Юридические исследования - ЧЕШСКАЯ ХРОНИКА. КОЗЬМА ПРАЖСКИЙ. Часть 2. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ЧЕШСКАЯ ХРОНИКА. КОЗЬМА ПРАЖСКИЙ. Часть 2.


    Родоначальником чешской историографии,, автором пер¬вой «Чешской хроники» («Chronica boemorum») является пражский каноник, декан капитула собора св. Вита — Козьма Пражский, В обширной литературе, посвященной «Чешской хронике» Козьмы, за ним утвердилась слава «Геродота чешской истории».


    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ИНСТИТУТ ИСТОРИИ

    ИНСТИТУТ

    СЛАВЯНОВЕДЕНИЯ

    ПАМЯТНИКИ

    СРЕДНЕВЕКОВОЙ

    ИСТОРИИ НАРОДОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ И ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ


    КОЗЬМА ПРАЖСКИЙ

    ЧЕШСКАЯ

    ХРОНИКА

    ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ, ПЕРЕВОД И КОММЕНТАРИИ Г. Э. САНЧУКА

    ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР МОСКВА 1962

    РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ:

    Академик М. Н. ТИХОМИРОВ (главный редактор),

    В. Д. КОРОЛЮК, С. А. НИКИТИН, К. А. ОСИПОВА. П. Н. ТРЕТЬЯКОВ, 3. В. УДАЛЬЦОВА

    ОТВЕТСТВЕННЫЕ РЕДАКТОРЫ ТОМА

    Л. В. РАЗУМОВСКАЯ и В. С. СОКОЛОВ

     

     

    37

    В тот же год

    Император, третий Оттон, с этого света ушел,

    Жить чтоб на небе, где каждый верный живет.

    Ему наследовал сын его, император Генрих1. Среди прочих великих дел, которые свершил он за свою жизнь во имя Христа, он воздвиг град на одной горе, приобре­тенной им за большие деньги у владельца того места Па- бона; отсюда название Бабенберг2, что значит гора Пабона. Там же Генрих основал епископство, которое на­
    делил такими владениями и правами, что это епископ­ство считается не последним, но вторым во всей Восточ­ной Франции. Он построил там еще храм необыкновен­ной величины, посвятив его святой деве Марии и святому мученику Георгию; этот храм он также одарил столь щедро церковными атрибутами, золотыми и серебряными украшениями и разными королевскими драгоценностями, что мне представляется лучше об этом умолчать, чем рас­сказать меньше того, что было.

    Но для пользы из многих событий я поведаю только

    одно.

    Недалеко от названного города жил некий отшель­ник, который был преисполнен святой добродетелью, подоб­но архимандриту. Часто император, делая вид, что идет на охоту или придумывая еще какой-либо предлог, втайне за­хаживал к нему вместе со своим слугой и вверял себя его молитвам. А когда император узнал, что этот отшельник со­бирается идти в Иерусалим помолиться, он дал ему для тела и крови господних золотую чашу, которая в соответ­ствии со своей величиной имела с обеих сторон ручки, которые мы в просторечье называем ушками, чтобы каж­дый мог легко ее поднимать. Дав отшельнику достаточно .денег на дорогу, император просил его путем трехкратного погружения омыть чашу в Иордане3, где Христос был крещен Иоанном. И что же? Божий человек отправился в Иерусалим и исполнил, как было сказано, окунув чашу трижды в воду Иордана. Возвращаясь затем через Кон­стантинополь, он шел через Болгарию. Здесь жил некий отшельник, который вел святую жизнь. Иерусалимский отшельник придя к [болгарскому], после многих и долгих собеседований с ним по вопросам святой веры смиренно просил молить бага о здоровье императора Генриха. На это тот ответил: «О его здоровье молить уже не следует, так как император Генрих перенесся из этой юдоли слез в места [отдыха] блаженных». Тогда отшельник стал на­
    стойчиво просить его сказать, откуда тот это знает. Тот сказал: «В последнюю ночь, когда я не вполне бодрство­вал, но и не вполне спал, великое видение мне привиде­лось. Обширное, очень светлое, широкое и прекрасное поле, на нем я увидел отвратительных злых духов; из их ртов и носов исходило серное пламя; духи тащили за бороду упиравшегося императора Генриха, как бы на суд; другие [духи] вонзали в горло его железные вилы и крича­ли: «Он наш, он наш!» За ними, вдали следовали св. Ма­рия и св. Георгий. Они были как будто печальны и как будто хотели вырвать императора. Они спорили [с духа­ми], пока среди поля не появились весы, размером больше двух миль. На левую чашу духи положили большую тя­жесть, неизмеримого и неисчислимого веса. Она означала плохие дела [Генриха]. На противоположную [чашу] св. Георгий положил, как я видел, большой монастырь со всей оградой, золотые кресты, украшенные драгоценны­ми камнями, много перстней и груду золота, золотые под­свечники, кадильницы и множество облачений — все, что сделал император хорошего в течение своей жизни. Но та [чаша], на которой было плохое, все еще перевешива­ла, и [духи] кричали: «Наш, наш!». Тогда св. Мария взя­ла из рук св. Георгия большую золотую чашу и, трижды покачав головой, сказала: «Он, бесспорно, не ваш, а наш», и с большим негодованием она бросила чашу рядом с мо­настырем. Одна - ручка при этом отломилась со звоном. От падения ее огненная вереница исчезла. Св. Мария взяла императора за правую руку, а св. Георгий — за ле­вую, и они повели его, как я полагаю, в небесное жилище».

    Иерусалимский отшельник, раздумывая над тем, что было рассказано, нагнулся к своей поклаже и тут нашел ручку, отбитую от чаши, что предсказал отшельник. И по сей день эта чаша, как свидетельство великого чуда, на­ходится в монастыре св. Георгия в Бабенберге.

    В лето от рождества Христова 1003 убиты были Вршо- вичи.


    В лето от рождества Христова 1004. Умер мучениче­ской смертью Бенедикт со своими друзьями. Во времена императора Генриха, правившего Римской империей по­сле Оттона III, в Польше было пятеро монахов-отшель- ников, истых израелитов: Бенедикт, Матфей, Иоанн, Исаак, Кристиан и шестой Барнабаш уста их не знали об­мана, а руки их не творили плохих дел. Я мог бы напи­сать много о жизни этих отцов, но предпочитаю [сказать] немногое, ибо кушать всегда приятнее, когда пищу подают более скромно. Поведение их было похвальным, угодным богу, достойным удивления и примерным для тех людей, которые хотели им следовать. Ибо подвигам святых мы потому удивляемся, что, подражая им, такими же стать пытаемся. Несомненно, мы можем не без основания срав­нить этих пятерых мужей с пятью порталами спаситель­ной купели2 или пятью мудрыми девами, обладавшими елеем милосердия: будучи сами бедными, они насколько могли, одаряли милосердием бедняков Христовых, укры­вая их в своем жилище. Им была свойственна доброде­тель такого воздержания, что один только дважды, а дру­гой— однажды в неделю принимал пищу, но ни один из них — ежедневно. Пищей же им служили овощи, приго­товленные ими самими; хлеб они ели редко, рыбу никогда; горох и просо им дозволено 'было вкушать только на пас­ху. Пили они чистую воду, и ту © меру. Мясная пища им была противна; взглянуть на женщину означало для них заслужить проклятие. Одежда их, сотканная из волос конского хвоста и конской гривы, была грубой и суровой. Вместо подушки на постели был камень, покрывалом каж­дому служила рогожа, да и та старая.

    Покоя не знали они, молились всю ночь напролет,

    Народа грехи и свои хотели они замолить.

    Тела их, посиневшие от истязаний, ныли; утомленные


    от бесконечных коленопреклонений, они исходили потом. С распростертыми руками, с глазами, устремленными вперед, без устали каждый молился, так как на небе быть стремился. Они никогда не разговаривали между со­бой, а только с пришельцами, и притом очень немного. Они были действительно исполнителями закона божьего, а не только его созерцателями. В самом деле, истязая самих себя, усмиряя свои страсти и желания своего тела, они несли духом и телом крест Христа. И в мыслях и на деле они приносили -жертву, угодную богу; они делали это не за счет чужого имущества, а в ущерб собственному телу, так как ежедневно они били один другого.

    И было обычьем у них, что поутру, рано вставая.

    Они истязали себя, при этом молитву читая;

    И падая ниц, говорил монах тогда брату монаху:

    «Коль ты щадишь — ты грешишь, бьешь если,— бей ,не

    щадя».

    И стоявший с плетью отвечал: «Пусть будет, как хочешь!» И Христа он просит и брата истязает, говоря:

    «Простит господин наш Христос, отпустит грехи наши,

    братья»,

    Ложился на землю другой, свой зад под удар

    подставляя.

    Не молвил — «брат, больно, не бей» — один от ударов

    другого,

    А пел: «Надо мною ты сжалься, о боже» и «Бога вы

    славьте» 3.

    Ведь сносится легче удар, коль терпятся муки

    охотно.

    В то время, когда бог, видя свыше терпение, непороч­ную жизнь, твердость в вере и поступках [этих людей], ре­шил уже вознаградить своих святых за страдания и с по­мощью чуда пути их в царство блаженных ввести, к ним прибыл князь Мешко, до которого дошла слава об их святом образе жизни. Он пришел к ним с немногими
    спутниками, желая довериться этим святым людям. Когда [Мешко] нужду их узнал, то деньги большие им дал, а именно, мешок со ста гривнами. Вступив [с этими людьми] в содружество и участвуя с ними вместе в мо­литвах, он радостным вернулся к своему двору, завещав им помнить о нем. [Святые отцы] не знали, что делать с деньгами, так как никогда их столько не имели. Они стояли в изумлении и, наконец, один из них открыл рот — а они не говорили друг с другом уже в течение гголугода — и сказал:

    «Где золота клад и сребра, убежище смерть там

    находит.

    Тем, кого можно презренной деньгою купить, поля Елисейские трудно открыть, но поверженные в ужас, они будут адским мукам преданы в Этне. Без сомнения, это — искушение со стороны врага рода человеческого, который хочет превратить нас во врагов Христа. Ибо тот, кто ста­новится другом суетного мира, тот превращается в недру­га господу. Тот идет против бога, кто не стоит на страже заветов бога. Ибо бог сказал: «Никто не должен слу­жить двум господам»», И как бы поясняя это, монах до­бавил: «Вы не можете служить и богу и мамоне. Мы. бывшие до сих пор детьми скромности, превратимся в ра­бов мамоны. И разве те, что понесут золото, не задрожат при дуновении ветра? И разве

    Не будет петь путник, идя

    Без поклажи навстречу злодею?

    Разве к нам не приходили часто разбойники? Но за­чем им было нас убивать, если они ничего у нас не нахо­дили? И иногда, нанеся нам ранения, иногда, приняв благословение, они уходили в другое место. Но [теперь], наверное, уже пошла молва по свету, что мы любим мир, все мирское. Против нас говорят сами эти деньги, кото­рые никогда не могут безмолвствовать; и вот-вот в две­
    рях появится толпа разбойников, так как о том, что де­лают господа, обычно известно многим. Выбросить на­до быстрее все серебро: беда от денег и зло, портит ведь души оно; пусть его тем отдадут, которые к нему льнут».

    И вот, братья послали одного [из своей среды], по име­ни Барнабаш, который всегда ведал у них внешними дела­ми, к князю, чтобы он сказал ему от их имени следующее: «Хотя мы и грешники и люди недостойные, тем не менее мы всегда поминаем вас в своих молитвах. Мы никогда не имели серебра и иметь его не желаем. Ибо господь наш Иисус Христос требует от нас не серебра, а вдвое больше добра. Если монах имеет обол, то сам Ън не стоит обола. Возьми свое серебро: нам не положено иметь вещи недозволенные». Как только [посланец] отправился ко двору князя, тотчас, в первую же ночь, явился отряд гра­бителей. Они ворвались в дом и застали монахов за пе­нием псалмов. Приставив мечи к горлу монахов, они заявили:

    «Коль жить вы хотите, сребро, что храните,

    Нам дайте не медля, и жизнь сохраните.

    Нам точно известно, что деньги у вас короля».

    Призывая бога в свидетели, монахи стали решитель­но отрицать наличие у них денег. «Деньги, которые вы ищете,— говорили они,— находятся уже в казне князя. Они не были нам нужны. Если вы не верите, то вот наше жилище, обыскивайте его, сколько угодно, только не при­чиняйте нам зла». Но грабители остались тверже камня. «Слова излишни,— сказали они,— или вы отдадите нам деньги князя, или подвергнетесь суровой смертной каре». Они тотчас же грубо связали монахов и в течение всей ночи подвергали их разнообразным пыткам и в конце концов всех их убили мечом. И вот таким образом ярость безбожников перенесла монахов в царство небесное.

    Замучены были эти пять братьев — Бенедикт, Матфей, Иса­ак, Кристиан и Иоанн в лето от рождества Христова 1004, дня И ноября.

    39

    В лето от рождества Христова 1005.

    В лето от рождества Христова 1006.

    Заболела лихорадкой и была избавлена от телесных оков княгиня Гемма, эта жемчужина среди женщин. По­священная ей эпитафия в стихах, которую я то ли сам видел, то ли мне кажется, что я ее видел, звучит так:

    Здесь Гемма, жемчужина в жизни, лежит как прах

    простой.

    Скажи, молю: «Смилуйся, боже, ты над ее душой».

    В лето от рождества Христова 1007

    В лето от рождества Христова 1017 Дня И июня умер Тегдаг, третий епископ Пражской церкви. Он был достой­ным преемником святого епископа Адальберта: телом он был девственник, золотого нрава, прекрасный в своих поступках.. По примеру своего предшественника Тегдаг преследовал вверенный ему народ за нечестивые дела и если не телесно, то духовно он испытал мученичество. Он умер не обычной смертью, не как все люди, но после­довал господу в мире, в нем же он спит и почиет. В лето от рождества Христова 1018 [Тегдагу] наследовал епископ Эккард

    В лето от рождества Христова 1019.

    В лето от рождества Христова 1020.

    40

    Между тем сын кня'зя, Бржетислав, выйдя из детского возраста и став юношей, проявлял одну доблесть за дру­гой: он выделялся среди других удачей в делах, стройным
    телом, красивой осанкой, большой силой и умом; он был мужественным во время несчастья и умеренно кротким во время удачи. Жил в те времена в Германии некий весьма могущественный граф по прозвищу Оттон Белый1; по ли­нии отца он был королевской крови. У него была единст­венная дочь Юдифь2.

    Красотою всех девушек мира она далеко пре­взошла.

    Добрые отец и мать отдали [Юдифь] для обучения псалтири в монастырь под названием Свиной брод3. Мо­настырь этот был сильно укреплен и самым местополо­жением своим и своими стенами. Но разве какие-либо башни, пусть самые высокие, или какие-либо стены, пусть самые прочные, могут противостоять любви и удержать того, кто любит?

    Все побеждает любовь, ей и король уступает.

