Юридические исследования - ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО. АБРАМ ЭФРОС. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО. АБРАМ ЭФРОС.



    ЗАПАД И ВОСТОК

    СБОРНИК ВСЕСОЮЗНОГО ОБЩЕСТВА КУЛЬТУРНОЙ СВЯЗИ С ЗАГРАНИЦЕЙ

    МОСКВА

    1926


    АБРАМ ЭФРОС.

    ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО.

    Для русского читателя это пока еще скорее имя, нежели образ. Более того: это только имя драматурга. Оно стало у нас широко известным два года назад, когда в «Современном Западе», в его пятом номере, появился перевод самой знамени­той из пьес Пиранделло: «Шесть персонажей в поисках ав­тора». Эта вещь была встречена почти энтузиастически. Читатели, драматурги и театры стали на некоторое время пиранделлианцами. Но так как мы «ленивы и нелюбопытны», знакомство с Пиранделло на этом остановилось. Его искус­ство не торопились узнать ближе. Его сочли молодым авто­ром, который может еще ждать. Можно сказать, что было нечто вроде молчаливого уговора не спешить и дать Пиран­делло время поработать и оформиться окончательно. Но тут действовал старый закон русской культуры: — запазды­вающего открытия. Уже все европейские языки усвоили себе творчество Пиранделло. Он не только вполне сложив­шийся писатель. Луиджи Пиранделло стар. Ему сейчас идет шестидесятый год. Его первая книжка^вышла три­



    дцать пять лет назад. Он автор многих десятков вещей. Драматургия вовсе не единственный вид его творчества. Это только финал и, может быть, самое признанное из всего, что им написано. Пиранделло обошел все области литературы. Он драматург, поэт, новеллист, романист. Он начал, конечно, стихами. Его первый сборник вышел в 1889 году. Вторая книга стихотворений появилась в 1891, а три года спустя, в 1894,—Пиранделло напечатал первый том новелл. С техпор он работал напряженно над прозой. Расцвет его романа при­ходится на 1908—1910 годы. В 1910 году вышло значитель­нейшее из произведений этого рода: «II fu Mathias Pascal» — «Покойный Матиас Паскаль». Это такая же центральная вещь среди его большой прозы, как «$ei personi in quetto dautore» среди драматургии. А вокруг романов («Один, тысяча, никто,», «.Старые и молодые», «Аппарат снимает» и др.) разросся целый мир новелл, который кажется неисчис­лимым,— так он велик и разнообразен.

    Правда, здесь успех Пиранделло был не столь шумен. Для Италии он прежде всего драматург. Джузеппе Прец- цолини, один из умнейших людей сегодняшней итальянской культуры — «импрессарио культуры», как он сам себя называет, — прямо говорит: «Итальянский театр является сегодня, в сущности, только театром Пиранделло». Его прозу он затеняет, а о поэзии молчит. Это любопытно, но для нас не обязательно. Это только свидетельствует, что павли­ний хвост реторики д’Аннунцио и запоздавшие бубенцы романтики Сем-Бенелли солоно пришлись молодому итальян­скому театру.

    Сгущенный психологизм Пиранделло, развертывающийся на усложненных, почти авантюрно проводимых сюжетах, был принят, как революция и освобождение. Кажется, кто-то из немецких критиков отважился даже на сравнение: — «Достоевский драматургии». Разумеется, это не так, в осо­бенности a la longue. Здесь просто сказалась привычка приверженцев экспрессионизма, — этого «самого духов­ного» из послевоенных измов, — излишне щедро расходо­ваться Достоевским. Пиранделло можно назвать экспрес­сионистом,—итальянским подобием Кайзера. В этом секрет его вспыхнувшей популярности. Во всяком случае едва ли что-нибудь, кроме «Шести персонажей», могло бы непод­дельно захватить русского читателя, — может быть, «Ген­рих IV»? Прославленные же критикой латинского и герман­ского мира пьесы «Каждый по своему» или «Как прежде, лучше, чем прежде» и т. п., несомненно покажутся нам, — несущим сейчас труднейшее бремя перерождения старой культуры в новую, — немного наивными, чтобы не сказать



    простоватыми. Блажен, кто не читал их, — того не пресле­дует мысль, что и у «Шести персонажей» дно не столь уже далеко!

