Юридические исследования - ПОХОД АЛЕКСАНДРА. Арриан. Часть 3. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ПОХОД АЛЕКСАНДРА. Арриан. Часть 3.


    История Азии все больше и больше привлекает к себе внимание исследователей и широких кругов читателей. В этой истории есть период, который можно рассматривать как наиболее важный и значительный в мировой истории: то было время, когда встретились две культуры — западная и восточная, и когда началось их взаимное проникновение. Этот период носит название эллинизма, в последнее время ставшего предметом глубокого изучения советских ученых.


    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ИНСТИТУТ ИСТОРИИ

    ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

    ПОХОД

    АЛЕКСАНДРА

    МОСКВА - ЛЕНИНГРАД

    1962


    доктор исторических наук О. О. КРЮГЕР


    Посвящается памяти Иосифа Абгаровича Орбели


    КНИГА ШЕСТАЯ 

    Александру приготовили на берегах Гидаспа много тридцати- весельных судов, гемиол, много судов, удобных для перевозки лошадей и для переправы войска по реке, и он решил плыть вниз по Гидаспу до Великого моря. (2) Еще раньше, когда он увидел в Инде крокодилов (это единственная река, кроме Нила, где они живут), а на берегах Акесина такие бобы, какие выращи­вает египетская земля, и услышал, что Акесин впадает в Инд, он решил, что им найдены истоки Нила: (3) Нил берет начало где-то здесь, в земле индов, протекает через огромную пустыню, утрачивает здесь имя Инда и, вступив в населенную страну, получает от здешних эфиопов и египтян название Нила, или, как установил Гомер, одноименное со страной название Египта. Под этим именем Нил и впадает во Внутреннее море. (4) В письмах к Олимпиаде среди, разных сведений об индийской земле Алек­сандр пишет, что, по его мнению, он нашел истоки Нила, но доказательств по такому важному вопросу он приводит мало, да и те слабые. (5) Собрав у местных жителей более точные сведения об Инде, он узнал, что Гидасп впадает двумя устьями в Великое море и никакого отношения к египетской земле не имеет. Тогда ему пришлось отказаться от того, что он написал матери о Ниле. (6) Задумав спуститься по рекам к Великому морю, он велел приго­товить для этого плавания суда. Гребцов и матросов на эти суда набрали из финикрн, киприотов, карийцев и египтян, которые сопровождали войско.

    2

    В это время скончался от болезни Кен, один из преданнейших Александру «друзей»; Александр устроил ему похороны, по тогдаш­ним обстоятельствам роскошные. Собрав «друзей» и индийских послов, пришедших к нему, он назначил царем завоеванных индий­
    ских земель Пора: под его власть отходило семь индийских племен и больше 2000 городов, принадлежащих этим племенам. (2) Свое войско он разделил таким образом: с собой на суда он посадил всех щитоносцев, лучников, агриан и агему всадников. Кратер повел по правому берегу Гидаспа вниз часть конницы и пехоты; по другому берегу шел Гефестион во главе большей и лучшей части войска; шли за ним и слоны, которых теперь было пиук до 200. Обоим было приказано дойти как можно скорее до столицы Сопифа. (3) Филиппу, оставленному сатрапом земель от Инда до Бактрии, велено было переждать три дня и затем двинуться со своим войском. Нисейских всадников он отослал обратно в Нису. Всем флотом Александра командовал Неарх, а кормчим корабля, где находился Александр, был Онесикрит, который в сочинении своем об Александре налгал и тут, назвав себя, простого кормчего, навархом. (4) По словам Птолемея, сына Лага, которому я пре­имущественно следую, кораблей было множество, тридцативе­сельных же около 80; всех же судов, считая в их числе грузо­вые для перевозки лошадей, керкуры и прочие речные суда, как старые, давно ходившие по рекам, так и вновь построен­ные, немногим меньше 2000.