    И вот, прекраснейший юноша, храбрейший герой Бржетислав4 услышал о необыкновенной красоте и бла­городстве упомянутой выше девушки и о знатном проис­хождении ее родителей. И он уже не мог сдерживать сво­его порыва, и, размышляя лишь об одном — попытаться ли ему силой похитить [Юдифь], или заключить с ней брак, получив приданое, он предпочел действовать до­стойно мужчины, а не просить со склоненной головой. Ибо он знал врожденную надменность немцев, спесь, с которой они всегда смотрят на славян и на славянский язык. Но всегда бывает так, что чем труднее завоевать любовь, тем сильнее страсть, которую разжигает в лю­бовнике сын Венеры, бенера воспламенила разум юно­ши: он запылал подобно Этне. И Бржетислав сказал себе: «Иль я добьюсь почетного брака, или стану навечно по­смешищем; не может такого быть, чтобы она не стала моей. Юдифь, любимая мной, будет всегда со мной: она благородством всех превосходит, из знатного рода сама
    происходит; для меня она солнца ясней, дороже жизни моей; пусть здравствует она всегда, да будет вечная богу хвала». И он тотчас же приказал тем из своих, которых он знал как весьма решительных и верных ему, оседлать хороших, выносливых лошадей, а сам сделал вид, что отправиться к императору намеревается и быстро вер­нуться собирается. Его люди выполнили, что было при­казано, однако они не знали, что замышляет их господин. Их удивляло, что они едут так быстро; проделав весь путь приблизительно за семь дней, они под видом гостей въехали в ворота упомянутого монастыря. Сын князя запретил своим людям оглашать, кто он и откуда, и велел обращаться с ним, как если бы он был одним из них. И тут ему должен уступить итакиец, посредством хитро­сти нашедший сына Фетиды, здесь не должен хвастаться и илиакский пастух,’похитивший Тиндариду из Амикл5г ибо обоих их превзошел своей сметкой и крайней отвагой юноша Бржетислав. После того как путники получили разрешение переночевать в монастыре, Бржетислав, по­добно волку, который обходит овчарню и выискивает, с какой стороны ему ворваться, чтобы похитить невин­ную овцу, стал проницательно и хитро осматривать мо­настырь. Он хотел ворваться в него силой, но не осмелился это сделать, так как не имел с собой достаточного числа воинов. По счастливой случайности в этот день был празд­ник. И вот, стократ желанная Бржетиславу девушка» Юдифь, вышла со своими служанками из монастыря, ибо по обычаю девушки звонили в церкви в колокола к вечер­ней службе. Когда отважный юноша увидел ее, он на ра­достях забыл о себе. Схватив девушку, он бросился бежать, подобно волку, который, выскочив из укромного места и похитив овцу, бежит, (поджав хвост в поисках надежного убежища. Когда [Бржетислав] достиг ворот, он увидел, что они связаны цепью толще мельничной ве­ревки: путь к выходу был закрыт. Острым мечом он тот­час же, как стебель, разрубил цепь. И по сей день на

    одном из звеньев этой цепи можно видеть след этого сильного удара. Преследователи напали на друзей князя, которые ничего не знали, оставаясь в своих шатрах; од­ним они повыкалывали глаза и поотрезали носы, другим поотрубали руки и ноги; тем временем князь с трудом спасался под покровом ночи с немногими из своих при­ближенных и с похищенной девушкой. Похищена же была девушка Юдифь в лето от рождества Христова* 10216. Чтобы не давать немцам законного предлога об­винять чехов в нанесении им обиды, герой Бржетислав после встречи со своим отцом Ольдржихом немедленно отправился со своей молодой невестой в Моравию. Ибо еще до этого отец дал ему во власть всю Моравию, изгнав из всех городов поляков; схватив многих из них и сковав их, как всегда, по сотням, он приказал продать их в Венгрию и дальше, ибо после смерти Болеслава II поляки действительно силой завладели как городом Пра­гой, так и всей Моравией.

    В лето от рождества Христова 1022. В Польше про­исходило преследование христиан.

    В лето от рождества Христова 1023, 8 августа, Эккард, четвертый епископ Пражской церкви, ушел с этого све­та с тем, чтобы обрести вечную жизнь. Этот епископ был человеком непреклонным по отношению к людям силь­ным, справедливым и умеренным по отношению к людям простым и кротким. Он был весьма красноречивым про­поведником, верным слугой божьей челяди в отмерива­нии пшеницы. Эккард постановил, что каждый, кто имеет пахотное поле — будь это человек сильный и богатый или будь это бедняк — должен в качестве десятины платить епископу со своего феода или аллода7 две меры: одну меру пшеницы и одну меру овса, причем каждая мера должна быть размером в пять ладоней и два пальца. До этого, как впервые было установлено при епископе Дет- маре, в качестве десятины давали две копны хлеба; счи­тается, что в копне пятьдесят снопов. После смерти
    [Эккарда] епископство занял Иззо8, который в том же году, 29 декабря, получил посвящение от майнцского архиепископа.

    41

    В лето от рождества Христова 1024, 12 июля умер король Генрих1.

    В лето от рождества Христова 1025. Умер король Боле­слав 2.

    В лето от рождества Христова 1026.

    В лето от рождества Христова 1030.

    В этом году князь Бржетислав нанес поражение венг­рам и опустошил Венгрию до города Остригома3. В том же году, 30 января, пятый епископ Пражской церкви Иззо

    Из этого мира ушел, на небе покой обретя.

    [Иззо] был благородного происхождения, но еще бла­городнее он был r своих поступках. Он сам делал сперва то, что предписывал другим. И мало кто знает так свое жилище, как он янал тюрьмы и дома обездоленных. Для него не оставалось неведомым, сколько людей вновь уви­дело свет

    И много ли праведных смерть отправила к черным

    теням.

    Кроме того, Иззо имел обыкновение ежедневно кор­мить четыре десятка бедняков; сам заботясь о них, он благословлял пищу и питье и с приветливым видом рас­пределял их между ними. Он отличался и телесной кра­сотой, голова его была покрыта белыми, белее лебедя, волосами, поэтому он и получил, как говорят, свое про­звище: белый и ласковый епископ Иззо.

    Следовал Север4 за ним — епископ по счету шестой

    Во времена своей юности [Север] отличался удивитель­ным проворством^ так как он превосходил своей услуж-

    ливостью всех людей, которые были при дворе князя; Север ревностно, и что было еще приятнее, верно служил своему господину. Он был первым в несении духовной службы, но не менее был предан и светским занятиям; будучи всегда неразлучным спутником князя во время охоты, он первым оказывался при убийстве дикого каба­на; обрезав у него хвост, очистив и приготовив, как это любил князь, он подавал кабана к столу, когда приходил господин, поэтому князь Ольдржих часто говорил ему: «О, что скажу тебе, Северу,— прими на веру, за столь приятную еду полагать есть основания, что достоин ты епископского звания». Такими и подобными делами он снискал милость князя и нравился всем.

    В лето от рождества Христова 1031. В праздник свя­тых апостолов Петра и Павла майнцский архиепископ посвятил Севера в епископы5. В том же году родился Спитигнев6, сын Бржетислава.

    В лето от рождества Христова 1032.

    В лето от рождества Христова 1037. Умер князь Боле­слав7, которого Мешко лишил зрения.

    42

    В том же году, 9 ноября, князь Ольдржих,

    Царство земное покинув, небесное царство обрел.

    Яромир, о. котором мы упоминали выше, будучи лишен зрения, находился в это время, как ему было наказано князем Ольдржихом, в деревеньке Лисе Услышав, что его брат умер, он, встав на рассвете, приказал отвезти себя на повозке в город Прагу. Когда он туда прибыл, брат его был уже отнесен в церковь св. Георгия; стоя у погребаль­ных носилок, Яромир произнес с рыданием слова, кото­рые потрясли всех стоявших вокруг людей:

    «Горе мне! Что мне другое сказать.

    Повторять [лишь осталось] все время: «Увы мне!»

    Жаль мне тебя, брат, и жаль твоей горестной смерти!

    Вот ты здесь мертвый лежишь, и ни мне, ни тебе ни

    к чему уж

    Власть короля, быстротечная, тленная власть.

    Еще третьего дня ты был благородным князем, а се­годня— ты недвижим. Завтра ты станешь пищей для чер­вей, а затем превратишься в легкий пепел, и о тебе оста­нется лишь пустое предание. Ты лишил меня зрения и не любил меня так, как должен брат брата любить.

    Ты предпочел бы не делать того, что тогда совершилось,

    Знаю — мне бы и зренье вернул, если б сделать потом

    было можно.

    Ибо обнаружены и открыты твои и добрые и дурные дела.

    А теперь я прощаю тебя, от сердца всего я прощаю.

    И молю, чтобы бог отпустил милосердно твой грех.

    И пусть дух твой теперь почиет в блаженном

    покое» 2.

    После того, как был исполнен погребальный обряд. Яромир взял племянника Бржетислава и повел его к княжескому престолу. И как всегда это делают при из­брании князя, через ограду верхнего дворца народу бро­сили 10 тысяч или больше монет; это сделали для того, чтобы он не напирал на княжеский трон, а лучше соби­рал брошенные ему монеты. Когда князь воссел на пре­столе и воцарилось молчание, Яромир, взяв племянника за правую руку, сказал народу: «Вот ваш князь!» В ответ народ прокричал одобрительно трижды: «Krisu», что означает «Kyrie eleison». Яромир вновь обратился к на­роду: «Подойдите сюда,— сказал он,— те, кто из рода Муницев! Подойдите те, что из рода Тептицев»3. И так он называл по именам тех, которые были ему известны как более сильные по оружию, более верные и храбрые
    во время военных действий, как более выдающиеся своим богатством. Убедившись в том, что все они здесь, [Яро­мир] сказал: «Так как судьба не дозволяет мне быть ва­шим князем, то мы ставим и утверждаем князем над вами Бржетислава и желаем, чтобы вы слушались его, как подобает слушаться князя, и чтобы оказывали ему должную верность, как надлежит делать в отношении своего государя. Тебе же, сын мой, я напоминаю и буду неоднократно об этом напоминать: людей этих почитай, как отцов, люби их, как братьев; при всех обстоятельст­вах имей их в качестве советчиков. Им вверь и управле­ние города и народ: благодаря им Чешская страна стоит, стояла и будет стоять вечно. А тех, кто принадлежит к Вршовцам — беспутных сыновей нечестивых отцов, внутренних недругов нашего рода, внутренних врагов,— ты сторонись, как грязного колеса, и избегай общаться с ними, ибо они никогда не были нам верны. Меня, не­винного человека, своего государя, они сначала связали и подвергли различным насмешкам, а потом своей врож­денной хитростью и коварными советами они добились того, что брат лишил меня, брата своего, зрения. Всегда помни, сын мой, завет св. Адальберта, который, по при­чине совершенных [Вршовцами] жестокостей, своими свя­тыми устами утверждал, что они трижды должны подвер­гнуться разорению, и подверг их проклятию в церкви. По воле бога Вршовцы уже дважды подвергались наказа­нию. Пусть подвергнутся в третий раз, об этом позабо­тится судьба». Слушая слова [Яромира], [Вршовцы] оже­сточились в сердцах, скрежетали зубами, как львы. Не­сколько дней спустя, Коган, о котором мы упоминали выше4, подослал [к Яромиру] своего слугу. И когда сле­пец в ночной час очищал желудок в отхожем месте, ему в спину нож слуга вонзил и все внутри его пронзил. Так князь Яромир, праведный муж, умер, как божий му­ченик, в лето от рождества Христова 1038, дня 4 ноября месяца.

    До сих пор мы включали деяния древности в первую книгу. Но поскольку люди, -по словам блаженного Иеро­нима5, иначе повествуют о виденном ими самими, иначе

    о   том, о чем лишь слышали и иначе о вымышленном ими, мы всегда лучше рассказываем о том, что нам лучше из­вестно, поэтому мы теперь попытаемся, с божьей ми­лостью и с помощью св. Адальберта, рассказать о том, что мы или, сами видели, или достоверно установили со слов тех, кто сам видел [описываемое]6.

    Завершена первая книга «Чешской хроники». ...


    менту, аббату Бржевновского монастыря К Духовному отцу Бржевновского монастыря, Клименту, справедливо носящему свое имя, всегда преданному уче­нию, Козьма, что недостойно должность декана занимает, общения с ангелами желает. Я размышлял много над тем, что мне лучше всего послать человеку, известному столь высокой святостью, человеку, которому золото и серебро представляются ничтожными, а нравятся только духовные ценности2. И решил, что будет лучше всего, если я после­дую твоему желанию. Ибо я узнал через твоего клирика Деокара3, который по-дружески мне об этом тайно поведал, что ты с удовольствием увидел бы те строки, которые я в свое время написал для Гервазия. Будучи ободрен пред- ставившимся случаем и под влиянием уговоров милого дру­га, я хочу предложить твоему отеческому вниманию не только то, что ты желал, но также и вторую, пусть так назову, кни­гу моего повествования.

    В ней я изложил, насколько мне довелось узнать о них, события со времен Бржетислава, сына князя Ольдржиха, до времен его тезки, сына короля Братислава4, И хотя ты, почтенный отец, не перестаешь почерпать знания из святого писания и из глубоких источников философии, однако, [на­деюсь], не откажешь

    Свои ты святые уста омочить в ничтожном напитке.

    Ведь нередко случается, что после крепких вин и усып­ляющих напитков человек чувствует естественную жажду,

    й тогда глоток чистой воды приятнее чаши сладкого питья.

    Часто бывает — сын Марса, утомленный своим снаря­женьем,

    С радостью, бросив оружье, в девичий идет хоровод

    Или с мальчишками вместе гоняет он обруч железный.

    Поэтому и ты, о святой отец, оставь на время большие тома силлогистики и прочти это мое маленькое сочинение, по мыслям детское, по стилю сельское5, Если ты обнару­жишь где-либо в нем места, достойные посрамления и на­смешки, то непременно сохрани их в памяти, дабы с даро­ванной тебе богом мудростью когда-нибудь тщательно ис­править их. А если ты встретишь в некоторых местах стихи, написанные как бы метрическим размером, то знай, что, сочиняя их, я понимал, что делаю то, в чем неискусен. Будь здоров.

    Начинается вторая книга.

    столько золота и серебра, что был богаче царей Аравии, Обладая в изобилии неисчерпаемыми богатствами и неус^ танно раздавая дары, [Бржетислав]

    Походил на текущую реку, где вечно вода не иссякнет.

    Жена его, Юдифь, из благородного рода, была весьма плодовита и принесла пятерых сыновей. Они были замеча­тельного телосложения и превосходили ростом других по­добно тому, как горы Гематии6 [превосходят другие горы]; они отличались особой мудростью, честность их ни с чем несравнимой была, а добродетель безупречной слыла, про* винившимся Они милостиво прощали их грех, были полны добродетелей всех. Первородным сыном был Спитигнев, вторым по рождению — Вратислав, третьим по порядку — Конрад, четвертым — Яромир, пятый и последний — От­тон— был самым красивым7 О жизни и славе сыновей Бржетислава будет сказано на своем месте, насколько это позволит запас слов. Когда они находились еще в детском возрасте, они в поступках своих уподоблялись уже зрелым мужам. Отец

    Благородство детей своих видя, угадывал в них свою

    славу.

    И не меньше, чем он, ликовала, любуясь сынами, их мать по причине такого их успеха и великой славы.

    Которые в свое время князь Мешко нанес чехам. Посове­щавшись со своими [приближенными], Бржетислав решил напасть на поляков и немедленно оповестил всех о своем страшном решении, разослав по всей чешской стране, в знак своего приказа, петлю, сплетенную из лыка2. Это оз­начало, что, кто прибудет в лагерь позднее назначенного срока, то пусть знает, что будет без промедления повешен в такой петле на виселице. Когда в мгновение ока воины собрались все до одного вместе, Бржетислав [вторгся] в польскую страну, лишенную своего князя; он вошел в нее как враг и подобно тому, как буря, нарастая, свирепствует, повергая все, так [и он] резней, грабежом и пожаром опу­стошал деревни и силой врывался в укрепления. Вступив в главный город поляков, Краков, он разорил [его] до осно­вания и завладел его богатствами; помимо этого, Бржети­слав извлек из казны старые сокровища, а именно громад­ное количество золота и серебра, спрятанное в ней прежни­ми князьями. Он предал огню также и остальные города, сравняв их с землей. Когда [чехи] прибыли к граду Гедеч3, горожане и крестьяне, сбежавшиеся в град, не имея воз­можности противостоять натиску Бржетислава, вышли ему навстречу и вынесли золотой жезл, что было знаком того, что они сдаются. Они покорно просили Бржетислава пере­править их со скотом и остальным их имуществом в Чехию. Князь, вняв просьбе, переселил их в Чехию и дал им значи­тельную часть леса под названием Чрнин4; назначив одно­го из их среды начальником и судьей над ними 5, он пред­писал, чтобы как они, так и их потомки вечно пользовались теми законами, которые они имели в Польше; по названию города, [из которого они переселились], их до сих пор назы­вают гедчанами.