    Я не хочу этим сказать, что Пиранделло вообще не глу­бок или даже поверхностен. Это только значит, что простой мир своих мыслей он выражает несколько более сложным образом, чем этого требует тема. Луиджи Пиранделло, видимо, часто кажется, что зритель — ученик, которого надо заинтересовать увлекательными примерами. Пиран­делло воочию, — так сказать, у всех на глазах, чуть ли не считая на пальцах, решает хитрые «этические казусы», — как математик в классе, впервые показывающий, как нагро­можденные алгебраические сочленения приводятся к про­стейшей формуле.

    Стержень всего творчества Пиранделло, на который он старательно и многообразно нанизывает частности и детали, состоит в столкновениях между внешними дей­ствиями человека и его скрытым, подлинным существом. Эта тема глубока. В мировой литературе она даже клае- сична по своей устойчивости. Пиранделло занят иллюстра­циями этих традиционных коллизий между тем, что мы есть, и тем, чем мы кажемся. Его интересует соотношение между «фактом» и «этикой факта». В конечном счете, в ка­ждой его вещи заложено очень цельное и простое зерно, иногда даже эпическое по своей простоте и цельности. Но он покрывает его узорно положенными пластами наслое­ний, придуманностей, запутанностей. Он заставляет зрителя и читателя бродить в лабиринтах, любопытствуя и изне­могая, пока автор, торжествующий, не приводит их к выходу.

    Отталкивания от д’Аннунцио и Сем-Бенелли идут у Пи­ранделло не дальше перемены центра тяжести: у них — жест, у него — психика жеста, у них — событие, у него — этика события. По природе же Пиранделло — писатель той же семьи, той же крови и тех же влечений. Только интрига внешняя у него дублируется интригой вну­тренней.       '

    Все вдвойне усложняется. Действуют два параллельных плана. Наружный план развертывается в обратном соотно­шении с планом внутренним. События жизни непрерывно отталкиваются от событий психики. Узел пиранделлиев- ских построений всегда один. Луиджи Пиранделло сосре­доточивает силы своего искусства на уменьи хитро завя­зать и просто развязать его.. Он кружит, плетет и путает. Он замечательный обманщик и не менее замечательный разрешитель. Он наслаждается своими построениями «ду­



    шевных интриг». Он нарочито нас дергает то в одну, то в дру­гую cl о режу. Он швыряет читателя от казуса к казусу. Луиджи Пиранделло можно назвать «Понсон-дю-Терайлем психики», а его героев «этическими Рокамболями».

    Вот примеры: молодой человек, женившийся на Красн­овой и равнодушной к нему девушке, трудится, выбиваясь из сил., чтобы создать ей обеспеченную жизнь. Но его про­стого труда, конечно, мало, — молодую семью гнетет нужда. Классическая теща оттеняет безысходность положения. Герой бежит из Италии в Монте-Карло и становится игро­ком. Случай на его стороне; он выигрывает большую сумму. Он спешит домой, но... Но по дороге он узнает из газет .о том, что он покончил с собой самоубийством, кинувшись воду. Жена признала его в вынутом из волн трупе, ближайший друг даже сочинил ему эпитафию. Так он престает быть самим собой. Он принимает новое имя и меняет наружность. Он начинает вести новую жизнь. Он избирает себе местопребыванием другой город, снимает комнату в незнакомой семье. Там он встречается с новой, пре­красной девушкой. Однако вокруг этого романа ■ вновь навертываются препятствия. Они вынуждают его предпри­нять новую метаморфозу. Он симулирует опять самоуто- пленничество. Он принимает свое старое имя и возвращается на родину. Но там он застает жену замужем за своим лучшим другом и даже матерью ребенка от этого брака. Так она оказывается двумужницей. Узел затягивается накрепко. Тогда Пиранделло перерубает его с простецким и беспечным видом: герой не объявляет себя, а довольствуется тем, что живет поблизости, следя за чужой, своей — не своей, жизнью. Действие переходит целиком во внутреннюю авантюру души. Там оно исчерпывается. Пиранделло удо­влетворенно, на глазах у озадаченного читателя, ставит точку.

