаимно дополняющими друг друга специальными деятельностями, кооперации, которая стано­


    Эта классификация, между прочим, достаточно дефектна: с точки зрения обору­дования и производства единый термин фабричной промышленности недостаточен; с точки же зрения только отношений между капиталом и трудом «домашняя про­мышленность» не должна попадать в другую классификационную рубрику, как промышленность уже капиталистическая. То, что Гельд называет «домашней промышленностью», часто обозначают словами «коллективная фабрика». Вместо этого двусмысленного термина М. Г. Ренар предложил более подходящее выра­жение < разбросанная фабрика» (Coup doeil sur revolution du travail dans les quatre derniers si£cles, Revue politique et parlementaire, 10 dec. 1904, p. 522).



    вится все более и более обширной и к которой присоединяется, в конце концов, весь мир1.

    Эпохи, различаемые нами в экономической истории, соответ­ствуют более или менее отчетливо выраженным ступеням этого двоякого развития. С указываемой точки зрения само машинное производство, как бы важны ни были его последствия, представляет собою только явление второстепенного значения. Раньше чем стать одной из могущественных причин, какие когда-либо оказывали дей­ствие на современные общества, оно было на первых порах лишь рав­нодействующей и как бы выражением этих двух феноменов (т. е. расширения обмена и разделения труда), дошедших до решающего момента своей эволюции2. Вот этот-то момент перелома, характери­зующийся появлением машин, и определяет лучше всего промышлен­ную революцию.

    Если предшествующие замечания оставляют еще кое-что неясным, то рассеять эту неясность сумеет только внимательное изучение фак­тов. Бесспорно, что открыть происхождение умственных, религиоз­ных и политических движений—задача тоже нелегкая. Но в них велика роль индивидуальной мысли и индивидуальной деятель­ности: события, люди, книги отмечают здесь и там известные вехи в непрерывном беге времен. Иное дело экономические движения: они более запутаны и представляют собою как бы медленный рост зародышей, рассеянных по огромной территории. Множество темных фактов, почти ничтожных в отдельности, группируются в большие, запутанные совокупности и взаимно измейяют друг друга до бес­конечности. Приходится отказаться от мысли охватить все их, и когда вы выбираете для описания некоторые из них, то хорошо сознаете, что, оставляя без рассмотрения часть действительной жизни, вы отказываетесь одновременно от честолюбивой и несколько тщеславной затеи—строго различать и давать исчерпывающие объяс­нения.

    * *

    *

    Промышленная революция представляет для исторического изы­скания обширнейшее и в значительной части неисследованное поле. Мы вынуждены были поставить своей работе узкие границы, хотя подчас нам и стоило некоторого усилия не выходить из этих рамок. Границы географические: мы не выходили за пределы Великобрита­нии. Экономическая история Шотландии была отодвинута нами при -этом на второй план, если не совершенно оставлена в стороне; в са­мой Англии внимание наше было направлено почти исключительно на центральные и северные графства, где преимущественно разыгры­вались явления, составившие предмет нашего изучения. Затем хро­нологические границы: Арнольд Тойнби, начавший писать историю


    1 Held, Zwei Bucher, p. 414. И все-таки можно было утверждать, что ману­фактура никогда не была «задающей тон».

    8   См. Адам Смит, ки. I, гл. 2 «О причине, вызывающей разделение труда» и гл. 3 «Разделение труда ограничивается размерами рынка».



    промышленного переворота, окончить которую ему помешала пре­ждевременная смерть, хотел довести ее от начальной даты 1760 г* до 1820 или 1830 г.1 По соображениям, имекшим решающее значение в наших глазах, мы предпочли не итти дальше первых годов XIX в.: в этот момент вошли уже в область практики великие технические изобретения, в том числе изобретение, доминирующее над ними— паровая машина; существуют уже, далее, многочисленные заводы, вполне сходные с нынешними, если оставить в стороне детали обо­рудования; начинают образовываться крупные промышленные цен-^ тры, и появляется фабричный пролетариат; старея регламентация' ремесла, более чем наполовину разрушенная, уступает место режиму свободной деятельности (laissez-faire), которому суждено, в свою очередь, пасть под давлением уже тогда начинающих ЕырисоЕываться* необходимых требований жизни: первый акт, полежиеший начало фабричному законодательству, был издан в 1802 г. Все основные факты, следовательно, уже даны, остается только следить дальше за их развитием. К тому же в последнюю эпоху экономические явления испытывают потрясения, чрезвычайно осложняющие их ход: период континентальной блокады и период хлебных законов заслуживают особого изучения.

    Нам пришлось ограничить себя и в других отношениях. В рамках, начертанных Арнольдом Тойнби, было место и для эволюции фактов и для эволюции экономических учений; мы, напротив, оставили уче­ния в стороне, за исключением тех случаев, когда находили их тесно переплетенными с фактами. Далее, Гельд, как и большинство писав- ших до сих пор по экономической истории, изучал в ней главным образом юридические установления; мы же полагали, что должны заниматься не столько законами, управляющими промышленностью* сколько самой промышленностью. Описать движение всех отраслей промышленности, хотя бы в течение очень короткого периода, было невозможно; мы выбрали из них только некоторые,—те именно, развитие которых казалось нам и наиболее важным и наиболее ти­пичным. Шерстяная промышленность служила нам примером, когда дело шло об описании старого строя производства и тех явлений* которые имели тенденцию постепенно изменить его; хлопчатобумаж­ная промышленность дала нам наиболее поразительную картину по­бедного шествия машинного производства. В истории железнодо­рожной промышленности мы нашли объяснение громадной роли, которую играет теперь металлургия, — с ее происхождением связан факт не менее важный: вступление каменного угля в область промы­шленности. Развитие каменноугольных копей нераздельно связано с развитием металлургических заводов, и оба они объясняют появле­ние паровой машины.

    Даже в этих границах поле исследования, открывавшееся перед нами, было еще очень обширно; обозреть его можно было лишь весьма


    1 Чарльз Бирд (Beard), автор интересной книжечки, носящей такое же заглавие, как наша работа (The industrial revolution. Londres, 1901, ?ed., 1902), идет дальше Тойнби: он показывает—и с полным основанием,—как промышленная революция тянулась дальше в течение всего XIX в. и до наших дней.

    Is



    бегло и не останавливаясь. Мы старались, однако, скорее дать общую его картину, нежели вновь предпринимать по тому или иному част­ному пункту исследование деталей, уже давно начатое в Англии. Это последнее, бесспорно, еще весьма несовершенно: мы полагаем, что возобновить его с пользой для дела можно будет только тогда, когда из него будут выведены некоторые об не понятия, необходи­мые для ориентирования новых изысканий. К так как промышлен­ная революция в Англии была прологом к промышленной револю­ции во всем мире, то эти общие понятия смогут одновременно быть полезными всем тем лицам, которые в разных странах, и в частности во Франции, возымеют честолюбивое желание принять участие в раз­работке истории этого великого преобразования1.


    1  Далее следуют выражения благодарности различным учреждениям и лицам, оказавшим автору содействие при составлении его книги. Мы опускаем этот абзац.—Перев.



    часть пербад



    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    СТАРАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И ЕЕ ЭВОЛЮЦИЯ

    Контраст между нашими крупными промышленными городами, наполненными шумом многочисленных заводов и почернелыми от дыма, и небольшими тихими городками, где неторопливо работали ремесленники и торговцы былых времен, нигде не выступает с боль­шею разительностью, чем в Англии. Дело в том, что их можно срав­нивать здесь еще и теперь, даже не переходя той идеальной границы, которая, по меткому замечанию одного писателя, как бы разделяет Англию на пастушескую половину и половину мануфактурную1. Недалеко от Манчестера и всего в нескольких лье от Ливерпуля лежит Честер, с его массивными городскими стенами, фундамент которых заложили еще римляне, с его неправильными живописными улицами, старыми домами с выступами, с фасадами, расчерченными балками и лавками под двухэтажными арками. Но эти города былого времени сохраняют, подобно ископаемым, только отпечаток функ­ций, живыми органами которых они некогда были: за исключением некоторых захолустных и бедных округов или некоторых отсталых ремесл, формы и технические приемы старой промышленности исчезли. Между тем их необходимо знать, дабы иметь возможность сравнить их с условиями экономической жизни в последующий пе­риод и оценить важность перемен, которыми отмечено было к концу XVIII в. появление современной крупной промышленности.

    I

    Шерстяная индустрия представляет собою в Англии самый характерный и законченный тип старой промышленности. Ее рас­пространение во всех почти провинциях, ее тесная связь с сельским хозяйством, древность и сила ее традиций придают взятым из нее примерам общее значение.


    1  A. Chevrillon, Sidney Smith, preface.



    С незапамятных времен, задолго до того, как возникла ее про­мышленная деятельность, Англия, страна пастбищ, кормила стада овец и извлекала пользу из их шерсти. Шерсть эта продавалась большей частью за границу: она обменивалась на вина южной Фран­ции, она питала станки ткачей в оживленных городах Фландрии. Уже со времени норманского завоевания фламандские ремесленники, переезжавшие пролив, научили англичан, как извлекать самим ба­рыши из этого источника богатства. Иммиграция их поощрялась королевской властью, которая неоднократно—особенно в начале XIV в.—делает усилия основать при помощи этих иностранных инициаторов национальную английскую промышленность. И мы видим, что, начиная с царствования Эдуарда III, эта последняя не перестает развиваться и процветать: она распространяется по мес­течкам и деревням и становится главным источником существования всего их населения. Более того: если верно, как это утверждали в XVII в. теоретики меркантилизма, что всякая нация богата в меру количества монеты из благородных металлов, находящегося в ее обладании, и что для своего обогащения она должна вывозить товары за границу, получая за них в уплату металлические деньги,—если это положение, говорю я, верно, то шерстяная промышленность соста­вляет достояние Англии. Исключительно английская, как по сырью, так и по его обработке, она ничего не заимствует извне: все золото и серебро, выкачиваемые ею, идут на увеличение общей казны, этого необходимого орудия национального величия.

    Престиж, которым пользовалась эта промышленность почти до конца XVIII в., и своеобразная гегемония ее над всеми другими про­мышленными отраслями подтверждаются одним выражением, полу­чившим право гражданства: промышленность называют обыкновенно «the staple trade, the great staple trade of the kingdom»,—выражение, с трудом поддающееся точному переводу и означающее приблизи­тельно: «преимущественная, главная, основная промышленность королевства». В сравнении с ее интересами все другие считаются второстепенными. «Шерсть,—пишет Артур Юнг в 1767 г.,—со столь давнего времени рассматривается как священный предмет, как ос­нова всего нашего богатства, что несколько опасно высказывать мнение, которое не клонилось бы к ее исключительной выгоде»1. Покровительство этой промышленности, ее поддержание, обеспечение высокого качества ее изделий и высокого уровня ее прибылей было целью длинного ряда законов и предписаний. Она осаждала парла­мент своими жалобами, прошениями, вечными требованиями вмеша­тельства, которые никого, впрочем, не удивляли: за нею было при­знано право все требовать и все получать.

    Лучшим доказательством этого назойливого господства является объемистая куча писаний, относящихся к шерстяной промышлен­ности и торговле шерстью. Как известно, английская экономическая литература XVII и XVIII вв. изобилует полемическими произведе­ниями, писавшимися изо дня в день по злободневным вопросам: так называемыми памфлетами, трактатами и вплоть до листовок в одну


    1  A. Young, The farmer’s letters to the people of England, p. 22.



    страницу, в те времена, когда периодическая печать находилась еще в младенческом состоянии, это был способ, при помощи которого обращались к публике и к парламенту отдельные лица и группы лиц, желавшие осветить тот или иной факт или вызвать то или иное вме­шательство в свою пользу. Нет ни одного сколько-нибудь важного вопроса, на который не было бы таким путем обращено общее вни­мание, который не обсуждался бы в этой форме в видах практиче­ского его решения. В этой огромной библиотеке брошюр шерстяная промышленность в праве потребовать на свою долю весьма обшир­ную полку. В них не забыто ни одно касающееся ее обстоятельство; здесь восхваляются ее успехи, оплакивается ее упадок, здесь пере­крещиваются тысячи противоположных ходатайств, в которых досто­верные факты перемешаны с корыстными выдумками: обсуждается вопрос о том, надо ли дозволить или запретить вывоз шерсти, сле­дует ли оказать поощрение развитию мануфактур в Ирландии или воспрепятствовать ему, следует ли усилить строгость старых правил

    о  фабрикации или отменить их, нужно ли установить новые кары за деловые приемы, считающиеся вредными для этой привилегирован­ной, священной, неприкосновенной отрасли промышленности. Что касается места, занимаемого ею в парламентских документах, бес­численного количества петиций от хозяев, рабочих и торговцев, сохраненных для потомства в протоколах палаты общин и палаты лордов,—то правильное представление о нем может дать только разборка этих внушительных коллекций. Шерстяная промышлен­ность рано имела своих историков1 и даже своих поэтов: воспеваемое Дайером2 «Руно» не есть легендарное золотое руно аргонавтов, а руно английских баранов, из которого делают лидсские сукна и экзетер- ские саржи. Мешок с шерстью (woolsack), поставленный перед коро­левским балдахином, под раззолоченным потолком палаты лордов и служащий сидением для лорд-канцлера Англии,—этот мешок не есть только пустой символ.

    В глазах англичан,—вплоть до того дня, когда новая система производства все преобразовала и вместе с вещами изменила идеи,— благоденствие страны существенно зависело от шерстяной промы­шленности. Гордая своими вековыми традициями, процветавшая тогда, когда морская торговля Англии еще едва существовала, эта промышленность воплощала в себе труд и приобретения долгого прошлого. Характерные черты, которые она в 1760 г. сохранила еще почти нетронутыми и которые существовали еще отчасти в 1800 г., были завещаны ей прошлым; ее эволюция совершилась, так ска­зать, рядом с ними и не разрушая их. Определить эти особенности и объяснить эту эволюцию—значит описать в его главных чертах старый экономический порядок.

    II

    Сначала рассмотрим его с внешней стороны, как это сделал бы» например, путешественник, который по дороге осведомился бы


    1  John Smith, Chronicon rusticum-commerciale, or Memoirs of wool, woollen manufacture and trade (1747). В этой книге перепечатано несколько редких брошюр.


    2  F. Dyer, The Fleece, a poem (1757).



    о продуктах каждой области и о занятиях ее жителей. Нас поразит при этом чисто внешний факт: это многочисленность промышленных центров и их разбросанность или, лучше сказать, разлитость по всей территории. Мы тем более будем пэражзны этим явлением, что в наши дни, при госпэдстве крупной промышленности, происходит явление противоположное: каждая отрасль промышленности, сильно скон­центрированная, царит в ограниченном округе, где скопляется ее производственная мощь. Хлопчатобумажное прядение и ткачество занимают теперь в Вэликобритании два района, тесно примыкающие к двум центрам. С одной стороны мы имеем Манчестер, окруженный поясом все более разрастающихся городов, которые исполняют одни И те же функции, имеют те же нужды и образуют в своей совокуп­ности одну фабрику и один рынок. С другой—перед нами Глазго, пригороды которого тянутся вдоль долины реки Клайд, от Ланарка до Пэсли и Гринока. Вне этих двух районов нет ничего такого, что могло бы сравниться с ними или заслуживало бы упоминания вслед за ними.

    Последуем теперь за Даниэлем де Фоэ в его «Поездке по всему острову Великобритании»1 и объездим вместе с ним провинции Англии в тесном смысле этого слова. В деревнях графства Кент иомены (yeomen), эти земледельцы и одновременно земельные собственники ткут тонкое сукно, известное под названием Kentish broadcloth, кото­рое выделывается, впрочем, также, несмотря на свое название, в графстве Сэррей2. В Эссексе, области в настоящее время чисто земледельческой, старое местечко Кольчестер славится своими толстыми сукнами, «из которых делают платье монахов и монахинь в иноземных странах»3; некоторые соседние с ним поселки, с тех пор превратившиеся в никому неизвестные захолустья, считаются в опи­сываемое время весьма оживленными4. В графстве Сэффольк, в Сед- бери и Левенгэме, выделываются грубые шерстяные материи, извест­ные под названием says и calimancoes5. Как только вы попадаете в Норфэльк, «вы замечаете что-то хлопотливое, разлитое по всей округе»6. Действительно, здесь находится город Норвич, а вокруг него дюжина торговых местечек7 и множество сел, «столь больших и населенных, что они могут сравниться с торговыми городами дру­гих стран». Здесь употребляют сорта шерсти с длинным волокном,


    1         Daniel de Foe, A tour through the whole island of Great Britain, 1724,

    3              vol. (*2e ed. en 1742, Зз en 174 8).


    2  De Foe, Giving alms no charity, p. 18. В конце XVIII в. эти иомены и их промышленность почти совершенно исчезли. См. F. Eden, State of the poor, II, 283 (1797).


    3  De Foe, Tour, I, 20, 4 3, 53; Brome, Travels over England, p. 119; A journey through England, I, 17.


    4  Dimmow, Braintree, Thaxted, Coggshall.


    6 De Foe, Tour, I, 90 A. Young, A six weeks'tour through the southern coun­ties of England and Wales, p. 55 (1768).


    6  De Foe, Tour, I, 91.


    7  Thetford, Diss, Harling, Bucknam, Hingham, West Dercham, Attlebo­rough, Windham, Harleston, East Dereham, Walton, Loddon, etc. Там же, ed. de 1742, I, 52.



    которые прочесывают гребнями, вместо кард1. В графствах Линкольн, Ноттингем, Лейстер жители занимаются производством шерстяных чулок, ручных или на станках, причем изделия эти составляют пред­мет довольно обширной торговли2.

    Мы приближаемся к области, где в наше время все более и более сосредоточивалась шерстяная промышленность. Западный округ Йоркшира, вдоль Пеннинской горной цепи, уже населен прядиль­щиками и ткачами, группирующимися вокруг нескольких городов: Уэкфильда, «большого, красивого и богатого города, производящего сукна, где много людей и дел»3; Галифакса, где выделываются грубые ткани, известные под названием kersey (каразея) и shalloon (шалон- ская саржа)4; Лидса, главного рынка всей области5; Геддерсфильда® и Брадфорда, изделия которых не достигли еще тогда своей поздней­шей известности7. Дальше к северу находятся Ричмонд и Дарлинг­тон, в графстве Доргем8; восточнее лежит старая церковная метропо­лия Иорк, которому неоправдавшаяся поговорка предсказывала, что он затмит когда-нибудь самый Лондон9. Переходя на другой гор­ный склон, в графстве Ланкастер, откуда хлопок почти изгнал потом шерсть, мы находим в Кендале и до самых гор Вестморленда произ­водство дрогетов и ратинов10, в Рочдэле—имитацию кольчестерских тканей11. К югу, вокруг Манчестера, Олдгема и Бэри12 пряли ж ткали шерсть задолго до того, как в Англии появился хлопок.

    Менее развита была промышленность в центральных графствах.