    3

    Когда все было готово, воины на рассвете взошли на суда; Александр же принес положенную жертву богам, а также реке Гидаспу, по указаниям прорицателей. Взойдя на корабль и стоя на носу, он совершил реке возлияние из золотого фиала, взывая одновременно к Акесину, Гидаспу (он узнал, что Акесин самый большой приток Гидаспа и что они сливаются недалеко от этого места) и к Инду, в который впадают Акесин с Гидаспом. (2) Совер­шил он возлияние также Гераклу, своему родственнику, Аммону и прочим богам, которым положено было у него совершать жертво­приношения, и затем велел трубачу подать знак к отплытию. Как только он был подан, все суда двинулись в порядке. Заранее уже было приказано, во избежание столкновений, возможных при отсутствии порядка, на каком расстоянии одни от других надо поставить разные суда: грузовые баржи, на которых везли лошадей, и военные корабли; быстроходным судам не разрешалось выхо­дить из строя и опережать другие суда. (3) Ни с чем нельзя было сравнить шум от плеска весел, одновременно опускавшихся в воду на стольких кораблях, от крика келевстов, по которому весла поднимались и опускались; от восклицаний гребцов, когда все разом они налегали на весла. Берега во многих местах высоко поднимались над судами; звуки, сжатые в теснине и от этого значительно усилившиеся, отбрасывались от одного берега к дру­
    гому; эхо разносилось по пустынным лесам, стоявшим по обе •стороны реки. (4) Вид лошадей, которых можно было разглядеть на баржах, потряс варваров, смотревших на плывущие суда (раньше лошадей на судах не видали в индийской земле, да нигде и не упомянуто, чтобы Дионис прибыл к индам морским путем); те, которые присутствовали при отплытии судов, провожали их на далекое расстояние. (5) Те из покоренных индов, до которых долетал крик гребцов и плеск весел, выбегали на берег и следо­вали за плывущими с пением варварских песен. Инды еще со времен Диониса и его спутников, ведших вместе с Дионисом хороводы в индийской земле, отличаются своей любовью к пению и пляске.

    4

    На третий день плавания Александр остановился в том месте, где Гефестиону и Кратеру велено было разбить лагерь на противо­положных берегах, друг против друга. Здесь Александр пробыл два дня, ожидая, пока придет Филипп с остальным войском. Его он отослал к реке Акесину, приказав ему идти со своими людьми по ее берегу. Кратера и Гефестиона с их отрядами он опять отправил вперед, наказав, каким путем должны они следовать; -(2) сам же поплыл вниз по Гидаспу; река эта на всем пространстве, которое прошел его флот, нигде не была уже 20 стадий. Приставая к берегу где придется, он подчинил себе живущих по Гидаспу индов: одни покорились добровольно; тех, которые брались за оружие, он усмирил силой. (3) Торопился он, однако, в землю маллов и оксидраков; он знал уже, что это самые многочисленные и воинственные из здешних индов, и ему донесли, что детей и жен они отправили в самые свои неприступные города и решили вое­вать с ним. Он особенно и торопился доплыть к ним, чтобы встре­титься с ними не тогда, когда все у них уже будет устроено, а среди суматохи приготовлений, когда не хватает то того, то дру­гого. (4) Он вторично отплыл с этой стоянки и на пятый день прибыл к месту слияния Гидаспа с Акесином. Реки эти, слив­шись в одну, очень узкую реку, стремительно несутся в теснине, образуя страшные водовороты, где вода как бы идет вспять. Вода кипит и вздымается волнами; рев ее слышен уже издалека.

    (2)      Местные жители заранее предупредили об этом Александра, Александр же предупредил солдат. И все-таки, когда они при­близились к слиянию обеих рек, рев воды настолько потряс их, что моряки перестали грести, не дожидаясь приказа, так как и •сами келевсты от изумления умолкли, и экипаж застыл в страхе перед этим ревом.

    5

    Когда они были уже недалеко от слияния рек, кормчие отдали приказ грести изо всех сил, чтобы пронестись через теснину, не давая судам попасть в водовороты, которые закружили бы их: греблей надлежало преодолеть эти крутящиеся волны. (2) Не­которые грузовые суда течение завертело, но никакой беды с ними не случилось; ехавшие на них натерпелись, правда, страха, но» течение само выровняло и понесло суда по правильному пути. С военными кораблями дело обошлось не так благополучно: их не так легко поднимало вверх по бушующим волнам: у судов с двумя ярусами весел нижний ряд приходился почти над водой, (3) и когда в водоворотах суда поставило наискось, то весла эти ломало* в щепы, если их не успевали поднять вовремя. Из этих кораблей пострадали многие; двое столкнулись и разбились; много людей погибло. Когда, наконец, река расширилась, течение стало не таким быстрым, а водовороты не такими сильными, (4) Александр причалил к правому берегу; здесь корабли могли стоять в тихой воде; высокий мыс, вдавшийся в реку, задержал остатки раз­битых кораблей, и к нему же донесло и тех, кто остался жив после кораблекрушения. Их спасли; пострадавшие корабли по­правили, и Александр велел Неарху плыть вниз до самой области маллов. Сам же он совершил набег на варваров, ему еще не под­чинившихся, помешал им подать помощь маллам и вернулся опять к своему флоту.