    Это содержание «Покойного Матиаса Паскаля». Вот другой вариант той же темы;—новелла «Живая и мертвая». Она печатается ниже. Сюжет перемещается в обратном направлении. Жена обретается в безвестном отсутствии много лет. Муж вторично женится. Внезапно возвращается первая жена. Он — двоеженец. Что делать? — Надо жить с. обеими женами, отвечает Пиранделло и производит на наших ученических глазах быстрое и уверенное сокращение алгебраических формул. Оказывается, что решение отыски­вается по методу уравнительному: его герой один месяц

        живет с одной женой, другой месяц— с другой, и т. д. Нужен большой талант, чтобы эти казусы не делались смешными. Тут Пиранделло одерживает над нами трудней-



    шие победы. Он не только заставляет нас увлеченно зани­маться своими рокамболиадами. Их измышленная пута­ница цветет под его пером какой-то непринужденной орга­ничностью. Мы думаем: что же, разве мало в жизкп таких случаев, — как же быть тогда? Мы становился судьями вместе с Пиранделло. Это все, что ему надо. Мы уже у него в плену. Мы сдаемся на милость этому немилосердному победителю. Теперь он делает с нами, что хочет. Он мора­лизирует вместе с нами, и вместе с нами ставит приговоры. Мы каталогизируем, систематизируем пиранделл невские «случаи» и составляем даже целые кодексы, как сделал это для театра Пиранделло автор прославившейся и капиталь­ной книги «Studi sul Teatro contemporaneo» — Адриано Тильгер. Его классификации можно было бы расширить на все виды творчества Пиранделло, если бы это было нужно. Но этого не нужно. Пиранделло серьезен, а кодексы выгля­дят сатиричными.                   £-

    Так, Шарль Фурье делал когда-то подобную сводку в своей знаменитой «Иерархии рогоносчества», — «Hierarchie du Cocuage». Пиранделло же не смеется, а учительствует.

    В этом сказывается стариннейшая основа его искусства._ У него современный облик, но кровь новеллистов Возро-' ждения. Он любит столько же яркость факта, сколько и 'мораль факта. Он неустанный ловец явлений ради этих явлений.

    Основной и лучший вид его искусства — новелла. Она выше его романов, как романы выше его драматургии. К этой обратной перспективе скоро, вероятно, привыкнут и на Западе. Драматургия Пиранделло пройдет, — новеллы останутся. В сущности его романы—только связанная сюита новелл. В этом секрет их построения. Пиранделло сам всего охотнее обращается к этому виду искусства. Он написал их массу. Он даже задался горделивым намерением создать огромный цикл «Новелл на каждый день» — то-есть цепь в 365 новелл. Их вышло уже восемь томов—из готовящихся двадцати четырех. Если возраст его не обманет, эта «энцикло­педия новеллы» будет единственной в литературе.

    Сейчас на них лежит печать горячо пульсирующей жизни: Они кажутся выхваченными из современности налету. Пи­ранделло поблескивает осколками быта. В них все точно и убедительно. Галлерея фигур и личин жизни — огромна. Мы вспоминаем чудесные «Пескарские рассказы» д’Аннун- цио (единственное, что не умерло у этого ритора) сквозь живую поросль пиранделлиевских новелл. Они лишь про­ведены стремительнее, как стремительнее с тех пор стала современность.



    Пиранделло пользуется почти кинематографическими приемами. Он верен себе. Он умеет приключения со­вести монтировать в сегодняшних ритмах. Если когда- нибудь кинематограф вернется к «драмам души», и слезы новой Асты Нильсен опять потекут «первым планом», полуаршинными каплями, — они потекут пред нашими глазами по-пиранделлиевски, мгновенно, твердо и ка­призно.

    Но мы уже знаем, что сделает с Пиранделло история. Видимая жизнь его новелл остынет и затвердеет. Быт и люди станут схематичнее и обобщеннее. Искусство Пиран­делло разоблачит себя. Проступят каркасы и нити,—и рука, дергающая их. Персонажи найдут автора. Больше того, они выведут его на передний план и скроются за ним. Пиран­делло предстанет потомкам сочинителем, забавником, новел­листом, придумывателем положений, собирателем занятных хроник, — и никто ему не поверит, что это не вымысел, а быль, как мы не верим ныне новеллам Боккачо или Банделло. А, вероятно, и они были когда-то горячими от жизни.


    ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО.