    3

    Затем чехи пришли к главному городу поляков — Гнезд- но *, [расположенному] недалеко от вышеназванного горо­да; природа местности и стены делали Гнездно хорошо

    укрепленным, однако он был легко доступен для врагов, так как население его было немногочисленным. В те времена в ГнезДно, в базилике святой богородицы приснодевы Марии, покоилось самое драгоценное сокровище — тело блаженного мученика Адальберта. Как только чехи овладели без боя городом, они с великой радостью вошли в святую церковь и, пренебрегая всякой добычей, просили выдать им драго­ценные мощи св. Адальберта, пострадавшего за Христа. Ецископ Север, видя безрассудство чехов и чувствуя, что они готовы творить все дозволенное и недозволенное, попы­тался отвратить их от дерзких поступков такими словами: «Братья Мои! — сказал он,—сыны божьей церкви! Не так легко это, как вы считаете, чтобы кто-либо из смертных не­обдуманно коснулся святого тела того, кто был полон бо­жеских добродетелей. Я очень боюсь, что если мы решимся столь безрассудно поступить, то можем понести наказание через лишение рассудка или зрения, или через изувечение членов. Поэтому [прежде] вы должны в течение трех дней соблюдать пост, покаяться в своих прегрешениях, отречься от кощунственных оскорблений, нанесенных вами [этому святому], и от всего сердца обещать, что вы не сделаете это­го впредь. По милосердию бога и патрона вашего св. Адаль­берта, я надеюсь, что если мы останемся преданными вере и будем постоянно молиться, то нам не будет отказано в надежде на выполнение наших просьб». Однако слова епи­скопа показались чехам безрассудными. Они затыкали уши, чтобы не слышать его, и стали сильно теснить его, стремясь захватить святые мощи. Так как те были захоронены за алтарем, возле стены, и их нельзя было достать, не разру­шив алтарь, то негодные руки и дикое безрассудство совер­шили это безбожное дело. Однако божья месть все же не миновала их, ибо когда они начали творить свое безрассуд­ное Дело, они остановились, лишенные своих чувств, и около трех часов у них не было ни голоса, ни осязания, ни зрения. Так длилось до тех пор, пока, при поддержке милости божь­ей, они не вернулись вновь в прежнее [состояние]. И тогда,

    с запоздалым раскаянием, они выполнили наказ епископа. И чем больше их наказывала воля божья, тем ревностнее они отдавались молитвам. В течение трех дней они пости­лись и беспрерывно богу молились.

    4

    На третью ночь, когда епископ Север отдыхал от утрен­них занятий, ему явился в видении святой епископ Адаль­берт и сказал: «Передай князю и его людям следующее: отец небесный даст вам то, что вы просите, если вы не буде­те повторять тех злодеяний, от которых отреклись в источни­ке крещения». Утром епископ [Север] передал *это князю и его людям. Те тотчас же с радостью отправились в церковь св. Марии и, распростершись на земле перед гробницей св. Адальберта, они долго все вместе молились. Затем князь, поднявшись и встав на амвоне, прервал молчание следую­щими словами: «Хотите вы исправить свои вероломные по­ступки и образумиться от дурных дел?» И они со слезами воскликнули: «Мы готовы исправить все, что было сделано плохого нами и нашими отцами в ущерб господу богу и на­всегда отказаться от дурных дел». Князь, протянув руку к святой гробнице, обратился к толпе народа со следующими словами: «Братья, протяните и вы правые руки свои к богу и прислушайтесь к моим словам. Я хочу, чтобы вы подтвер­дили их присягой в своей вере. Итак, первым и самым* важ­ным моим решением пусть будет такое 1: ваши супружеские связи, которые до сих пор были общими, как у неразумных животных и были подобны блуду, отныне должны подчи­няться церковному закону, должны быть тайными и такими, при которых каждый мужчина жил бы, довольствуясь одной женщиной, а каждая женщина — о,цним мужем. В том слу­чае, если жена отвергнет мужа или муж отвергнет жену и ссора между ними доведет до разрыва, я не желаю, чтобы тот из них, кто не хочет вернуться к'прежней законной свя­зи, был отдаваем в рабство, как это принято, согласно обы-

    чаю нашей страны; пусть он лучше, кто бы он ни был, изго­няется но нашему твердому решению в Венгрию, пусть нико­им образом никому не разрешается выкупать его за деньги, а ему возвращаться в нашу страну, чтобы плохой пример одной овцы не заразил всю овчарню Христа». Епископ Се­вер сказал: «Кто поступит иначе, пусть будет проклят. Такому же наказанию пусть подвергаются девицы, вдовы и прелюбодейки, все те, о которых известно, что они лиши­лись своего доброго имени, презрели стыд и предались блу­ду. Ибо, если они вступают в брак по своей воле, без при­нуждения, то зачем же они совершают прелюбодеяния и избавляются преждевременно от своего плода, что явля­ется самым тяжким из преступлений?» Затем князь доба­вил: «Если жена заявит, что она нелюбима мужем, а муж ее избивает и притесняет, то пусть их дело будет решено божьим судом2; тот, кто будет признан виновным, пусть будет наказан так, как наказывают виновного. Это же от­
    носится и к тем, кого обвиняют в убийстве; пусть имена их архиепископ назовет правителю города3, и пусть правитель призовет [этих людей], если они будут сопротивляться, пусть он посадит их в тюрьму и держит там до тех пор, пока они должным образом не раскаются; если же они будут отри­цать [свою виновность], то пусть их подвергнут испытанию горячим железом и святой водой с тем, чтобы узнать, ви­новны ли они. Пусть архиепископ укажет правителю или князю братоубийц, отцеубийц, убийц священнослужителей и других, кто виновен в подобных уголовных преступлени­ях; пусть он, сковав им руки, изгонит из страны, дабы они, подобно Каину, скитались по земле, как изгнанники». Епи­скоп Север сказал: «Пусть будет подкреплено клятвой это справедливое решение князя. Ибо у вас, князей, меч для того висит на боку, чтобы вы чаще омывали его в крови грешника». Князь продолжал: «Тот, кто учреждает или по­купает корчму, тот — источник всякого зла, откуда проис­ходят кражи, убийства, прелюбодеяния и прочие дурные дела». А епископ Север [сказал]: «Тот пусть будет проклят». И князь сказал: «Если нарушитель этого постановления, корчмарь, будет схвачен, то его надлежит остричь и привя­зать к столбу; глашатай должен бить его, пока не устанет. Имущество виновника, однако, не должно быть отнято, но только напитки в корчме следует вылить на землю, что­бы никто не осквернил себя гнусным питьем. Если же будут захвачены люди, которые пили [в корчме], то их следует держать в тюрьме до тех пор, пока каждый из них не внесет в казну князя по 300 монет». Епископ Север сказал: «Что постановил князь, мы подтверждаем нашей властью». Князь продолжал: «Мы также совсем не разрешаем торго­вать в воскресные дни, так как в нашей стране люди чаще всего посещают торги по воскресеньям, чтобы в остальные дни заниматься своими делами. Если, однако, в воскресенье или другой какой-либо праздник, когда положено праздно­вать и быть в церкви, кто-либо будет застигнут за рабским трудом, пусть тогда священник заберет изделие [этого чело-

    века] И запряженный скот, обнаруженный при работе, а ви­новный пусть уплатит в казну князя 300 монет. Так же по­ступить и с теми, кто хоронит своих мертвых в поле или в лесу, зачинщики этого дела должны [дать] священнослужи­телю вола и 300 монет в казну князя; мертвого же пусть похоронят заново на кладбище верных. Это все то, что не­навидит бог и что отвратило св. Адальберта, и он оставил нас, своих овечек, и предпочел уйти поучать чужие народы. Поклянемся же вашей и нашей верой и присягнем в том, что не будем больше этого делать». Так сказал князь. А епи­скоп, призвав св. Троицу и взяв кадило, стал слегка поды­мать крышку гробницы, в то время как остальные священ­ники пели семь псалмов и другие молитвы, подобающие этому святому делу. Когда епископ приподнял крышку гробницы до конца и гроб был открыт со святыми моща­ми, то на всех, находящихся в церкви, снизошло такое при­ятное благовоние, что они в течение трех дней не нужда­лись в пище, как бы насытившись обильными кушаньями; за это время там выздоровело много больных. И когда князь, епископ и некоторые из придворных посмотрели [в гроб], они увидели, Что лицо и одежда святого светлы, а тело его настолько уцелело, что казалось он служил в этот день святую торжественную обедню. Тогда священники запели «Те deum laudamus», а миряне «Kyrie eleison», и го­лоса их достигали неба. И князь, со слезами радости на лице, сказал: «О, блаженный Адальберт, мученик Христов, ты всегда и всюду относился к нам милосердно; взгляни же на нас с привычной тебе любовью и смилуйся над нами, грешными! Позволь нам, хотя и грешным, отнести тебя на твое место, что в Пражской церкви». И произошла удиви­тельная, весьма изумительная вещь: если третьего дня они не могли тронуть надгробия с места, то теперь князь и епи­скоп без труда сняли тело [святого] с саркофага. И покрыв тело шелком, они поместили его в верхнем алтаре так, что­бы народ смог принести дары, предназначенные богу и свя­тому. В тот же день на алтарь было возложено 200 гривен.

    О, бог всемогущий, великий, ты жизнью всей управ-

    ляешь,

    Царишь самолично над миром и правишь вселенною

    всей;

    Чего ты, Христос, не захочешь, то в мире твоем не свер­шится;

    Кто бы из смертных, не видя, мог бы поверить тому,

    что тот, кто был увенчан в царстве небесном, позволит от­нести свое тело обратно к неверным народам, если еще при- жизни, раздраженный их дурными поступками, бежал от их общества. Но если мы вспомним об еще более великих господних и древних чудесах, о том, как израильский народ перешел море, сохранив ноги сухими; о том, как из твердой скалы потекли воды; о том, как творец мира появился на свет от девы Марии, то мы уже не будем удивляться тому, что произошло, а лучше будем покорны богу, который мо­жет делать и делает все, что захочет, и будем все приписы­вать его милости.

    Милость господня снизошла на сердце князя и внушила ему, чтобы он перенес также и тело архиепископа этого города, Гауденция, покоившееся в той же церкви. Как мы сказали4, [Гауденций] был не только телесно, но и духовно братом св. Адальберта и неразлучным спутником его во всех трудах и заботах. Если он и не перенес мученическую смерть вместе с Адальбертом телесно, то духовно он был вместе с ним во время нее. Ибо невозможно было бы, чтобы меч не пронзил его душу, когда он видел, как копья языч­ников разрубили на куски тело его брата, и он желал быть убитым таким же образом. Князь и епископ сочли также необходимым перенести с большим почетом вместе с телом святого и останки пяти братьев, о жизни и мученичестве которых мы говорили выше5. Останки их покоились в том же городе, но в другой церкви. Что же далее?


    В канун праздника святого епископа Бартоломея [чехи] счастливые и радостные вернулись со своей священной но­шей в Чехию; они расположились лагерем у главного горо­да Праги, у реки Рокитницы1. Сюда на рассвете стала сте­каться процессия из духовенства и всего народа. Длинные ряды ее едва смогли развернуться на широком поле. Поря­док процессии был такой: сам князь и епископ несли на плечах дорогую ношу — тело мученика Христова Адальбер­та; за ними аббаты несли останки пяти братьев; дальше шли архипресвитеры, неся [тело] архиепископа Гауденция; затем следовали 12 избранных священников, они с трудом выдерживали тяжесть золотого распятия, ибо [князь] Меш­ко дал на этот крест столько золота, что вес его был равен тройному весу самого Мешко; на пятом месте шли люди, несшие три тяжелые золотые плиты; их положили вокруг алтаря, где покоилось тело святого. Самая большая плита имела пять локтей в длину и десять ладоней в ширину, была богато украшена драгоценными камнями и прозрач­ными плитками.

    И с краю плиты драгоценной стихами написано было,

    Что золота либров три сотни являются весом ее.

    Наконец, более ста телег везли громадные колокола и все сокровища Польши. За этим следовала бесчислен­ная толпа благородных людей со скованными руками и с цепями на шеях. Среди них, увы! шел пленник —

    Мой сотоварищ по клиру, по положенью священник.

    О, этот день, пусть будет он славой для чехов, пусть навечно останется в памяти, пусть будет прославлен свя­тыми службами и достойно отпразднован; пусть с боль­шим благочестием его почтут благодарственным пением, пусть будет то праздник для всех, богатым и бедным приносит успех; пусть во имя его раздадут милостыню,
    пусть его ознаменуют всяческие добрые деяния, пусть за радостью следует радость.

    О, Прага, счастливая столица, некогда при князе свя­том началось твое возвышенье, блаженный епископ теперь твое украшение; сегодня град великий радость вдвойне переживает, которую господь-бог ему посылает. Благода­ря этим двум оливковым ветвям

    За. земли сарматов, саригов2 о граде сем слава летит.

    Это перенесение останков благословенного мученика Христова Адальберта произошло в лето от рождества Христова 1039, 1 сентября.

    6

    Однако при всех этих счастливых событиях, ниспослан­ных богом, не обошлось без подлого доносчика, который до­вел до сведения апостольского двора 1 о том, что произошло, и заявил, чточ чешский князь и епископ нарушили божест­венные законы и заветы святых отцов и что если папа оставит это безнаказанным, то будут попраны права апо­стольского двора, которые надлежит защищать во всем мире. Как только об этом стало известно, немедленно было созвано священное собрание, на котором читались церковные законы и изучалось священное писание. Князь и епископ, несмотря на то, что они отсутствовали [на этом собрании], были обвинены в дерзости. Одни считали, что князь должен быть лишен всех достоинств и отправлен в изгнание на три года; другие — что епископ должен быть отстранен от своей должности первосвященника и до конца жизни должен оставаться в монастыре; были и та­кие, которые заявили, что обоих следует поразить мечом проклятия.


    Между тем в Рим прибыли послы чешского князя и епископа от имени их и всего народа. Они свое поруче­нье хорошо выполняли: не рассчитывая на красноречье, дары щедро давали. Когда им было предоставлено слово, послы перед лицом папы и священного совета в таких выражениях изложили причины своего посольства: «О, святейший правитель христианской церкви и апо­стольской столицы! О, отцы, записанные в книгу бытия, вы, которым вверена власть судить и вместе с тем ока­зывать милосердие кающимся! Будьте милосердны к тем, кто признает свои прегрешения, пощадите тех, кто кается и просит о снисхождении. Мы признаем, что совершили недозволенное и поступили вопреки церковным законам. Но вследствие отдаленности [нашей] страны и краткости времени, мы не успели вовремя отправить посла на ваше святое собрание. И каково бы ни было то, что мы сделали, однако знайте, отцы, знайте все вы, собравшиеся здесь, мы сделали это не по необдуманности, а на великую поль­зу христианской вере и из благих побуждений. Но так как благие побуждения зачастую превращаются в порок, то, о, святые отцы, согласно вашему решению, искупить мы готовы свои прегрешенья». В ответ на это апостольский отец ответил кратко: «Если раскаиваешься, то грех не вредит». Удалившись с совета, послы воспользовались от­веденным им жильем, ибо на следующий день они должны были выступить в суде и изложить свое дело. Но в ту же ночь послы князя и епископа обошли [членов священного совета]; с помощью денег они подкупили строгость карди­налов, посредством золота склонили правосудие, возна­граждениями добились снисхождения, подарками смягчи­ли судебное решение. На следующий день, когда послы опять предстали перед священным советом, апосто­лический государь открыл свои святые уста, полные мно- юзпачительных и важных слов, и сказал: «Как более


    строго наказывают тех, кто упорствует в своем нечестивом деле, так и мы легко оказываем поощрение тем, кто при­знает свою вину и стремится к раскаянию, и на раны, на­несенные врагом, изливаем целебное милосердие. Вели­кий грех похищать чужое. Еще большее, однако, прегре­шение грабить, а тем более захватывать в плен христиан, захваченных продавать, как диких животных; особенно отвратительно то, что натворили вы в Польше, о чем мы получили достоверные известия. Церковные законы сви­детельствуют, что никому не дозволено без нашего разре­шения переносить с места на место святые мощи. Это же запрещают и постановления святых отцов, божественные изречения предписывают карать мечом проклятия тех, кто посмел совершить что-либо подобное. Но поскольку вы совершили все это по неведению или исходя из доб­рых побуждений, то мы постановляем, что ваши князь и епископ [искупят] свой необдуманный поступок тем, что они воздвигнут в подходящем месте монастырь и на­делят его всеми церковными угодьями и привилегиями. Мы предписываем им также поставить в этот монастырь испытанных людей и установить там, как требует обычай, должности священнослужителей, чтобы они ревностно от­правляли в монастыре службу богу за верующих, как жи­вых, так и усопших навеки. Пусть по крайней мере таким образом содеянное вами преступление получит искупле­ние перед лицом господа». Послы были очень обрадова­ны и немедленно отправились обратно в путь. Они доста­вили [своему] князю решение папы, и он, повинуясь этому решению, как божественному, учредил прекрасный мо­настырь в честь святого мученика Вацлава в городе Боле­славе, на берегу реки Лабы, где Вацлав в свое время принял свою мученическую смерть. И по сей день можно наблюдать, как многочисленная толпа братьев совершает там службу богу; там имеются священник и храм, славя­щийся большой святостью.