    1  Производство тканей из камвольной или гребенной шерсти (worsted) процветало в округе Норвича задолго до его появления в Брадфорде, который стал потом главным его центром. См. J. James, History of Bradford, p. 195.


    2  De Foe, Tour, II, 138 и III, 18. Город Ноттингем, тогда еще мало значи­тельный, был уже средоточием машинного вязального производства (frame­work knitting). См. W. Felkin, History of the machine-wrought hosiery and lace manufacture, p. 55 и сл.


    3          De Foe, Tour, III, 86;Aikin, A description of the country from thirty to


    forty miles round Manchester, p. 579—580.


    *  De Foe, Tour, III, 105—106.


    6 Ibid, p. 116—121.

    6    Ibid., p. 87.


    7  /. James, History of Bradford, p. 2 78, цитирует слова Фуллера (Worthies of England): «Брэдфордское сукно—гигант для того, кто смотрит на него, и кар­лик для того, кто им пользуется».


    8  De Foe, III, 145 и A. Young, A six months’ tour through the North of England, II, 24 7.


    9   «Lincoln was—And London is—And York shall be—The fairest city of the three» (Линкольн был, Лондон есть, а Иорк будет самым красивым городом из всех трех). См. W. Siukeley, Itinerarium curiosum. iter Y, p. 90 (1722) иBrome, Travels over England (1704), p. 148.


    10  Это знаменитые Kendal cottons, название которых было, по аналогии, дано также материям, привозимым из Индии. Упомянутое в акте 5-го года царствования Елизаветы, гл. 4, § 32, это название сохранило свой первоначаль­ный смысл до самого недавнего времени. См. A complete history of the cotton trade, p. 60; R. Holhnsworth, Mancuniensis, p. 6'+; A. Young, North of England, III, 134; F. Eden, State of the poor, II, 751; De Роё Tour III, 231 (ed. de 1742).


    11  Cm. Journals of the House of Commons, XXIX, 618. «Эта отрасль про­мышленности очень важна и действует на пространстве от 12 до 13 кв. миль».


    12  De Foe, Tour, III, 2 21; Beeverel, Les delices de la Grande-Bretagne, II, 301—302;/. Aikin, A description of the country round Manchester, p. 157; E. But- terworth, History of Oldham, p. 79, 80, 88.j



    "с гп опьСНии-пан07- ~ т р а у б р и д.жй


    ~L=^pL ;:ЩЧипленчег

    isbjte-o'


    — Вар нетепл ь


    "рШептон- Меллет*о»-^Ш^РМ'Эн до вер

    Глестонбери^^о^вИЛЬ^Ш^’


    Винчестер


    Деревни-

    х и графства.'/

    ° ф ариг е м Лар^.^:|<1Е.Я.Т.>^



    Однако де Фоэ упоминает о Стаффорде, как «настоящем старинном городе, обогащаемом торговлей сукнами»1. По направлению к Уэльсу находятся Шрюсбери2, Леоминстер, Киддерминстер, Стоурбридж3 и Вустер, где «число рабочих, занятых в этой промышленности, в городе и в соседних деревнях, почти невероятно»4. В графстве Уорик живописный Ковентри, город трех колоколен, производит не только ленты, но и шерстяные материи5. В графствах Глостер и Оксфэрд, между устьем Северна и верховьем Темзы, долина реки Страудватер славится своими прекрасными пунцовыми тканями, которые выделываются в Строуде и Сисестере6, а одеяла Уитнея вывозятся даже в Америку7.

    Мы приезжаем в юго-западные графства, и здесь нам приходится останавливаться почти на каждом шагу. В равнине Сольсбери8 и вдоль Авона следуют близко друг за другом многочисленные сук- нодельческие города: Мамсбери, Чиппенгэм, Калн, Троубридж, Дивайз, Сольсбери—это страна фланелей и тонких сукон. В графстве Сомерсет—оставляя в стороне Таунтон и большой портовый город Бристоль9—теснятся в направлении к югу и востоку промышленные центры Гластонбери, Брютон, Шептон-Маллет и Фром, которому, по мнению многих, предстояло сделаться «одним из самых крупных и богатых городов Англии»10. Этот промышленный район тянется дальше, через Шефтсбери и Бландфорд, через все графство Дор­сет11, а через Андовер и Винчестер—в глубь Гемпшира12. Наконец, в Девоншире господствует и процветает производство различных видов саржи. В Барнстепль ввозят ирландскую шерсть, необходи­мую для работы ткачей13. Производство ведется в маленьких горо­дах, как Кредитон, Гонитон, Тивертон14, которые между 1700 и 1740 гг. славились и процветали в такой же степени, в какой они теперь мало известны и заброшены. Экзетер является рынком, куда изделия свозятся для продажи15. И де Фоэ кончает свое описание


    1   De Foe, Tour, II, 119.


    2                Ibid., 114; J. Anderson, Chronological history and deduction of the origin


    of commerce, III, 4 57.


    3   De Foe, Tour, III, 301.


    4   Ibid., Ill, 293 (e&. de 1742).


    6 Anderson, цит. место. Ленточное производство—недавнего происхождения.


    6   De Foe, III, 64 и Anderson, loc. cit.


    7   A. Young, Southern counties, p. 99.


    8   De Foe, Tour, II, 41,42, III, 29 ^d. de 1742). Уилтон, возле Сольсбери, уже производил ковры.


    9    Ibid., II, 27—28.


    10    Ibid., II, 42. Промышленное значение этого района было обусловлено главным образом высоким качеством шерсти, доставляемой котсвольдской по­родой овец.


    и Ibid., I, 77 и II, 36.


    12  J. Beeverel, Delices de la Grande-Bretagne, 111,699 и J. Anderson, Chrono­logical deduction of the origin of commerce, III, 456.


    13   De Foe, Tour, II, 14.


    14   Ibid., I, 87 и 11,17. См. L. Col. Harding, History of Tiverton, uMartin Duns- ford, Historical memoirs of the town of Tiverton.

    16 De Foe, Tour, I, 83.—Сравните это описание в целом с описанием 50 лет спустя, в Encyclopedie methodique, Arts et Manufactures, II, 256—257 (статья Draperie Ролана де ла Платьер).



    Девоншира заявлением: «Это—край, не имеющий себе равного в Англии и, быть может, даже во всей Европе».

    Мы видим отсюда, что шзрстяная промышленность всего менее локализована; невозможно проехать сколько-нибудь значительное пространство, не встретив ее; она как бы разлита по всей поверх­ности Англии. Тем не менее различают три главные группы: йорк­ширскую, с Лидсом и Галифаксом; нор|>олькскую, с Норвичем; юго-западную, мэжду Ламаншзм и Бристольским каналом1. Но каж­дая из них более или менее разбросана; второстепенные центры слу­жат соединительными звеньями между одной и другой. Это не обо­собленные промышленные области: деятельность их расходится да­леко лучами или, вернее, представляет собою только местное проявле­ние общей деятельности, в которой принимает участие вся Англия.

    Если вместо всей страны мы будем рассматривать каждый из округов, которыз только что прошли перед нашими глазами, то мы и в деталях найдем ту же характерную разлитость. Возьмем Нор- фольк: его главный город Норвич считается в XVIII в. весьма зна­чительным городом: со времени революции он был третьим в коро­левстве и соперником Бристоля. Современники описывают его нам в напыщзнных выражениях, с его окружностью в 3 мили, с его шестью мостами, и удивляются тишине его улиц, в то время как из его трудолюбивых домов доносится стук работающих станков2. Между тем Норвич в момент своего наибольшего процветания имел максимум 30—40 тыс. жителей3. Каким же образом верить показа­ниям, согласно которым норвичская промышленность занимала от 70 до 80 тыс. лиц4. Объясняется это тем, что она не заключена в одном Норвиче, а переливается на большое расстояние во все окружающие местности и вызывает рост того густого «скопления деревень»5 (a throng of villages), которое поражает путешественника. Такую же картину мы наблюдаем на юго-западе, с той лишь разницей, что там мы тщетно стали бы искать единого центра. «Графство Девон,—пишет де Фоэ,—полно больших городов, и эти города полны жителей, кото­рые сплошь заняты в торговле и в мануфактурах»6. Этот текст озна­чает почти противоположное тому, что в нем действительно сказано. Мы очень хорошо знаем, что в Девоншире7 никогда не было больших городов, если не считать портового города Плимута, о котором в дан­


    1  См. Laurent Deohesne, Evolution economlque et sooiale de I’industrie de la laine en Angleterre, p. 50 и J. A. Hobson, Evolution of modern capitalism, p. 27—28.


    2  De Foe, Tour, I, 52—54.


    3  Anderson, Origin of Commerce, III, 325, приписывает ему от 50 до 60 тыс. жителей (1761). Но эта цифра несомненно преувеличена. F. Eden, State of the poor. II, 'i77 говорит о 29 гыз. жигел 'й в 1593 г. , оЛб тыс. в 1752 г. и о 40 тыс. в 1796 г. До 1801 г. не было официальной переписи, а в этом году население Норвича составляло только 36 8 12 человека. См. Abstract of the returns to the Population Act 41 Geo. Ill, I, XXIII.


    4  Journals of the House of Commons, XXXV, 77.—Согласно А. Юнгу 12 тыс. веретен и 72 тыс. рабочих (1771). The farmer’s tour through the eastern counties of England, II, 79.


    s De Foe, Tour, I, 93, 108.


    6  Ibid., I, 81.


    7  Тивертон, один из самых значительных, никогда не имел более 10 тыс. жителей. См. F. Eden, State of the Poor, II, 142 .



    ном случае нет речи. Совершенно неизвестных названий большин­ства этих «больших городов» уже само по себе было бы достаточно, чтобы рассеять всякие ложные представления на этот счет1: все это были в лучшем случае маленькие процветающие города. Часто это были только местечки или большие села, тем более много­численные, что более крупные центры2 не притягивали еще тогда к себе населения. Нередко даже менее значительные поселки обра­зуют почти непрерывную цепь. «Расстояние, отделяющее их друг от друга,—пишет де Фоэ,—отмечено, словно вехами, большим, я ска­зал бы—почти бесчисленным количеством сел, деревушек и стоящих особняком жилищ, где занимаются обыкновенно прядением»3.

    В Йоркшире промышленность как будто более тесно локализована, ибо почти вся она заключена в ограниченном пространстве, тяну­щемся от Лидса до Уэкфильда, Геддерсфильда и Галифакса. Уже в нескольких милях к северу от Лидса начинается серая степь, не­плодородная, почти безлюдная. Но эта относительная концентрация не изменяет общего закона, который оправдывается лишний раз внутри этой ограниченной области. Население Вест-Райдинга было очень густым: в 1700 г. оно доходило приблизительно до 240 тыс. человек, в 1750 г.—до 360 тыс., в 1801 г.—до 582 тыс.4, между тем города содержали лишь весьма небольшую часть этого населения: Лидс имел в середине XVIII в. не более 15 тыс. жителей, Галифакс— 6 тыс., Геддерсфильд менее 5 тыс., а Брадфорд состоял из трех улиц, окруженных лугами6. Сельские местности были, напротив, очень населены, только села и деревни не тянулись здесь сплошной чере­дой, как на юго-западе®. Иногда разбросанность шла еще дальше: сами деревни распадались, так сказать, и сливались в широко раскинувшиеся поселения.

    Приход Галифакса был одним из самых обширных во Есей Англии: он имел в 1720 г. сколо 50 тыс. душ, и картина, которую он предста­влял, была описана в знаменитом месте книги де Фоэ: «Проехав второй холм, мы спустились опять в долину. По мере своего прибли­жения к Галифаксу мы встречали дома на все более близком рас­стоянии друг от друга, а в глубине—все более значительные деревни. Более того: склоны холмов, очень крутые с каждой стороны, были


    Hampton, Crediton, Cullompton, Honiton, Ottery S1 Mary, Ashburton, etc. Cm. De Foe, Tour, I, 84.


    2  Так было еще в начале XIX в. См. свидетельские показания, собранные парламентский комиссией 1806 г.: ткачи юго-запада, спрошенные об их место­жительстве, очень часто отвечали: «это большое село... очень большое село... быть может, самое большое в Англии село». Report from the select committee appointed to consider the state of the woollen manufacture in England (1806).


    3  De Foe, II, 42—A3.


    4   Две первые цифры приблизительны, третья заимствована из переписи 1801 г. См. J. Rickman, Observations on the returns to the Population Act, 11 Geo. IV, p. 11.


    5  J. Aikin, A description of the country round Manchester, p 557 и 571; J. James, Hist, of the worsted manufacture, p. 316 и Continuation to the history of Bradford, p. 89. Теперь эти города имеют соответственно: Лидс—400 тыс. жителей, Брадфорд—220 тыс., Геддерсфильд—100 тыс., Галифакс—90 тыс. жителей.


    6  См. Journ. of the House of Commons, XXVIII, 133.



    сплошь усеяны домами... Местность была разделена на маленькие огороженные участки в 2—7 акров каждый, редко больше, и через каждые 3—4 таких участка виднелся дом... Проехав третий холм, мы могли убедиться, что вся местность образует как бы сплошное село, хотя поверхность была довольно гористая; вряд ли встречался хотя бы один дом, удаленный от других больше, чем на расстояние человеческого голоса. Скоро мы узнали и занятие жителей: солнце всходило, и при свете его первых лучей мы заметили почти перед каждым домом раму для растягивания тканей, а на каждой раме кусок обыкновенного сукна, каразеи или саржи1—трех предметов, выделываемых в этой местности. Игра света на этих материях, сиявших на солнце белизною, была приятнейшим зрелищем, какое только можно себе представить... Склоны холмов то поднимались, то опускались, долины открывались то справа, то слева, напоминая немного скрещение улиц близ Сент-Джайльса, называемое Семью углами: куда бы ни направлялся наш глаз, от подошвы до вершины холмов, везде картина была одна и та же: множество домов и рам, и на каждой раме кусок белой материи2.

    Это крайняя степень той разбросанности, которую мы констати­ровали повсюду, не давая еще пока ее объяснения. Она является только внешним выражением общих условий производства: чтобы понять ее, необходимо познакомиться с организацией промышлен­ности.

    III

    Концентрация различных отраслей современной промышлен­ности связана с некоторым числом объясняющих ее фактов. Сюда отно­сится, прежде всего, разделение труда, безгранично увеличенное применением машин: разнообразие и сложность частей экономического целого требуют их тесной взаимозависимости; если бы эти части не были точно прилажены друг к другу и не находились в постоянном контакте между собою, то происходящая отсюда потеря времени и сил свела бы на-нет все выгоды от их сочетания. Затем следует все резче обозначающаяся специализация функций: подобно людям и мастер­ским, сами районы специализируются, и каждый из них стремится стать исключительным средоточием одной какой-нибудь промышлен­ности. Другой причиной, приводящей к тому же результату, является рост размеров производства: несколько мощных заводов, сгруппированных на ограниченной территории, могут удовлетворить нужды обширнейшего рынка, который расширяется еще благодаря развитию способов сообщения. Наконец, вместе с прогрессирующим накоплением капитала, поглощающего или объединяющего мелкие капиталы, возникают солидарные между собою обширные предприя-


    1  См. р. 28, note 2.


    2  De Foe, Tour, III, 98—99. Это описание относится к 1724 г., но совершенно аналогичное с ним описание мы находим в докладе парламентской комиссии 1806 г. «Большинство производителей живет в деревнях и отдельно стоящих домах, покрывающих всю территорию округа, длиной в 20—30 миль и шириною миль в 12—15... Многие из них владеют небольшими участками земли, от 3 до

    12          или 15 акров». Report from the select committee on woollen manufacture, p. 9.



    тия, которые Еытесняют местное мелкое производство; последнее ста­новится мало-пемалу бесполезным, а затем и невозможным. Однако на Англию XVIII в. эти всемогущие ныне силы оказывали еще сла­бое влияние.

    Было бы, впрочем, сшибксй полагать, что они совершенно не действовали. Как мы Еидели, распределение и плотность промышлен­ного населения были в разных районах неодинакоЕы. Это разнообра­зие соответствовало различиям в организации. Путь от почти перво­бытной мастерской ремесленного мастера до мануфактуры, имевшей не одну черту сходства с современной фабрикой, был отмечен рядом , промежуточных этапов. Дэено уже начаьшаяся эволюция, которая после периода почти незаметного прогресса должна была привести вскоре к решительному перелсму, была как бы начертана чередова­нием экономических форм, разЕигшихся одна из другой, причем наиболее старые продолжали существовать рядом с более новыми.

    Именно там, где концентрация наиболее слаба, мы должны рас­считывать найти наиболее полную независимость производителей, наиболее простые приемы производства, наиболее зачаточное разде­ление труда. Вернемся к упомянутым раньше домикам в долине Галифакса, которые, каждый в середине своего земельного участка, внешне производят впечатление маленьких поместий. Но, вместо того чтобы рассматривать их окрестности, проникнем на этот раз в один из них, чтобы познакомиться с его обитателями и его жизнью. Несомненно, что он очень мало отвечал тем соблазнительным описа­ниям его, которые дали нам доверчиЕые поклонники прошлого1. Это была хижина в нездоровом часто месте, с немногими и узкими окнами. Мало мебели, еще меньше украшений. Главная и часто единственная комната служила одновременно кухней и мастерской. В ней-то и стоял станок ткача, хозяина жилища.

    Этот станок, который мсжно еще теперь видеть в наших фран­цузских деревнях, мало изменился со времен древности. Нити, образующие основу ткани, были натянуты здесь параллельно, на двойной раме, обе части которой («ремизки»), каждая со своим рядом нитей, поочередно поднимались и опускались с помощью двух педа­лей, и каждый раз ткач, чтобы продернуть меж двух рядов нитей основы уточную нить, передавал челнок с этой нитью из одной руки в другую. С 1733 г. остроумное приспособление2 позволило пробра­сывать челнок туда и обратно одной рукой, но это совершенствова­ние распространялось довольно медленно3. Остальное оборудова­ние было еще прсше. Для кардоЕания пользовались ручными кар­дами, из которых одна, неподвижная, была укреплена на деревянной


    1   См. у Caroll D. Wright, цит. Р. В. Кук-Тейлором в «The modern factory system», p. 422: «Скученная в жилище, которое поэзия именует коттеджем, а история—лачугой, семья ткача работала и жила без удобств, скудно питаясь и лишенная чистого воздуха...»


    2  Самолетный челнок (f-y-shuttle) Джона Кэя. Об этом изобретении, имев­шем капитальное значение, см. ч. II, гл. I.


    3  В районе Манчестера челнок-самолет вошел во всеобщее употребление лишь с 1760 г. См. Е. Butter worth, Hist, of Oldham, p. 111.