    ЖИВАЯ И МЕРТВАЯ.

    I

    Шхуна «Филиппа», которую капитан Нино Мо назвал так в честь своей первой жены, подходила к небольшому молу Pbrto Empedocle. В огненном закате солнца, в неистов­стве красок и света дрожала и трепетала бесконечная вод­ная поверхность Средиземного моря, начиная от Punta Bianca, выставившей под резкой лазурью неба как бы голову снежного кита, и до Monte Rosello, на котором только ночью становился заметным багровый, как кровь, маяк. Безумию вод с земли отвечал блеск оконных стекол разно­цветных домов села; дома прислонились к скале в том месте, где она треснула, раздалась и светилась серебряным блеском: да еще сияло на берегу золото сваленной в кучи

    Запад и Восток. Кн. I.                                                                                                                                       ^



    серы. И единственным контрастом, в конце мола, обознача­лась тень старинного, темного, прямоугольного замка.

    Маневрируя, чтобы протиснуться в канал между двумя стенками мола, которые, точно две охраняющих рукй, обра­зуют, molovecchio — местопребывание портового началь- схва, — матросы шхуны заметили, что весь мол, от самого замка до белой башенки маяка, сплошь усеян людьми, ко­торые кричат и машут беретами и платками.

    Ни капитан Нино, ни экипаж никак не могли предполо­жить, чтобы весь этот народ собрался здесь для встречи «Филиппы», хотя береты и платки как будто приветствовали именно их.

    Они решили, что, должно быть, какая-нибудь флотилия миноносцев стала к стенке мола и что сейчас она снимается с якоря, радостно приветствуемая населением, для которого королевское военное судно редкое зрелище.

    И капитан Нино Мо, из осторожности, в ожиданий буксира, приказал опустить парус.

    Без паруса шхуна, ничем не гонимая, все же продол­жала тихонько продвигаться, почти не рассекая трепещущих великолепных вод, зажатых между стенками мола, словно жемчужное озеро; три любопытных юнги, как белки, взобра­лись: один на ванты, другой, по мачте до марса и третий — на рею. Но сильные удары весел приближали лодку, кото­рая должна была их взять на буксир. Наконец она подошла, окруженная шлюпками, до того перегруженными кричащими и жестикулирующими людьми, что они то-и-дело грозили перевернуться.                                                ,

    Вся эта суматоха, все эти люди — из-за них; в чем дело? Может быть, их считали погибшими?

    . И экипаж, удивленный и испуганный, в восторге тянулся с кормы к лодкам, стараясь разобрать, что с них кричат. Но явственно до них доносилось только название шхуны: Филиппа! Филиппа! ,

    Один лишь капитан Нино Мо, красный как омар, коре­настый-и крепкий, не проявляя никакого интереса, стоял в стороне, надвинув берет почти вплотную на косые, и словно обведенные каймой, рыбьи глаза, из которых левый был



    всегда на три четверти прикрыт. Потом он вынул изо рта трубочку, сплюнул, провел рукой по жестким рыжим усам и реденькой бородке клином и серьезный, спокойный и суро­вый сказал: ' .

         Vajiti r), cei nisei! (Так-то... они с ума спятили!)

    И, повернувшись, он строго приказал юнге, висящему

    на вантах, итти звонить Angelus.                                         .

    Всю свою жизнь он провел в плаваниях, невеселый, сосредоточенный, глубоко убежденный в безграничном могу­ществе бога, которому надо всегда молчаливо покоряться. Это людское кудахтанье ему было отвратительно.

    Когда раздался печальный звон маленького колокола шхуны, он снял берет, и тогда показалась белая лысина, едва подернутая легким рыжим пухом, каким-то призраком волос; он перекрестился и собрался было читать молитву, когда весь экипаж налетел на него со смехом и дикими криками:

         Zi’Ni! 2)! Zi’Ni! La gna 3) Filippa! Ваша жена! La gna FilippaI Шива! Она вернулась! Ваша жена!

