Юридические исследования - ФЕРНАНД ДИВУАР. Б. ПЕСИС. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ФЕРНАНД ДИВУАР. Б. ПЕСИС.



    ЗАПАД И ВОСТОК

    СБОРНИК ВСЕСОЮЗНОГО ОБЩЕСТВА КУЛЬТУРНОЙ СВЯЗИ С ЗАГРАНИЦЕЙ

    МОСКВА

    1926


    Б. ПЕСИС.

    ФЕРНАНД ДИВУАР.

    . ( .

    " «Симультанеизм», видным Т представителем которого является Дивуар, представляет собой ответвление у н а н и- мистской школы (К последней принадлежит извест­ный русским читателям Жюль Ромен). Унанимизм вообще говоря .изображает «живой мир в его массовых, синтети­ческих движениях». Симультанеисты, варвируя те же по­ложения отмечают, что в действительности всякий ряд мыслей появляется и живет не одиноко, но в сплетении и пересечении с другими. «Образы движутся группами



    которые, соединяясь, создают прекрасные поэмы». «Это как бы многоэтажное видение мира, в котором каждое слово рождает производные импульсы, умножающиеся и теряю­щиеся в глубине, образуемой этим длинным рядом». Симуль- танеизм «постигает природу... в ее итоговом виде». ,Это под- черкиванье сообщаемости явлений, стремление изображать их возникающими одновременно (simultaneite — одновре­менность) ясно видно в произведениях Дивуара. Темы про­ходят в них вместе со своими разновидностями и антипо­дами, образы сопровождаются «двойниками», эхо. В стихах слышится как бы перекликанье.

    «Дитя в голубом,

    которое приходит к тебе на могилу, это Пьеро — твой внук.

    Ребенок, игры, вот мы вдвоем на твоей могиле».

    Или в другом стихотворении:

    «Мы были бы тут одни над другими,                                      

    как фундаменты зданий, . затерянные в земле.

    Как насекомые, ' с разбитыми телами, но и как крепкие камни, нагроможденные друг на друга».

    То же видно из стихотворения «Есенин». «Припевы» повторяют слова, рифмы, окончания строк, составляющих основную строфу.

    Ф,. Дивуар, как сказано, является видным симультанеи- стом. Клюар, автор книги о французских поэтах, назы­вает его «лириком мыс,ли», для которого большой вес имеют «вопросы морали». Самым известным произведением Дивуара считается поэма «Орфей». Что касается стихотворения «Есе­нин», то можно считать его до известной степени показатель­ным для Дивуара. Во всяком случае творчество русского поэта должно было найти отклик в поэзии Дивуара, воспев­шего «людей, разочарованных Городом, людей, у которых отнята греза о высшем, человечестве»



    Ф ДИВУАР

    ЕСЕНИН.

    Мужик, великий поэт сумасбродной Руси, простой как сталь топора.

    Смешно тебе, хулигану, гуляке,

    что можно песни продать и щегольнуть во фраке,

    и с жаром завзятого озорника

    говоришь про коров, про запах молока.

    Смеешься, пьянеешь, в глазах задор:

    «Я»— вор!».                                                                              

    Хорошо на сеновале, когда темно, тянуть, как из вымени, жаркое вино. Запах коров так свеж и прост.

    А я ученый и многое знал,

    о   чем ты, счастливец, и не слыхал, а у меня, ко всем сокровищам людей звонкая связка поддельных ключей.

    Не чувства, не мысли у меня, а жеманство дряхлеющей принцессы. '

    *      Сколько богатств расточаю, скорбя, . чтоб найти настоящую мысль, в цвету.

    Сколько богатств сжигаю, скорбя, чтобы раскрыть настоящую мысль,

    в цвету.

    О,                                                                                            как мне похитить у тебя                                                                                        ~

    твоих коров

    и твою простоту! .

    ,                                                Перевод

    ' ,                                                                                                                          Б. Песне.



    Б. ПЕСИС.

    ОТ ДАДА К СЮРРЕАЛИЗМУ.

    I.                                                                 '

    Французская литература последних лет вообще не склонна к четкому делению на группировки и распадается прост’о на ряд имен, иногда знаменующих собой то или иное напра­вление, но чаще всего совсем не связанных с определенной школой, или течением.