    подставке1. Для прядения употребляли обычную еще в XVI в.2 само­прялку, приводимую в движение рукой или ногой, часто даже про­стое прясло и Ееретено, столь же древние, как и само прядение. Мел­кий: производитель мог без труда приобрести все эти недорогие инструменты. Воду, необходимую для обезжиривания шерсти и про­мывки сукна, он имел у самых своих дЕерей. Если он хотел сам кра­сить сотканную им материю, то для этого достаточно было одного или двух чанов. Что касается операций, которые невозможно было выполнить без специальных установок, сопряженных с слишком большими затратами, то они составляли предмет отдельных пред­приятий: так, нгпркмер, для валятия и ворсоЕакия сукна суще- стгова j и водян ые мельницы, куда ice скрестные ткачи возили свои куски; их называли «оСщестгенкыми мельницами», так как всякий мог пользоваться ими за условленную плату3.

    Простоте оСорудоьания отгечала простота организации труда. Если семья ткача была достаточно гелкка, то она могла сама спра- еиться со Есей работой и распределяла второстепенные операции между своими членами: жена и дочери—у самопрялки, мальчики— занятые чесанием шерсти, в то гремя как глага семьи продергигает вперед и назад челнок,—такова классическая картина этого пащиар- хального состояния промышленности. В действительности, однако, такие крайне простые условия встречались очень редко. Они осложня­лись представлявшейся часто необходимостью искать пряжу на сто­роне: было Еысчитано, что один регулярно работающий ткацкий ста­нок дает работу 5 или 6 прядильщикам4. Чтобы их найти, ткач при­нужден был иногда отправляться довольно далеко: он переходил из дома в дом, пока не раздавал Есей своей шерсти5. Таким путем совер­шалась первая специализация. Были такие дома, где занимались только прядением. Напротив, в других было собрано по несколько ткацких станков; й этих случаях хозяин, продолжая работать руками сам, как рабочий, имел под своим началом несколько платных по­мощников®.


    1  См. Encyclopedic methodique, Manufactures, I, ст. Draperie. Приемы были почти тождественны во Франции и в Англии.


    2  Catalogue of the machinery, models, etc., in the Machinery and Inventions Division of the South Kensington Museum, p. 89; J. James, Hist, of the worsted manufacture, p. 334—335.


    3   В 1775 г. в приходе Галифакса было около сотни таких public mills. См. Th. Baines, Yorkshire, past and present, IV, 387. Развитие машинного производ­ства привело сначала к увеличению числа их. Report from the select committee on woollen manufacture, p. 5 и 9.


    4  J. Bischoff, A comprehensive history of the woollen and worsted manufac­ture, I, 185, выводит пропорцию в 4 прядильщицы только на 1 ткача. Указание, цитированное Тоунсендом Уорнером (Social England, V, 113), говорит, напротив*


    о         пропорции в 10 прядильщиц на одного ткача. Это крайние цифры. См. W. Radcliffe, Origin of the new system of manufacture, p. 59—60.


    6 R. Guest, A compendious history of the cotton manufacture, p. 12.

    6 Маленький фабрикант из Гармли, возле Лидса, имеет двух рабочих, одного ученика и семью прядильщиков, «которые работают для него в своем собственном доме». У него—три станка. Report... on woollen manufacture, p. 5. Он покупает шерсть и краску, посылает ее на общественную мельницу, где ее очищают, расчесывают и валяют. Потом он заставляет прясть и ткать ее. Он отсылает ткань на мельницу для подстрижки ее и валянья. Наконец, он



    Таким образом, ткач в деревенском домике, который служит ему одновременно жилищем и мастерской, является хозяином производ­ства. Он не зависит от капиталиста. Он владеет не только орудиями производства, но и сырьем. Сэткав кусок, он сам отправляется про­давать его на рынке ближайшего города; уже одного внешнего вида этого рынка было достаточно, чтобы показать раздробленность средств производства между множеством независимых мелких производите­лей. В Лидсе этот рынок, до постройки двух крытых суконных ря­дов1, устраивался вдоль большой улицы Briggate. Поставленные <5 обеих сторон козлы образовывали как бы два больших непрерывных прилавка. «Сукноделы,—читаем мы у де Фоэ,—являются с раннего утра, принося свои изделия: редко кто из них приносит больгиг одного куска зараз». В 7 час. утра раздается удар колокола. Улица наполняется, прилавки покрываются товарами: «позади каждого куска сукна стоит ткач, явившийся продать его». Торговцы и их приказчики расхаживают между столами, выбирают и покупают, и в 8 час. утра все кончено2. В Галифаксе «работающие в окрестностях сукно­делы приезжают каждую субботу в город и привозят с собою срабо­танную материю... Торговец сукном отправляется в крытый рынок и покупает у производителей суровое сукно, которое отдает потом в кра­шение и аппретуру, в соответствии со своими надобностями. Так как здание рынка, при всей обширности своих размеров, не может вме­стить всех мастеров, являющихся по субботам в Галифакс, то весь город становится в этот день рынком суровья. Я видел их на улицах, на площадях, в тавернах, а вечером, на обратном пути в Лидс, я встретил множество сукноделов, возвращавшихся домой верхом или на маленьких тележках...»3.

    Этот класс мелких промышленников составлял если не боль­шинство, то, по крайней мере, заметную часть населения, В окрест­ностях Лидса их было еще в 1806 г. более 3 500 человек4. Все они были, приблизительно, одинакового достатка. Если кто имел 4 или

    5    станков, то на него указывали уже как на исключение5. Разница между ними и их рабочими была лишь весьма невелика; рабочий, получавший харчи и часто помещавшийся также в доме хозяина, работавший рядом с ним, не смотрел на него, как на человека, при­надлежащего к другому социальному классу. В некоторых мест­ностях число хозяев превышало число рабочих6. В сущности послед­ние составляли только своего рода резерв, из которого вербовался


    заставляет высушить ее и сам продает1 в крытом суконном ряду в г. Лидсе. Ibid., р. 6, 7.


    1  Рынок для цветных сукон был построен в 1750 г., а для белых—в 1775 г. См. Aikin, A description of the country round Manchester, p. 572.


    2  Be Foe, Tour, III, 116—117.


    3  Tournee faite en 1788 dans la Grande-Bretagne, par un voyageur frangais, p. 198. Достаточно сравнить это описание с предшествующим описанием рь|нка в Лидсе, опубликованным в 1727 г., чтобы увидеть, что за 60 лет произошло очень мало изменений.


    4  Report... on woollen manufacture, p. 8.


    6 Ibid., p. 59 и 339.


    6 В двух деревнях Uley и Owlpen было в 1806 г. 70 ткачей-мастеров и только 30 или 40 рабочих. См. Report... on woollen manufacture, p. 337.



    класс мелких производителей. «Молодой человек с хорошим именем всегда находит кредит для покупки нужной ему шерсти и для того, чтобы устроиться в качестве мастера-ремесленника (master manu­facturer)». Это сочетание слов является почти определением: под manufacturer понимают в эту эпоху не главу промь: пленного* пред­приятия, а напротив—ремесленника, человека, работающего соб­ственными руками1. Йоркширский производитель представляет одно­временно капитал и труд, соединенные и почти слившиеся.

    В то же время он является—и эта последняя особенность не ли­шена значения—земельным собственником. Вокруг его дома прости­рается огороженный участок в несколько акров. «Каждому произво­дителю нужно иметь одну или две лошади, чтобы ездить в город за сырьем и провизией, затем—чтобы отвозить шерсть к прядильщику и сотканное сукно в сукновальню; наконец, когда производство окон­чено,—чтобы отвезти куски на рынок для продажи. Кроме того, каждый из них имеет обыкновенно одну-две коровы, а иногда и больше, чтобы снабжать свою семью молоком. Для прокормления их и служат поля, окружающие его дом»2 (де Фоэ). свидетели, выслу­шанные парламентской комиссией 1806 г., высказываются почти в тех же выражениях3. Эта маленькая земельная собственность уве­личивает достаток такого мастера. Заняться ее возделыванием он не может; если он попробует обратить ее в пашню, то рискует поте­рять на этом деле то, что заработал на продаже своего сукна4, но он может разводить на ней птицу, немного скота, может пасти на ней лошадь, которая служит ему для перевозки его товара или для поездок по соседним деревням в поисках прядильщиков. Не будучи земледельцем, он живет отчасти землей: это—лишнее условие, спо­собствующее его независимости.

    Описанной системе производства дали название домашней системы, и доклад 1806 г. дает ее определение, в котором довольно хорошо резюмируется сказанное нами выше: «В домашней системе,—читаем мы здесь,—системе, принятой в Йоркшире, промышленность нахо­дится в руках множества мастеров-ремесленников, из которых ка­ждый владеет очень маленьким капиталом. Они покупают шерсть


    1  Ibid., р. 9, 447, etc. До 1800 г. «термин капиталист очень редко встре­чался в литературе, а термин manufacturer, означающий теперь предприни­мателя, был тогда синонимом рабочего,—перемена значения этого слова, являющаяся любопытным и знаменательным показателем преобразования, происшедшего в условиях промышл°нной жизни». A. Toynbee, Industry and Democracy в его «The industrial revolution in England» (1883), p. 183. См. слово manufacturer в словаре Джонсона.


    2  De Foe, Tour, III, 100.


    3  Report... on woDllen manufacture, p. 13. Показание Джемса Эллиса: ч<Имеются такие, что владеют У4 арпана, что как раз хватает им для расстилки их кусков сукна на просушку; другие владеют двумя-тремя акрами, дающими им возможность содержать корову или лошадку».


    4  Ibid. — Были, впрочем, ткачи, являвшиеся одновременно мелкими фермерами. Ibid., р. 8: «Где преимущественно действует эта отрасль промышлен­ности, в деревнях или в торговых городах?—В деревнях: многие мелкие фермеры занимаются одновременно ткачеством, заставляя работать, как я говорил, своих экен, детей, служителей и служанок с ферм.—Они посылают их, естественно, на поля во время жатвы?—Да».



    у торговца; затем, при помощи жены, детей и нескольких рабочих, они в собственных своих домах красят шерсть, если это требуется, и проводят ее через различные этапы фабрикации до состояния не- аппретированного сукна»1. Это все та же средневековая промышлен­ность, оставшаяся почти нетронутой до порога XIX в.

    И она не производила впечатления промышленности собираю­щейся сойти со сцены. При всей раздробленности производства между множеством мелких мастерских оно в общем итоге было весьма зна­чительно. В 1740 г. западный округ Йоркшира, где процветала домашняя промышленность, производил около 100 тыс. кусков сукна; в 1750 г.—около 140 тыс.; в 1760 г. цифра эта из-за войны с Францией и ее торговых последствий упала до 120 тыс., но в 1770г. поднялась опять до 178 тыс.,—прогресс, относительно медленный, если сравнить его с прогрессом последующего периода, но все же прогресс, заметный, непрерывный и отвечающий постепенному рас­ширению рынка2. Ибо было бы ошибочно думать, что эта мелкая промышленность носила чисто местный характер и не имела внешних рынков. Из крытых рынков Лидса и Галифакса, куда мастер сам приносил кусок, сотканный его собственными руками, иоркширские сукна расходились по всей Англии, их вывозили в голландские порты и в порты прибалтийских стран, а за пределы Европы они шли до приморских городов Леванта и американских колоний. Именно это расширение торговли и делало неизбежным преобразование про­мышленности.

    IV

    Как только продукция домашней промышленности начинает пре­восходить нужды местного потребления, ее дальнейшее существова­ние возможно лишь под одним условием: производитель, которому не под силу сбывать самому свои товары, должен войти в сно­шения с торговцем, покупающим их для перепродажи либо на отечественном рынке, либо за границей. Этот коммерсант необ­ходимый помощник, держит в своих руках всю судьбу промысла. В его лице вступает в дело новый элемент, власть которого отражается скоро и на самом производстве. Купец-суконтцик—это капиталист. Часто он ограничивается ролью посредника между мелким производи­телем, с одной стороны, и мелким лавочником—с другой; его капитал сохраняет при этом свою чисто коммерческую функцию. Однако уже


    1   Ibid., р. 1; A. Held, rZweirBucher zur sozialen Geschichte Englands, p. 544, придает несколько иной смысл термину «домашняя промышленность». Он разумеет под ним промышленность, управляемую капиталистом, рабочие которого работают у себя на дому. Мелкую промышленность Йоркшира Гельд называет «ремеслом», одинаково с средневековыми ремеслами. J.-A. Hobson в Evolution of modern capitalism, p. 35, придерживается более точного термина* «домашняя мануфактура».


    2   Bischoff, History of the woollen manufacture, II, table IV; A. Anderson, Origin of commerce, IV, 146—14 7; F. Eden, State of the poor, III, CCLXIIL

    Точные цифры таковы:

    В 1740 г.—41441 кусков широкого            сукна и 58620 кусков узкого сукна

    » 1750 »—60 447 » »                                                     » » 78 115 » »                        »

    » 1760 »—49 362 ь »                                                      ь » 69 573 » »                        »

    » 1770 »—93 074 » ь                                                      » » 85 376 » »                        »



    с самого начала устанавливается обычай предоставлять попечениям торговца некоторые второстепенные детали производства. Кусок сукна в том виде, в каком его сдает торговцу ткач, обыкновенно бывает неаппретированным и некрашенным; торговец должен позаботиться

    об  его отделке, раньше чгем сукно поступит в окончательную про­дажу1. Для этого ему надо нанять рабочих, надо стать так или иначе предпринимателем-промышленником. Таков первый этап по­степенного превращения торгового капитала в капитал промышленный,

    В юго-западных графствах купец-суконщик, или как его иногда характерно именуют, купец-промышленник2, выступает на сцену уже в самом начале производства. Он покупает сырую шерсть и за свой счет отдает ее в ческу, прядение, тканье, валяние и аппретуру3. Он собственник сырья, а следовательно, и изделия во всех его после­довательных формах; лица же, через руки которых это изделие, пре­образуясь, проходит, являются, несмотря на свою кажущуюся не­зависимость, только рабо!ими, состоящими на службе у хозяина.

    Тем не менее существует еще большая разница между этими рабочими и рабочими мануфактуры или фабрики. Большинство их живет в деревне и в еще большей степени, чем мелкие иоркширские производители, получает часть своих средств к существованию от земледелия. Промышленность является для них нередко лишь под- спорным занятием: муж работает в поле, тогда как жена прядет шерсть, которую доставляет ей торговец, живущий в соседнем городе4» В 1770 г. одна деревня в окрестностях Стокспорта (в графстве Лан­кастер) «была разделена между 50 и 60 фермерами, арендная плата которых не превосходила 10 шиллингов за акр земли. Из этих 50 или 60 лиц только 6 или 7 извлекали весь свой доход из продукта своих ферм, все остальные прибавляли к нему заработок от какого-нибудь промышленного труда: они пряли или ткали шерсть, хлопок или лен»5. Вокруг Лидса «не было ни одного фермера, который зарабатывал бы


    1  См. F. Eden, State of the poor, II, 821.


    2  Merchant-manufacturer.—Это фабрикант в том смысле, какой это слово очень долго сохраняло во Франции во многих отраслях промышленности, осо­бенно в шелковой. Еще до весьма недавнего времени лионские «фабриканты» не имели собственных промышленных заведений, а ограничивались раздачей работ на дом ткачам-кустарям. Хотя постепенно этот порядок вещей и меняется, однако он л в настоящий момент далеко еще не прекратил своего суще­ствования.


    3  Report... on the state of the woollen manufacture, p. 8. Parliamentary Debates, II, 668.


    4  «Насколько я могу понять систему, господствующую на западе, мне пред­ставляется, что она не имеет ничего общего с системою, которую мы называем в Йоркшире домашней. Под домашней системой я разумею тот порядок, когда мелкие промышленники живут по деревням или в отдельно лежащих домах, где они пользуются всеми привычными удобствами и занимаются своим ремеслом при помощи собственного капитала. На западе дело обстоит совершенно иначе: положение ремесленника там такое же, как положение наших мануфактурных рабочих, с той только разницей, что он работает у себя на дому. На западе ему отдают шерсть для прядения, в Йоркшире же она составляет собственность мел­кого промышленника до того момента, когда он продает ее в форме сукна». Report... on the state of the woollen manufacture, p. 446.


    5  W. Radcliffe, Origin of the new system of manufacture, commonly called power-loom weawing, p. 59; S. Bamford, Dialect of South Lancashire, p. IV я V.



    себе средства к существованию одним только земледелием, все ра­ботали для суконщиков города»1.

    Земледелие и промышленность были подчас так тесно связаны друг с другом, что всякое усиление деятельности в одном из них предполагало соответствующее ослабление в другом. Зимою, когда полевые работы прерывались, во всех хижинах слышалось у очага прилежное жужжание самопрялки. Напротив, во время жатвы самопрялка бездействовала, и за отсутствием пряжи переставали работать также ткацкие станки. «С незапамятных времен,—читаем мы в вводной части одного закона 1662 г.,—сохранился обычай при­останавливать каждый год ткацкую работу на время жатвы из-за прядильщиков, у которых ткачи запасаются пряжей и которые в это время года заняты все полевыми работами»2.

    Если торговец был богат и покупал шерсть большими партиями, то, чтобы дешево обратить ее в пряжу, он бывал вынужден отсылать ее на большие расстояния, иногда до 15 или 20 лье3. У него были свои корреспонденты, бравшие на себя раздачу работы: иногда—какой- нибудь фермер, часто—местный кабатчик. Эта система имела, впро­чем, свои неудобства: кабатчик обращался к своим обычным покупа­телям, и так как в его интересах было не навлекать на себя их недо­вольства, то он не обнаруживал чрезмерной требовательности насчет качества работы,—обстоятельство, иногда вызывавшее жалобы со стороны суконщиков4. Как мы видели выше, уже мелкий промышлен­ник принужден был отдавать работу на сторону; по мере того как дает себя чувствовать влияние капитала, это первое разделение труда повторяется и принимает более резко выраженный ха­рактер.

    Пройдя через руки прядильщиков и прядильщиц, шерсть пере­дается ткачу. Этот последний сохраняет еще все внешние признаки независимости. Он работает в своем собственном доме и на своем соб­ственном станке. Он играет даже роль предпринимателя и берет на себя управление процессом производства: часто он за свой счет отдает шерсть в ческу и прядение, доставляет орудия и некоторые из второ­степенных материалов производства5. Сверх того, он не связан обслу­живанием одного хозяина: нередко он имеет у себя работу, данную


    1  Report... on the state of the woollen manufacture, p. 13j


    2  Cm. /. James, Hist, of the worsted manufacture, p. 257, 312.


    3  Томас Кросли из Брадфорда отсылал пучки чесаной шерсти до самого Киркби-Лонсдейль (на севере Ланкастерского графства, приблизительно в 50 ми­лях от Брадфорда) и до Ормскирк около Ливерпуля. Ibid., р. 254 и 325.


    4  Ibid., р. 312 (свидетельское показание Г. Голла, президента Worsted Committee в Лидсе). Прядильщики и пряхи получали вознаграждение сдельно: известное количество выработки называлось penny; а количество, в 12 раз боль­шее,—shilling—названия, которые в этом словоупотреблении теряли свой обыч­ный смысл, так как существовали отличные от обычного пенни и шиллинга единицы—pennyworth (цена пенни) и shillingworth (цена шиллинга), причем shillingworth колебался между 10 и 15 пенсами.