    Сначала капитана Нино как будто сильно хватили по голове. Вне себя, в' смятении, он искал в чьих-нибудь глазах подтверждение, что этому можно действительно верить, не будучи сумасшедшим: его лицо ежесекундно меня­лось, переходя от крайнего изумления к недоверию, от ужаса — к радости; потом, в бешенстве, думая, что его дурачат, он растолкал всех, схватил какого-то матроса за плечи и, встряхивая его изо всех сил, закричал: «что вы говорите? что вы говорите?». Подняв руки, точно защищаясь или отражая нападение, он бросился на корму в сторону лодок, которые встретили его взрывом криков. Тогда, убе­дившись, что ему сказали правду, он отошел прочь, борясь с желанием броситься в воду, и опять повернулся к своему экипажу, будто прося о помощи и защите.

    Что он должен сделать? Как это? Как? Жива! Как? Вер­нулась! Но откуда? Когда? Он не мог произнести ни слова и только указал на матросов; пускай они сейчас же кинут


    х) Сицилийское выражение.


    2)  По-сидилийски: хозяин Нино.


    3)  По-сицилийски: хозяйка.



    канат, да, да; и как только канат упал на буксирное судно, он крикнул: «На руль!» — ухватился руками и ногами за веревку, спустился по ней и очутился среди ожидающих его с протянутыми руками матросов буксира.

    Экипаж шхуны был чрезвычайно возбужден и разоча­рованно смотрел вслед удаляющемуся с капитаном Нино буксиру. Они боялись пропустить интересное зрелище и, как одержимые, стали кричать другим лодкам, чтобы они схватили канат и дотащили шхуну до гавани. Но никто не обращал на них внимания, и лодки удалились, вслед за буксиром, на котором, среди всеобщего волнения, капи­тану Нино со всеми подробностями рассказывали про чудес­ное возвращение его воскресшей жены, которая три года тому назад уехала на маленьком пароходике в Тунис к уми­рающей матери; пароходик потерпел крушение, и ее, как и прочих пассажиров, считали погибшей.                                                                                                             ,

    Но она не погибла, целый день и целую ночь на бревне ее носило по морю — пока ее не спас русский пароход, иду­щий в Америку, — но она сошла с ума, да, сошла с ума от ужас#-—-и в течение двух лет и восьми месяцев она, сумасшедшая, жила в Америке, да, сумасшедшая, в Нью- Йорке, в сумасшедшем доме; потом, выздоровев, да, да, совер­шенно выздоровев, она через итальянского консула стала хлопотать о возвращении на родину, и вот уже три дня, как она через Геную вернулась домой.

    Капитан Нино слушал все эти градом сыплющиеся на него новости, капитан Нино был ошеломлен; он не пере­ставая моргал своими косыми, по-рыбьи обведенными кай­мой глазками; иногда левое веко закрывалось окончательно, как мертвое, и все его лицо сводило, словно его кололи булавками.

    Крик, раздавшийся с одной из лодок, и грубый смех, кото­рым его встретили: «Две жены, ZiNi, вот повезло!» вывел капитана Нино из оцепенения, и с яростным презрением оглядел он всех этих людей, всех этих земляных червей.

    Всякий раз, как он удалялся от берегов и уходил туда, в громады неба и моря, разве не исчезали они, как будто никогда не существовали? И вот, сейчас, они тут, перед ним,



    прибежали толпой ему навстречу, вот они изгородью стоят на молу, чтобы посмотреть, как выглядит человек, который возвращается из плавания и застает дома двух жен; зрелище тем более забавное для них, чем важнее и больнее оно было для него, так как эти две женщины были сестры, две нераз­лучных сестры, почти что мать и дочь, потому что старшая, .Филиппа, заменяла Розе мать. Когда он женился на старшей, ему пришлось взять к себе младшую; потом, когда Филиппа исчезла, они продолжали жить вместе, и, считая, что ни одна женщина не сможет лучше ее заменить мать тогда еще груд­ному ребенку Филиппы, он честно, как порядочный человек, женился на младшей.

    А теперь? А теперь Филиппа вернулась для того, чтобы застать Розу замужем за ним и беременной на четвертом месяце. Да! тут было действительно чему посмеяться: чело­век между двумя женщинами, между двумя сестрами, между двумя матерями, из которых одна беременна... И вот они там на берегу! Вот Филиппа! Она здесь! Живая! Она делает ему рукой какие-то знаки, как будто хочет придать ему бод­рости. — Ах, да! Это она, такая же как прежде! Крепкая, решительная — а другой рукой она прижимает Розу, бед­ную, беременную Розу,-которая дрожит и плачет, которая изнемогает от горя и стыда среди рева, смеха, рукоплеска­ний, взлетающих беретов беснующейся толпы.