    Естественно, что появление какой-либо литературной организации, имеющей свои известным образом формулированные задачи, . свою декларированную 'по­литическую идеологию, свои манифесты, свой печатный орган и т. д., становится заметным событием литературной жизни.                                        .

    Такой именно литературной группой можно считать сюрреализм (сверхреализм), организованно суще­ствующий с конца 1224 года. Сюрреализм представляет собой один из последних этапов, а может быть, и последний этап в развитии той литературы, которая была непосредственно порождена войной и которая нашла свое крайнее выраже­ние в движении, известном под именем дадаизма, или просто «дада»х). Сюрреализм является детищем и заме­стителем дада, поскольку основатели и вожди этого послед­него стали основателями и вождями новой сюрреалистской школы.                                    i

    Дадаизм не был чисто французским изобретением. Три­стан Тцара, автор манифеста французских дадаистов (обна­родованного в 1918 г.), заимствовал его основы у швейцарца Валь Сернера, еще до 19,18 г. выпустившего соответствую­щую декларацию на немецком языке. В создании дадаизма принимал участие еще один немец-по,эт Хальсенбек, вместе с Тцарой «проектировавший обозрение с названием, которое не имело бы никакого определенного значения и было бы пригодно для всех стран». Тцара случайно нашел д словаре слово «дада». «Слово понравилось всем, но обозрение не вышло за отсутствием средств» 2). Впрочем, Тцара очевидно преувеличивает,. свой вклад в дадаизм; по крайней мере Брекон упрекает его в • том, что он «присвоил себе без-


    ') Dada—лошадка (на языке детей).

    2)     Воспоминания Тцары о дадаизме. «Nouvelles .Litteraires» X —19‘24.



    наказанно полномочия тех, кого он ограбил» (Бретон оче­видно имеет в виду Сернера и Хальсенбека).

    В 1918 году был написан Тцарой последний из его семи манифестов и прочитан автором в Цюрихе., К манифесту вскоре присоединились А. Бретон, Ф. Супо, JI. Арагон и др. будущие вожди дадаизма. В 1,919 году Тцара прибыл в Па­риж и составил вместе с вышеупомянутыми писателями группу французских дадаистов. Сторонники дада, являв­шегося по мнению его теперешнего, так сказать, посмертного критика, Бернье — «логическим нигилизмом», «прежде всего заявили, что они ничего не хотят». «Не надо больше ни художников, ни писателей, ни религии, ни монархистов, ни анархистов, ни социализма, ни полиции». Так сказали дадаисты в своем манифесте. Дадаизм — принципиально оппозиционен. «Достаточно произнести какую-нибудь фразу, чтобы противоположная ей по смыслу считалась дадаист- ской». Оппозицию ради оппозиции дадаисты перенесли и в свои политические декларации. «Мы объявляем себя сто­ронниками всякой революции, откуда бы она ни исходила. «Мир во что бы то ни стало — вот лозунг дадаистов во время войны». В мирное время их лозунгом будет — «война во что бы то ни стало».

    ^ Дадаизм не считает себя школой, в частности—литератур­ной школой. «Если мы слывем за писателей, то это потому, что в первую очередь мы накидываемся на язык, который есть худшая из условностей»1). Пожалуй, самым характер­ным для дадаизма является его военное происхождение. Андре Жермен, автор интересной книги «От Пруста до да­даистов», называет дадаизм «последней бомбой войны». Жермен считает дадаизм не только родственным, но и анало­гичным войне. «Дадаизм ударил нас по голове, как кулак негра». «Но — будем откровенны,,— разве вы не любили, как все, войны, разве вы не находили естественным, что уничтожаются люди и города?» «Теперь—кончает Жермен— ...замечаешь,, что Сазонов, Вильгельм II, Пуанкаре—были дадаистами в большом масштабе».