    В лето от рождества Христова 1040. Молва, которая хуже любого бедствия на свете, которая раздувается за счет лжи и, прибавляя многое к малому и ложь к правде, растет на лету, эта молва дошла до императора Генри­ха II1 и донесла в сто раз больше, чем было на самом деле,— что чехи увезли из Польши множество золота и серебра. Тогда император стал искать случая, чтобы каким-нибудь образом отнять у чехов золото, о котором ему говорили. Через своих слуг император отдал распо­ряжение, чтобы все золото, до последнего обола, взятое [чехами] в Польше, было доставлено ему в установленный срок, иначе он грозил войной. На это славяне ответили: «Мы никогда не ведали ущемления своих прав и по сей день мы находимся под властью короля Карла и его пре­емников. Народ наш никогда не восставал, он всегда был во всех войнах и будет тебе верным, если ты будешь обходиться с нами справедливо. Пипин, сын Карла Вели­кого2, установил закон, чтобы мы ежегодно давали преем­никам императора 120 отборных волов и платили 500 гри­вен; причем нашу гривну считают равной 200 деньгам. Наши люди из поколения в поколение подтверждают это3. Мы каждый год платили тебе без возражения и хо­тим платить и твоим преемникам. Но если ты намере­ваешься возложить на нас новое бремя, не предусмотрен­ное законом, то мы предпочтем лучше умереть, чем нести непривычную тягость». На это император ответил: «У королей всегда в обычае прибавлять что-либо новое к прежним законам, ибо закон устанавливался не в одно время, но благодаря преемникам королей возник ряд законов. Тот, кто управляет законами, законам не подчи­няется, ибо у закона, как говорят в народе, нос из воска, и король, у которого рука железная и длинная, направля­ет его куда захочет. Король Пипин поступил так, как ему было угодно. Если же вы теперь не сделаете того, что

    Подпись: ИЗ

    и хочу, то я покажу вам, каким количеством раскрашен­ных щитов я располагаю и чего я могу добиться с по­мощью войны».

    9

    Разослав немедленно по всей стране грамоты, импера­тор собрал очень сильное войско. Он приказал саксам вторгнуться в Чехию по другой дороге, которая ведет через Сербию 1 и из леса выводит в [чешскую] землю, через град Хлумец2.— В те времена князем саксов был Эк­кард 3, они повиновались ему во всем, как королю. Эккард был человеком очень благоразумным и обладал большим уменьем в области управления государственными делами. С детства он был предан военному делу, но тем не менее никогда не одерживал в войне победы.— Сам же импера­тор расположился лагерем по обоим берегам реки Ржез- ны4. На следующий день, пройдя град Камб5, он прибли­зился с войском к лесу, который разделяет Баварию и Че­хию. Здесь он узнал, что чехи сделали завалы на дороге, ведущей через лес. Это привело его в негодование, и гнев, достойный императора, охватил его. Тряхнув трижды го­ловой, он открыл уста с такими словами: «Пусть они воз­двигнут стены выше леса, пусть выстроят башни до небес. Подобно тому, как тщетно раскрывать сети на виду у птиц, так напрасно чехам воздвигать заграждения про­тив немцев. Даже если они вознесутся над облаками

    скроются средь звезд.

    Но в гибели люди, в несчастье стеною себе не помо­гут»,—

    Изрек, повелев он, чтобы воины сразу все вторгнулись

    в лес.

    Сам же император пошел впереди войска. Поднявшись на высокую гору, что среди леса, он воссел на треножник и, обращаясь к стоящим вокруг князьям своего государ­ства, сказал:

    «В этой долине таится чехов негодное племя.

    Подобно полевым мышам, они спрятались в своих но­рах».

    Однако император обманулся в своих предположени­ях, так как укрепление чехов находилось за другой горой. Тогда, называя каждого отдельно по имени, император послал в сражение сначала маркграфов, а затем воору­женных рыцарей, приказав им идти в сражение пешими и в таких словах пророча им победу: «Вам не придется вступать в тяжелый бой,— сказал он,— стоит вам только спуститься вниз, как они наверняка от страха побегут, ибо не смогут выдержать вашего натиска. Вперед, вперед, мои соколы! Хватайте пугливых голубей! Будьте подобны ди­ким львам! Действуйте по обычаю волков, которые, вор­вавшись в овчарню, не думают о количестве овец и не приступают к еде, пока не растерзают все стадо».

    10

    И тотчас же, следуя приказу короля, войско, закован­ное в броню, ринулось вниз. Знатнейшие стали состязать­ся друг с другом за первое место в битве. Было видно, как, подобно прозрачному льду, блестели ряды, и когда лучи солнца на оружье упали, листья деревьев и вершина горы засияли. Однако, опустившись в долину, они там никого не обнаружили: со всех сторон был только густой лес и не­проходимая чаща. И, как это обычно бывает в любом сра­жении, те, которые следовали позади, помимо своей воли напирали на идущих впереди. Поэтому, под давлением идущих сзади, знатные [воины], уже и так утомленные, вынуждены были переправиться и через другую гору. Пе­ресохшие от жары и жажды языки их прилипали к нёбу; не хватало сил, слабели руки; люди уже с трудом пере­водили дыхание, но тем не менее остановиться не могли. Тогда некоторые [из них] стали через щиты сбрасывать
    свои латы, другие останавливались и прислонялись к де­ревьям, жадно глотая свежий воздух, некоторые, наконец, повалились, как деревья, ибо все они были людьми тол­стыми и непривычными к ходьбе и пешему бою; и когда войско подошло к укреплению, из всех уст раздался крик удивления, а от усталых тел, как облако, поднялись испа­рения. Увидев это, чехи некоторое время колебались, но затем, когда поняли, что у противника не хватает сил, смело выскочили из своего укрепления.

    Непобедимая богиня Беллона сестра Фортуны, при­дала им силы. О, изменчивая судьба! Ты никогда не бы­ваешь постоянной.

    Своим колесом ненадежным ты знатных во прах по­вергаешь,

    И лица людей благородных подковы железные мнут

    Коней боевых и ретивых, что мчатся на полном скаку.

    Лошадь рассекает копытом чресла, дважды перепоя­санные украшенными пурпуром поясами, и растаскивает внутренности, [подобно] вязке [сена] или путам на своих ногах.

    ^Но стыдно писать мне о знати,

    Столь быстрой смертью погибшей.

    / Там было повержено столько знатных мужей, сколько не было убито ни на Фессалийских полях 2, ни во времена Суллы3, ни во время какого-либо мора. Говорят, никогда столько немецкой знати не погибало от вражеского меча. Так предчувствия обманули императора, который оста­вался на вершине горы. Ибо он никогда не думал, что враги смогут одолеть его воинов. Увидев, что победители, покрытые кровью, приближаются, император вскочил на коня и, схватившись за гриву, вонзил шпоры ему в бока. И если бы в то время не было коня наготове, то в тот же миг римский император без промедления опустился бы в подземное царство4.


    В то время, когда происходили описываемые события, саксы, во главе с князем Эккардом, о котором я говорил выше, вторглись в Чехию. Они вражески опустошили одну малую область, находящуюся у реки Билины. Меж­ду тем князь их, получив известие, что славяне одержали зловещую победу над императором, остановился у моста Гневин1, на реке Билине, в большом колебании размыш­ляя, следует ли ему попытать в битве счастье, или лучше вернуться столь постыдно на родину. Он решдл, однако, прежде разведать настроение князя [Бржетислава]. и, ис­пытывая его через послов, обратился к нему с такими назидательными словами: «Ты радуешься, что одержал победу посредством оружия. Однако было бы гораздо лучше, если бы ты добился того же путем просьбы. Не пытайся быть больше того, чем ты есть, так как трудно тебе лезть на рожон. Ибо если вы не добьетесь милости­вого к себе отношения того, кто вошел в. вашу, страну, щадя и жалея вас, с незначительным числом людей, то вскоре он придет с таким громадным войском, для которо­го не хватит ваших источников и которое едва вместит ваша земелька. И тогда то, что последует, будет хуже того, что было. Поэтому я вновь напоминаю и даю тебе совет, чтобы не лишиться всего того, что ты имеешь, по­шли императору через верных себе людей изрядную, при­личествующую королю, сумму денег. Деньги преодолев^ ют все: они успокаивают разгневанных, примиряют врагов. Они расположат императора в твою пользу и снищут тебе его милость». Князь Бржетислав в гневе отверг полезный совет и, опершись на рукоять меча, сказал послам: «Ска­жите вашему Эккарду: довольно с меня твоих советов, не думай, что ты чего-либо добьешься своими напоминания­ми. Пусть тебя слушают эти твердоумные саксы2 и не­разумные люди, полагающие, что ты что-либо смыслишь. Если же ты не уйдешь без всякого насилия в течение трех


    дней из моей страны, то этим вот мечом я отсеку тбою голову и положу ее устами на твой зад. Не занимает меня, что при дворе происходит, и пока меч висит на боку Бржетислава, из груди императора будет течь кровь, а не молоко». Когда эти слова были переданы князю Эккарду, он хотя и не легко это перенес, тем не менее неохотно, подобно волку, который потерял добычу и преследуемый собаками, с поджатым хвостом, бежит в лес, с большим позором отступил в Саксонию. Князю Бржетиславу до­несли, что правитель Орик3, стоявший во главе города Билина, подкупленный деньгами саксов, не оказал им со­противления при охране укрепленного града и располо­жил дозоры там, где леса были проходимы. Князь [перед тем] поставил Орйка во главе всего войска, пришедшего из Моравии, а также над тремя отрядами, которые были посланы на помощь ему из Венгрии. Разгневанный князь приказал тотчас сбросить Орика в пучину реки, выколов ему глаза, отрезав руки и ноги. Это произошло в лето от рождества Христова. 1041.

    12

    В лето от рождества Христова 1042. Император Ген­рих, всегда блестящий победитель, решив отомстить за гибель своих знаменитых [воинов], вступил по трем доро­гам в страну чехов и разорил ее почти всю. Многие горо­да, которые чехи оставили, будучи не в силах защищать их, он предал огню и, подойдя к городу Праге, располо­жил свои отряды напротив него, на холме Шибеницы К Мне неизвестно ничего из того, что там произошло что было бы достойно упоминания, но стоит, пожалуй, расска­зать, что

    В стан императора ночью из города тайно бежал

    епископ Север; как я полагаю, [он сделал это] из боязни, что будет лишен епископского стола за неповиновение своему господину. Видя это, Бржетислав,

    Что делать не знает, а горе ему переполнило душу.

    И он стал раскаиваться в том, что повел войну против им­ператора и отверг предложение Эккарда, и счел за луч­шее вести войну просьбами и с помощью их одолеть того, кого в свое время не одолел в битве. [Бржетислав] попы­тался отвести от себя страшный гнев императора такими словами:

    «Ты войны ведешь, император, что славы тебе не добу­дут.

    Ведь наша земля в твоем владении, мы твои и хотим быть твоими. Ведь известно: кто жестоко обращается со своими подданными, тот страшнее, чем жестокий враг Если ты хочешь испытать силу своего войска, то мы не представляем для тебя никакой ценности. И зачем тебе испытывать свою мощь против как бы ветви, сорванной ветром. Ведь когда ветру уже ничто не мешает, он ути­хает. И ты уже стал тем, кем хотел быть,— победителем.

    В ореоле победы ты лавром венчаешь чело, [импера­тор]».

    Вместе тем [Бржетислав] обещал императору 1500 марок денаров, что составляло дань за три прошед­ших года. И сразу же

    Подобно тому, как огонь, что языками пылает, если вылить на него много воды, утихает и, наконец, от воз­действия обильной воды гаснет, так и

    Сумма изрядная денег Генриха гнев потушила.

    Ибо он, который некогда неприязненно вступил в нашу страну, приняв деньги, заключил [с князем] мир и милостиво повернул домой.

    13

    В лето от рождества Христова 1043. В Чехии был такой голод, что от него погибла третья часть народа.

    В лето от рождества Христова 1044.

    В лето от рождества Христова 1045. 9 октября умер монах Гюнтер.

    В лето от рождества Христова 1046. 19 мая шестой епископ Пражской церкви, Север, освятил монастырь в городе Болеславе.

    В лето от рождества Христова 1050.

    В лето от рождества Христова 1051.

    В лето от рождества Христова 1052. Умерла Божена, супруга князя Ольдржиха, мать Бржетислава.

    В лето от рождества Христова 1053.

    В лето от рождества Христова 1054. Князь Бржети­слав вернул полякам город Вроцлав и другие города 1 на том условии, что они будут платить ему и его преемникам ежегодно 500 гривен серебром и 300 гривен золотом.

    В лето от рождества Христова 1055. Когда

    Князь Бржетислав — что вершиной слыл добродетелей

    славных,

    Был изумрудом средь чехов, светочем предков своих —

    подчинил себе, с божьей помощью, всю Польшу, когда, дважды уже победив Венгрию, он в третий раз принял решение напасть на нее и, выйдя вперед, поджидал свое войско в городе Хрудим, в это время его поразила бо­лезнь. И когда [Бржетислав] почувствовал, что ему ста­новится все хуже и что силы начинают покидать его, он призвал к себе первых людей страны, оказавшихся как раз в это время при нем, и обратился к присутствующим со следующими словами: «Судьба моя меня призывает, черная смерть витает уже перед моим взором. Поэтому я хочу указать и доверить вам, как преданным мне людям того, кто должен после меня управлять государством. Вы знаете, что княжеский род наш отчасти по причине без­детности, а отчасти по причине преждевременной смерти своих представителей сократился до меня одного. Теперь же, как вы видите, по милости бога, я имею пятерых сы­новей. Я не думаю, что полезно будет разделять Чеш-

    скую страну между ними, ибо всякая страна, которую де лят на части, начинает пустеть. Так уже пошло от сотво­рения мира и от начала Римской империи, так продолжается и до нашего времени, что любовь между братьями — явление редкое. Об этом свидетельствуют постоянные примеры: Каин и Авель, Ромул и Рем2, мои предки — Болеслав и св. Вацлав. Если посмотреть, что умели два брата натворить, то можно представить, что могут пятеро учинить. Вот почему чем более могущест­венными и сильными вижу я своих сыновей, тем худшее [будущее] предчувствую своим великим духом. Ведь пол­ны родители мыслей всегда о том, чтоб детей их не ждала беда. Поэтому и следует вперед позаботиться, чтобы после моей смерти между моими [сыновьями] не возникло никакого несогласия из-за того, кому править страной. Поэтому, во имя бога, прошу вас и приказываю вам при­сягнуть во имя вашей верности мне, что верховное право и престол в княжестве будет всегда получать старший по рождению среди сыновей моих и внуков3 и что все его братья и те, кто происходит из княжеского рода, будут под его властью. Поверьте мне, если княжеством не будет управлять самодержец, то дело дойдет до того, что вы, вельможи, погибнете, а народу будет нанесен большой ущерб». Так он сказал и

    Дух к небесам устремился, тело покинув его,

    и, минуя толпу стоящих вокруг людей, вознесся на небо. Это произошло 10 января.