    5  Между прочим—крахмал для аппретуры и свечи, необходимые для ночной работы. См. Е. Butterworth, Hist, of Oldham, p. 103; JR. Guest, Compendious history, p. 10; Journ. of the House of Commons, LY, 493. В хлопчатобумажной промышленности описанная практика была больше в ходу, нежели в шерстяной.



    4    или 5 суконщиками1. В таких условиях он, естественно, склонен смотреть на себя не как на рабочего, а как на поставщика, договари­вающегося полюбовно с богатым заказчиком.

    Но он беден, и когда из полученной суммы вычитывает плату, которую сам должен отдать рабочим, то ему остается очень мало2; стоит выдаться плохому году и недостаточному урожаю, чтобы он очутился в трудном положении. Он старается призанять где-нибудь, и к кому же обратиться в этом случае, как не к суконщику, который дает ему работу? Этот последний охотно согласится дать взаймы, но ему нужно обеспечение: этим обеспечением будет станок ткача,— станок, который стал уже орудием оплачиваемого труда, а теперь перестает быть собственностью производителя. Таким путем вслед за сырьем в руки капиталиста попадают в свою очередь орудия про­изводства. Этот процесс завладения, медленный и незаметный, про­исходит с конца XVII и начала XVIII в. почти везде, где домашняя система получила первый удар; в конечном итоге, в руках сукон­щика оказываются и шерсть, и пряжа, и ткацкий станок, и материя, вместе с сукновальней, где происходит валяние сукна, и лавкой, где его продают. В некоторых отраслях шерстяной промышленности, где оборудование было более сложное и, следовательно, более доро­гое., капиталистический захват совершился с большей быстротой и более всесторонне. Вязальщики чулок в Лондоне и Ноттингеме платили за пользование своими вязальными станками известную за­работную плату, так называемую frame rent, и когда у них бывали какие-нибудь основания для недовольства своими хозяевами, то один из их приемов борьбы состоял в разбивании станков3. Таким образом, производитель, лишившийся мало-помалу всякого права собственности на орудия производства, имеет отныне возможность про­давать только свой труд и может жить только своей заработной платой.

    Его положение становится еще более шатким, если, вместо того чтобы жить в деревне, где земледелие помогает еще ему существовать, он живет в городе, где обосновался суконщик-торговец. В этом случае он оказывается в непосредственной зависимости от последнего: на него одного он будет рассчитывать отныне, чтобы получить работу, которою живет. В 1765 г. в Тивертоне умер, не оставив наследника, богатый купец-суконщик, и это обстоятельство вызвало чрезвычайную тревогу среди местных ткачей: они уже видели себя лишившимися куска хлеба. Они отправились гурьбой к городскому мэру и потре­бовали, чтобы тот привлек в Тивертон купца из Экзетера, предложив


    1  Report from the select committee on the petition of persons concerned in the woollen manufacture in the countries of Somerset. Wilts and Gloucester (1803). Pari. Reports, V, 2^3.


    2  Ткач получал 36 шилл. за то, чтобы соткать 12 ф. пряжи. Подготовитель­ные операции (сортировка, чесание и трощение) обходились ему в 9 шилл.; нрядение, считая по 9 пенс, за 1 ф., обходилось в 9 шилл. Таким образом, ему оставалось 18 шилл. за двухнедельную работу. (Эти факты относятся к хлопчато­бумажной промышленности в 1750 г.) См. R. Guest, Compendious history, p. 8.


    3  W. Felkin, Hist, of the machine-wrought hosiery and lace manufacture, ch. II и III; G. Howell, Conflicts of capital and labour, p. 85.—Самым важным текстом является парламентская анкета 1753 г., в т. XXVI Journals of the House of Commons.



    ©му место в муниципалитете1. Эта смерть была для них тем, чем для нынешнего рабочего является внезапное закрытие завода, где он работает. Для довершения сходства нехватает лишь одной черты: рабочий работает еще пока у себя на дому, не будучи подчинен фабричной дисциплине; хозяин довольствуется принятием мер, обес­печивающих последовательный порядок и сочетание различных технических операций, не принимая еще на себя задачи управления ими. Местами, однако, уже вырисовывается черновой набросок ма­нуфактуры. Суконщик-торговец собирает станки в своем доме, и, вместо того чтобы поставить в одной и той же мастерской 3 или

    4    станка, как это делал мастер-ремесленник, он объединяет 10 или

    12   штук их. Наряду с этим он продолжает раздавать работу на дом2. Таким образом, путем незаметных этапов совершается переход от торговца, являющегося в здание суконного рынка для покупки мате­рии, сотканной мелким производителем, к владельцу мануфактуры, готовящемуся стать крупным промышленником следующей эпохи.

    Эта форма промышленности, занимающая промежуточное поло­жение между домашней системой и мануфактурой, соединена, сле­довательно, почти всегда с работой на дому. Именно потому Гельд и обозначает ее часто названием Hausindustrie3. Но термин этот имеет тот недостаток, что он двусмыслен. В самом деле, разве промыш­ленность. мелкого производителя не является также домашней, и притом в гораздо более полном значении этого слова? Разве не к ней всего больше подходит это название? Настоящей характерной чертой описываемого строя является не работа на дому, а та роль, которую играет здесь капиталист, торговец, превращавшийся мало- помалу из простого покупателя в хозяина всего производства4.

    Экономическая сила торговца-промышленника развилась осо­бенно в юго-западных графствах. Ее средоточиями были небольшие города, вроде Фрома или Тивертона; отсюда она распространяла свое влияние на окрестные деревни и на весь край5. Но мы не хотим сказать этим, что юго-запад занимал в указываемом отношении совер­шенно особое положение: в Йоркшире, например, мы видим, что на незначительном расстоянии от Галифакского прихода, где почти пол­


    1  М. Duns ford, Historical memoirs of the town of Tiverton, ann. 1765.


    2  Вот примеры, приводимые в Report on the state of the woollen manufacture: один суконщик занимает 21 ткача, из которых И работают в его помещении, а 10 у себя на дому; все 21 станок принадлежат ему (стр. 175). Другой, из общего количества в 27 станков, имеет в своей мастерской только 13 (стр. 104). п


    3  A. Held, Zwei Bucher zur sozialen Geschichte Englands, p. 5H—543.


    4  В качестве примера мы взяли шерстяную промышленность, но те же факты с неменьшей очевидностью обнаруживаются в других отраслях промышленности. В Ноттингеме 50 торговцев чулочным товаром владели вместе в 1750 г. 1 200 вя­зальными станками. См. W. Felkm, Hist, of the machine-wrought hosiery and lace manufacture, p. 83. Те же факты мы находим в кружевной промышленности, одной из тех, в которых наиболее поздно изменилась техника производства.


    В 1770 г. Джемс Пильгрим из Лондона занимает 2 тыс. рабочих и работниц, большинство которых работает у себя на дому. Journ. of the House of Com­mons, XXXII, 127.


    6 De Foe, Tour, II, 17. «Все мелкие пригороды вокруг Тивертона населены рабочими, которые зависят в отношении средств для существования от хозяев- суконщиков Тивертона».



    ностью сохранилась независимость мелких производителей, Брад- фордский округ находился, напротив, во власти суконщиков-торгов- цев. Этому сосуществованию двух форм производства было дано в ли­тературе довольно правдоподобное объяснение1. В Брадфорде ткали материи из гребенной шерсти, в Галифаксе же—из кардной. Оба производства различались между собой не только техническими дета­лями, но и ценами сырья и степенью профессионального искусства, требовавшегося от рабочих. Камвольная индустрия употребляет длинные сорта шерсти, высшего качества и более дорогие. Кардная промышленность употребляет короткие и завитые сорта, более дешевые, но которые труднее с выгодой использовать. Первая осо­бенно нуждается в капиталах, ч вторая—в опытной и тщательной работе. Последняя может процветать в маленьких, независимых мастерских, первая уживается лучше с таким строем, в котором за­нимает большее место коммерческий элемент.

    На востоке Англии, особенно в Норфольке, преобладало производ­ство камвольных материй, следовательно именно там встречались наиболее благоприятные условия для образования капиталистиче­ских предприятий. Однако процесс развития их не обнаруживал там, повидимому, значительно большей стремительности или все­сторонности, чем в юго-западных графствах. Мы замечаем лишь там присутствие совсем особого класса посредников: хозяев-чесалыциков {master combers), «богатых и способных людей», живущих в городах, особенно—в большом городе Норвиче. Самое название указывает аа их главную функцию, заключающуюся в том, что они органи­зуют чесание шерсти, операцию довольно тонкую, поручаемую искусным рабочим. Когда шерсть прочесана, роль хозяина-чесаль- щика еще не кончена. У него имеются агенты, «которые разъезжают по сельским местностям в тележках, крытых брезентом, раздают шерсть прядильщикам, а в следующий раз берут назад пряжу, выплачивая при этом деньги за сделанную работу»2. Остальные стадии производства находятся, как и на Западе, в руках суконных торговцев, и о значении последних можно судить по занимаемому ими общественному положению. В Норвиче они образуют настоящую аристократию: они подражают во всей своей внешности джентльменам, носят шпагу. Торговые связи их простираются до Испанской Америки, Индии и Китая3. Если они и походят несколько на крупных про­мышленников нашего времени, то в еще большей степени они на­поминают крупных суконщиков средневековья, тех купцов Ипра и Гента, которые правили своими богатыми и буйными город­ками, словно колоссальными торговыми домами.

    Хотя их и называют промышленниками, но они, прежде всего, купцы, занятые не производством, а покупкой и продажей4. И сле­


    1  Laurent Dechesne, Involution economique et sociale de l’industrie de la laine, p. 69—71.


    2  Norfolk Herald, 14 fёvrier 1832. Сведения, содержащиеся в этой статье, 'были собраны в самом Норвиче в 1784 г.


    3  Ibid.; Т. Baines, Yorkshire, past and present, I, 677.


    4  Тот же тип предпринимателя-капиталиста, скорее коммерсанта, чем фабри­канта, находим и в других отраслях промышленности. См. ото рговцах-портных.



    дует отметить, что в шерстяной промышленности, важнейшей про­мышленности старой Англии, существование мануфактур в тесном смысле этого слова, т. е. крупных мастерских, поставленных под дей­ствительное управление капиталистов, остается до конца XVIII в. явлением совершенно исключительным. Они не поощрялись, не вы­зывались к жизни королевской властью, как это было во Франции, а, напротив, с самого начала осуждались как опасное новшество1. Если враждебное им законодательство не воспретило их совершенно,, то оно, по крайней мере, замедлило их развитие, укрепляя суще- ствующие традиции и интересы. Мелкая промышленность не только продолжала существовать, но даже там, где производитель потерял свою независимость, старые формы промышленности на дому не исчезли, и вместе с почти неизменившимися техническими приемами они поддерживают иллюзию, что ничто не изменилось.

    V

    Этим различным состояниям промышленности, в которых видны результаты постепенного превращения, соответствовало столько же ступеней в положении промышленных классов. Всего менее отве­чала би действительности какая-нибудь однотонная картина, даже нарисованная без предвзятого намерения приукрасить ее или дать нарочито мрачное изображение.

    Сравнивая положение рабочих в былые времена с их нынешним положением, часто поддавались искушению преувеличить контраст; между ними. Исходя из тенденциозного намерения либо изобличить с большею силой злоупотребления и недуги настоящего времени, либо вернуть воображения и сердца к институтам прошлого, старую промышленность описывали в идиллических красках. Это был якобы «золотой век промышленности»2. Ремесленник в деревне или в малень­ком городе вел жизнь более простую и более здоровую, чем в наших современных больших городах. Сохранение семейного уклада жизни защищало его нравственность. Он работал у себя дома, в удобные ему часы и соразмерно своим силам. Возделывание нескольких акров земли, собственной или арендованной, занимало его свободные часы. Живя среди своих, он вел мирное существование. «Это был почтенный член общества, добрый отец, добрый муж и добрый сын»3. Трудно было бы произнести похвальное надгробное слово более растроган­ным и назидательным тоном.

    Но если бы мы предположили даже, что это похвальное слова вполне заслужено, то оно во всяком случае было бы приложима только к домашней промышленности в тесном смысле слова, к той промышленности, наиболее совершенный тип которой мы нашли в рай­оне Галифакса. Действительно, иоркширский master manufacturerr бывший одновременно рабочим и хозяином, мелким промышленником


    F.-W. Gallon, Select documents illustrating the history of Trade-Unionism, К The tailoring trade, p. 46, 54, etc.


    1  См. введение, стр. 11.


    2  P. Gaskell, The manufacturing population of England, p. 17 et suiv.


    3  Ibidem.



    и мелким землевладельцем, пользовался сравнительным достатком- «Нередко можно видеть, что ткач, имеющий сколько-нибудь мно­гочисленную семью, отправляется в базарный день в Галифакс и покупает там для убоя двух-трех крупных волов, стоящих ему по 8 или 10 ф. ст. каждый»1. Прибавьте к этому несколько голов скота, которые он пасет на своем небольшом участке земли или посылает пастись на общественном выгоне, и вот он уже обеспечен говядиной на всю зиму. А ведь это замечательный признак достатка в такое время, когда «английский ростбгф старого доброго времени» был еще для многих жителей деревни роскошным блюдом и когда несчаст­ные шотландские крестьяне принуждены были в неурожайные годы делать кровопускание своим коровам, чтобы пить их кровь2. Йорк­ширский ткач сам варил свое пиво3. Его одежда производилась дома, и покупка платья в городе казалась ему признаком чванства и рас­точительности. Следовательно, при всей своей простоте, образ жизни ткача был довольно комфортабельным, и нет ничего удивительного* что тот был весьма привязан к нему4. Рабочие, занятые у ткачау составляли класс, мало чем отличавшийся от его собственного класса. Часто рабочий жил в доме хозяина и ка его харчах; сверх того он получал еще от 8 до 10 ф. ст. годового жалованья, как батрак на ферме5. Он оставался на службе у одного и того же хозяина почти бессрочно6, если не обзаводился сам хозяйством в какой-нибудь соседней деревне. Но такой порядок вещей был возможен лишь тамг где существовало, со всеми своими характерными особенностями,, мелкое домашнее производство.

    Как только, однако, ясно обозначается разобщение капитала и труда, положение изменяется в ущерб производителю. Так как от­ныне он не более как наемный работник, то его положение зависит от высоты его заработной платы. Между тем, в экономических писа­ниях XVIII в. часто высказывается мысль, что рабочий всегда слиш­ком хорошо оплачивается. «Чтобы промышленность прогрессиро­вала, нет лучшего средства, как нужда: рабочий, который после трех дней работы видит, что его существование обеспечено на целую не­делю, проведет остаток ее в бездельничании и хождении по кабакам... В промышленных округах бедный класс никогда не станет работать больше, чем это нужно для того, чтобы прокормиться и пображничать в течение недели. Мы вправе утверждать, что понижение заработной платы в шерстяной промышленности было бы благодеянием и благо­словением для страны и не причинило бы действительного ущерба


    1  De Foe, Tour, III, 108;


    2  В Бреконшире (Уэльсе) в 1787 г. «пишу бедных классов составляют хлеб и сыр, запиваемые молоком или водою; немного пивка. Говядины—никогда, исключая воскресенья». A. Young, Annals of Agriculture, VIII, 50. Гемпширские мировые судьи в 1795 г. требуют, чтобы «поденщик мог кушать мясо один pas в день или, по крайней мере, три раза в неделю». Annals of agric. XXV, 365. См. F. Eden, Stale of the Poor, I, 4 96.


    3  См. петицию против пошлин на солод, Journ. of the House of Commons, XXXVII, 834.


    4  Report on the state of woollen manufacture, p. 10.


    5  Cm. Howell, Conflicts of capital and labour, p. 74. *


    6  Cm. Report on the woollen clothiers’ petition (1803), p. 4.



    бедному классу. Оно дало бы возможность поддержать нашу тор­говлю, поднять наши ренты и вдобавок еще улучшить нравы»1. Так как эти добрые советы повторялись часто, то им, конечно, охотно следовали.

    Прядение, выполнявшееся обыкновенно женщинами и детьми, принадлежало к наиболее плохо оплачиваемым видам труда. Согласно цифрам, собранным Артуром Юнгом между 1767 и 1770 гг., дневной заработок пряхи колебался, в зависимости от района и года, между 4 и 6 пенс., т. е. составлял приблизительно */з заработка поденщика2. Правда, это был только подсобный источник дохода в обычном бюд­жете крестьянской семьи. Сверх того, в условиях труда не было ничего тяжелого. В долине Брадфорда «женщины из Аллертона, Торн­тона, Уилдсена и всех окрестных деревень выбирали какое-нибудь любимое местечко и собирались там в солнечные дни, причем каждая приносила свою прялку... В Бак-Лэне, к северу от Вест-Гэта, можно было в летние послеобеденные часы видеть такие длинные ряды пря­лок»3. Действительно шатким положение прядильщиков и прядиль­щиц становится только тогда, когда они вынуждены жить исклю­чительно одним веретеном и прялкой, когда они от земледелия от­брошены к промышленности.

    По мере того как совершается переход от элементарных опера­ций производства к операциям более сложным, более тонким, тре­бующим большей усидчивости и приобретенной ловкости, все резче обозначается специализация. Ткач, который в течение долгих часов работает согнувшись над своим станком, все больше имеет тенден­цию быть только ткачом. Пока он живет в деревне, он, без сомнения, остается крестьянином и земледельцем, но земледелие отходит уже для него на второй план; оно становится в свою очередь, только подсобным занятием,. доход от которого пополняет собой ежеднев­ную заработную плату. Но если ткач живет в Норвиче или Тивер- тоне, то он уже не более как рабочий, существование которого обес­печивается одной промышленностью. Насколько он становится


    1  J. Smith, Memoirs of wool, II, 308; W. Hutton, History of Birmingham, p. 97; An inquiry into the connection between the present high prices of provisions and the size of farms, p. 93. Упомянем еще многозначительное заглавие брошюры, появившейся в 1764 г.: «Размышления о налогах, в связи с предположением

    о          вредном влиянии их на цену труда в наших мануфактурах. Также несколько мыслей об общем поведении и склонностях населения, работающего в мануфак­турах нашего королевства; показ на доводах, почерпнутых из опыта, что ничто, «роме необходимости, не побудит труд к повиновению и что никогда ни одно госу­дарство не играло, да и не могло играть значительной роли в коммерции, если в нем были дешевы предметы жизненной необходимости».