    Эта цитата интересна тем, что характеризует дадаизм, как «состояние духа». Так именно определяют дадаизм его собственные теоретики. Уродливые и просто шаблонные черты дада с его «вкусом к скандалу ради скандала», с его «дерзким отрицанием», «анархическим характером его протеста» — обнаруживаются при первом взгляде и могут


    1)                                                                                       Все цитаты, при которых нет ебьиши на источник, взяты из книги Андре Бретона «Потерянные шаги» (Andre Breton. «Les- pas perdus»).                                *           - • ■



    в настоящее время обойтись без комментариев. Гораздо важнее отметить в дадаизме то, что содержится в нем, н е- смотря на скандальный характер его выступлений, несмотря на ломанье, которое во многом напоминает ранний период биографии русского футуризма.

    П. С. Коган в статье о сверхреализме («Искусство» №2), отмечая искренность этого течения, находит, что оно является в известном смысле «криком души». Это верно и по отношению к дадаизму. Можно сказать, что дадаизм был не столько криком литературной моды, сколько криком души, размытой, опорожненной годами империали­стической войны.

    Конечно, дадаизм производил «несерьезное» впечатление, но ведь на следующий день после войны — особенно серьез­ными во Франции были те, кто подписывал Версальский договор, те, кто обдумывал будущие репарации.

    В сравнении с этой солидностью — несомненно револю­ционным, протестующим казалось поведение дадаистов, еще во время войны назвавших маршала Фоша «печником» (fumiste),- а Вильсона — «идиотом», а после войны заявив­ших, что они (дадаисты) «ненавидят всякий консерватизм».

    Необходимо особенно подчеркнуть, что дадаизм в том виде, в каком он существовал, был, в сущности, рассчитан на «последние времена», на близость какой-то катастрофы. Дада прозвучало. После него что-то должно было рухнуть. Так представляли себе положение дадаисты. Бретон писал по этому поводу: «Единственное, что может вызволить нас из клетки, в которой мы бьемся, это—-революция, и пусть она будет какой-угодно кровавой. Я 'призываю ее изо всех сил». Революции, как известно, дадаизм не сделал. Он был создан для военного и, особенно, послевоенного периода и кончился вместе с последним. По самому существу своему дадаизм не мог дышать одним воздухом с какой бы то ни было стабилизацией.

    Уже к 1921 году определился кризис дада. Бретон откро­венно признал это и выразил сожаление, что дадаисты ока­зались не из того «взрывчатого материала», который был нужен, ибо «не плохо было бы восстановить законы тер­рора для духа».

    Как бы то ни было, дадаизм вследствие внутренних раздоров «потерял всякий смысл», и Бретон провозгласил в свойственной ему крайней манере: «Бросьте! Бросьте все! Бросьте матерей, жен, любовниц!.. Бросьте дада!.. От­правляйтесь в дорогу»... И в самом доле дадаисты раз­брелись, и дадаизм, как литературная группа, перестал существовать.



    II.

    V

    В книге, посвященной дадаизму («Les pas perdus»), Бре­тон рассказывает об опытах, которые, как можно теперь судить, привели впоследствии к созданию теории сверх­реализма. Опыты эти носили довольно откровенный спири­тический характер. Кто-нибудь из присутствовавших на сеансе, приведенный непонятным образом в состояние транса, отвечал письменно или устно на задававшиеся ему вопросы. Ответы эти, очевидно, поразили Бретона своей глубиной, или верностью, так как он стал систематически сообщать их своим' читателям. Неведомую среду, из которой медиумы черпали свои откровения, Бретон определил, как «сверх- реальную», а самое состояние медиумов, как «психический автоматизм, соответствующий состоянию сна. (Ниже мы увидим, что и сюрреализм вообще Бретон объяснил в таких же терминах).

    Вскоре было решено, что такое «рассказыванье снов» («recits de reves»), «будучи подчинено определенной человече­ской воле, определенной литературной цели, могло бы стать очень плодотворным». Тристан Тцара утверждает, что еще во времена дадаизма производились эксперименты, содер­жавшие зерно будущих сюрреалистских «актов». «Дадаизм — говорит Тцара в цитированных уже воспоминаниях — отпра­влялся от сюрреализма, в том смысле, в каком понимал его Аполлинэр, т.-е. в смысле расширения принципов произволь­ности в творчестве». «С 1,920 года я (т.-е. Тцара), Элюар, Арагон, Бретон и Супо начали заниматься в кафе «Сэра» экспериментами, которые ныне так модны. Они состояли в том, чтобы с хронометром на столе в течение 3 минут написать поэму»...