    Вопль тут великий раздался, после того, что случилось.

    Сколь благоразумным и проницательным был князь Бржетислав в божественных законах и в делах человече­ских, сколь щедрым был он в раздаче милостыни, сколь благочестивым'покровителем церквей и вдов, описать не хватило бы и красноречья Цицерона4. Оно иссякло бы прежде, чем была бы описана каждая из заслуг Бржети- слава в отдельности.


    После смерти Бржетислава все чехи, как великие, так малые, с общего согласия, единодушно избрали под пенье сладостной песни «Kyrie eleison» своим князем пер­вородного сына его — Спитигнева Это был муж весьма красивый, с волосами чернее смолы, с длинной бородой н веселым лицом, со щеками белее снега и легким румян­цем на них. Что добавить еще?

    Славен был муж и прекрасен,— весь с головы и до пят2.

    В первый же день после своего восшествия на престол Спитигнев совершил удивительное и великое дело, памят­ное на века. А именно, он приказал, чтобы сколько бы ни нашлось людей немецкого происхождения — все, будь то богатые, бедные или странники, были высланы в течение трех дней из Чехии3 Спитигнев не разрешил остаться даже своей матери — Юдифи, дочери Оттона4, о которой мы упоминали выше5 Он изгнал также и аббатису [мо­настыря] св. Юрия, дочь Бруно, которая оскорбила его в свое время резкими словами6 Как-то его отец, Бржети­слав, перестраивал стены вокруг всего города Праги, Спитигнев, который владел в то время Жатецкой об­ластью, пожалованной ему отцом, возводил со своими людьми стену вокруг монастыря св. Юрия. И получилось так, что стену никак нельзя было правильно провести, не разрушив стоявшую там печь аббатисы. Печь обвязали уже веревкой. Когда некоторые заколебались, следует ли [разрушать ее], к ним подошел сын князя, [Спитигнев], и, как бы делая из этого посмешище, с громким смехом при­казал сбросить тотчас же печь в речку Брусницу. При этом он сказал: «Не отведать сегодня госпоже аббатисе горячих пирогов». Услышав это, разгневанная аббатиса вышла из монастыря и, чувствуя себя сильно задетой сло­вами княжеского сына, обратилась к нему с такими язви­тельными словами, приведя его ими в замешательство:


    «Сжоль грозны те башни и грады, что ты добываешь так

    славно,

    Победу над печкой отпразднуй — победа твоя велика.

    Пусть лавром и златом червонным чело увенчают героя,

    Пусть службу отслужат монахи и колокол громко

    звонит.

    Ты выбросил печь аббатисы, ты, князь, сотворил это

    чудо!

    Мне стыдно об этом поведать, что сделать не стыдно

    тебе».

    Князь выслушал молча, не дрогнув, всю речь, словно

    кость проглотивши,

    Он с гневом вздохнул, выпрямляясь, и злость глубоко

    затаил.

    Когда же он был возведен на престол, то, прежде чем войти в церковь св. Юрия, он обратился к аббатисе с та­кими словами: «Мне кажется, что теперь, когда аббатиса изгоняется вон из нашей страны, священникам более при­личествует распевать песнопения и звонить в колокола, чем это было тогда, когда ломали ее печь. И вот смелый, славный оружием муж торжествует победу и чело его венчает лавровый венок уже не по случаю завоевания ба­шен и городов, а по случаю изгнания тебя, аббатисы, вла­делицы этой печи». И, согласно приказу, аббатису быстро усадили на воз и в более короткое время, чем то, которое потребовалось, чтобы рассказать об этом, вывезли за пре­делы Чехии.

    15

    После происшедшего новый князь отправился в Мора­вию, чтобы навести в ней новые порядки. В свое время его отец разделил Моравию между своими сыновьями: поло­вину ее он отдал Братиславу, а вторую часть — Конраду и Оттону1. Яромир, отданный в учение, пребывал в то время
    еще в стенах школы. Князь Спитигнев по-слал грамоту пер­вым людям Моравии. В этой грамоте он поименно перечис­лил из всех городов мужей, которых считал самыми луч­шими и благородными, и приказал им, во имя сохранения их жизни, выйти навстречу ему к городу Хрудиму. Указан­ные люди выполнили приказ и встретили князя уже за сто­рожевыми воротами, в Грутовом поле2. Князь был разгне­ван тем, что они прибыли не в указанное им место. Он при­казал их схватить и связать и отправил их в заключение,, распределив по разным городам. Коней и оружие их князь разделил между своими, а сам отправился в Моравию. Браг его Вратислав, услышав об этом, очень испугался и ушел в Венгрию, оставив свою жену в городе Оломоуце. Король Андрей3 принял [Братислава] весьма приветливо и все время обращался с ним с уважением. Князь же Спитигнев,. устроив все в Моравии согласно своему желанию, взял
    к себе своих братьев, чтобы они были с ним при его дворе. Конрада он поставил во главе ловчих. Оттона сделал на­чальником над пекарями и поварами. Захваченную же не­вестку свою Спитигнев сослал в один сильно укрепленный град под названием Лешчен4, поручив надзор за ней пра­вителю града Мзтишу.

    Однако Мзтиш сторожил [узницу] не так, как подобало сторожить такую госпожу, ибо каждую ночь он прикреплял цепью ее ногу к своей. Муж [узницы], узнав об этом, пришел в сильное волнение. О том, как он отплатил правителю горо­да за столь необдуманные действия, станет ясно из после­дующего.

    16

    По прошествии месяца, при посредничестве епископа Севера и вельмож, князь освободил невестку р дал сопро­вождающих, чтобы ей возвратиться к мужу. Однако она должна была скоро родить, и по причине быстрого пути она причинила себе вред. Через три дня эта прекраснейшая из женщин испустила дух, так как не смогла разродиться не­
    доношенным ребенком. Король Андрей, видя как его гость сокрушается по поводу смерти жены,

    Стал юношу тешить в ттечали и с лаской ему говорить:

    «Дорогой мой гость, да сделает господь тебя счастли­вым. А что до остального, то возложи на бога заботы и на­дежды свои и он сделает так, что твою печаль скоро заме­нит радость. Ведь часто бывает, что к человеку приходит удача как раз оттуда, откуда он меньше всего ее ждет. Будь мужествен [при мысли] о смерти своей жены и не убивай­ся сверх меры, как будто с тобой одним произошло что-то необыкновенное. Ведь всем людям известно, что

    Всякое тело людское снова к исходу идет».

    Сказав так, [король Андрей] повел печального [гостя] к столу, где они подкрепились обильной едой и повеселели от изысканных вин. По воле случая у короля была единствен­ная дочь, по имени Адлейта уже созревшая для брачного ложа, очень красивая собой;

    У всех женихов и надежды и страсть будила она.

    И едва гость увидел ее, он полюбил ее горячо; добрый король не препятствовал [этой любви] и вскоре выдал дочь замуж [за Братислава]. Когда об этом узнал князь Спитиг- нев, он предусмотрительно стал думать о том, как предот­вратить нападение своего брата вместе с венграми на Мо­равию. Он отправил послов [к брату], вызвал его из Венгрии и вернул ему города, которые тому дал некогда отец в Мо­равии. Ибо князь Спитигнев в разрешении дел был челове­ком благоразумным и знал, когда следует натянуть тетиву, и когда опустить. Среди других его достоинств я прежде всего хочу указать одно главное, которое достойно упоми­нания и может служить его потомкам примером для подра­жания. Было у него в обычае, находясь во время великого поста в монастыре, среди монахов и каноников, раздавать там милостыню, присутствовать на всех службах и рев­ностно отбывать вечерни и молитвы. Так что еще до утрен­
    ней службы коленопреклоненный или с простертыми рука­ми, он прочитывал весь псалом. После ночной же службы, подобно монахам, он хранил молчание до первой обедни; еще натощак приводил в порядок церковные дела, а после обеда вершил светский суд. Епископский плащ и сутану священника2, которую он надевал поверх в начале поста, он носил в течение всех сорока дней, затем в страстной четверг он отдавал одежду своему капеллану3, считая, что будет правильным и угодно богу, чтобы тот, кто трудился во время покаяния, не уходил с пустыми руками в день великого праздника.

    17

    В лето от рождества Христова 1056.

    В лето от рождества Христова 1057

    В лето от рождества Христова 1058. 2 августа умерла чешская княгиня Юдифь, жена Бржетислава, которую Спи­тигнев, ее сын, изгнал из своей страны. Не умея иначе отомстить своему сыну за нанесенную ей обиду, она вышла замуж^за Петра, венгерского короля *, в отместку Спитиг- неву и всем чехам. Впоследствии сын ее, князь Вратислав, перенес тело ее из Венгрии и похоронил ее в Праге, рядом с ее мужем Бржетиславом, в церкви святых мучеников Витат Вацлава и Адальберта.

    В лето от рождества Христова 1059.

    В лето от рождества Христова 1060, когда князь Спитиг­нев на праздник св. Вацлава прибыл в Прагу, он увидел, что церковь св. Вита не столь велика и не вмещает всего народа, который приходит на святое празднество. Эту церковь воз­двиг еще сам св. Вацлав, он построил ее наподобие круглой римской церкви, в ней находилось тело самого св. Вацлава. Вацлав построил также и другую церквушку — смежную, расположенную как бы в портике [той] церкви. Посреди нее, в узком месте, стояла гробница св. Адальберта. [Спити­гнев], полагая, что лучше будет, если обе церкви бу­дут уничтожены, а вместо них будет построена одна боль­
    шая для обоих святых, сразу же большим кругом обозначил место для [новой] церкви и приказал заложить ее основу; закипела работа, стали воздвигать стены. Однако прежде­временная смерть князя в следующем году неожиданно прервала это хорошее его начинание. В этом году, в то вре­мя, когда войско отправилось на войну2 и военные знамена были уже подняты и князь проделал уже около одного дня пути, навстречу ему вышла одна вдова. Плача и рыдая, она стала целовать ноги князя, бежала за ним и кричала: «Го­сударь, отомсти за меня моему противнику». Князь же ска­зал: «Я это сделаю, когда вернусь из похода». Тогда вдова спросила: «А. кому ты поручишь отомстить за меня на тот случай, если ты не вернешься? Почему ты отказываешься заслужить награду от бога?» Тогда князь, по просьбе какой- то одной вдовы, прервал поход. Он справедливым судом отомстил за нее ее противнику Что скажете на это вы, те­перешние князья, не обращающие внимания на вопли столь­ких вдов, стольких сирот, надменно и с большим тщеславием взирающие на них?3 Такими своими милосердными поступ­ками, как мы уже сказали, Спитигнев снискал себе прозви­ще, и все называли его отцом духовным, защитником вдов. Но мы часто видим, как по тайному божьему промыслу дурные люди остаются, а хорошие — умирают. Так и этот, столь благородный муж, был отнят у этого света. Это про­изошло 28 января в шестой год княжения в лето от рожде­ства Христова 1061.

    18

    После смерти Спитигнева на престол был возведен, согласия всех чехов, брат его Вратислав, разделивший Мо­равию между своими братьями: восточную часть, которую раньше получил он сам, он отдал Оттону; эта часть была более пригодна для охоты и более обильна рыбой. Запад­ную часть, ту, что граничит с немцами, отдал Конраду, который к тому же знал немецкий язык. Эта область более равнинна, покрыта полями и лугами и более плодородна.

    Между тем в то время, когда солнце входило в первую часть созвездия Рыбы, юный и способный Яромир услышал о смерти своего брата Спитигнева, которого почитал со страхом и любовью не меньше, чем отца. Откинув свои детские опасения, он оставил учение и вернулся в Чехию в надежде получить некоторую часть из отцовского наслед­ства. Князь Вратислав, брат его, считая, что Яромир забо­тится больше о светских подвигах, чем о подвигах на поле святой веры, стал упрекать [брата] в упрямстве. «Будь осто­рожен, брат,— сказал он,— берегись, чтобы из-за своего отступничества не быть отрезанным от целого, членом ко­торого ты стал, и не угодить в ад. Некогда милость божья избрала тебя по предопределению своему для духовного звания; поэтому отец наш отдал тебя в учение, имея в виду, что ты станешь достойным преемником епископа Севера, если по милости божьей переживешь его».

    С наступлением марта месяца, в первую его субботу, в праздник посвящения в духовное звание, Вратислав постриг Яромира в священники, сделав это помимо воли Яромира и при явном его противодействии. В присутствии самого князя Яромир был посвящен в сан дьякона, перед всеми прочел евангелие и, согласно обычаю, прислуживал еписко­пу во время обедни. После этого новый дьякон, а скорее его следовало бы назвать старым отступником Юлианом, недостойно отбросив щит святого воинства, презрев полу­ченную им через возложение руки милость, надел рыцар­ский пояс и со своей дружиной бежал к польскому кня­зю1, у которого оставался вплоть до смерти епископа Севера.

    19

    В то время Мзтиш, сын Бориса, правитель города Били- ны, человек очень смелый и отличавшийся большим красно­речием и не меньшим благоразумием, хотя он и помнил, что не пользуется у князя доверием, так как в свое время, по распоряжению своего господина [Спитигнева], держал под
    стражей жену Братислава, однако смело вошел во дворец князя и изложил ему покорно свою просьбу в следующих словах: «По милости твоего брата я построил церковь в честь святого апостола Петра. Соблаговоли, князь, прибыть на торжество ее освящения и вместе с тем порадовать го­род своим посещением, не презри моей покорной просьбы». Хотя князь Вратислав не забыл об обиде, некогда нанесен­ной его жене Мзтишом, тем не менее, принимая во внима­ние свое новое положение, он затаил гнев в сердце своем и ответил: «Я приеду, порадую свой город и сделаю, чего по­требуют обстоятельства и справедливость». Правитель [города] не понял слов, произнесенных князем. Горячо по­благодарив князя, он ушел обрадованный и стал готовить все необходимое для большого пира. Князь и епископ при­были. После того, как церковь, расположенная в подградье, была освящена, князь отправился на обед в город, епископ же и правитель города также сели за обеденные столы, но во дворе Мзтиша, находившемся перед церковью. И во вре­мя обеда пришел посланец и сказал правителю города на ухо: «Ты лишен должности правителя города, она передана Койате, сыну Вшебора». Названный Койата был в то вре­мя первым человеком при дворе князя. На это Мзтиш отве­тил: «Вратислав является князем и господином, поэтому пусть он делает со своим городом все, что ему угодно. Но не во власти князя лишить мою церковь того, чем она теперь располагает».

    Если бы, однако, в ту же ночь, Мзтиш не бежал, восполь­зовавшись советом и помощью епископа, то он, несомненно, был бы ослеплен и лишен ноги, к которой когда-то приковы­вал жену князя.

    20

    В лето от рождества Христова 1062. 27 января умерла княгиня Адлейта, мать Юдифи и Людмилы, а также Брже- тислава Младшего и Братислава, который умер в ранней юности, 19 ноября. По прошествии приблизительно года
    после смерти княгини Адлейты, князь Вратислав взял в жены
    Сватавудочь польского князя Казимира, сестру Болеслава и Владислава. Имел от нее четырех детей, наде­ленных хорошими способностями: Болеслава, Борживоя, Владислава и Собеслава. О них, даст бог, будет достаточ­но подробно рассказано в своем месте.