    Когда капитан Нино Мо это увидел, когда он услышал эти крики, сердце перевернулось у него в груди и задрожало от ярости. Хоть бы лодка пошла ко дну, чтобы не видеть больше этой жестокости; у него даже мелькнула мысль бро­ситься на матросов и заставить их грести обратно по напра­влению к шхуне, чтобы скрыться далеко, далеко и навсегда, но он тут же почувствовал, что не может бороться с увлекаю­щей его ужасной силой людей и судьбы: ему показалось, что его изнутри что-то очень сильно ударило и оглушило, у него зазвенело в ушах, потемнело в глазах... И тут же он очутился в объятиях своей воскресшей жены, у нее на груди. Она была выше его на целую голову, большая, костлявая женщина со смуглым, строгим лицом, женщина мужествен­ная, с мужественными движениями и голосом. Когда она



    высвободилась из его объятий, она толкнула его в сторону Розы, чтобы он поцеловал бедную девочку... Роза стояла, согнув свое обезображенное беременностью тело и смотрела двумя озерами слез на худом, прозрачном личике. И Нино Мо, увидев эту бледность, это отчаяние и стыд, почувствовал такое страшное возмущение, что, проглотив рыдание, схва­тив на руки трехлетнего ребенка, со всех ног бросился бежать, крикнув: «Домой, домой».

    За ним двинулись обе женщины, и, горланя, потянулся весь народ. Филиппа одной рукой обняла сестру, как будто взяла ее под свое крылышко, и в то же время отбивалась и отвечала на насмешки, издевательства и рассуждения толпы; а потом нагибалась к сестре и говорила:

         Не плачь, дурочка! Тебе вредно плакать! Да ну же, перестань! Держись прямей! Смелей! На все воля господня... И всегда можно найти какой-нибудь выход! Да ну, перестань! Всегда, всегда можно найти какой-нибудь выход! Господь нам поможет... Да, бог нам поможет!

    То же самое она кричала толпе и еще прибавляла, пово­рачиваясь то к одному, то к другому:

         Нет, ничего не будет, не беспокойтесь! Ни скандала, ни ревности, ни ссор, ни зависти! Все будет так, как того захочет господь бог!

    Когда они подошли к замку, пламя заката потухло, и небо, сначала багровое, как будто затянулось дымом; часть толпы отделилась и пошла по широкой, уже освещенной фонарями, дороге села.

    Но большая часть проводила их до дому, за замок на Belate, туда, где дорога поворачивает и идет между редкими лачугами моряков, вдоль мертвого заливчика. Перед дверью дома капитана Нино Мо все остановились, выжидая, какое решение примут эти трое. Как будто такой вопрос можно решить вот так, на ходу!

    Дом был одноэтажный, (свет проникал только через дверь.

    Толпа любопытных изгородью выстроилась перед дверью, застилая и без того уже бледный свет и не пропуская воз­дух, так что внутри можно было задохнуться. Но ни капитан



    Нино Мо, ни беременная женщина не в состоянии были сопро­тивляться. Тяжесть, которую они испытывали от этих людей, казалось им той самой реальной тяжестью, которая лежала у них на душе: они не догадывались даже, что по крайней мере эту внешнюю причину можно было бы уда­лить. Но Филиппа догадалась об этом за них. Она зажгла лампу на стоящем по середине комнаты накрытом к ужину столе, потом подошла к двери и крикнула:

         Вы все еще здесь, дорогие синьоры? Что вам нужно? Неужели вы еще недостаточно насмотрелись и насмеялись? Теперь позвольте нам обсудить наши дела. Разве вам не­куда итти?

    Это заставило людей отойти от двери, и они стали расхо­диться, выкрикивая еще напоследок свои насмешки. Мно­гие же спрятались на темном берегу и следили издалека за происходящим.

    Любопытство было тем сильнее задето, что всем были известны честность, богобоязненность и примерное поведение капитана Нино и обеих сестер.