    Такими опытами бывшие дадаисты были приведены в конце 1,924 года к созданию новой сюрреалистской школы. В декабре 1924 года вышел первый номер сюрреалистского журнала «Сюрреалистская Революция». ■

    Сюрреализм,'как он трактуется в манифесте этой группы, принадлежащем перу все того же Бретона, противопола­гает реальной жизни — жизнь воображения (imagination). Возможности реальной жизни определенным образом огра­ничены, «но нам остается безграничная свобода духа». Только воображение дает представление о том, что воз­можно, а так как полной жизнью воображение живет только во сне, где «не существует страшного.вопроса возмож­ности» (курсив мой. Б. П.), то Бретон считает, состояние сна «важнейшей частью психического мира человека». «Сон



    по всем признакам представляется цельным и носит все черты организованности^. Граница между ним и бодрство­ванием— условна. Оба состояния должны быть уравнены в правах. «Почему бы — вопрошает Бретон — мне не ожи­дать от сна указаний более важных, чем те, которые я полу­чаю от сознания». «Не может ли и сон (его содержание, мысл ь. Б. П.) употребляться для разрешения основных вопросов жизни». «Я верю,—говорит Бретон, — что оба эти состояния (сон и бодрствование), на вид столь противоре­чивые, разрешатся в будущем в , высшую реальность, в сверхреальность, если можно так выразиться». Только расширив таким образом территорию нашего опыта, мы можем разрешить все проблемы современной жизни, «логические концы» которых ускользают от нас, покуда мы остаемся «в царстве логики».

    Нечего и говорить, что для всякого творчества сюрреа­лизм оказывается, по мнению Бретона, незаменимым. В «Ма­нифесте сюрреализма» творческий сюрреализм определяется, как «психический автоматизм, посредством которого выра­жается устно, письменно, или каким-нибудь иным способом действительная работа мысли». Сюрреалист творит «под диктовку мысли, вне какой-либо эстетической, или мораль­ной заинтересованности».

    Бретон раскрывает нам все «секреты магического сюр- реалистского ^искусства». Творческий акт по его рецепту должен протекать следующим образом: «Примите положе­ние наиболее благоприятное для сосредоточения мысли , на самой себе». «Приведите себя в максимально пассивное со­стояние». «Постарайтесь отвлечься от своего гения,, своих талантов и талантов всех других людей»... Затем — «пишите быстро,, без предвзятой темы, настолько быстро,, чтобы не поддаваться соблазну перечитывать» то, что уже написано. «Первая фраза придет сама собой»... «труднее обстоит дело с следующей фразой» — признается Бретон, но «это, впро­чем, не должно вас волновать», ибо «в этом, главным обра­зом, и заключается интерес сюрреалистской игры». И так можно продолжать «сколько вам угодно».'

    Кроме тайн литературного творчества Бретоновская магия обладает еще секретом того, как — по сюрреалистскому методу — «не скучать в обществе», как бороться «против смерти», «как делать доклады» и т. д. и т.'д. ,    

    Собственно- литературный сюрреализм ищет своего оправдания в якобы существующем соответствии сверхр.еалистского метода с психологическим процессом художественного,творчества. Так, например, происхождение художественного образа — по мнению Бретона — может



    быть объяснено только сюрреапистски, поскольку образ возникает из мгновенного, бессознательного «сближения или сравнения двух реальностей». Всякий гений сверх- реалистичен, поскольку творчество его отличается «внезап­ной бессмысленностью» (absurdite immediate), которая, однако, в конечном счете, соответствует объективному поло­жению вещей.

    Судя по общей характеристике литературного сюрреа­лизма, его можно бы трактовать как некое искание в области психологии творчества, подкрепляемое рядом эксперимен­тов, производимых «под диктовку мысли» (Вспомним хотя бы трехминутные поэмы Тристана Тцары).