    21

    В лето от рождества Христова 1063.

    В лето от рождества Христова 1067. 9 декабря Север, шестой епископ Пражской церкви,

    Со света земного ушел, чтоб вечности дар получить.

    Он в достаточной мере познал, что такое счастливая и несчастливая судьба, ибо некогда князь Бржетислав схва­тил его, заключил в оковы и посадил в тюрьму. Свой му­ченический удел он переносил одинаково тяжело и наедине и на глазах у всех. На протяжении почти всего того време­ни, пока он был епископом, Север правил Чешским и Мо­равским епископствами нераздельно, как единым епископ­ством, и это не вызывало никакого сопротивления, ни воз­ражения. Он правил бы так и дальше, если бы не уступил, после смерти Спитигнева, весьма настоятельной просьбе князя Братислава, согласившись на то, чтобы в должность моравского епископа был возведен Ян1. Однако прежде Север добился пожалования такого феода и аллода или возмещения за его услугу, что было подтверждено многими свидетелями, а именно за уступленное Моравское епископ­ство выбрать себе 12 лучших деревень в Чехии, кроме того ежегодно получать из княжеской казны 100 гривен серебра, а также и впредь владеть двором и угодьями, относящимися к церкви Секиржкостел2, что в Моравии. Помимо этого [во владении его оставались] деревня Сливница3 с торгом и град Подивин, там же расположенный на.реке Свратка4, названный так по имени своего основателя Подивы, иудея, позже крещенного. Как передают, до Севера в Моравии так­
    же был свой епископ, по имени, как я полагаю, Врацен5. О том, какое столкновение имел Яромирб, преемник Севера, с упомянутым епископом Яном, будет рассказано в своем месте.

    22

    Конрад и Оттон, узнав об уходе пражского епископа ко Христу, послали за своим братом Яромиром и вызвали его из Польши. Они сняли с него рыцарский пояс, и он снова облачился в священническую одежду и принял постриже­ние. Между тем князь Вратислав, стремясь обезопасить се­бя на будущее и опасаясь, чтобы брат его, вновь став епи­скопом, не вступил в сговор с указанными братьями против него, стал думать, как бы лишить [Яромира] епископства. В то время при дворе князя находился Ланц, некий капел­лан, родом из Саксонии. Он происходил из знатного рода, был очень образован и пользовался уважением. Ланц стоял во главе Литомержицкой церкви !, нравственные качества и образ жизни его не противоречили званию епископа. И так как он всегда сохранял верность князю, тот прила­гал все усилия, чтобы Ланц стал пражским епископом. Между тем Конрад и Оттон прибыли из Моравии, привезя с собой брата Яромира. Они стали настойчиво упрашивать князя не забывать о братских узах, об отцовском наставле­нии и о присяге, которую отец их взял со своих подчиненных и согласно которой они должны были после смерти еписко­па Севера выбрать в епископы Яромира. Князь [Вратислав] был человек хитрый, весьма искушенный в притворстве и в сокрытии [истинных] побуждений в различных делах. По­добный лисице, которая бежит не туда, куда направляет свой хвост, он, затаив в душе одно, высказал своим братьям другое. «Не следует,— сказал он,— человеку одному судить о деле, для решения которого необходимо заслушать мнение всех. Но поскольку большая часть народа и начальников войска отправилась уже в лагерь, то нет более подходяще* го, как я полагаю, места для обсуждения этого дела, чем
    сторожевые ворота [Чешской] страны. Там находятся все самые родовитые из народа, там — самые знатные, там пра­вители [городов] и лучшие люди из духовенства — все те, по решению которых должно происходить избрание еписко­па». Все это князь [Вратислав] проделал для того, чтобы, на­ходясь там среди своих рыцарей под защитой оружия и стражи, получить возможность противостоять воле своих братьев и, как он хотел, возвести
    ib епископы Ланца. Одна­ко, дурные намерения князя не увенчались успехом, ибо всякая власть от бога 2. И епископом не дано быть тому, кому это не предопределено или не дозволено богом.

    23

    Что же еще? Они отправились к сторожевым воротам, через которые идет дорога на Польшу, и там, в месте по названию Добенин *, князь созвал народи знатных людей на совет. Братья [князя] стали по правую и левую сторону от него. Вокруг ворот разместились духовенство и правители [городов], за ними стали воины. Князь позвал Ланца, и ког­да тот встал посредине, князь представил его народу. Гром­ким голосом князь сказал [Ланцу]: «Изо дня в день ты ока­зываешь мне отличную, верную службу, и это побуждает меня сегодня сделать то, что я хочу осуществить, чтобы по­томки [на твоем примере] учились быть верными своим го­сподам. Вот, возьми перстень и посох. Ты будешь главой Пражской церкви и пастырем святых овец». Ропот пронес­ся в народе, и не прозвучал голос одобрения, как это обыч­но бывает при избрании епископа. Тут Койата, сын Вшебо- ра, правитель дворца, стал проявлять большое нетерпение. Человек правдивый и прямой в разговоре, он, стоя по пра­вую руку от Оттона, брата князя, сильно толкнул его в бок и сказал: «Что же ты стоишь? Или ты ovo<; Хорос;? 2 Почему ты не поможешь своему брату? Разве ты не видишь, что твоего брата, княжьего сына, оттесняют, что на епископ­скую кафедру выдвигают выскочку, чужеземца, человека, который пришел в [чешскую] страну без одежды. Если князь
    нарушит клятву, [данную] отцу, то [плохо] нам будет и души предков наших должны будут воадать за это и понести на­казание от бога за нарушение присяги. Ведь нам известно, что ваш отец Бржетислав взял с нас и с наших отцов при­сягу именем нашей веры, что после смерти епископа Севера епископом станет ваш брат Яромир. Мы стремимся осу­ществить это, как можем». [Далее, обращаясь к князю, он сказал:] «И если тебе не нравится брат твой, то почему же ты считаешь ничтожным наше духовенство, не малое по чис­ленности и равно одаренное знанием, как этот немец. О, если бы у тебя было столько епископств, сколько ты ви­дишь [здесь] священников, которые и родились в Чехии и достойны епископского сана! Уж не думаешь ли ты, что чу­жеземец любит нас и расположен к этой стране больше, чем местный житель? Ведь такова уж человеческая натура, что любой человек, к какой бы стране он ни принадлежал, всег­да не только любит больше свой народ, чем чужой, но даже чужие реки он повернул бы, если бы мог, в свое отечество. Мы скорей предпочтем положить на епископскую кафедру собачий хвост или ослиный кал, чем возвести на нее Ланца. Твой брат, блаженной памяти Спитигнев, кое-что понимал, когда в течение одного дня изгнал из страны всех немцев3. До сих пор еще живет римский император и пусть живет. Ты сам становишься им, когда присваиваешь себе власть и жалуешь епископский посох и перстень голодному псу. Но [знай]: ни ты, ни твой епископ не останетесь безнаказанны­ми, пока живет Койата, сын Вшебора».

    24

    Тогда Смил, сын Божена, правитель города Жатец, вме­сте с Койатой взял за руки Конрада, Оттона и Яромира и сказал: «Пойдемте, посмотрим, что сильнее: хитрость и при­творство одного человека или справедливость и удивитель­ное терпение трех братьев, которых объединяет одинаковый возраст, единая воля, единое могущество и которых поддер­живает большинство воинов». В лагере началось сильное
    волнение среди народа. «К оружию! К оружию!» — стали кричать некоторые. Опрометчивое избрание нового еписко­па было всем ненавистно. Вследствие этого большая часть войска перешла к трем братьям и расположилась лагерем у града Опочно
    1. Так как другая часть воинов ушла в лес еще до этого, то князь, видя, что он как бы покинут и не защищен от наступления братьев, стремительно бежал, опа­саясь, что братья прежде него захватят Прагу и город Вы- шеград. Однако с пути своего он отправил к братьям посла, через которого заявил им: «То, что произошло, я сделал не благодаря красноречию Койаты, сына Вшебора, и >не бла­годаря Смилу, сыну Божена, у которого на языке мед, а на сердце яд. На все это я пошел по их же дурным и коварным советам. Уж я их ...если буду жив! Но сдержусь, памятуя

    об  отцовском завещании, о клятве, данной ему, я сделаю то, чего от меня требуют справедливость и любовь к братьям. Только следуйте за мной к городу Праге». [Братья], подой­дя [ближе], раскинули лагерь на лугу у деревни Гости - варж 2 и послали посла узнать у князя, не хочет ли он под­твердить свои слова делом. Он принял их миролюбиво, возвел в епископы своего брата Яромира и после того, как они обменялись друг с другом клятвами, отпустил Конрада и Оттона с миром в Моравию. Несмотря на то, что.Смил и Койата выступили в деле между князьями правильно и справедливо, князь наверняка покарал бы их, как врагов государства, без всякого разбирательства дела, если бы они ночью не спаслись бегством. Это избрание [епископа] про­изошло в лето от рождества Христова 1068, когда солнце вступило в 25 часть созвездия Близнецов.

    25

    Князь Вратислав 1 без промедления послал к императо­ру Генриху2 графов Севера, Алексея, Маркварда Немца, а также своего брата Яромира, которого уже избрали [епископом}. Прибыв в город Майнц3 накануне праздника св. Иоанна Крестителя, посланные застали императора за
    обсуждением имперских дел с епископом и князьями и, представив избранного [епископа], обратились от имени князя и всего народа с просьбой, чтобы император соблаго­волил подтвердить это избрание своей властью. Удовлетво­ряя их просьбу, император 30 июня, в понедельник, вручил [новому епископу] перстень и пастырский посох; в ближай­шее воскресенье, 6 июля, майнцский архиепископ посвятил Яромира в епископы, дав ему новое имя — Гебхард.

    В тот же день [посланные] переправились [обратно] через Рейн. [И тут], когда один из рыцарей Яромира, Вильгельм, сидел после обеда на берегу [Рейна], опустив ноги в реку, к нему сзади незаметно подошел новый епископ. Не зная, что в этом месте река глубокая, он толкнул [рыцаря] в вол­ны Рейна, сказав: «Ну-ка, дай я тебя, Вильгельм, окрещу еще раз». Оказавшийся в воде рыцарь надолго погрузился в нее, затем вынырнул и, крутя головой и захлебываясь, крикнул: «Если ты, епископ, крестишь таким образом, то это большое сумасбродство». И если бы [рыцарь] не умел плавать, то в один и тот же день епископ Гебхард и полу­чил бы и потерял бы епископство.

    26

    Прибыв в Прагу, Яромир, согласно обычаю, в тот же день занял епископскую кафедру; чин настоятеля этой церкви он пожаловал своему капеллану Марку *, который вел свою родословную от знатных предков и по происхож­дению был немец; умом он превосходил всех, кто имелся тогда в Чешской земле, ибо он был большим знатоком в области свободных искусств, блестящим толкователем свя­щенного писания, великолепным наставником в христиан­ской вере и церковных законах и мог считаться и действи­тельно был учителем многих магистров. Это он своими зна­ниями наставил и установил порядок во всем, что относится к церкви и благочестию, к монашескому устройству и церковному достоинству. Ибо раньше люди, [занимавшиеся
    церковными делами], не были монахами и канониками были лишь по названию. Невежественные, необразованные, они отправляли церковную службу в светской одежде, а жизнь вели подобно безрассудным людям или животным. Марк, муж благоразумный, стал наставлять их своими проповедя­ми и своим личным примером. Подобно тому, как собирают цветы йа лугу, он отобрал из большого их числа лучших. С божьей помощью [Марк] создал общину из 25 братьев, снабдил их церковной одеждой, какую носят согласно уставу2, давал им одинаковую 'пищу и питье. Нередко, од­нако, случалось, что вследствие небрежности слуг или ка­кой-либо оплошности наставников снабжение братьев пи­щей прерывалось, и поэтому часто братья досаждали [Мар­ку] своими жалобами. Желая угодить им во всем, Марк оставил себе из их десятины четвертую часть, а остальные три четверти разделил между братьями таким образом, что каждый брат ежегодно получал 30 мер пшеницы и столько же овса; кроме того, каждую неделю, без всякого перерыва,

    4    динария на мяоо. О делах [Марка], угодных богу, можно было бы сказать и больше из того, что достойно повество­вания, но я предпочитаю лучше умолчать обо всем, чем из многого сказать лишь немногое. Этот, блаженной памя­ти, настоятель стоял во главе своего прихода 30 лет.

    14  ноября Марк

    Царство мрака^ покинув, в царство света навеки ушел, с тем, чтоб уж там получать доход со своего таланта.

    Рассуждая, однако, о наших доходах, мы, потеряв доро­гу, далеко отошли от начатого дела. Вернемся теперь к то­му, что мы обещали [рассказать] и, посмотрим, в чем же была причина столкновения, которое разразилось между двумя ангелоподобными людьми. О, жадность и мирское тщеславие, эта ужасная язва, гибельная для человеческого рода. Соблазнов их не могут избежать даже служители бога!

    В лето от рождества Христова 1069.


    В лето от рождества Христова 1070. 8 июня епископ Геб- хард освятил свою церковь в новом дворе, по названию Жерчиневес.

    В лето от рождества Христова 1071.

    В лето от рождества Христова 1072.

    В лето от рождества Христова 1073.

    После того, как епископ Гебхард убедился, что труды его напрасны, что н;и просьбами, ни подарками, ни через друзей он не может убедить своего брата Братислава взять обратно свое решение, удалить епископа Яна и объединить опять оба епископства1, он, подобно Прометею2, обратился к другой хитрости. Он сказал: «Хотя в течение вот уже

    5    лет или того более, я не мог достичь с помощью просьбы того, чего хочу, но, бог свидетель, сделаю то, чего доби­ваюсь, и или объединю оба епископства, или их обоих ли­шусь». Он тотчас же отправился в свой двор, что у Секирж- костела, в Моравии. Свернув с пути явно со злым умыслом и делая вид, что хочет проведать своего брата3, [Яромир] в действительности направился к епископу Яну в город Оломоуц. Тот, приняв его, как подобает гостеприимно­му хозяину, сказал ему: «О, если бы я знал о твоем посе­щении, я подготовил бы еду, достойную епископа». А Яро­мир, подобный львице, которую терзает голод, меча гнев­ные взоры на Яна, ответил: «Для еды найдется другое вре­мя, теперь же надо поговорить о другом. Пойдем-ка, выбе­рем укромное место для разговора». Епископ [Ян], не подо­зревая, что может случиться, повел того в свою спальню. Все выглядело так, как будто кроткий ягненок ведет в ов­чарню бешеного волка и добровольно отдает себя на рас­терзание. Когда Яромир увидел у постели [Яна] объедки сыра, тмин и лук на блюдце, а рядом сухой хлеб — все, что случайно осталось от вчерашней трапезы епископа,— Яро­мир пришел в крайнее негодование, как будто обнаружив большую и заслуживающую наказания провинность [Яна]. Яромир сказал ему: «Почему ты живешь так скупо? Для


    кого ты, несчастный нищий, бережешь? Клянусь, неприлично епископу жить в скупости!» Что же затем? В своей ярости гость забыл о духовном звании, об узах братства, о человеч­ности. Подобно тому, как леопард хватает зайца или лев — ягненка, так и Яромир, схватив обеими руками своего бра­та епископа за волосы, высоко поднял его и бросил на пол, как пучок соломы. И вдруг те, кто бцли приготовлены к этому преступлению, набросились на Яна: один сел ему на шею, другой на ноги, а третий стал избивать, приговаривая, насмешливо: «Учись страдать, столетний младенец, похити­тель чужой паствы». Смиренный же монах в то время, как его избивали, пел, как привык в монастыре: «Сжалься надо мною, боже» 4. И какой же великой потехой и радостью было все это для злого духа, который смеется лишь тогда, когда видит, что кто-нибудь творит зло. Подобно жестокому рыца­рю, который, дерзко ворвавшись среди ночи в лагерь вра­гов, нападает враждебно на спящих и стремглав убегает, чтобы не быть схваченным, епископ Яромир, обесчестив своего брата, усладив желчь своего бесчестия, покинул го­род и отправился на свой двор, куда раньше держал путь.