    2  Район Лидса—от 2 ш. 6 п. до 3 ш. в неделю (North of England, I, 139), Ланкастер—3 ш. 3 п. в нед лю (ibid., III, 134), Эссекс—от 4 до 5 п. в день (Southern counties, p. 65), Саффолк—6 п. в день (ibid., р. 58).—J. James, Hist, of the worsted manufacture, p. 325, цитирует для камвольной промышленности цифры, очень близкие к приведенным: «Хороший прядильщик, работая с утра понедельника до вечера субботы, мог заработать2 ш. 6 п. (6 п. в день)... Девочка

    15             лет могла спрясть 9 или 10 мотков нити в день по % п- моток» (от4 У2 до 5 п.).— Для сравнения с заработной платой в сельском хозяйстве—см. A. Young, Sou­thern counties, p. 61, 62, 151, 154, 157, 171, 186, 197, 266, и North of England, 1, 172, 312—313; III, 24—25, 277, 345. Сводная таблица, там же, IV, 293—296.


    3  J. James, Continuation to the history of Bradford, p. 221.



    тогда зависимым от хозяина, дающего ему работу, об этом мы уже могли составить себе суждение по изложенным раньше фактам. И чем теснее становится эта зависимость, чем больше хозяин знает, что рабочий не может обойтись без даваемой им ему работы, тем ниже падает заработная плата.

    В деревнях Запада ткачи, еще привязанные к земле, довольно хорошо зарабатывали себе на жизнь. В 1757 г. глостерширский ткач мог заработать, если ему помогала при этом жена и работа была вы­годная, от 13 до 18 шилл. в неделю, т. е. 2—3 шилл. в день; впрочем, это было значительно больше средней платы, приближавшейся, вероятно, к 11—12 шилл.—цифре, которую несколькими годами позже отметил Артур Юнг1. В районе Лидса, где промышленное население было более густым, хороший рабочий зарабатывал около 10 ш. 6 п. в неделю, но частая безработица уменьшала этот заработок до средней в 8 шилл.2. В Норфольке, где камвольная промышленность доставляла преобладающую роль капиталисту, заработная плата опускалась еще ниже и в самом Норвиче составляла 6 шилл., т. е. едва 1 шилл. в день3. Таким образом, по мере того как мы пере­ходим от разбросанной промышленности, еще смешанной с земле­делием, к промышленности, достигшей более высокой ступени кон­центрации и организации, уменьшается не только независимость работника, но и его средства существования: причиной является, с одной стороны, изобилие рабочих рук, с другой—то обстоятельство, что рабочему становится все труднее находить средства к существо­ванию вне своего ремесла. Лучше вознаграждались и легче могли защищать уровень своей платы только известные категории рабочих, специальная задача которых требовала большей профессиональной ловкости, как, например, чесальщики шерсти и стригальщики сукна.

    Большинство зол, на которые жалуются в наши дни рабочие крупной промышленности, было уже известно английским рабочим начала XVIII в. Пробежим бесконечный список жалоб, пред­ставленных парламенту рабочими портняжного промысла4. Они жалуются на недостаточность заработной платы5. Они жалуются на безработицу: «хозяева дают им работу только в течение половины, <замое большее—двух третей года; для всякого беспристрастного чело­века ясно, что люди семейные не могут существовать в течение целого года с женой и детьми на столь ненадежный заработок, не превы­шающий в среднем 15—16 пенс, в день»6. Они жалуются на конку-


    1  A. Young, Southern counties, p. 270.


    2  Idem, North of England, I, 137—138.


    3  Idem, Southern counties, p. 65; J. James, Hist, of the worsted manufacture, p. 278.


    4         См. тексты, собранные F.-W. Gal ton’ом в Select documents illustrating


    the history of Trade-Unionism: I. The tailoring trade.


    6  В 1720 г.—1 ш. 10 п. в день (Gallon, р. 13); в 1721 г.—от 1 ш. 8 п. до 2 ш., в силу парламентского акта (7 Geo. I, st. I, с. 13); в 1751 г.—от 2 до2% ш. (Gal- toni p. XXXV); в 1763 г.—от 2 ш. 2 п. до 2 ш. 6 п. (решение триместровой сессии мировых судей Сити, подтвержденное актом 8 Geo. Ill, р. 17); в 1775 г.—3 ш. {Gallon, р. 86).

    6   The case of the journeymen tailors in and about the cities of London and Westminster, 1744. Согласно одному памфлету 1752 г. «портные от дня святого



    ренцшо ремесленных учеников, набираемых массами в деревнях: «чтобы обеспечить себе дешевые рабочие руки, портные-хозяева приглашают из деревень молодых парней, неискусных новичков7 которые весьма довольны, когда могут получать хотя бы маленькую плату»1. Они жалуются на чрезмерную продолжительность рабо­чего дня: «в большинстве других ремесл работают от 6 час. утра до 6 час. вечера, между тем рабочий день подмастерьев-портных на

    2    часа длиннее2. Зимою они работают несколько часов при свечах: с 6 час. утра до 8 час. и позже... и с 4 час. до 8 час. вечера... От сиде­ния в течение стольких часов подряд, согнувшись почти вдвое над столом, от столь продолжительного наклонного положения над рабо­той при свечах истощается их энергия, изнашиваются их силыг ухудшается скоро их здоровье и слабеет зрение3. И у большинства их было столь же мало шансов выбиться вверх из своего положения,, как* у нынешнего рабочего.

    Описываемое положение не было, впрочем, хуже, чем в пред­шествующем столетии, скорее оно улучшилось. Этому бесспорному прогрессу значительно способствовали исключительно цены на пи­щевые продукты, стоявшие низко в течение 50 лет4. Почти везде пшеничный хлеб вытеснил собою ржаной и ячменный, «на который стали смотреть с известным отвращением»5. Потребление мяса, при всей своей ограниченности, было все-таки более распространено, чем в какой бы то ни было другой европейской стране6. Можно было наблюдать даже, что в крестьянских домах появляется такой пред­мет роскоши—или, по крайней мере, считавшийся таковым,—как чай, который привозили с Дальнего Востока корабли Ост-индской компании7. Но относительное благосостояние, о котором, несо­мненно, свидетельствуют эти факты, было чрезвычайно шатко. До­статочно было нескольких неурожаев, с сопровождающим их вздоро­жанием жизненных припасов, чтобы это благосостояние исчезло8. Во многих местностях достаточно было раздела общинных угодий^


    Иоанна до дня святого Михаила имеют мало работы или сидят совсем без ра­боты,—в общем итоге они работают не более 32 недель в году». The case of the journeymen tailors and journeymen staymakers, p. 1.


    1  Ibidem, p. 2.


    z До закона 1768 г. (8 Geo. Ill, p. 17), который уменьшил число рабочих часов до 13 (от б часов утра до 7 часов вечера).


    3  The case of 1he journeymen tailors and journeymen staymakers, p. 2.


    4  Согласно А. Тойнби (Lectures on the industrial revolution, p. 67), средняя цена пшеницы в XVII в. составляла 38 ш. 2 п. за квартер, а средняя поденная плата сельскохозяйственного рабочего—103/4 пенса. Между тем в течение первых шести десятилетий XVIII в. средняя поденная плата равнялась 1 шилл. при цене квартера пшеницы только в 32 шилл.


    5  A. Young, The farmer’s letters to the people of England, I, 207. Однако в наиболее бедных областях (например, в долинах Кумберл°нда) белый хлеб остается до конца XVIII в. изысканным блюдом, появляющимся на столе только в большие праздники. См. F. Eden, State of the poor, I, 564.


    6  A. Young, Travels in France, ёd. 1793, II, 313. «Всякий пользующийся достатком ткач считал для себя вопросом чести, чтобы к воскресному обеду у него подавался на стол гусь». Norfolk Herald. 7 fevr. 1832.


    7  Ввоз чая в Англию составлял: в 1711 г.—142 тыс. ф., в 1760 г.—2 516,тыс. ф. Sir Geo. Nicholls, History of the English poor law, II, 59.


    8  Такое явление действительно имело место в 1765 и 1775 гг.



    навсегда разрушившего традиционное соединение мелкой земельной собственности с мелкой промышленностью, чтобы сделать положение вельских работников невозможным и толкнуть их массами в города.

    Большинство рабочих работало у себя на дому или в небольших хозяйских мастерских. Это обстоятельство подало повод к своеоб­разным заблуждениям. По общераспространенному и довольно есте­ственному, хотя и ошибочному, взгляду, принято считать работу на дому менее тяжелой, более здоровой и, в особенности, более свобод­ной, чем фабричный труд, происходящий под бдительным надзором мастера и в такт с торопливым ритмом паровой машины. А между тем именно в некоторых домашних промыслах продолжают существовать в наши дни самые безжалостные методы эксплоатации. Именно здесь доведено до совершенства искусство выжимать из человеческого существа максимальное количество труда за самую скудную зар­плату. Производство дешевого готового платья в восточной части Лондона часто приводилось в качестве примера промышленности, где процветают типичнейшие образчики этого режима экономи­ческого угнетения, известного под назвашхем потогонной системы (sweating system). Между тем это производство не сосредоточено на больших предприятиях. Оно почти совершенно не пользуется ма­шинами: смехотворно низкая заработная плата делает машины почти бесполезными. Эти факты в настоящее время слишком общеизвестны, чтобы была надобность настаивать на них; описания ужасных тру­щоб, в которых живут и работают рабочие потогонной системы, составляют наилучтиую апологию мануфактуры и завода. Как раз в домашней промышленности наиболее долго сохраняются старые злоупотребления: так, например, расплата с рабочими натурою вместо денег, запрещенная парламентским актом уже с 1701 г., продолжала, однако, в течение почти 80 лет существовать в кружев­ной промышленности, и понадобился новый закон, угрожающий нарушителям суровыми наказаниями, чтобы положить конец этой практике злоупотребления, лишавшего кружевниц части их за­работка1.

    Современная крупная промышленность не создала целиком промышленного пролетариата, как она не создала целиком капи­талистической организации производства. Она только ускорила и за­вершила давно уже начавшуюся эволюцию. От мелкого произво­дителя, совмещающего в своем лице одновременно хозяина и работ­ника, до оплачиваемого рабочего мануфактуры можно найти все промежуточные ступени между экономической независимостью и под­чиненностью, между крайним дроблением капитала и предприятия


    1 Акт I Anne, с. 18, запрещает расплачиваться с поденщиками и рабочими иначе как законной,монетой, под страхом штрафа, превышающего вдвое сумму причитающейся платы. Расплата товарами вместо денег (или truck-system) в кру­жевной промышленности составляет предмет закона акта 19 Geo. III, с. 49 {1779 г.). Мотивировка закона начинается следующими словами: «Принимая во внимание, что обычай выплачивать лицам, занятым в кружевном производстве, весь заработок или часть его товарами, а не деньгами, причиняет названным лицам серьезный ущерб и грозит создать неблагоприятные условия для указан­ного производства...» Нарушение закона должно было караться в первый раз штрафом в 10 ф. ст., а рецидив—6 месяцами тюремного заключения.



    ж уже развитой концентрацией их. Сверх того рядом с домашйей промышленностью существовали еще пережитки более старого поло­жения вещей, которому труднее приписать воображаемые достоин­ства. Когда крепостное состояние было отменено во Франции учре­дительным собранием, оно едва лишь успело исчезнуть в Велико­британии. Рабочие шотландских угольных и соляных копей оста­вались до 1775 г. крепостными в самом полном значении этого слова. Прикрепленные на всю жизнь к земле угольных и соляных копей, они могли быть продаваемы вместе с ними. Они носили даже внеш­ний знак своего рабства: воротник, на котором было вырезано имя их господина1. Закон, положивший конец этому пережитку вар­варского прошлого, был проведен полностью на практике лишь в последние годы XVIII в.2.

    VI

    Наилучшее понимание экономической эволюции, предшество­вавшей наступлению эры крупной промышленности, дает история столкновений между капиталом и трудом. Эти конфликты не ждали машинного производства и фабрик, не ждали даже мануфактур, чтобы вспыхивать часто, и притом в очень резких формах. Как только средства производства перестают принадлежать производи­телю, как только образуется класс людей, продающих свой труд, и класс людей, покупающих его, мы тотчас же наблюдаем проявление неизбежного антагонизма. Существенный факт, на котором никогда не лишне будет настаивать, это—разобщение производителя и средств производства. Сосредоточение рабочих рук на фабрике и рост боль­ших промышленных центров сообщили впоследствии этому факту первостепенного порядка все его социальные последствия и все его историческое значение; но самый факт предшествовал им, и первые


    1  David Bremner, The industries of Scotland, p. 5.


    2  Мы разумеем акт 15 Geo. Ill, с. 28 (1775 г.). Мотивировка его довольно любопытна: гуманные сое бражения занимают здесь лишь второстепенное место; повидимому, дело шло главным образом о том, чтобы обеспечить набор рабочих. «Нет такого человека,—говорится здесь,—у которого не пропала бы всякая охота изучать ремесло солевара или углекопа, раз он знает, что всякий, кто проработает год в угольных или соляных копях, задерживается там на всю осталь­ную свою жизнь. Отсюда происходит то, что в Шотландии нельзя найти доста­точного числа людей для добывания необходимых количеств каменного угля и соли; многие из открытых недавно залежей каменного угля остаются неразра­ботанными, а значительное число других плохо эксгшоатируется; то же происхо­дит и с соляными копями, к великому ущербу их владельцев и общества... Уравнение в правах и освобождение шотландских углекопов и солеваров, путем постепенных мероприятий и на разумных условиях, вместе с одновременным установлением правил, которые не дали бы впредь никому впасть в такое состоя­ние закрепощениости, явилось бы средством увеличить число рабочих камен­ноугольной и соляной промышленности, к великой пользе общества и без вся­кого ущерба для нынешних собственников, и устранило бы позорное пятно, связанное с сохранением рабского строя в свободной стране». Для завершения освободительных мероприятий был предусмотрен максимальный срок в 12 лет. Таким образом крепостное право было окончательно отменено в Шотландии в 1787 г. [В «History of Scotland» P. H. Browna (1911, т. Ill, стр. 278), как дата окончательного упразднения крепостного права, указан даже 1799 г.—Перее.].



    результаты его дали себя почуЕСТЕОЕать гораздо раньше, чем он был завершен технической революцией.

    Здесь перед нами встает одно возражение: не приходится ли намг чтобы добраться до начала этих конфликтов, углубляться бесконечна далеко в прошлое? Разве история коалиций и стачек не столь же стара,, как история самой промышленности? Супругам Вебб пришлось столкнуться с тем же трудным вопросом в начале своей «Истории тред-юнионизма», и;-решение, которое они ему дали, подтверждает предшествующие наши замечания. Для них вопрос ставился в не­сколько иной форме: надо было распутать истинное происхождение английского профессионального рабочего движения. По мнению Веббов, нельзя привести ни одного вполне достоверного примера какого-нибудь тред-юниона раньше XVIII в. Все факты, приводимые в доказательство противоположного тезиса, относятся либо к гиль­диям или цехам,—которые в действительности были чем-то совер­шенно иным, чем профессиональные рабочие союзы,—либо к эфе­мерным ко а линиям, I образованным в связи с каким-нибудь частным конфликтом1. Пока разница между хозяином и рабочим, работаю­щими бок-о-бок в маленьких мастерских, невелика, пока подмастерье сохраняет надежду стать мастером,—до тех пор пререкания или возмущения остаются единичными фактами, не имеющими боль­шого значения. Только когда мы имеем перед собою два резко отлич- ных друг от друга класса людей, с одной стороны—класс капитали­стов, с другой—класс наемных рабочих, огромное большинство кото­рых обречено на то, чтобы никогда не еыйти из своего положения,— только тогда противоположность имеет тенденцию стать явлением постоянным и нормальным, только тогда временные коалиции пре­вращаются в постоянные союзы и стачки следуют одна за другой^ как эпизоды одной непрерывной борьбы.

    Владычество [купцов—владельцев мануфактур, особенно в юго- западных графствах Англии, рано Еызвало сопротивление рабочих. К числу свидетельствующих об этом документов принадлежит любо­пытная народная песенка, сложенная, повидимому, в царствование Вильгельма Оранского. Называется она «Восторг суконщика»2 и вкладывает в уста самого хозяина признание того, в чем его упре­кали рабочие:

    «Из всех существуюшкх в Англии промыслов нет ни одного, который жирнее кормил бы своих людей, чем наш. Благодаря нашей торговле мы так же хорошо одеты, как рыцари, мы располагаем досугом и ведем веселую жизнь. Обирая и прижимая бедноту, мы накапливаем сокровища, наживаем крупные богатства. Вот как мы набиваем свою мошну,—не без того, чтобы на нас не сыпались за это проклятия.


    1  Sidney и Beatrice Webb, Hist, of Trade-Unionism, 11—20.—Теорию превра­щения гильдий в тред-юнионы поддерживал JI. Брентано, «On the history and development of Trade Unions» и «Die Arbeitergilden der Gegenwart», т. I, гл. I и II; см. также G. Howell, Conflicts of capital and labour.


    2   «The Clothiers Delight». Бот перевод полного заглавия: «Восторг сукон­щика или радость богача и горе бедняка, где описывается коварство, с которым многие суконщики понижают в Англии заработную плату своих рабочих» См. J. Burnley, Wool and Woolcombing, p. 160—161.



    «Во всем королевстве, в деревнях, как и в городе, нашей промыш­ленности не грозит упадок, пока чесалыцяк шерсти будет уметь работать своим гребнем и ткач—пускать в ход свой станок. Сукно­вала и пряху, весь год сидящую за своей прялкой,—мы заставим их дорого заплатить за получаемую ими плату...

    «...И прежде всего мы чесалыцяков шерсти сведем с восьми groats за двадцать фунтов на полкроны1. А если они начнут роптать и скажут, что это слишком мало, то мы поставим им на выбор—либо брать эту плату, либо остаться без всякой работы. Мы убедим их, что в коммерции полный застой. Они никогда не были так печальны, но что нам за дело до этого?...

    «Мы заставим бедных ткачей дешево работать. Мы будем нахо­дить изъяны в их работе, действительные или мнимые, так чтобы еще урезывать их заработную плату. Если дела пойдут плохо, они тотчас почувствуют это, если же дела поправятся, то они никогда этого не узнают. Мы скажем им, что сукно не идет больше в заморские страны и что у нас нет никакого желания продолжать торговлю им...

    «Затем наступит очередь прядильщиков. Мы заставим их спрясть три фунта шерсти вместо двух. Когда они приносят нам свою ра­боту, они жалуются и говорят, что не могут прожить на свою плату. Но если у них не будет хватать хотя бы одной унции пряжи, мы не постесняемся сбавить ом три пенса...

    «Если вес хорош, и они умоляют нас заплатить им,—«у нас нет денег,—скажем мы им,—что вы хотите получить взамен?»

    У   нас есть хлеэ, солонина и хорошее масло, овсяная мука и соль, из которых можно приготовить вкусный обед. У нас есть мыло и свечи, чтобы светить вам, чтобы вы могли при свете их работать, пока у вас сохранится зрение...2.

    «Когда мы отправляемся на рынок, наши рабочие радуются. Но когда мы возвращаемся оттуда, мы напускаем на себя печальный вид. Мы садимся в угол, как если бы у нас болело сердце. Мы го­ворим им, что вынуждены считать каждый пенни. Мы ссылаемся на бедность, раньше чем действительно нуждаемся в этом оправда­нии, и таким образом великолепно надуваем их.