    Однако такой постановки вопроса не допускает прак­тика сюрреалистов, производящих свои «акты» в форме рассказов, стихов, романов и не так уже «автоматически», чтобы нельзя было рассматривать сюрреализм, как явле­ние организованного художественного творчества. ,

    Говоря об организованности, мы, конечно, не имеем в виду «истинно-сюрреалистских» произведений, к которым, очевидно, следует отнести такие работы, как, напр., записи снов, помещенные в № 3 «Сюрреалистской Революции».

    В номере этом имеется отдел, который мог бы носить заголовок «Что снится сюрреалистам и их знакомым детям» и который содержит записи снов, посещающих людей от 9-летнего и до энного возраста.

    Более сомнительна сюрреалистская ценность таких ве­щей, как, напр., глоссарий—толковый словарь, помещен­ный в том же № журнала. Слово «langage» (речь, язык) толкуется сюрреалистами, как «bagage lent de lesprit» (медлительный груз мысли, духа); слово «marbre» (мрамор) как неподвижное дерево (ветвь) жил («apbre immuable des veines») и т. п. Игра эта понятна (и не представляет ничего нового) для всякого, кто знаком хотя бы с словотолко­ваниями Андрея Белого. (Ср. его человек = чело-века, человечество = чело-(идеи) — вече — (общество) — ство (мате­риальное основание). По примерам Белого можно соста­вить себе некоторое представление о словотолковании сюрреа­листов.

    Образцом сюрреалистского творчества должны служить и «152 пословицы, в применении к современному вкусу», сочиненные Элюаром и Пэрэ. «Применение» можно проде­монстрировать хотя бы на следующих примерах: «Солнце не светит ни для кого», «Дети, которые разговаривают, обычно не плачут» и т. д.1).


    1)  Образцом истинно-сюрреалистского творчества могут служить также помещаемые ниже произведения А. Бретона.



    Впрочем, творчество сюрреалистов не ограничивается произведениями такого типа. Для доказательства достаточно назвать хотя бы романы Филиппа Супо: «Прицелься!» («Еп joue») и «Бар любви» («Le bar de lamour»). Оба романа написаны в 1925 году.

    Героем первого является совершенно развинченный человек, не способный ни к какой жизненной борьбе. Иногда в нем просыпается какая-то сила, тогда он врывается, напр., в ресторан, кричит хозяину «вор!», кассирше — «рас­путница!»... Такие мгновения редки. Обычно-он ни на что не может решиться. Не может решить — «ни что читать ему, ни где обедать». В романе «Еп joue» изображено «настроение современной французской молодежи, ее... романтический пессимизм и тревожная жажда действия» («Nouvelle Revue frangaise»). Пожалуй, можно назвать еще «Жанну д’Арк» Жозефа Дельтейля, хоть он и бывший сюрреалист (имеются уже и такие) и ныне обратился к католицизму *).

    Еще Тристан Тцара высказывал пожелание, чтобы сюр­реализм стал не просто «литературной дракой», чтобы он не ограничивался «клиническим интересом», какой предста­вляют его опыты, а сделался бы чем-то вроде целостного миросозерцания. В начале вопрос был поставлен именно так. Сюрреалисты выдавали свои построения за миросозерца­ние и даже, предлагали с их помощью разрешать «главные проблемы жизни».

    В последнее время сюрреалисты признали свою теорию только «методом мышления», объявив себя в области идеоло­гии, в частности — политической идеологии, привержен­цами революционного марксизма («Clarte» — ноябрь).

    Деятельность сюрреалистов в этом плане представляет для нас известный интерес, в частности заслуживают внима­нья их последние выступления, закончившиеся соглашением с революционной группой французской интеллигенции, объединенной вокруг журнала «Клартэ». Еще летом 1925 года, во время войны в Марокко, сюрреалисты в лице Филиппа Супо подписали декларацию французской рево­люционной интеллигенции — «Революция везде и прежде всего». В последнее время Бретон, Арагон, Дено и др. представители школы приняли участие в редактировании «Клартэ». В журнале помещено несколько статей, в которых сюрреализм объявляется «методом мышления, направлен­ным против эксплоатации разума капиталистическим обще­ством». Сюрреалисты признают, что «революция может


    *) Рецензия на книгу Ж. Дельтейля «Жанна д’Арк»—помещена ниже в отделе библиографии.                                      



    произойти только на социальной и экономической базе, все же т. наз. революции духа являются буржуазной выдум­кой». Сюрреализм «антиэстетичен и возвращает духу чистоту, необходимую для революционного художника». «В момент Революции не будет и речи о сюрреализме, как таковом»,— обещает нам Луи Арагон в статье «Революционный смысл сюрреализма».