    28

    Все это стало первопричиной, искрой и началом раздо­ра, который затем возник вследствие этих козней между двумя столпами. Ибо епископ Ян, которому было нанесено такое оскорбление, немедленно отправил своего посла к князю Братиславу, обратившись к нему с такой жалобой: «Если ты [действительно] справедливо судишь о том оскорб­лении, которое бесчеловечно нанес мне твой брат Гебхард, предприми такие шаги, чтобы все знали, что оскорбление нанесено не мне, а тебе. Ибо чем я провинился или чем я заслужил это унижение, я, который ничего не сделал, что тебе неугодно. Может я и недостоин [своего звания], но ведь епископом меня провозгласили по твоей милости! И вот я, которого палач до собственного изнеможения избил кну­том, ‘предпочел бы лучше никогда не получать звания епи­
    скопа. Решай, или отправь меня обратно, хотя и с запо­зданием, к моему аббату, или раздели со мной это терпе­ливо перенесенное оскорбление, и тогда отправь к апостоль­скому престолу или меня, или моего посла». Выслушав это, князь Вратислав пришел в сильное возбуждение и не мог сдержать слез от такого оборота дела. К епископу Яну был тотчас же отправлен отряд воинов, чтобы епископ мог без опасности для своей жизни прибыть для беседы с князем, ибо князь опасался, что брат его Яромир с помощью коз­ней сживет [Яна] со света. Среди капелланов епископа Яна был священник немец, по имени Гаген, хороший знаток фи­лософии, воспитанный на красноречии Цицерона. Пригла­сив [Гагена] к себе и связав его различными обещаниями, князь доверительно изложил ему письменно, равно как и устно, многое о своем брате Гебхарде, об обиде, нанесен­ной епископу Яну, и о положении церкви с тем, чтобы все это тот доложил апостольскому двору. [Гаген], отправив­шись в путь и проходя через Регенсбург, по несчастному совпадению остановился у некоего горожанина Комбольда, который оказался рыцарем епископа Гебхарда и получал от «его ежегодно жалованье в 30 гривен серебра. Когда после обеда, сидя за вином, хозяин, как принято, начал расспра­шивать гостя, кто он, откуда и что за причина его путешест­вия, он, хитроумно выведывая, узнал, что гость едет послом с поручением против епископа Гебхарда. [Комбольд], ре­шив воспрепятствовать доставке доноса против своего го­сподина, послал на следующий день вслед за Гагеном зло­деев, поручив им с помощью каких-нибудь трудностей из­менить направление пути Гагена. Злодеи схватили его в дороге, отняли у него все имущество, отрезали нос и, при­ставив к его горлу меч, пригрозили ему смертью в случае, если он не вернется назад.

    Жизнь сам боясь потерять, ставшую ныне постылой, [Гаген] вернулся домой к своему господину в Моравию.


    Великое негодование князя возросло еще больше, и сно­ва было решено отправить посольство, но теперь уже [с большей предусмотрительностью] дав ему более надежную охрану в пути. Среди капелланов князя был некий священ­ник Петр, сын Подива, имевший в качестве прихода цер­ковь св. Юрия. Священник этот выделялся среди других образованностью и знанием обоих языков, немецкого и ла­тинского. Его-то князь и направил с комитом Предой, сы­ном Быша, в Рим; [он снабдил] их немалой суммой денег, а также письмом, которое содержало описание прежних и последней обид, нанесенных Гебхардом как князю, так и Яну; князь поручил своим послам довести об этих обидах до сведения папы. А чтобы они могли безопаснее путе­шествовать, [князь] доверил их [защиту] пфальцграфу рим­ского императора, Рапоту. [Он] обратился к нему с прось­бой— обеспечить его послам сопровождение на пути в Рим и обратно, ибо пфальцграф обладал таким могуществом, что на протяжении всей дороги вплоть до Рима имел соб­ственные деревни и поместья, а в крепостях — преданных ему воинов. От князя [Братислава] он получал ежегодно 150 гривен серебра жалованья. Прибыв в сопровождении охраны [графа] в Рим, послы передали папе письма, под­крепив двумястами гривен. После того как писарь зачитал перед всеми [письма князя], папа спросил [послов], подтвер­ждают ли они устно то, что содержится в письмах. Послы заявили, что было бы весьма несуразным, если бы они со­общили одно письменно, а другое — устно. Тогда тот, кото­рый на собрании являлся вторым оосле папы, посоветовав­шись со всеми присутствующими, объявил, что подобное не­повиновение с помощью апостольского распоряжения долж­но быть выкорчевано из церкви. Тотчас в Чехию были от­правлены особый посол1 и советник папы Григория2, Ру­дольф, с тем, чтобы, если дела обстоят так, как об этом до­ложено верховному священнику, от имени папы исправить ошибки, уличить непослушных, обличить неверных, предать


    анафеме нерадивых; если же обнаружится что-либо, что выходит за пределы [возможного] исправления [на месте], то решение этого отложить и передать на высочайшее рас­смотрение апостольского двора.

    30

    Когда посол папы прибыл [в Чехию], он застал князя Братислава в городе Праге. Передав князю благословение и отеческое благоволение папы, посол стал выступать с та­кой важностью и значительностью, как если бы сам был па­пой. И, наконец, он приказал князю созвать на священный синод всех знатных людей страны, аббатов и настоятелей, а также пригласить моравского епископа Яна. Епископ Геб- хард, лично вызванный дважды, прибыть отказался и в ответ, как передают, заявил: «Я не явлюсь, согласно твое­му желанию, [на синод], если на нем будут отсутствовать мой учитель, архиепископ майнцский, и многочисленные остальные епископы. Согласно известным церковным зако­нам, я не нанес ущерба достоинству и справедливости папы». Гебхард понимал, что он попадет там в западню и что [его ожидает] расплата и позор. Римский посол, убедив­шись, что [Гебхард] им пренебрегает и не оказывает ему должного уважения, движимый гневом, отстранил его от должности священника и лишил епископского достоинства. Когда об этом стало известно, то не только каноники, но и все капелланы сорвали с себя облачение и открыли алта­ри, как на великую пятницу. Чело церкви-матери избороз­дили глубокие морщины, так как умолкли богослужения священников и все духовенство решило навсегда отказаться от своих званий, если их пастырю не будут возвращены прежний почет и звание. Кардинал, видя, что смятение в народе возрастает, побуждаемый необходимостью, должен был вернуть епископу по крайней мере должность священ­ника, но заявил, что если оба епископа в этом же году не отдадут папе отчет в своих действиях, то он отлучит обоих от церкви 1. Названные епископы немедленно отправились

    в Рим и представили папе свои письма; после того, как письма их были прочитаны, дело их и не приняли, и не от­вергли, и не обсудили; епископам было приказано отпра­виться по домам и ждать, пока их вызовут в установленный, день на генеральный синод.

    31

    В те же дни прибыла в Рим могущественная госпожа — Матильда К После смерти своего отца, Бонифация, она по­лучила власть над всей Лангобардией и Бургундией2, а с нею право избирать, возводить [в должность] и изгонять более чем 120 епископов. Весь синклит кардиналов при­слушивался к ее мнению, как своей госпожи, а сам папа Григорий с ее помощью разрешал духовные и светские дела, так как [Матильда] была весьма мудрой советчицей и дер­жала себя доброжелательно [при рассмотрении] всяких противоречивых вопросов и неотложных дел римской церк­ви. Епископ Гебхард принадлежал, по женской линии, к роду Матильды, находился, таким образом, с ней в свойст­ве. Когда Матильда узнала со слов самого Гебхарда, что он ее родственник, она стала оказывать ему почет и реко­мендовать его папе и проявляла к нему такое большое вни­мание, как будто он был ее братом. Епископ Гебхард, ко­нечно, потерял бы свое доброе имя и свою честь [вместе] со званием, если бы Матильда не присутствовала в Риме. При ее посредничестве и благодаря настоятельным ее просьбам, обращенным к папе, между епископами был уста­новлен мир на таком условии, что оба будут жить в мире, каждый удовлетворяясь своим епископством; если же этого не будет, тогда через 10 лет оба они должны явиться опять ко двору папы и получить там решение по своему делу. Таким образом, при содействии Матильды епископ Гебхард был восстановлен папой Григорием в своем прежнем зва­нии и достоинстве. [Произошло это] в лето от рождества Христова 1073, когда солнце вступило в 15 часть созвездия Девы. Под влиянием Матильды папа передал также чеш­ским послам письма3, в которых приказывал и предписы­
    вал [чешскому] князю принять своего брата с почетом и слушаться его во всем, как сноего отца и пастыря, а им обоим жить в мире, с божьим благословением.

    32

    Поскольку нам пришлось упомянуть о Матильде, я рас­скажу об одном деле, которое этой женщиной было решено по-мужски. Я расскажу об этом кратко, чтобы не надое­дать читателю. Так как названная дева, всегда выходившая победительницей из многих войн, после смерти своего отца продолжала вести безбрачную жизнь и одна правила об­ширным Лангобардоким королевством, то князья, графы и епископы сочли нужным убедить ее выйти замуж, опасаясь, чтобы при отсутствии наследника вместе с потомством не угасло бы и королевское величие. Руководствуясь их сове­том, [Матильда] послала письмо к князю Швабии Вельфу *, в котором многое было сказано в немногих словах: «Я на­правляю тебе это письмо не по женскому легкомыслию или безрассудству, а ради благополучия всего моего коро­левства. Коли ты его примешь, то прими меня и все Ланго- бардское королевство. Я дам тебе много городов, много крепостей, много славных дворцов и множество золота и серебра; сверх всего

    Преславное имя получишь, если понравишься мне,

    Но не ставь мне в вину мою смелость,

    Что первой к тебе обратилась, в-жены себя предложив.

    Ведь как мужскому, так и женскому полу дозволено до­биваться законного брака. Безразлично, кто из двух сделает первый шаг в любви, мужчина или женщина, лишь бы был прочен их брак. А происходит это не иначе, как только с согласия обоих. Будь здоров».

    Тот, кто захотел бы узнать, что на это ответил Вельф, по какой причине он дал ей согласие, сколько вооруженных воинов выслала Матильда к границам Лангобардии для встречи князя, с каким почетом она его приняла и какой ве­
    ликолепный пир она устроила,— тот скорее дождался бы заката солнца, чем успел бы прочитать обо всем этом. И пусть отступит -в тень царь Ашур 2 со своим великолепи­ем, устраивавший своим воинам в течение 120 дней роскош­ный пир; пусть перестанет царица Савская удивляться столу и царской пище Соломона, ибо здесь сотая часть была боль­ше того, что там считалось целым. Что же еще? Наступила ночь, вошли они в спальню, легли оба на высокое ложе; князь Вельф без любви и дева Матильда. И после того, что происходит между людьми в таком случае, князь Вельф, между прочим, сказал: «Госпожа, что тебе вздумалось звать меня к себе? Или для того, чтобы сделать меня по­смешищем, чтобы при виде меня улюлюкал народ и люди покачивали бы головами? Но

    Ты опозоришь себя, -коль меня осмеять ты посмеешь.

    Очевидно, по твоей указке, твои служанки спрятали в твоей ночной одежде какое-то колдовство. Поверь, если бы я был холоден по своей натуре, я бы никогда не пришел к тебе по твоему желанию». Так как князь упрекал ее таким образом и в первую и во вторую ночь, то на третью она одна повела его в спальню одного. Она поставила посреди комнаты скамью, поверх положила доску от стола, сама явилась со­вершенно обнаженной, как мать родила, и сказала: «Вот, если что где и скрыто, то для тебя все открыто и нет такого места, где могло бы быть спрятано какое-нибудь колдовст­во». А он

    Глупо стоял, как осел, уши свои опустив,

    или как мясник, который, находясь в мясной лавке, точит длинный нож над жирной ободранной коровой, собираясь ее потрошить. Женщина долго сидела на доске, подобно гусы­не, которая вьет себе гнездо и напрасно вертит в разные сто­роны хвостом, наконец, в гневе голая женщина встала и, схватив левой рукой этого полумужчину за голову и плюнув себе на правую руку, дала ему крепкую пощечину и выгнала его вон, сказав: «Чудовище,

    Ш

    Прочь убирайся отсюда, собой не погань нашу землю,

    Ты даже и тли не достоин, ты хуже -поганой травы.

    Ты смертью позорной погибнешь, коль завтра увижу

    тебя».

    Опозоренный таким образом князь бежал и всем своим [соотечественникам] передал вечный позор 3. Довольно того, что я вкратце рассказал, лучше бы мне этого не рассказы­вать.

    33

    И случилось, что когда епископ Гебхард возвращался из города Рима, то знатные люди, которые были у него на положении вассалов, обрадовавшись очень его возвраще­нию, вышли ему навстречу к самому выходу из леса. Когда [Гебхард] стал весело рассказывать им о том, что произош­ло в Риме и как он воспользовался помощью госпожи Ма­тильды, он в шутку обратился к одному из них, по имени Белец, которого уважал больше других, сказав: «Посмотри- ка, какую я себе отрастил бороду!» И, поглаживая ее ру­кой, добавил: «Она наверно достойна императора». А тот ответил: «Мне, господин, нравится все, что ты хвалишь. Но я похвалил бы еще больше, если бы ты с бородой приобрел другую душу.

    Если б ее ты сменил, мог бы спокойно ты жить».

    34

    Не хочу умолчать о том, что мне пришлось видеть и слышать в том же году, когда я был еще в школе. Однажды, когда я находился в приделе святых мучеников Козьмы и Дамиана читая там псалмы, вошел некий человек. Он нес с собой восковую свечу и серебряный шнур, которым изме­рил свой рост, как ему было указано видением. Подойдя ко мне, он сказал: «Ну-ка, добрый малый2, покажи мне, где лежит св. Радим, брат св. Адальберта». На это я ему отве­тил: «Тот, которого ты называешь святым, еще не канонизи­
    рован папой, и мы до сих пор служим за него обедню, как за умершего». Тот сказал: «Этого я не знаю, но мне извест­но одно: когда я был в городе Кракове, я находился там в течение трех лет в подземелье, наверху [оно] имело оконце, через которое мне изредка протягивали хлеб и воду; вот, когда я влачил такую жизнь, передо мной однажды появился человек. Одежда его была белой, как снег, лицо его сияло, как солнце, только это я помню. Я сразу впал в исступление; как бы просыпаясь от тяжелого сна, я почув­ствовал, что стою перед городом. А тот человек, который явился мне в тюрьме, стоит около меня и говорит мне: «Иди в Прагу, никого не бойся и, войдя в церковь св. Вита, в приделе святых мучеников Козьмы и Дамиана принеси свой дар на мою могилу. Я — Радим, брат св. Адальберта». Сказав это, он тотчас исчез с моих глаз. И вот, доказатель­ством того, что я тебе говорю правду, являются мои волосы и худоба моего лица». Кроме того, церковные сторожа ча­сто видят в приделе видения, когда подходят к свече, кото­рая зажигается там ночью.