    «Если они завсегдатаи какого-нибудь кабака, то мы стараемся столковаться с кабатчицей: мы ведем общий счет с нею, требуем на свою долю 2 пенса с шиллинга и сумеем их получить. При по­мощи этих остроумных средств мы и увеличиваем свое состояние. Ибо все, что попадает в наши сети, для нас ры5а...

    «Вот как мы приобретаем сзои деньги и земли,—благодаря беднякам, работающим день и ночь. Если бы не было их, чтобы изо всех сил трудиться, то мы могли бы, не долго говоря, пове­ситься. Чесальщики шерсти, ткачи, сукновалы, затем прядильщики, надрывающиеся над работой за мизерную плату,—благодаря труду их всех мы набиваем свою мошну,—не без того, чтобы на нас не сыпались за это проклятья...»


    1  Groat—название старой английской серебряной монеты в 4 пенса. Пол­кроны равняется 21/2 шилл., или 30 пенс.


    2  Намек на truck-system.



    Мы сочли уместным привести большую часть этой песенки— несмотря на ее длинноты, на ее повторения, на неуклюжесть ее выражений, столь характерных, впрочем, и носящих на себе столь явную печать народности. В ней так и слышится язык людей, которые в жалких кабачках, где они собирались по окончании своего днев­ного труда, впервые мечтая объединиться с целью оказать сопроти­вление хозяйскому гнету, и эти тайные собрания были зародышем тред-юнионов1.

    Среди рабочих, которым удалось организоваться: раньше дру­гих, следует отметить чесальщиков шерсти. Необходимо заметить, что движения, имеющие целью систематическое сопротивление пред­принимателям, начинаются обыкновенно не среди наиболее при­давленных категорий рабочих, а, напротив, среди тех, которые, сохранив больше независимости, более нетерпеливо переносят при­нуждение и располагают также большими силами, чтобы дать ему отпор. Рабочие-чесальщики занимали в шерстяной промышленности особое положение: специальные операции их ремесла требовали известной приобретенной ловкости2. Заменить их, ввиду их мало­численности3, было довольно трудно, и так как они имели обыкно­


    1   «По мнению Адама Смита, «редко бывает, чтобы ремесленники собрались даже для времяпрепровождения и развлечения и чтобы разговор их при этом не кончился каким-нибудь объединением против публики или тем или иньШ ухищрением с целью получения более высокой заработной платы». У нас имеется положительное доказательство того, что один из старейших тред-юнионов воз­ник из собрания рабочих «с целью по-товарищески выпить вместе пинту портера» (to take a social pint of porter together). Еще чаще пэстоянная организация является результатом какой-нибудь шумной стачки. В других случаях мы видим, как рабочие объединяются для составления петиции в палату общин и вре­мя ог времейи собираются вновь для продолжения своей агитации за издание какого-нибудь нового постановления или за выполнение на практике существую­щего закона. Еще в других случаях мы наблюдаем, что рабочие известного про­мысла посещают определенные трактиры, куда они ходят справляться о свобод­ных местах, и это бюро для приискания занятий (house of call) становится, таким образом, центром рабочей организации. Или же рабочие одной и той же профессии объявляют, что, «по старому обычаю, существующему в королевстве Великобри­тании, рабочие собираются и объединяются в общества для развития взаимной дружбы и истинно христианской любви к ближнему»; они основывают «клуб» для выдачи пособий в случае болезни и денег на погребение. Такой клуб неиз­менно приходит, в конце концов, к обсуждению ставок заработной платы, пред­лагаемых хозяевами, и мало-помалу становится тред-юнионом с функциями взаимопомощи. Наконец, если ремесло принадлежит к числу тех, рабочие кото­рых принуждены часто перекочевывать с места на место в поисках работы, то мы присутствуем при медленной выработке системы, имеющей целью оказание пособия этим «бродягам» в каждом городе, через который они проходят; затем это широко раскинувшееся общество странствующих рабочих постепенно пре­вращается в национальный тред-юнион». S. et В. Webb, History of Trade-Unio­nism, p. 21—23.


    2  Чесание шерсти делалось, естественно, ручным способом. Чесальщики «очищают шерсть, взбивают, вновь очищают, обезжиривают ее и сучат, расчесы­вают и хорошо обрабатывают ее, смазывают, т. е. орошают и перетирают, если не коровьим, то растительным маслом, и расчесывают ее влажной. Затем ее окра­шивают, если это нужно, а если нет, то вторично перемывают, снова расчесывают и, наконец, перемывают в последний раз. Только тогда шерсть выходит из рук чесальщика». Encyclopedie IVtethodique, ст. Peignage, Manufactures, И, 264; J. James, History of the worsted manufacture, p. 259.


    3   Согласно Bischoff, A comprehensive history of the woollen and worsted manufacture, I, 185, на каждые 7 ткачей требовались 2 чесальщика шерсти.


    Манту



    вение искать работу, переходя из города в город1, то они не зависели всецело от милости одного хозяина или небольшой группы хозяев* Этими обстоятельствами объясняется и сравнительно высокий уро­вень их заработной платы2 и факт их ранней организации.

    Уже с 1700 г. тивертонские чесальщики шерсти образовали об­щество взаимопомощи, имевшее в то же время черты постоянной коа­лиции3. Спустя немного времени, это движение, начавшееся, быть может, сразу в нескольких местах, стало более распространенным благодаря кочевым привычкам чесальщиков шерсти: вскоре эта «корпорация без хартии» (woolcombers) имела свои разветвления во всей Англии и сочла себя достаточно сильной, чтобы попытаться регламентировать свое производство. «Никто не должен был брать работу за плату ниже известной ставки; ни один мастер не должен был нанимать чесальщиков шерсти, не принадлежащих к их обществу; если он это делал, то все остальные рабочие скопом отказывались работать для него; если у него было, например, десятка рабочих, то все двадцать уходили зараз, и часто, не довольствуясь прекраще­нием работ, они осыпали бранью честного человека, оставшегося в мастерской, наносили ему побои и ломали его инструменты»4.

    Некоторые из этих Стачек ни в чем не уступали самым яростным конфликтам XIX в. В 1720 г. тивертонские суконщики хотели при­везти из Ирландии гребенную шерсть, необходимую для выделыва­ния разных сортов саржи: чесальщики, интересам которых угрожала от этого прямая опасность, попытались силою воспрепятствовать этому ввозу, который их разорял. Они ворвались в лавки сукон­щиков, забрали шерсть ирландского происхождения, часть ев сожгли, а остаток подвесили к вывескам лавок «как трофеи победы». Несколько домов подверглось нападению, причем хозяева, защи­щаясь, стреляли в нападавших; констеблям удалось восстановить порядок только после форменного боя5. Та же распря возобно­вилась в 1749 г. Вспыхнула продолжительная и жестокая стачка: чесальщики шерсти поклялись твердо держаться, до полной капи­туляции суконщиков и ткачей, употреблявших ирландскую гребен­ную шерсть. Сначала они вели себя довольно спокойно, но когда стачечный фонд их иссяк, то бедственное положение толкнуло их к насилиям, к угрозам поджогами и убийством. Произошли кровавые стычки, и потребовалось вмешательство войск. Торговцы пошли тогда на некоторые уступки, предлагая ограничить ввоз, но чесаль­


    Т1о показанию/. Haynes, Provision for the poor, or a view of the decayed state of the woollen manufacture, p. 9 (1715), превращение 2'i0 ф. шерсти в камвольную ткань (worsted) требовало работы, в течение одной недели, 250 прядильщиц, 25 ткачей и только 7 чесальщиков.


    1  См. Journ. of the House of Commons, XLIX, 323.


    2  Между 1760 и 1770 гг. заработная плата чесальщика шерсти колеблется от 10 до 12 шилл. в неделю (именно столько зарабатывают наилучше оплачивае­мые из ткачей). См. A. Young, North of England, I, 139, II, 134, и Southern counties, p. 65.


    3  Sidney et Beatrice Webb, General History, I, Woollen Trade.


    4  A short essay upon trade in general (17л 1); цит. J. James, Hist, of the worsted manufacture, p. 2 32.


    5  Harding, History of the town of Tiverton.-I, 95. О бунтах ткачей Уилтшира в 1739 г. см. S. Smith, Memoirs of wool, II, 78-—79.



    щики были непреклонны и стали говорить о массовом оставлении города; многие привели свою угрозу в исполнение, к великому ущербу для местной промышленности1.

    Примеру чесальщиков шерсти не замедлили последовать ткачи, и хотя союзы их были не так хорошо вооружены для борьбы, тем не менее они оказались скоро достаточно сильными, чтобы причинить суконщикам серьезное беспокойство. Опять-таки и на этот раз мы находим старейшие следы их существования и деятельности в юго- западных графствах: в 1717 и 1718 гг. несколько петиций доносили парламенту о постоянной коалиции, образованной ткачами в граф­ствах Девон и Сомерсет2. Королевская прокламация торжественно осудила «эти нелегальные сообщества и клубы, позволившие себе, вопреки закону, употреблять общую печать и действовать как на­стоящие корпорации (bodies corporate), издавая и стараясь навя­зать известные правила, посредством которых они имеют претензию определять кто имеет право заниматься их ремеслом, сколько уче­ников и рабочих должен принимать к себе на службу каждый хо­зяин, а также устанавливать цены всех товаров, качество сырья и спо­собы производства»3. Действие этой прокламации оказалось, как это следовало ожидать, абсолютно равным нулю, поэтому уже через не­сколько лет парламент прибегает, по требованию суконщиков, более энергично к репрессивным мерам. В 1725 г. палатами был принят закон, воспретивший ткачам всякую коалицию, «устраиваемую с целью регламентирования промышленности или с целью добиваться повышения заработной платы»; за стачки, как за преступления, грозили суровые кары, которые, в случае вторжения в частные жи­лища, уничтожения товаров или угроз против лиц, доходили до ссылки в каторжные колонии и до смертной казни4. Несмотря на страх, который должны были внушить эти кары, коалиции ткачей не распались и продолжали существовать дальше5. Напротив, в Йоркшире, где сохранилась еще «домашняя система», они появи­лись только вмес/ге с машинным производством.

    В этой категории фактов, как и в тех, которые мы рассматривали раньше, шерстяная промышленность представляет только один при­


    1  Harding, I, ИЗ—114. Такие же факты имели место в Норвиче в 1752 г.; чесальшики шерсти, которым угрожало понижение заработной платы, покидают город и удаляются на своего рода Авентинскнй холм, в Рокхес. Gentleman’s Magazine, XXII, А76.


    2  Journ. of the House of Commons, XVIII, 715, XX, 268, 598, 602.


    3   Webb, Hist, of Trade-Unionism, p. 29.


    4  12 Geo. I, c. 34. Мотивы закона почти дословно воспроизводят выражения королевской прокламации 1718 г. В том же 172 5 г. решение триместровой сессии мировых судей в Манчестере напомнило о существовании закона XVI в.(2 и 3 Edw. VI, с. 15), запрещающего «всем ремесленникам, рабочим и поденщикам» соста­влять коалиции против своих хозяев, под страхом штрафа в К ф. ст. или 20 дней тюремного заключения при первом нарушении. 20 ф. ст. штрафа или выставления у позорного столба при рецидиве, а в третий разштрафа в 40 ф. ст. или вы­ставления у позорного столба и отсечения од».ого уха. См. F. Eden, State of the poor, III, CX. Аналогичные с законом 1725 г. мероприятия были предписаны законами 1756 и 1757 гг. (29 Geo. II, с. 33 и 30. Geo. II, с. 12).


    5  См. Laurent Dechesne, Evolution economique et sociale de Pindustrie de la laine en Angleterre, 153.



    мер среди многих других. Мы цитировали уже жалобы рабочих- портных, сохранившиеся в большом количестве брошюр и петиций. Уже в 1720 г. эти рабочие объединяются в Лондоне «в количестве семи тысяч с лишним», чтобы добиться повышения заработной платы и уменьшения рабочего дня1. В дело неоднократно вмешивается пар­ламент, особенно в 1721 и 1768 гг. В первый раз принятыми мерами удалось запугать рабочих, которые, из страха перед hard labour (каторжными работами) или насильственной отдачей в солдаты, в течение долгого времени не отважились возобновлять свою агита­цию. Затем движение возродилось, и забастовки стали учащаться. Одна из таких стачек изображается в комедии, поставленной в 1767 г. на сцене королевского театра в Haymarket. Мы видим здесь сначала, как портняжные подмастерья собираются, чтобы столковаться между собою, в трактире «Свинья в латах» или трактире «Гусь и жаркое»; в следующем акте мы црисутствуем при побоище между забастов­щиками и небастующими по самой середине набережной2. Не менее интересна история трикотажников (framework-knitters). Существо­вание цеха, получившего учредительную грамоту в 1663 г. и обни­мавшего одновременно рабочих и хозяев3, бессильно было помешать проявлению с самого начала антагонизма между теми и другими. Причина этого известна нам: вязальные станки принадлежали не рабочим, а хозяевам. Одним из наиболее частых поводов для прере­каний был вопрос об учениках: хозяева занимали у себя работами очень много учеников, которых набирали среди детей, призреваемых приходами, вследствие чего соответственно сокращался спрос на труд взрослых рабочих и понижалась их заработная плата. В 1710 г. лондонские чулочники после тщетных протестов против этого зло­употребления ремесленным ученичеством забастовали и, чтобы ото­мстить своим хозяевам, разбили первым делом станки4. Среди чулоч­ников Лейстера и Ноттингема также неоднократно вспыхивали шум­ные стачки. Они еще не думали о том, чтобы организоваться, ибо в большинстве случаев привыкли обращаться за помощью к автори­тету цеха. Но так как этот авторитет все больше падал, то, подобно чесальщикам шерсти и ткачам югв-западных графств Англии, они кончили тем, что основали настоящий профессиональный союз5.

    Факты этого рода изобилуют в период, непосредственно пред­шествовавший промышленной революции. С 1763 до 1773 г. ткачи шелка в восточной части Лондона вели непрекращакдцуюся борьбу со своими хозяевами. В 1763 г. они предложили хозяевам расценок,


    1  Webb, Hist, of Trade-Unionism, p. 27; F.-W. Gallon, The tailoring trade, introd., p. XIII и ел.


    2  The Tailors: a tragedy for warm weather, in three acts. As it is performed at the Theatre Royal in the Haymarket (Londres 1778, in-8°). Единственный экзем­пляр этого издания находится в Британском музее, 6'i3 с. 8 (2). Автор пьесы неизвестен.


    3  См. yjFelkin, Hist, of the machine-wrought hosiery and lace manufacture, историю этой корпорации.


    4  A. Held, Zwei Bucher zur sozialen Geschichte Englands, p. a84—'*88.


    5          Stocking-Makers9 Association for mutual protection in the Midland Counties


    of England. Cm. Webb, Hist, of Trade-Unionism, p. 45 и L. Brentano, On the history


    and development of gilds and the origin of trade unions, p. 115—121.



    который те отвергли; в ответ на это две тысячи ткачей ушли иа мастерских, разбив перед уходом инструменты и уничтожив материи. В Спиталфильдский квартал был введен батальон гвардии1. Когда в 1765 г. возник вопрос о разрешении ввоза французских шелковых материй, то ткачи, несмотря на запрещение, устроили демонстра­тивное шествие к Вестминстеру со знаменами и барабанным боем2. В 1768 г. заработная плата была понижена на 4 пенса с ярда; рабо­чие возмутились, стали шумно дефилировать по улицам, громить дома; на помощь был вызван гарнизон Тоуэра, рабочие пустили в ход дубины и ножи, и в результате на месте столкновения оказались убитые и раненые3. В 1769 г. мятежное состояние не прекращается: подобно тлеющему огню, бунт ежеминутно разгорается вновь. В марте месяце тростильщики шелка (throwsters) устраивают «шум­ные собрания», в августе ткачи платков сговариваются вносить по

    6  пенс, со станка, чтобы собрать стачечный фонд, и заставляют своих товарищей подписаться. В сентябре и октябре положение ухуд­шается: так как вох^ска хотят силою очистить трактир, служивший сборным пунктом для ткачей, то завязывается форменное сражение, причем с той и другой стороны есть несколько убитых4. Именно с целью положить конец этим постоянным беспорядкам парламент издал в 1773 г. знаменитый Spitalfields Act. Закон этот установил ряд правил и расценок, поставленных под периодический контроль мировых судей; ткачи были удовлетворены им и образовали профес­сиональный союз только для того, чтобы обеспечить исполнение закона5.

    Возьмем последний пример вне текстильного производства, кото­рое доставило нам все предшествующие примеры. Горнорабочие и углекопы Ньюкестля уже с XVII в. вели борьбу против шахто­владельцев и против могущественной гильдии hoastmen, которым грамота королевы Елизаветы предоставила право монопольной тор­говли каменным углем6. В 1654 г. портовые барочники (keelmen) забастовали, чтобы добиться повышения заработной платы. В 1709 г. новый конфликт, который длился несколько месяцев и в продолжение которого движение на Тайне было совершенно остановлено7. Бес­порядки 1740 г., носившие очень серьезный характер, имели главной своей причиной дороговизну жизненных припасов8 и походили на


    1  Calendar of Home Office Papers, 1760—1765, № 1029, 1051 (Mil. Entry Book, XXVII, 130, 134, 138).


    2  D. Macpherson, Annals of commerce, III, 415.


    3  Annual Register, 1758, p. 57.


    4  Ibidem, 1769, p. 81, 124, 136 и 138.


    5  13 Geo. Ill, c. 68. Спиталфильдский акт имел силу закона только в Лон­доне, Вестминстере и графстве Миддльсекс. Он был дополнен законом 1792 г. (32 Geo. III, с. 44), который распространил его предписания на производство смешанных тканей, и законом 1801 г. (51 Geo. III, с. 7), регулировавшим труд женщин. Основание Юниона относится к 1773 г., по Веббу (Hist, of Trade-Unio- nism, p. 32), к 1777 г. по Самуэлю Шолл, A short historical account on the silk manufacture in England, p. 4.


       Текст этого документа дан в извлечении у Бранда в Hist, of Newcastle- upon-Tyne, И, 659—660.


    7  Brand, History of Newcastle, II, 293.


    8  Ibidem, II, 520, и Gentleman’s Magazine, ann. 1740, p. 355.



    голодные бунты, вызывавшиеся неурожаями во Франции старого режима. Но в 1750, 1761 и 1765 гг. деятельность копей и порта при­останавливается на многие недели уже из-за стачек в тесном смысле этого слова1. И в 1763 г. образуется постоянная коалиция бароч­ников, цель которой—заставить хозяев пользоваться при погрузке угля официальными мерами, установленными парламентским актом2.