    И они это лишний раз доказали, оставив всю эту ночь дверь открытой настежь. Во тьме печального берега, где из стоячей, густой, маслянистой воды высовывались разъеденные морем камни; где лежали и стояли, покрытые водорослями, склизкие камни; по этой, говорю я, стоячей воде изредка взволнованно пробегала зыбь, сейчас же где-то исчезая в глубоком водовороте. И во тьму этого печального берега всю ночь из открытой двери падал желтый отсвет лампы. И те, которые засиделись в тени, изредка про­ходя мимо дома и бросая косой взгляд в открытую дверь, те могли видеть, как сначала все трое сидели за столом вместе с мальчиком и ужинали; потом обеих женщин, стоящих на коленях, и капитана Нино, сидевшего облокотившись на убранный стол: они молились; потом они могли видеть мальчика, сына первой жены, одиноко спящего на двух­спальной кровати, и бесконечно усталую беременную жен­щину, которая не раздеваясь прислонила усталую голову к тюфяку, в то время как двое других, капитан Нино и la gn& Филиппа спокойно разговаривали, сидя за двумя противо­



    положными концами стола; потом они вышли за дверь и сели около дома, продолжая тихонько разговаривать. II под звездами, во тьме глубокой ночи, изредка прон­зенной резкими быстрыми криками летучей мыши, каза­лось, что это на их шопот отвечает с берега ленивый, легкий плеск воды.

    На завтра капитан Нино и la gna Филиппа, никому ничего не объясняя, отправились на поиски комнаты. Ком­нату они нашли там, на высоте, на той улице, что ведет к кладбищу; перед ней было море, за ней — зелень лугов; они перевезли туда кровать, стол, два стула и, когда наступил вечер, проводили туда Розу, вторую жену, и мальчика и молчаливо вернулись вдвоем в свой дом на Belate.

    Тогда по селу пошел шум и все стали хором жалеть бед­ную девочку, бедную жертву, которую выкинули вон, да еще в каком состоянии! Подумайте только — в каком состоянии! И как же у нее должно быть сейчас на душе! В чем же вина бедной девочки? Правда, они поступили по закону... Но что же это за закон? Безжалостный закон! Нет, нет, чорт возьми, это несправедливо! Несправедливо!

    И на следующий день многие очень решительно дали понять капитану Нино неодобрение всего села. Но капитан Нино, который еще более мрачный, чем обычно, вышел, чтобы следить за нагрузкой шхуны, приготовляющейся к следующему плаванию, не останавливаясь и не повора­чивая головы, надвинув свой берет вплотную на глаза, из которых только один был вполне открыт, с трубкой в зубах, капитан Нино разом прекратил все нарекания и попреки:

         Оставьте меня в покое. Это мое дело!

    Он не удовлетворил также и тех, которых он называл «главарями»: коммерсантов, лавочников, маклеров по фрахто­ванию; но с ними он был менее лаконичен:

         Каждый поступает так, как ему велит совесть, синьоры, — отвечал он, — в семейные дела никто не имеет права вмешиваться. Кроме бога, только бога!

    И через два дня, когда он сел на шхуну,, он не пожелал также йичего объяснять своему экипажу.



    Но во время его отсутствия обе сестры жили вместе в доме на Belate; и вместе, спокойные,.покорные и ласковые, занимались хозяйством и ребенком.

    Соседям и всем тем, что приходили из любопытства, они ничего не хотели говорить. Они разводили руками, подни­мали глаза к небу и на все отвечали с грустной улыбкой:

         На все воля божья, кума!

         На все воля божья, кум!

    Когда настал день возвращения шхуны, они обе, взяв за руки ребенка, направились к молу. На этот раз любо­пытных было немного. Капитан Нино сошел на землю, молча подал руку обеим сестрам, нагнулся, чтобы поцеловать ребенка, взял его на руки и, как в первый свой приезд, пошел по направлению к дому; так же шли за ним обе жен­щины. Но на этот раз, подойдя к дому на Belate, Роза оста­лась с капитаном Нино, а Филиппа с мальчиком спокойно пошла в комнатушку, на улице, ведущей к кладбищу.

    И тогда все село, которое сначала так жалело бедную вторую жену, увидев, что ни одна из двоих не принесена в жертву другой, в диком раздражении, возмутилось спокой­ной и простой справедливостью решения, и многие говорили

    о  том, что это стыд и срам.