    Последняя фраза характерна для сюрреалистов из «Клартз», ликвидировавших большую часть своих иллюзий, но все еще не теряющих надежды просуществовать, в качестве сюрреалистов, До наступления революции во Франции. Эта нотка фракционного упорства, свидетельствующего о том, что сюрреалисты остро переживают момент расставанья со своим прошлым, встречается и у других писателей этой школы. На страницах «Гражданской Войны» (б. «Кларте») Бретон тешит себя мыслью, что его не заставят «в целях утилитарных отказаться от сюрреалистской деятельности» (!).

    Такова атмосфера, в которой протекает совместная работа б. «Клартэ» и сюрреалистов. Очевидно, что этот союз не упраздняет сумасбродства и анархичности сюрреализма, но он во всяком случае вызвал смущение в рядах французской буржуазной интеллигенции, не ожидавшей такой «серьезности» от эксцентричных сюрреалистов.

    Будем надеяться, что усердное изучение марксистской теории, к которому — по словам «Клартэ» — приступили сюрреалисты, поможет им правильно оценить значение вся­ких литературно-нигилистических исканий, и сделает дей­ствительно ощутимым «революционный смысл сюрре­ализма», декларированный в «Клартз».


    ПОЛЬ ЭЛЮАР.

    РАБОЧИЙ.

    При виде деревьев думать о досках, при виде гор — о туннелях.

    В прекрасные годы, в годы силы Ткать железо, месить камни,

    Делать прекрасной природу, Природу без украшений. Работать.



    БОКСЕР.

    О! Прелесть огромного, взволнованного кулака —

    мяч матча,

    Правильное положение сердца

    (сердце бьется на высоте взмаха), прыжок и никакого страха *).


    МАНИЯ.

    После многих лет благоразумия, во. время которых мир был прозрачен, как иголка, нужно ли еще что-нибудь, кроме воркованья?

    После того, как соперничали, отдавали должное и расточали

    сокровища

    многих красных губ с красными пятнышками и многих белых ног с белыми ступнями, — где же мы, наконец, находимся? 2).


    ОТРЫВОК.

    ... На землю, на землю все, что плавает, на землю, на землю все, что летает.

    Мне нужны рыбы,

    Чтоб держать венок над моей головой. Мне птицы нужны, чтоб я мог говорить с толпой 3).


    J) Из книги «Нужда жизни и последствия снов», 1921 г.


    2)  Из книги «Повторения», 1922 г.


    3)  «Сюрреалистическая Революция», 1924 г.



    бенжамец пэрэ.

    КРОМСАЙТЕ!

    На карте имеются узоры, Называемые заливами.

    Дети бросают в них лягушек, а родители будут искать их, чтоб обучить их цивилизации


    Макс Эрнст.—Рисунок.


    и разъяснить им их долг перед отечеством.

    Нечего и говорить, что лягушкам на все это наплевать. В один прекрасный день

    Какой-нибудь солдат                                      

    и фермерша Займутся любовью на глазах у своих кур.

    Куры умрут,

    а на их могилах

    вырастет маленький сухенький зад. который сумеет плясать бостон.

    Это и будет возмездием солдата и фермерши J).

    х) Из сборников «Litteratures», 1923 г.

    Запад и Восток. Кн. I.                                                                                                                                          6



     

     

    82

    СТИХИ CIOPI ЕАЛИСТОВ

    ЛУИ АРАГОН.


    БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ ФИЛОСОФСТВОВАНИЕ.

    I.

    Принесем в жертву волов — на деревьях.

    Женские тела в полях прекрасны и трогательны, как яблоки.

    Бело, бело, бело.

    Кровь и снег сквозь мою бороду и хвост.