    Дело в том, что ньюкестльские углекопы, как и спиталфильдские ткачи шелка, как и чулочники и чесальщики шерсти, были рабочими в современном смысле этого слова уже до наступления эры машин­ного производства. Сырье не принадлежало им, что же касается ору­дий труда, то они могли располагать только самьши простыми и де­шевыми из них, ибо все орудия труда, имевшие сколько-нибудь значительную ценность, находились в руках коммерсантов или пред- принимателей-капиталистов. Чтобы принять свою законченную форму, антагонизм между капиталом и трудом ждал только завершения этого захвата средств производства. Все, что имело тенденцию уве­личить сложность, обширность и цену оборудования, должно было необходимым образом способствовать этому результату: техниче­ская революция представляет собою только нормальное завершение экономической эволюции.

    VII

    Все рассмотренные нами выше факты свидетельствуют о посте­пенном преобразовании старой промышленности. Нам остается по­смотреть теперь, какие факты имели тенденцию помешать этому преобразованию или замедлить его. Действие это оказывали не только масса приобретенных интересов и тяжесть рутины: мы наблюдаем здесь влияние целой традиции, целого строя, устано­вленного обычаем и освященного законом. Из всей экономической истории XVII и XVIII вв. наиболее часто изучалась и наилучше была изучена опека государственной власти над промышленностью3,. И в этом нет ничего удивительного: гораздо легче изучить законо­дательство, тексты которого имеются у нас в руках, чем разбросан­ные, расплывчатые факты, следы которых с трудом могут быть най­дены вновь. Быть может, именно по этой причине исследователи склонны были преувеличивать значение такого изучения. Тойнби заходит в этом направлении так далеко, что признает переход от эпохи покровительственной регламентации к эпохе свободы и конку­ренции основным фактом промышленной революции4. По нашему мнению, это значит принлмать следствие за причину, смешивать экономические явления с их юридическим аспектом. Мы увидим,


    1  Calendar of Home Office Papers, 1760—1765, № 107, 1910, 1913.


    2  Brand, Hist, of Newcastle, II, 309.


    3 См., например, книгу Held’a: «Zwei Biicher zursozialen Geschichte Englands». Читая некоторые ее главы, можно подумать, что социальная история сводится к истории экономического законодательства. W. Cunningham, Growth of English industry and commerce, т. II, также отводит изучению торговой и промышленной политики довольно много места.


    4  «Сущностью промышленной революции является замена свободной кон­куренцией той регламентации, которая, начиная с средних веков, навязывалась производству». A. Toynbee, Lectures on the industrial revolution, p. 85.



    напротив, как новая организация и новые приемы промытленности сами собой разбили слишком тесные рамки, в которые замыкало их законодательство другого века.

    Происхождение этих законов было двоякое. Одни из них вос­ходили к средним векам: то, что во Франции именуется кольбертиз- мом, зародилось гораздо раньше эпохи, в которую жил Кольбер. Идея промышленной регламентации есть идея средневековая: государ­ство или, в более ранний период, гильдии, связанные с муниципаль­ной жизнью, считали себя как бы обладателями права контроля в общем интересе производителя и потребителя. Первому надо было гарантировать вознаграждающий его размер барышей, второму— доброкачественность товаров. Отсюда бдительный надзор над ироиз^ водством и продажей и мелочные предписания, все более и более усложнявшиеся, пока они не перестали совершенно соблюдаться. Идея торгового покровительства также имела свои корни в средне­вековье1, но всю свою силу она приобрела только с того момента, как подъем внешней торговли пробудил в национальных группах ясное сознание своего экономического соперничества.. Именно тогда городская экономия, как ее именует Карл Бюхер, уступила место экономии национальной2, соединяющей в один пучок интересы ка­ждого государства, чтобы противопоставить их интересам соседних государств, по отношению к которым не представляли себе иных воз­можных отношен ш, кроме постоянного антагонизма. В Англии это преобразование произошло в эпоху Тюдоров. Система меркантилизма, получившая свое теоретическое выражение лишь гораздо позже, в действительности ведет свое начало от этой эпохи. Так как богат­ство смешивалось с звонкой монетой, то вся торговая политика сво­дилась к двум правилам, сильно напоминающим правило старого Катона: всегда продавать и никогда не покупать; уменьшить по возможности цифру ввоза, оплата которого вызывает отлив из страны известного количества золотой и серебряной монеты, и развить, на­против, экспорт, благодаря которому иностранное золото приливает в страну. Отсюда крайний протекционизм, при помощи которого пытались не только поощрять различные отрасли отечественной промышленности, но и сохранить для них настоящую монополию внутри и вне страны.

    Шерстяная промышленность, одна из старейших и в то же время самая важная отрасль английской промышленности, пользовалась покровительством и подвергалась регламентации больше всякой другой3. Многочисленные парламентские акты содержат предписа­ния относительно «длины, ширины и веса кусков материй, способа растягивать их и красить, подготовки шерсти при помощи известных веществ, употребление которых разрешается или запрещается, от­


    1  Первоначально она проявлялась в крайней форме запретительных меро­приятий. См. Ashley, Introduction to English economic history and theory, II, 12—15.


    2  Karl Bucher, Die Entstehung der Volkswirtschaft, 2-e ed. 1898.


    3  Сводный очерк регламентации английской шерстяной промышленности опубликовал F. hokmaan (Die staatliche Regelung der englischen WoLlindustrie von XV 'en bis zum XVI11 ten Jahrhundert. Staats- und So^iaLwissenschaftliche Forschungen, 1900).



    делки сукна, складывания и упаковки его для продажи, употребле­ния ворсовальных машин (gig mills) и т. д1. Эти правила были очень сходны с регламентами, действовавшими в старой Франции. Запре­щалась выработка кусков сукна, не имеющих законных размеров, и законного веса; запрещалось раскладывать их для просушки та­ким сйособом, при котором могли бы растянуться их нити; запреща­лось давать им аппретуру при помощи способа, называемого сухим каландрованием; запрещалось употреблять для крашения те или иные вещества, которые, по мнению авторов этих правил, могли., испортить качество ткани. Само собой понятно, что эти мероприятия, устанавливаемые в принципе с целью обеспечить превосходное каче­ство выделки, запрещали без разбора недобросовестные приемы фаль­сификации и необходимые усовершенствования. Чтобы обеспечить соблюдение этой сложной системы предписаний, беспрерывно возоб­новляемых и беспрерывно нарушаемых2, Англия, подобно Франции, поставила на ноги целую армию специальных чиновников, на кото­рых возлагалась обязанность мерять, надзирать, проверять, взвеши­вать, считать нити; они прикладывали свою печать к каждому куску, который, сверх того, должен был иметь на себе еще фабричную марку. Над ними были поставлены мировые судьи, в компетенции которых одной из главных функций был надзор за соблюдением промышленных регламентов и наложение предписанных законом взысканий на их нарушителей.

    Неудобства этой системы много раз изобличались. Фабриканты нетерпеливо переносили эту мелочную и тираническую опеку и пу­скали в ход всю свою изобретательность, чтобы обмануть надзор, на который они не переставая жаловались. Несмотря на угрозы закона, фальсификация появлялась вновь каждый раз, когда властям казалось, что им удалось искоренить ее. Иногда сами агенты госу­дарственной власти были ее сообщниками. Куски сукна, надлежащим образом взвешенные на рынке, становились, как бы чудом, более легкими, по мере того как испарялась вода, которою они были про­питаны; или же, когда их развертывали—от чего снисходительный контролер воздерживался,—то в них оказывался балласт из кирпи­чей или свинца. Таким образом, главная цель всех этих предписа­ний—охрана интересов потребителя—не достигалась. Но зато вся­кий прогресс техники становился почти невозможным. В 1765 г., накануне великих изобретений, которым предстояло совершенно преобразовать оборудование, было запрещено под страхом штрафа


    1   Ворсование является операцией, состоящей в сильной обработке только что сотканного сукна щетками для придания поверхности его своеобразной пушистости. См. петицию фабрикантов об отмене пр мышленных регламентов. Journ. of the House of Commons, LVIII, 334 (7. IV. 1803). Некоторые из законов, имевшихся в виду этой петицией, были изданы еще в XIV в. См. Bischoff, Hist, of the woollen and worsted manufactures, I, 173 исл.


    2          7 Anne, c. 13 (1708), 10 Anne, c. 16 (1711), 1 Geo. I, st. 2, c. 15 и с. 41 (1715),

    11            Geo. I. с. 24 (1724), 7 Geo. II. с. 25 (1733), 11 Geo. II, с. 28 (1737), 14 Geo. II, с. 35 (1740), 5 Geo. Ill, с. 51 (1765), 6 Geo. Ill, c. i' (1766), 14 Geo. Ill, c. 25 (1774), 17 Geo III, c. 11 (1777). Факт частого издания этих законов, содержащих значительное число одинаковых предписаний, является наилучшим доказатель­ством того, что они не соблюдались.



    употреблять карды с металлическими зубьями вместо ворсовальных шишек, употреблявшихся еще в большинстве отраслей текстильной промышленности1.

    Но в то время как мы наблюдаем в течение XVIII в. заметный упадок этого средневекового законодательства, система мерканти­лизма, более недавнего происхождения, была еще в полной силе, когда Адам Смит нанес ей в 1776 г. первые удары. Именно этот режим чрезмерного покровительства ставил наиболее сильное препятствие всякому улучшению традиционных технических процессов в шер­стяной промышленности: привилегия всегда была смертью для ини­циативы и прогресса. Казалось, что с шерстяной индустрией связана вся судьба Англии, онэ была «предметом таких же забот и ревности, как золотые яблоки Гесперид»2. Внутри страны она претендовала на первенство перед всеми отраслями промышленности, которые могли бы вступить с ней в конкуренцию. У нас еще будет случай подробно рассказать об ожесточенной борьбе, которую вели фабри­канты шерстяных материй не только против ввоза хлопчатобумажных изделий из Ост-Индии, но и против имитации этих тканей в Англии при помощи английских рабочих рук и с прибылью для английских капиталов; и если бы дело зависело только от них, то эта зарождаю­щаяся отрасль крупной промышленности была бы остановлена в своем развитии и безвозвратно погибла бы. Потребителю хотели навязать настоящую монополию, распространявшуюся даже на покойников: законом, изданным в царствование Карла И, пред­писывалось, чтобы всякое лицо, умершее на английской территории, было похоронено в саване из шерсти3. Во внешних сношениях мы видим те же притязания, хотя поддержать их и было труднее. В стра­нах, зависевших от Англии, устранить конкуренцию было очень легко: для этого достаточно было воспрепятствовать там производству. Характерна политика, которая была принята относительно Ирлан­дии4. Около конца XVII в. успехи ирландской промышленности встревожили английских производителей: они потребовали и доби­лись установления системы вывозных пошлин, закрывших для Ир­ландии колониальные и иностранные рынки. Вокруг острова была установлена настоящая блокада, действительность которой под­держивалась крейсированием маленького флота, состоявшего из двух военных кораблей и восьми вооруженных шлюпок5.

    Но помешать шерстяной промышленности развиваться на кон­тиненте было, очевидно, невозможно. Между тем англичане брались достигнуть этого. Гордые превосходным качеством своего сырья, они убедили себя, что без него можно выделывать только грубые ткани. Следовательно, заграничная промышленность, вынужденная


    1  5 Geo. III, с. 51.—О промышленном законодательстве, его неудобствах и нарушениях его см. Journ. of the House of Commons, XVIII, 67; XX, 377, 776; XXI, 246; XXII, 234; XXIII, 52, 75, 89, 481; XXVI, 320, 329, 385; XXX. 91, 143, 155, 158, 167, 207, 262, 529, 623, etc.


    2  Considerations upon the East India Trade, p. 71.


    3  18 Ch. II, c. 4.


    4  W. Cunningham, Growth of English industry and commerce, II, 374—379.


    5  10—11 Will. Ill, c. 10 (1699). Репрессии были усилены законом 1732 г. (5 Geo. II, с. 22)



    обходиться своими собственными ресурсами, осуждена-де на вечную второсортность, и, не имея возможности достать английскую шерсть, французы, голландцы, немцы должны будут волей или неволей покупать английские сукна1. К этой иллюзии, столь приятной для национального самолюбия, присоединялись химерические страхи, словно ввоза небольшой кипы этой чудесной шерсти в соседнюю страну было бы достаточно, чтобы вызвать к жизни самую страшную для английской промышленности конкуренцию2. Нетрудно видеть, что эта двойная аргументация должна была привести к полному запрещению вывоза шерсти во всякой другой форме, кроме вполне готовой ткани. С тем большим основанием было запрещено вывозить живых овец, которые могли бы акклиматизироваться за границей; дошло до того, что воспретили стричь овец на расстоянии ближе

    5    миль от морского берега3!

    Столь ревниво охраняемая промышленность не чувствовала ни­какой потребности в нововведениях. Как настоящий баловень пар­ламента, она думала только о том, чтобы не переставая требовать новых законов в свою пользу, и поднимала крик, как только захо­дила речь о смягчении строгости прежних законов. Примером может служить полемика, возгоревшаяся между 1781 и 1788 гг. по поводу вывоза сырой шерсти4. Так как овцеводство принимало все более крупные размеры, то овцеводы, для которых английский рынок становился слишком тесным, стали требовать, чтобы им разрешили вывозить шерсть; тем временем деятельная контрабанда, невзирая на все запрещения, вывозила за границу часть их продукта. Но фаб­риканты шерстяных изделий дрожали перед призраком иностран­ной конуренции: они хотели, чтобы воздвигнутые против нее барьеры не только не были сделаны более низкими, но были бы еще укре­плены и чтобы контрабанда подавлялась строже, чем когда-либо. Обе стороны защищали свои интересы или полагали, что защищают их: но в то время как фабриканты призывали привилегию на помощь рутине, овцеводы, имея во глате своей великую школу агрономов,


    1  «Было общепринятой идеей, что одна только Англия может производить шерсть и что стоит только помешать другим странам достать ее, они будут вы­нуждены покупать у нас совершенно готовые ткани». Сэр Джозеф Бенко «Инструк­ция адвокатам, уполномоченным бороться против билля относительно экспорта шерсти». Annals of Agriculture, VI, 479. Эга ошибка была давноуже разоблачена: см. James Anderson, Observations on the means of promoting a spirit of national industry, p. 264 (1777);


    2  Annals of Agriculture, VI, 484.


    3   13 Geo. Ill, c. 43.


    4  См. брошюры, сохранившиеся в Британском музее, особенно в томе В. 546 и в библиотеке г. Манчестера (№ 26М4 и 26 216). В защиту свободного экспорта шерсти укажем: Sir John Dalrymple, The question considered, whether wool should be allowed to be exported (1781), Josiah Tucker, Reflections on the present low pi ice of coarse wools (1782); и брошюры противоположного содержа­ния: N. Forster, An answer to Sir John Dalrymple’s pamphlet, entitled: The que­stion considered, etc. (1782); The contrast, or a comparison between our linen, cotton, and silk manufactures ( 1783); John Hustler, Observations on the. Wool Bill ( 1788); Bischofj, Hist, of the woollen manufacture, I, 207—216; J. James, Hist, of the worsted manufacture, 301—305. Cm. Annals of agriculture (articles d* Arthur Young), VI, 506—516; VII, 73, 9'i, 134—147, 164—170; VIII, 468, etc.



    озабоченную тогда реформой английского земледелия, говорили языком новой политической экономии.

    Наиболее выдающийся из них, Артур Юнг, писал: «именно в инте­ресах самой промышленности необходимо положить конец чрез­мерному покровительству, которого она требует». И он сравнивал ее с отраслями промышленности бэлее недавнего происхождения, быст­рые успехи которых составляли предмет всеобщего удивления и вос­торга. «Тщетно вы станете искать здесь (т. е. в шерстяной индустрии) ту пылкую предприимчивость, ту энергию, тот дух инициативы, которые составляют благородную черту английского промышлен­ного гения, когда он направляет свои усилия на железо, на хлопок, стекло или фарфор. Здесь все сонно, инертно, мертво... Таковы гибельные действия монополии. Хотите вы, чтобы над все увеличи­вающимся процветанием Манчестера нависла черная туча? Дайте ему монополию хлопчатобумажного производства. Или, быть может, глаз ваш коробит изумительное развитие Бирмингема? В таком случае монополия, подобно эпидемии, обезлюдит его улицы...»1. Однако фабриканты одержали верх над овцеводами. Старые запреще­ния были возобновлены, а вывоз шерсти был признан тяжким пре­ступлением (felony)2. Известие о принятии этого закона вызвало в округе Лидса и Норвича живейшую радость: событие было отпразд­новано фейерверками и колокольным звоном, словно победа над не­приятелем3.

    Между тем Юнг был прав. Средства, при помощи которых шер­стяная промышленность упорно хотела сохранить свое первенствую­щее положелие, делали ее неподвижной, по крайней мере—задер­живали ее развитие. Слушая вечные жалобы, которыми фабриканты наполняли свои ходатайства перед государственной властью, можно было бы подумать, что она находится в упадке. В действительности она не переставала развиваться4. Но ее успехи—за исключением одного района, которому принадлежало будущее, а именно—запад­ного округа графства Йоркшир5—были медленны и не имели равно­мерного характера; если центры производства и были многочисленны, то они часто были незначительны: многие из них, начиная с начала


    1  Annals of Agriculture, VII, 164—169.


    2  Закон 28 Geo. Ill, с. 38. Некоторые из его положений позаимствованы из закона времен Реставрации ( 13—14, ch. II, с. 18).


    3  «В пятницу утром, при известии, что билль иротив экспорта шерсти при­нят палатой лордов, зазвонили все колокола Лидса и окружных деревень, и перезвон их звучал с перерывами в течение всего дня; вечером горела иллю­минация, и были устроены другие народные увеселения. Совершенно аналогичные проявления радости имели место в Норвиче». Letters to the Lincolnshire graziers, on the subject of the wool trade (1788), p. 1.


    4  Это весьма справедливое заключение J. Smith, Memoirs of Wool, II, 409—411.


    5  См. статистику производства у F. Eden, State of the poor, III, CCCLXIII; A. Anderson, Chronological history and deduction of the origin of commeme, IV, 146—149; Macphersori, Annals of Commerce, IV, 525; Bischoff, Hist, of the woollen manufacture, I, 328.—Продукция Вест-Ридинга в 1740 г.: 41 тыс. кусков широкого сукна, 58 тыс.—узкого сукна;' в 1750 г.: 60 тыс. и 78 тыс.; в 1760 г.: 49 тыс. и 69 тыс. (период морской войны); в 1770 г.: 93 тыс. и 85 тыс.; в 1780 г.: 94 тыс. и 87 тыс.



    XVIII в., едва прозябали1. Они прозябали, но не исчезали: они являлись в этом отношении как бы символами старой экономической организации, которая постепенно менялась вследствие медленной внутренней эволюции, но сохраняла еще свои старые формы, под­держиваемые вековой рутиной. Шерстяная промышленность была слишком консервативна, слишком отяжелела от привилегий и пред­рассудков, чтобы самой закончить свое собственное преобразование путем обновления своей техники. Промышленная революция должна была начаться вне ее.