    Сначала все были ошеломлены, потом долго смеялись. Раздражение и возмущение появилось только потом; и именно от того, что все в глубине души не могли не признать, что раз нет ни обмана, ни вины ни с чьей стороны, и нельзя тре­бовать ни осуждения, ни жертвы одной из жен •— обе были одинаково женами перед богом и законом, — то в этом стран­ном положении решение, принятое этими тремя несчастными, было лучшее, для того чтобы избежать позора. Главным образом раздражали мир, дружба и смирение обеих предан­ных друг другу сестер, то, что в них не было и тени зависти или ревности друг к другу.

    Да, для них было понятно, что младшая, Роза, молчала и не ревновала к сестре, которой она всем была обязана, и у которой, правда, без умысла, она отняла мужа; еще Филиппа могла бы, может быть, ревновать к ней; но как, и это было понятно, могла она ревновать к Розе, зная, что



    она — ее миленочек, как она ее называла, — не хотела ее обмануть и ни в чем не была виновата. Значит как же? Для обеих существовал только один священный нерушимый брак; преданность мужу, который работает, отцу... Он почти все время был в плавании, проводя на суше только два,— три дня в месяц. Что же, раз бог допустил возвращение одной из них, раз бог так хотел, они будут, каждая по очереди, ожидать утомленного морем мужа.

    Все эти рассуждения были здравы, честны и достойны, но именно потому, что они были здравы, честны и достойны, они раздражали людей. На следующий день после приезда капитан Нино Мо был вызван мировым судьей и должен был выслушать строгую речь о противозаконности двоеженства. До этого он переговорил с адвокатом и перед судьей он пред­стал сосредоточенный, спокойный и цельный, как всегда.

    Он ему ответил, что о двоеженстве не может быть и речи, раз первая жена согласно бумагам считалась и будет счи­таться мертвой, что значит перед законом у него была одна только жена — вторая.

         Впрочем, — заключил он, — над законом людским, господин судья, стоит закон божий, я всегда старался ему быть послушным...

    Что мог ему возразить мировой судья?

    Но потом опять возникли затруднения: аккуратно, каждые пят;ь месяцев, капитан Нино Мо появлялся, чтобы записать новорожденного: «Этот от живой; этот от мертвой».

    В первый раз, когда надо было записать ребенка, которым вторая жена была беременна еще до возвращения первой, все сошло великолепно, и его вполне законно зарегистри­ровали; но как же быть с ребенком, которого через пять месяцев родила Филиппа, по бумагам числящаяся мертвой?

    Либо первый, от мнимого брака, был незаконным, либо второй. Середины тут быть не могло.

    Капитан Нино Мо поднял руку, сбросил берет на нос и почесал затылок? потом он сказал чиновнику:

         Простите, но нельзя ли его записать законным сыном второй жены?

    Чиновник выпучил -глаза:                                        . . ; .



         Как так? От второй, когда пять месяцев тому назад...

         Вы правы, вы правы,—прервал его капитан Нино и снова стал чесать затылок; — но как же тогда быть?

         Как быть? — заорал чиновник.— Вы меня об этом спрашиваете? Да кто вы такой? Бей, султан, паша? Кто вы? Вы бы должны были сами соображать, чорт вас возьми, а не приходить сюда меня путать!

    Капитан Нино Мо отступил на шаг и приставил к своей груди оба указательных пальца:

         Я? — воскликнул он, — при чем же я тут, синьор? Раз богу так угодно?

    Но, когда чиновник услышал слово — бог, он пришел в совершенную ярость.                                                          ^

         Бог! Бог! Бог!.. Вечно бог! Умрет кто-нибудь—бог! не умрет—бог! Ребенок родится—бог! У вас две жены—бог! Убирайтесь вы с вашим богом кчорту! Приходите по крайней мере каждые девять месяцев; соблюдайте приличие, обхо­дите закон, и я вам их всех под-ряд буду записывать закон­ными!

    Капитан Нино Мо невозмутимо выслушал бурную речь и ответил:

         Это не от меня зависит, синьор, делайте как хотите. Я выполняю свой долг... Целую ваши руки.

    И чрезвычайно аккуратно, каждые пять месяцев он при­носил доказательство того, что он исполняет свой долг, в твердой уверенности, что такова воля господня.

    , Перевод

    Э. Триоле.