    Принесем в жертву быков — на деревьях.

    II.

    Проклятый каменотес, проклятый каменотес, проклятый каменотес.

    (Хором). Проклятый крушитель камней, проклятый крушитель сердец.

    (Соло). Я пошел по его пути1).

    АНДРЕ БРЕТОН.

    ПОЭМАЛ'13 ГАЗЕТНЫХ ВЫРЕЗОК: Сударыня,

    пара                                                

    _                                  Шелковых чулок

    '                         Не есть

    ПРЫЖОК в ПУСТОТУ любовь прежде всего

    ВСЕ МОГЛО ВЫ УСТРОИТЬСЯ ТАК ХОРОШО Париж большая деревня ПРИСМАТРИВАЙТ

    За огнем, который скрывает молитву


    ‘) Из сборников «Litteratures>, 1923 г.



    ХОРОШЕЙ ПОГОДЫ ЗНАЙТЕ, ЧТО

    УЛЬТРА-ФИОЛЕТОВЫЕ ЛУЧИ. выполнили свое назначение

    КРАТКОЕ и ПРЕКРАСНОЕ.'


    АНДРЕ БРЕТОН.


    ,                           РАСТВОРИМАЯ РЫБА.

    (Манифест сюрреализма)

    Женщина с непорочной грудью стояла у входа в пассаш Жоффруа, освещенная песнями. Она не заставила просить себя и последовала за иной. Я крикнул шофферу адрес

    6*



    Rendez-Vous. Rendez-Vous собственной персоной было моим недавним знакомым. Rendez-Vous было ни старым, ни молодым и держало вблизи Нэйских ворот небольшую торговлю битым стеклом.

         Кто ты?

         Порыв смертной лиры, звенящей на берегу столиц. Прости мне зло, которое я тебе причиню.

    Она сказала мне также, что поранила себе руку зеркалом, в котором были сделаны золотом, серебром и синью обычные надписи. Я взял ее руку и, поднеся к губам, заметил, что она прозрачна и что сквозь нее виден сад, в который уходят жить наиболее испытанные из божественных существ.

    Очарование рассеялось, как только мы коснулись ногами земли. Ведомые дождем чертополохов, мы переступили порог жилища Rendez-Vous, с ужасом отстранив от себя огромные шкуры солнечного кролика. Rendez-Vous, державшееся настороже, было занято починкой длинного светлого тре­льяжа. Давно уже монахи нашли способ расплести трельяж и подвесить к небу свои собственные нескромные кисти. Rendez-Vous пыталось помочь беде с помощью белой лианы, которая относилась, вероятно, к дням моей юности. Rendez­Vous весело посвистывало за работой и, казалось, обратило на нас не больше внимания, чем на пение жаворонка. Оно еле бросило нам «добрый вечер» голубого вина: приветствие отразилось в часах и затерялось в трагических крестообраз­ных бороздах страхов.

    Под этой просмоленной крышей нашли приют до отъезда— я и образ моих мыслей. На крепостном валу производились земляные работы. Было похоже на то, что нас хотят смять стеклянными розами. В ужасном грохоте, с которым они падали, вылетая из огромных волосяных кранов, оставалось место только для нашего крайнего неудовольствия. Но мы ведь пришли сюда для осуществления нашего неотъемлемого права искупаться в стекле, избавиться от тех каменных снов и беспрерывных надежд, которые бессильна унести вода. Этим объясняется угрюмость Rendez-Vous. Этот человек выполнял столь тяжелую задачу, что ничто не могло развлечь его даже во время его досугов. На утро мы распрощались



    с ним одним взглядом, который должен был обозначать, что мы не принадлежим уже к жизни и что, если мы


    Иллюстрация худ. Макса Эрнста к стихам П. Элюара. 1922 г.


    и выйдем когда-нибудь из этого состояния, то, подобно открывателям источников, для того, чтобы коснуться- неба • евоим громовым жезлом.   . . . .



    В это время глубокие перемены произошли во всем чув­ственном мире. У входа в Нью-Йорк стояла теперь не осве­щавшая мир Свобода, а Любовь, что ведь не одно и то же. В Аляске вечные собаки, с ушами по ветру, умчались вместе с санками. Индию потрясло дрожание ртути, и в самом Париже, вдоль Сены, производилась выдача паспортов все одной и той же женщине на предмет выезда из города.