    VIII

    Эта революция была, однако, лишь продолжением движения, постепенно изменившего старый экономический строй. Кривую этого движения мы уже указали выше. История шерстяной промыш­ленности показывает нам ее последовательные фазисы, как бы за­фиксированные в известном числе промышленных типов, связанных друг с другом почти незаметными переходами. Сначала мы видим промышленность независимых мелких производителей, особенно процветавшую в районе Галифакса; затем промышленность купцов- промышленников, имевшую в деревнях юго-запада более разбросан­ный характер, а вокруг большого города Норвича более сконцентри­рованную; наконец, промышленность мануфактур, промышленность крупных мастерских, которая сделала, впрочем, меньшие успехи,, чем можно было бы ожидать, судя по ее блестящему началу в XVI в. Констатировать это разнообразие, значит восстановить экономиче­ское движение в его сложности и непрерывности. Маркс, анализиро­вавший его со всею мощью своего абстрактного гения, свел его к слиш­ком простым терминам и слишком резко обозначенным периодам. Сверх того, ни в коем случае не следует приписывать строго описа­тельного смысла тому, что в уме Маркса имело преимущественно объяснительное значение. Так, например, мы впали бы в ошибку, если бы думали, что мануфактура2 есть характерное, преобладающее явление периода, предшествовавшего периоду крупной промышлен­ности. Если она логически и представляет собою необходимый антецедент фабричной системы, то исторически неверно, что она стала настолько общераспространенной, чтобы наложить свою печать на всю промышленность. Насколько ее появление в эпоху Воз­рождения есть явление важное и многознаменательное, настолько же роль ее в последующие века—по крайней мере, в Англии—остается второстепенной3. Можно говорить в точности о мануфактурном строе,


    1  Города, пришедшие в упадок во времена Даниэля де Фоэ, Брейнтри и Бок- кинг (Эссекс), Нидгем, Инсвич и Лавенгем (Сэффолк), Гренбрук (Кент), etc. См. Tour, I, 32, 34, 40, 118, 192.


    2  О значении, которое Маркс придает этому термину, см. Введение* стр.* Ии сл.


    3  Не доказано даже, что мануфактура была необходимым условием значи­тельного разделения труда. В 1739 г. производство worsted, хот» и происходившее у мастера на дому или в небольших мастерских, охватывало около четырех де­сятков специальностей, из которых каждая была предметом особого ремесла. См. Observations on wool and the woollen manufacture, by a manufacturer of Northamptonshire (1739).



    в целях его сравнения со строем современной крупной промышлен­ности, но при этом надо непременно помнить, что этот строй никогда не был преобладающим, что рядом с ним существовали до конца весьма живучие еще остатки предшествующих промышленных режимов.

    Непрерывность движения, о котором идет речь, обусловлена тем обстоятельством, что вплоть до рассматриваемого нами момента оно оставалось чисто экономическим, а не техническим; что оно затра­гивает организацию, а не материальную сторону производства. Не изобретения, внезапно родившиеся в индивидуальных умах, а медленный прогресс коллективных соглашений, вот что определяет и видоизменяет его. Один факт в особенности заслуживает того, чтобы мы остановили на нем свое внимание. Капиталисты, в пользу которых совершается постепенная концентрация средств производ­ства, едва заслуживают названия промышленников. Они охотно пре­доставляют всю заботу о фабрикации мелким производителям, мало- помалу лишавшимся своей независимости. Они не берут еще пока на себя задачи совершенствовать ее, не берутся даже управлять ею. Это купцы: промышленность для них только форма торговли. Они стремятся только к одной цели, цели всякого торгового предприятия: получить в свою пользу разницу между покупной и продажной це­ной. Именно для того, чтобы увеличить эту разницу, чтобы реализо­вать экономию на покупной цене, они становятся сначала хозяевами сырья, затем—орудий производства, наконец—промышленных поме­щений. Именно в качестве купцов они приходят к тому, что завладе­вают всем производством.

    И опять-таки именно торговля, развитие британской торговли, все более и более увлекает их на этот путь. Помимо их сознания здесь действует закон, связывающий разделение промышленного труда с обширностью торгового рынка,—закон, формулированный несколько лет спустя Адамом Смитом. Для поверхностного наблюдателя дея­тельность английской торговли, направленная вся вовне, грозила нанести вред внутреннему развитию Англии, трудолюбивому и терпе­ливому расширению ее отечественной промышленности. «Неужели,— читаем мы в одной французской книге1, вышедшей в 1773 г.,—Англия хочет уподобиться Голландии и иметь впредь в основе своего богат­ства одну только торговлю, фрахтовое дело и крупное судоходство?.. Трудно думать, чтобы Англия сумела с большим успехом, чем Гол­ландия, поддержать чахнущие мануфактуры...» Удивительное про­рочество наизнанку! Напротив, именно из торговли и из коммерче­ского духа должна была вскоре родиться новая промышленность.

    ГЛАВА ВТОРАЯ ТОРГОВЫЙ ПОДЪЕМ

    Успехи производства и успехи обмена так тесно связаны друг с другом, взаимодействие между ними так многосторонне, что сплошь и рядом бывает трудно восстановить .действительный порядок их следования*. В одних случаях мы видим, что расширение торговых


    1 La Richesse de l’Angleterre (анонимно). Вена, стр. 121.



    сношений является результатом развития промышленности, заста­вляющего искать новых рынков для сбыта; напротив, в других про­мышленная предприимчивость получает первоначальный толчок от расширения торгового рынка и новых потребностей, которые оно по­рождает. В наши дни наиболее часто встречается первый из указан­ных случаев. Крупная промышленность, движимая внутренней силой, силой машинного производства, увлекает в своем движении торговлю и кредит, которые предпринимают для нее завоевание мира. Представляется, впрочем, естественным, чтобы именно с производством сообразовались другие явления экономической жизни, необходимым исходным пунктом которой оно, повидимому, является.

    I

    Однако не сталкиваемся ли мы здесь, напротив, с одной из самых новых и оригинальных черт современной крупной промышленности? Только благодаря ее необыкновенной способности к преобразованию, только благодаря роли, которую играет ее быстро и беспрерывно совершенствующееся оборудование, она может опережать спрос, видоизменять его и подчас даже создавать его. Развитие транспорт­ной промышленности дает производителю возможность расширять по желанию свой рынок, не встречая других границ, кроме пределов обитаемой земли.—Иначе обстояло дело со старой промышленностью. При медленности технического прогресса и трудности сообщений производство оказывалось поневоле ограниченным признанными нуждами обычного рынка. Производить для неизвестной клиентуры* отдаленных возможных потребителей, показалось бы актом безумия. Следовательно, в конечном итоге промышленность принуждена была сообразоваться с состоянием торговых сношений. С другой стороны, при отсутствии технических изобретений существовал только один способ сколько-нибудь обновлять производственные приемы и вво­дить некоторое разнообразие в изделия: он заключался в позаимство- ваниях у заграничной промышленности. И здесь опять-таки именно торговля, доставляя товары из разных краев света и устанавливая отношения между различными странами, порождает также конкурен­цию и доставляет образцы, способные дать толчок промышленной инициативе.

    Промышленный прогресс был в те времена почти невозможен, если ему не предшествовало какое-нибудь торговое движение. Было бы интересно изучить с этой точки зрения историю некоторых областей и некоторых городов; исследовать, например, какие отношения свя­зывали рост текстильной промышленности во Фландрии с ростом Брюггского порта, который был крудным торговым центром с начала XIII в., или же—какими путями морская торговля Венеции и Генуи благоприятствовала основанию в северной Италии экзотических отраслей промышленности, долго служивших образцом для всей остальной Европы1.


    1  Например, шелковой промышленности, ввезенной впоследствии из Ита­лии во Францию и Англию.



    Поставленные сейчас вопросы не относятся к разряду вопрооов, которые можно трактовать мимоходом. Одно лишь мы в праве утвер­ждать: что до эры крупной промышленности торговое могущество той или иной страны отнюдь не было пропорционально ее промышлен­ному значению. Для доказательства этого положения был бы доста­точен пример Голландии. В XVII в. Голландия была первой торговой нацией во всем мире. Но голландские корабли были нагружены не голландскими товарами: они одинаково перевозили во всех направле­ниях колониальные продукты обеих Индий, металлы прибалтийских стран, драгоценные ткани Востока. Голландцы были только комис­сионерами, а их большие порты—складочными местами. Разумеется, среди огромного движения капиталов, людей и идей, центром кото­рых была тогда маленькая Голландия, не могла не расти и промышлен­ность. Соединенные провинции выделывали сукна, полотно и бар­хат, в них имелись хрустальные заводы и мастерские для шли­фовки алмазов, не говоря уже о судостроительных верфях, устроен­ных поблизости от портов. Но все эти производства, хотя и процве­тавшие, вносили лишь небольшую долю в богатство Голландии, а са­мое важное из них—-судостроение—играло только служебную роль при морской торговле, которой оно обязано было своим процветанием,, если не самим существованием своим.

    Этот пример имеет для нас прямой интерес, так как именно Гол­ландии долго стремилась подражать Англия. В течение долгого времени ее враг, затем соперница, Англия оспаривала у Голландии торговое превосходство, составлявшее предмет удивления и зависти: соседних народов, пока, в конце концов, не добилась его. За целых полстолетия до того, как стать классической страной промышлен­ности, страною копей и рудников, металлургических заводов и пря­дильных фабрик, Англия представляет уже собою большую торговую страну—«нацию лавочников», как гласит знаменитая характердстика. Расцвет торговли предшествовал и, быть может, обусловил в ней преобразования промышленности.

    II

    До конца XVII в. экономическое значение Англии оставалось вто­ростепенным. Со времени открытия Нового Света преимущества ее географического положения чрезвычайно возросли1, но выгоду она извлекала йз них лишь довольно небольшую. Уже с давних вре­мен она притязала на господство над морями: в трактате, озаглавлен­ном «Маге clausum»2 и написанном в ответ на «Маге liberum» Гроция, Джон Сельден доказывает при помощи множества цитат из классиче­ских авторов и стихов из библии следующие два тезиса: во-первых, что море может быть рассматриваемо как объект собственности; во- вторых, что оно по неоспоримому праву составляет собственность


    1  В сочинении Mac Kinder, Britain and the British seas, p. 1—13 очень хорошо показано, как Великобритания, расположенная у одной из окраин антич­ного мира, очутилась благодаря открытию и заселению Америки в центре но­вого мира.


    2  Mare clausum, seu de dominio maris, libri duo (1635).



    английского короля. Однако ни король Яков I, для которого труд этот был написан, ни Карл I, которому он был посвящен, не были в силах поддержать эти смелые притязания. Фактически море при­надлежало испанцам, французам и, в особенности, голландцам, в такой же и даже большей степени, чем англичанам.

    Эти преждевременные честолюбивые притязания объясняются необыкновенным приливом жизненных сил, благодаря которому в правление Елизаветы распустились пышным цветом все семена жизни, мощи и гения старой Англии. Расширение мореходства и тор­говли совершилось внезапно и победоносно. Английские моряки, купцы и корсары поразили мир своей отвагой. В то самое время как Дрэк со своими флибустьерами угрожал Вест-Индии, мирные море­плаватели готовили для Англии более прочные успехи. Вальтер Ралей основывал поселения в Виргинии, а Ченслер и Вилоуби, огибая Скандинавский полуостров, подъезжали к Архангельску и устанавливали сношения между Западной Европой и Москвой с Новгородом. Основывались торговые компании, которые на первых порах были только временными товариществами негоциантов, согла­сившихся снарядить на общий счет судно для дальнего плавания, но затем представляли собою уже большие общества, снабженные привилегиями и монополиями, закрепленными за ними королевскими грамотами, и облечейные в порядке полномочий от государства пра­вами суверенитета. В 1554 г. основывается таким образом Московская компания (Muscavy Company), в 1579 г. Балтийская (Eastland Com­pany), в 1581 г.—Турецкая (Levant Company), в 1600 г.—Ост- индская1.

    В следующем XVII в., национальная энергия направляется на другие задачи: она расходуется в великой внутренней борьбе, одно­временно политической и религиозной, дважды приведшей к рево­люции. Временами, однако, она находит еще случай проявляться вне Англии: мы наблюдаем ее у пуританских эмигрантов, колонизи­ровавших Новую Англию, мы видим, как она возвращает себе всю свою силу и престиж в могучих руках Кромвеля. К,эпохе республики относится знаменитый Навигационный акт (1651)2, в котором не без основания видят начало морского величия Англии. Заставив англи­чан обходиться без голландских посредников в торговле с остальным миром, этот акт побудил их завести собственный торговый флот. В материалах для этого не было недостатка: за отсутствием дальнего


    1  Старейшей из них всех была компания Merchants Adventurers, получившая уже с 1564 г. права корпорации в силу королевской грамоты. См. W. Е. Lin- gelbach, Internal organisation of the Merchant Adventurers of England, Phila­delphia, 1903.


    2  MDCLI, c. 22. Этот акт, подтвержденный и дополненный в 1660 г., запре­щал всякому иностранному судну ввозить в Англию другие продукты, кроме продуктов своей родины. Торговля между английскими портами и Азией, Афри­кой и Америкой была предоставлена исключительно кораблям, построенным в Англии, принадлежащим английским судовладельцам и имеющим английский экипаж. Не следует, впрочем, забывать, что этот навигационный акт не первый, фигурирующий в собрании статутов: аналогичные акты были приняты в 1381 г. (5 Richard II, с. 3); 1382 г. (6 Richard II, с. 8); 1390 г. (14 Richard II, с. 6); 1489 г. (4 Henry VII, с. 10); 1540 (32 Henry VIII, с. 14); 1552 г. (5—6 Edward VI, с. 18); 1558 г. (1 Eliz., с. 13); 1562 г. (5 Eliz., с. 5) и 1593 г. (35 Eliz., с. 7).



    мореходства, каботаж вдоль берегов Англии был чрезвычайно ожи­вленным,—тем более, что сухопутная перевозка товаров была мед­ленна, трудна и обходилась дорого. Одна торговля каменным углем между Ньюкестлем и Лондоном занимала целый флэт, в котором служило несколько тысяч человек; его называли поэтому «питом­ником моряков»1. Однако все свое действие Навигационный акт произвел не сразу.

    Период внутренней борьбы еще не был закончен. После несколь­ких лет затишья борьба возобновилась при реставрации, но этих нескольких лет было достаточно, чтобы дух предприимчивости снова обнаружил свою жизненность. Мы видим, как появляются новые, утвержденные хартиями компании: королевская Африканская ком­пания, которая вела торговлю преимущественно с побережьем Гви­неи2, и компания Гудзонова залива, основанная блестящим любите­лем приключений принцем Рупертом3 в целях прибыльной торговли пушниной. Наконец, после последнего периода конфликтов и смут мы подходим к великой дате168Йг., заслуженно занимающей в эко­номической истории не менее важное место, чем в истории полити­ческой.

    1688 г. отмечает собою конец того продолжительного кризиса, в котором английский народ бился в течение 60 лет,—кризиса бла­годетельного, ибо развязка его дала Англии то, чем не обладала еще пока ни одна из крупных европейских наций: мы разумеем—свобод­ное правительство. Эта дорого приобретенная свобода, укрепленная усилиями, которых она стоила, была лучшей гарантией преуспея­ния страны. Англичане не замедлили убедиться в этом факте, хотя и страдали еще в течение некоторого ррэмени от трудностей, неиз­бежно связанных со всяким новым политическим режимом. «Наша торговля,—писал в 1708 г. Чемберлен, автор знаменитого описания Англии («Magnae Britanniae notitia»),—самая значительная во всем свете, и, по правде сказать, среди всех стран Великобритания является наиболее подходящею для торговли как по причине своего островного положения, так и благодаря своей свободе и превосход­ным качествам своей конституции»4.

    Революция 1688 г. есть факт исключительно политического и ре­лигиозного порядка. Будучи делом крупных государственных кор­пораций и всей протестантской нации, в целом она не может быть приписана заинтересованному действию одного какого-нибудь


    1  «Великий рассадник моряков». См. Ch. Povey, A discovery of indirect practices in the coal trade, p. 43.


    2  Об Африканской компании см. Cunningham, Growth of English industry and commerce, II, 272.


    3  Принц Руперт, сын пфальцского курфюрста Фридриха V, ставшего в 1619 г. королем Чехии, и Елизаветы Стюарт, сестры Карла I, провел б^ыиую часть своей жизни в Англии. Он командовал королевскими войсками во время великой гражданской войны. При реставрации он получил титулы герцога Камберлендского и генерал-адмирала. Тогда-то он и возглавил Компанию Гудзонова залива и множество других предприятий. Он занимался также техни­ческими науками и изобретениями: ему приписывают если не изобретение, то, по крайней мере, введение в Англии черного гравирования. См. Dictionary of National Biography, ст. Rupert.


    4  Chamber layne, Magnae Britanniae notitia, I, 42.



    общественного класса. Но позволительно отметить участие, принятое торговой буржуазией в решительных событиях, которые должны были иметь для нее столь выгодные последствия. Когда после бег­ства короля лорды хотят призвать в Лондон принца Вильгельма Оран­ского, то они собираются для этого в Гильдхолле, старом доме тор­говых гильдий. Когда Яков II, вернувшись на короткое время в свою столицу, требует у магистратов Сити, чтобы те его приняли и взяли на себя обязанность защищать его, то они отвечают отказом; напро­тив, через два дня они первыми являются в Сент-Джемский дворец, чтобы приветствовать там Вильгельма и выразить ему благодарность за спасение английских вольностей. В предварительном парламенте, который принц созвал, чтобы разделить с ним власть, пока не от­кроется конвент, который должен провозгласить его королем, он рядом со старыми членами палаты общин приглашает заседать мэра и ольдерменов лондонского Сити. Наконец, для покрытия расходов на неотложные государственные нужды, в особенности для уплаты жалованья армии, Сити ссужает государственному казначейству 200 тыс. ф. ст.1. Это—залог союза между новой монархией и классом торговцев и финансовых дельцов. Отныне начинается великое дви­жение, которое через 150 лет приведет к окончательному торжеству буржуазии и к переходу в ее руки правительственной власти. Плоды своего образа действий она начинает пожинать почти тотчас же. Вскоре после революции происходят два экономических события пер­востепенной важности: основание Английского банка (1694) и окон­чательное образование Ост-индской компании.

    С некоторым удивлением приходится констатировать факт позд­него появления кредитных учреждений в Англии. В лондонском Сити, где в настоящее время на небольшом пространстве теснятся друг возле друга самые могущественные в Европе финансовые компании и куда капиталы стекаются со всех пунктов земного шара,—в этом Сити не было до середины XVII ц. ни одного банкирского дома. Только во время великой гражданской войны купцы начали отда­вать свои деньги на вклад золотых дел мастерам Ломбард-стрита. Из первоначального положения простых казначеев эти последние поднялись скоро до роли банкиров, и в повседневных сделках Сити расписки их заняли место наличных денег2. Как только кредитная практика вошла в нравы, общественное внимание обратилось к при- мерам, которые давали некоторые иностранные государства, уже давно имевшие более разви