    35

    Я полагаю, что в рассказе моем не следует обойти и то, что князь Вратислав и его братья, Конрад и Оттон, повели войну против австрийского маркграфа Леопольда, сына Луца К Однако прежде должно стать ясным, откуда возник­ла такая вражда между Леопольдом и Конрадом, удельным князем Моравии, ибо раньше они всегда были между собою друзьями. Ничто не отделяет обе эти области одну от дру­гой, ни лес, ни горы, ни какие-либо другие препятствия; едва разделяет их одна лишь речушка Дыя, текущая по равнинной местности. И вот [дурные] люди попеременно грабили то один, то другой народ, часто по ночам похищали скот, опустошали деревни, унося с собой добычу. Подобно тому, как ничтожная искра может вызвать большой пожар, и эти государи, о которых мы говорили, не желая погасить опасный трут, довели дело до того, что ничтожные обстоя­
    тельства стали источником большого несчастья их народов. Ибо, хотя Конрад неоднократно отправлял послов к марк­графу с просьбой положить конец такого рода [грабитель- ствам], однако тот надменно и с презрением относился к этим просьбам. Тогда Конрад обратился к своему брату, чешскому князю Братиславу, покорно прося его оказать помощь против надменных немцев. А [маркграф] хотя и верил в свои силы, однако нанял себе в помощь за плату один отряд отборных воинов регенсбургского епископа2. Князь [Вратислав] не скрывал от маркграфа, что он соби­рается идти на помощь [своему брату]. [Он] послал даже одного из своих приближенных к маркграфу и приказал, выражаясь иносказательно, приготовить большой пир, по­скольку сам он вскоре придет играть в кости Марса. Марк­граф обрадовался этому и приказал всем, от пастуха свиней до пастуха волов, вооружиться чем могут, от ножа до пал­ки, и быть готовыми к войне. Князь Вратислав пришел с чехами; вместе с ним пришли и немцы епископа Регенсбург­ского. С другой стороны [к Братиславу] присоединились От­тон и Конрад со своими воинами, собранными со всей Мо­равии. Когда маркграф увидел, как они все идут навстречу ему далеко по ровному полю, он, выстроив своих [воинов] в виде деревянного клина, постарался вселить в их души бодрость такими успокоительными словами: «О воины, силу которых я в достаточной мере испытал во многих сча­стливых битвах! Не бойтесь этих скачущих теней. Мне очень жаль, что им открыто поле для бегства. Я знаю, что они не осмелятся вступить с вами в бой. Разве вы не видите, какая лень обуяла этих мужей и какой страх согнал их в одну кучу? У них не видно даже никакого оружия. Я считаю, что это овцы, пища для волков. Так что же вы стоите, хищ­ные волки, бесстрашные детеныши львов? Вперед — на это стадо овец, растерзайте их тела, что стоят, лишенные крови. Ведь им суждено раньше пасть, для коршунов наших да соколов кормом лишь стать, чем на бранное поле попасть. О, преисподняя, сколько жертв мы принесем тебе сегодня! Отпирай свои подвалы, чтобы принять души чехов. Я знаю:
    богу и святым ненавистны эти люди, лишенные милосердия, что вступили в нашу страну, чтобы похитить не только наше имущество, но и наших жен и детей. Да отвратит бог это. А если кому-нибудь из вас придется умереть, то ведь смерть за дорогое отечество — самая блаженная из всех смертей».

    Маркграф говорил еще, но слова его были прерваны на­тиском чехов, ибо князь Вратислав, видя, что враги не дви­гаются с места,

    На правое немцев крыло обрушить атаку велел,

    а своим братьям, Конраду и Оттону, воевать на левом кры­ле. Сам [же он] находился там, где строй врагов был силь­нее всего — в самой гуще сражения. Он приказал своему войску сойти с коней, схватиться с противником в пешем строю. И как только он это приказал, [чешские воины] соско­чили с коней и, издав воинственный клич, [ринулись на вра­га]. И подобно тому, как огонь, брошенный в сухую солому, бушует и сжигает мигом все вокруг, так и они, повергнув не­приятеля на землю, уничтожили его мигом. Из множества [врагов] едва остался в живых лишь тот, кто бежал с марк­графом.

    Вот так стадо овец накормило детенышей львов. Поте­ряв из своих немногих, чехи одержали славную победу над Австрией. В этом сражении были убиты: Стан с братом Ра- димом, Грдонь, сын Янека, Доброгост, сын Гинша, и неко­торые другие. [Это произошло] в лето от рождества Хри­стова 1082, 12 мая.

    36

    В лето от рождества Христова 1083.

    В лето от рождества Христова 1084.

    В лето от рождества Христова 1085. 25 декабря умерла, будучи бездетной, Юдифь!, жена польского князя Влади­слава, дочь чешского князя Братислава. Она постоянно под­вергала себя самоистязанию, принося со слезами [себя]
    живую в жертву богу, занималась раздачей милостыни, по­могала вдовам и сиротам. Она щедро раздавала золото и серебро по монастырям и поручала себя молитвам свя­щенников, чтобы при покровительстве святых получить, по милости божьей, потомство, в чем отказала ей природа. Кроме того, Юдифь послала своего капеллана Петра отне­сти ее обет на могилу св. Эгидия.2 и дары аббату и его братьям, надеясь, что при их посредничестве бог услышит ее просьбу. Когда капеллан, выполнив распоряжение своей госпожи, хотел уже было вернуться домой, аббат, говорят, сказал ему, как бы пророчески: «Ступай с благословением божьим и передай своей госпоже: надейся на бога и ничуть не сомневайся в вере — ты забеременеешь и родишь сына. Ибо нет такого человека, который не получил бы того, о чем он с верой просил св. Эгидия. Но я боюсь, что мы можем оскорбить бога, если будем досаждать ему просьбами, во­преки судьбе. Правда, ради заслуг нашего покровителя бог дает иногда молящим то, в чем отказала им природа». Капеллан передал все это своей госпоже. В свое время Юдифь забеременела и на третий день, после того как она родила сына, при первом пении петуха она умерла в выше­указанный день. Сын же ее при крещении был назван име­нем своего дяди Болеслава3.

    37

    В лето от рождества Христова 1086.

    По приказу и по представлению августейшего римского императора Генриха III в городе Майнце был созван вели­кий собор *. Заседавшие на этом соборе 4 архиепископа и 12 епископов, имена которых мы сообщим позже, совместно с аббатами монастырей и остальными верующими пись­менно скрепили многочисленные постановления, относящие­ся к положению святой церкви. На этом соборе император, с согласия и одобрения всех вельмож своей империи, кня­зей, маркграфов, графов и епископов, поставил чешского князя Братислава правителем как Чехии, так и Польши;

    собственной рукой он возложил на голову Братислава ко­ролевскую корону и повелел архиепископу трирскому Эгильберту2 помазать его в короли в его главном городе Праге и возложить на его голову диадему. На том же собо­ре пражский епископ Гебхард представил в письменном виде свою прежнюю жалобу на моравского епископа Яна, о котором говорилось выше. Хотя в том же году Ян ушел с этого света, тем не менее епископ [Гебхард], сильно опа­саясь за будущее и действуя через своих друзей, беспокоил слух императора просьбой, чтобы на место [Яна] не был избран [другой епископ]. Гебхард развернул перед всеми привилегию[1] от некогда бывшего своего предшественни­ка, епископа Адальберта3, которая была подтверждена как папой Бенедиктом, так и императором Оттоном I4. Импера­тор, под воздействием просьб князя Братислава, брата епископа Гебхарда, обратил внимание на эту жалобу и по совету архиепископа майнцского Везела и других добрых покровителей справедливости, выдал вместо старой новую привилегию, почти такого же содержания, подтвердив ее имперской печатью, как будет явствовать из последующего изложения. Мы полагаем не лишним копию этой привилегии вставить в наше сочинение; она содержит такой или подоб­ного рода текст5: «Во имя святой и неделимой Троицы, Генрих III, Римский милостью божьей августейший импе­ратор.

    Мы отдаем себе отчет в том, что королевскому имени и императорскому достоинству приличествует, чтобы мы забо­тились о благополучии божьей церкви и отвращали от нее везде, где потребуется, ущерб и обиды. Поэтому мы желаем довести до сведения всех верных богу -и империи нашей как ныне здравствующих людей, так и их потомков о том, что наш верный епископ пражский Гебхард часто обращался к своим собратьям, епископам и другим нашим князьям, а теперь, наконец, [обращается] к нам, жалуясь на то, что Пражское епископство, учрежденное вначале как единое и
    нераздельное для всего княжества Чехии и Моравии, что было подтверждено как папой Бенедиктом, так и императо­ром Оттоном I, затем, с согласия6 его предшественников, было разделено в своих границах и уменьшено. Это про­изошло вследствие того, что властью государей было уч­реждено новое епископство. Ввиду того, что [епископ Геб­хард] обратился с той же жалобой в Майнц и представил эту жалобу легатам апостольского двора в нашем присут­ствии и
    ё присутствии многих вельмож нашей империи, ввиду этого первоначальная епископская епархия в преде­лах всех своих границ присуждается Пражской [епископ­ской] кафедре. Такое решение состоялось с согласия архи­епископов: Везела Майнцского, Сигевина Кельнского, Эгильберта Трирского, Лиемара Бременского7, епископов: Тиедерика Верденского, Конрада Утрехтского, Ольдржиха Ейхштетского, Оттона Регенсбургского и с согласия свет­ских [государей]: чешского князя Братислава, его брата Конрада, герцога Фридриха, герцога Леопольда, пфальц­графа Рапота8 и всех тех, которые собирались там же. На западе границы Пражского епископства следующие: Ту- гаст9 [с областью], которая простирается до середины реки Хуб, Седлец 10, лучане и дечане, литомержцы, лемузы11 вплоть до середины леса, составляющего границу Чехии. Затем на севере эти границы таковы: пшоване, хорваты и другие хорваты12, слезане, тржебовяне, бобряне, дедоша- не13 до середины леса, где проходят границы мильчан 14. Отсюда на восток [Пражское епископство] имеет границей реки Буг и Стыр 15 с городом Краковом 16 и областью, кото­рая называется Ваг, со всеми округами, относящимися к вы­шеназванному городу, каковым является Краков. Отсюда епископство, увеличенное за счет пограничной венгерской земли, тянется вплоть до гор, которые называются Татра­ми. Затем, в той части, которая обращена на юг, эта епар­хия, с присоединением Моравской области, тянется к реке, именующейся Ваг17, и к середине леса, который называет­ся Море 18, и к тем горам, которые образуют границу Бава­рии. Итак, с помощью нашего посредничества и при благо­
    склонном согласии князей, 'при помощи [2] произошло, что чешский князь Вратислав и брат его Конрад вновь заявили о том, что они возвращают названному выше пражскому епископу, своему брату, всю епархию, которая была затре­бована в судебном порядке. Поэтому мы, разумно побуж­даемые просьбой епископа, своей имперской властью ут­верждаем за ним и его преемниками воссоединенное Праж­ское епископство. И нерушимо постановляем, что никакое лицо, независимо от его положения, и никакое объединение лиц не смеет впредь отчуждать что-либо из того, что принад­лежит Пражской церкви в указанных выше границах. Для того, чтобы решение о воссоединении [епископства] и под­тверждение его сохранило силу навечно и осталось незыбле­мым, мы повелели составить данную грамоту19 и, подтвер­див ее, как это видно ниже, собственноручной подписью, приказали скрепить ее печатью с нашим гербом. Дано 29 ап­реля, в лето от рождества Христова 1086, 9 индикта, в 32 год правления государя Генриха как короля и в 3 год как им­ператора».

    Знак государя Генриха IV, августейшего римского императора.

    Я видел лично, как император собственноручно поста­вил этот знак в привилегии Пражского епископства.


    В том же году по ходатайству императора Генриха и при посредничестве майнцского архиепископа Везела папа Климент через своих легатов, присутствовавших на собо­ре, своей привилегией подтвердил [воссоединение] Пражско­го епископства в названных границах. Об этом настоятель­но просил [папу] и весьма содействовал этрму епископ Геб­хард через своего капеллана Альбина, которого он ради это­го послал с папскими легатами из Майнца в Рим.

    В том же году, 9 июня, умер моравский князь Оттон, брат чешского князя Братислава. Между тем Эгильберт, архиепископ трирский, повинуясь приказу императора, при­был в главный город Прагу и 15 июня, во время торжествен­ной обедни, помазал Братислава, облеченного знаками коро­левского достоинства, в короли и возложил короны на голо­ву Братислава и на голову его жены Сватавы, одетой в ко­ролевскую одежду. Духовенство и все вельможи трижды прокричали: «Братиславу, королю чешскому и польскому королю2, славному и миролюбивому, богом коронованному, многие лета, здравие и победа». На третий день после этого архиепископ, которого с королевским великолепием одарили громадным количеством золота, серебра и другими подар­ками, вернулся домой с большим почетом и радостью.

    39

    В лето от рождества Христова 1087 Король Вратислав, собрав войско, вступил в Сербию, которую получил некогда от императора Генриха в вечное владение. В то время как шло восстановление крепости Гвоздец1, близ города Миш- ни, и другие занялись этой работой, Вратислав отправил два отряда отборных воинов со своим сыном Бржетиславом, что­бы они отомстили за нанесенную ему некогда обиду.- Ибо некоторое время тому назад, когда Вратислав возвращался со двора императора, случилось ему заночевать в одной весьма большой деревне по названию Кюлеб 2. Ночью там


    возник раздор между его людьми и жителями [этой дерев­ни], и крестьянами были убиты два виднейших из знатных людей [страны], надежные столпы отечества, блистающие главными доблестями, Начерат и Взната, сыновья комита Таса. Немедленно отправившись, согласно приказу короля, в путь, посланные [воины] 'мчались и днем и ночью и на рассвете третьего дня они совершили большой набег на упомянутую деревню: они отняли у жителей все имущество, обобрали [мужчин] и их жен вплоть до ремешков на обуви, все постройки, разорив их до основания, сожгли и, захва­тив лошадей и скот, вернулись невредимыми.

    В полдень, когда воины переходили какую-то реку, сын князя, подыскав удобное место у реки, приказал щитонос­цам идти с добычей вперед, а людей, особенно отличившихся в бою, пригласил отобедать с собой. И так как стояла силь­ная жара, сын князя, весьма разгоряченный зноем, стал ку­паться после обеда в реке, [чтобы] немного освежиться. Ко- мит Алексей сказал ему: «Ты купаешься не во Влтаве и не в Огрже, поторапливайся, ведь ты несешь богатство храбрых мужей». На это юноша ответил: «Это старикам свойственно приходить в трепет при [одном] дуновении ветра, это они больше, чем молодые, боятся смерти, хотя она и так от них близка». Когда он сказал это Алексею, тот ответил: «Дай бог, чтобы теперь представился такой случай — пусть он только будет с благоприятным исходом,— когда бы молодые могли увидеть, кто больше боится смерти: старики или они». И не успел еще упомянутый комит сказать этого, как тут же появилось более 20 всадников. Их послали саксы с целью вызвать [чехов] на сражение, действуя подобно лисе, кото­рая, стремясь задушить своего врага — змею, выманивает ее из пещеры тенью своего хвоста. Увидев [этих всадников], наши безрассудные люди, будучи скорее дерзкими, чем ос­мотрительными, и идя навстречу своей судьбе, бросились их преследовать, хотя Алексей настойчиво их отговаривал и звал назад. И тотчас из засады выскочил вооруженный от­ряд саксов и ни один из наших [воинов], преследовавших неприятеля, не избежал гибели. И как только люди, остав­
    шиеся в лагере, увидели, что в небо поднялся столб пыли, будто от вихря, хотя и бывает, что неожиданные и внезап­ные происшествия приводят на войне в замешательство даже самых смелых людей, они, однако, немедленно схвати­лись за оружие и храбро приняли натиск врагов. Завязалась ожесточенная битва. Звон оружия и крики людей огласили небо. Копья поломались при первом же столкновении, в дело пошли мечи, пока саксов не удалось, с божьей помощью, обратить в бегство. Наши одержали победу, которая, одна­ко, стоила слишком много крови. Поскольку рыцари второго разряда [еще до битвы] ушли с добычей вперед, то в сраже­нии этом погибли только такие благородные люди, как Алек­сей, его зять Ратибор, Браниш с братом Славой и много дру­гих. Комит Преда, потеряв ногу, едва избежал смерти. Сын князя был ранен в большой палец правой руки. Если бы не рукоять, за которую он держал меч и которая задержала удар, он потерял бы всю руку. Это сражение произошло

    2    июля.



    [1]  Далее в подлиннике — пропуск.— Ред.

    [2]  Далее в подлиннике — пропуск.— Ред.