    Так мужчина и женщина, брошенные на широкой белой дороге, исчерпывают медленное убеждение в том, что они просто дерево, которому сделана прививка.

    Но дух, следящий за многочисленными пассами, которые изображает нам этот рассказ, готов к тому, что я вдруг поте­ряю терпение. Как относятся все эти вещи к одобрению чита­теля, верит ли читатель, что прыжок антилопы рассчитан сообразно с желанием ее избежать внезапных поворотов полей? Мы проснулись в то утро бок о бок. Наша постель, обыкновенных размеров, напоминала своим строением мост— я хочу сказать, что прошло много времени. Светлая река катила над нами клетки своих шумов, обледенелый, покры­тый гигантскими звездами небоскреб, шатаясь, двигался нам навстречу. Орел, белый, как философский камень, парил над Новой Гвинеей. Та, которую я уже не называл иначе, как «Слепая Полного Сиянья» или «Альбиносские Ворота», вздохнула и позвала меня. Мы долго занимались любовью подобно скрипу, какой бывает в мебели. Мы любили так же, как бьет солнце, закрываются гробы, зовет молчание и сияет ночь. В наших, никогда не открывавшихся, глазах билась только наша чистейшая судьба. На высоте насекомых возникали чрезвычайно короткие искры: при виде их мы сжимали кулаки от неожиданности и боли.

    Тогда, с бесконечными предосторожностями, мы пригото­вились к исчезновению. Наняв великолепное помещение, мы давали в нем ежевечерне пышные пиры. Появление «Альбиносских Ворот» с длинным шлейфом неизменно про­изводило огромное впечатление. На наших фантастических приемах бывали пресловутые Агаты; в саду была уста­новлена огромная кварцевая пушка. Потом — на словах, которые были одно • ниже другого, по-новому светилась



    «Альбиносские Ворота», и я целыми часами смотрел сквозь ее голову на рыбок, которых очень любил. Одним из моих постоянных развлечений стало обнимать ее, чтобы видеть, как бегут от ее головы синие стрелки хрупких рыбок..

    Наступил день, в который я больше не увидел той, кото­рая была здесь моей гибелью и моей защитой.

    С тех пор я знавал человека, у которого вместо тела было зеркало, волосы были выдержаны в стиле Людовика XV, а в глазах блестели сумасшедшие нечистоты. Я видел, как на железнодорожную стрелку села великолепная птица шпал, и в неподвижных ранах, бывших еще глазами, прошло то холод­ное упрямство крови, которое и есть — непобедимый взгляд.

    Сердцем я не на земле.

    Когда вы берете за руку ребенка, чтобы отвести его к даче, или женщину за талию, чтобы очаровать, или старца за бороду, чтобы приветствовать его, я тку, как молнию, свою ткань ложного обольщения, этот странный многоуголь­ник, который вызывает упреки. Позже, когда взорвется бутылка с росой, и вы молчаливо войдете в листья, и абсо­лютная весна, которая готовится, откроет свои шлюзы, вы вспомните о любовнике «Альбиносских Ворот», который будет отдыхать на плетенках удовольствий и не пожелает ничего другого, как только вновь обучить бога тому, чему бог обучил его самого.

    «Альбиносские Ворота» здесь, в тени. Она стирает шаг' за шагом все, что пугает меня, и заставляет плакать, осле­пляя своими огненными гонгами. Я сторожу «Альбиносские Ворота», твердо решив пропускать только, трупы, в обоих смыслах. Я не умер еще и наслаждаюсь иногда зрелищем любви. Человеческая любовь преследовала меня всюду, и, что бы я о ней ни говорил, я знаю, что она полна козней, как чаши, которые волки ставят на снег. Человеческая любовь подобна большим зеркалам, которые встречаются у крестьянок и бывают окаймлены красным или — реже — голубым бархатом. Я прячусь за этими зеркалами близ «Альбиносских Ворот», которые открываются всегда внутрь.

    Перевод

    Б. Песис.