    (2)   Гефестион, Кратер и Филипп со своими отрядами уже были там. Переправив через Гидасп слонов, полк Полиперхонта, конных лучников и Филиппа с его воинами, Александр поручил Кратеру стать во главе этого войска. Неарху он велел плыть с та­ким расчетом, чтобы опередить войско на три дня. (6) Оставшееся у него войско он разделил на три части: Гефестиона он отправил пятью днями раньше с таким расчетом, чтобы те из его солдат, которые сбегут, желая скорее уйти подальше, наткнулись на отряды Гефестиона и были задержаны; Птолемею, сыну Лага, он тоже оставил часть войска и велел выступить тремя днями позднее, чтобы опять-таки беглецы из его солдат, повернувшие обратно, наткнулись на отряды Птолемея. (7) Придя к месту слияния Акесина и Гидраота, они должны ждать, пока не придет сам Александр и с ним не соединятся отряды Кратера и Птолемея.

    6

    Сам он, взяв щитоносцев, лучников, агриан, отряд так назы­ваемых «пеших друзей» Пифона, всех конных лучников и поло­вину конницы «друзей» повел их через безводную пустыню на
    маллов, независимое индийское племя. (2) В первый день он стал лагерем у небольшого водоема стадиях в 100 от реки Акесина. Когда войско пообедало и недолго отдохнуло, он приказал,, чтобы все, у кого есть посуда, набрали в нее воды. Пройдя за остаток дня и за целую ночь около 400 стадий, он на рассвете* подошел к городу, куда сбежалось множество маллов. (3) Так как никто и не думал, что Александр придет через безводную местность, то перед городом оказалось много людей, притом не­вооруженных. Тут стало ясно, что Александр пошел этой дорогой именно потому, что идти по ней было трудно, и казалось невероят­ным, что он пойдет именно ею. На них напали, когда они вовсе* не ожидали нападения, и многих перебили, причем они не могли и сопротивляться, не имея оружия. Часть маллов, однако, оста­валась в городе; Александр поставил вокруг стен всадников; так как пехоты с ним не было, то вместо частокола он использовал конницу. (4) Как только пехота подошла, он отправил Пердикку с его гиппархией, гиппархией Клита и’с агрианами к другому городу маллов, куда сбежалось множество местных индов. Он велел не выпускать их из города, но не начинать сражения, пока не придет он сам: нельзя, чтобы кто-нибудь выскользнул из этого» города и сообщил другим варварам о приближении Александра. Сам же он решил идти на приступ. (5) Варвары, видя, что города им не отстоять, оставили стены; многие при взятии города погибли;, другие были изранены и не могли сражаться. Те, кто бежал в крепость, некоторое время еще защищались: место у них было высокое и взять его было трудно. Македонцы, однако, энергично нажали со всех сторон; сам Александр принимал участие в битве и появлялся то тут, то там; и крепость была взята, а все, бежав­шие туда, погибли: было их около 2000.

    (3)     Пердикка, придя к городу, куда он был послан, застал его пустым. Узнав, что жители бежали незадолго до его прихода, он помчался с конницей по следам беглецов. Легковооруженные бежали за ним со всей быстротой, на какую были способны. Беглецов настигли и перебили всех, кто не успел убежать в болота.

    7

    Александр, дав своим пообедать и отдохнуть до первой ночной стражи, пошел дальше. Пройдя за ночь значительную часть дороги, он на рассвете подошел к реке Гидраоту. Тут он узнал, что много маллов уже перешло на другую сторону. Из тех, кого он застиг на переправе, многие были убиты. (2) Сам он как был перепра­вился в том же месте, бросился в погоню и настиг тех, кто успел уйти. Многих убили, других захватили в плен, но большинство бежало в неприступное и укрепленное место. Александр, когда
    к нему подошла пехота, отправил на них Пифона с его отрядом и двумя гиппархиями всадников. (3) Они с ходу взяли это место, л бежавших туда, кто остался жив при взятии, обратили в рабство. Покончив с этим, Пифон и его люди вернулись в лагерь.

    (4) Сам же Александр пошел к какому-то городу брахманов, так как узнал, что кое-кто из маллов бежал туда. Подойдя к городу, он со всех сторон окружил его плотными рядами пехоты. Осажден­ные, видя, что враги подкапывают стены, а стрелы не дают воз­можности стоять на стенах, сошли с них и собрались в крепости, решив защищаться «оттуда. С ними туда попало и несколько македонцев; их выгнали соединенными силами, и пока они отсту­пали, убили человек 25. (5) Александр велел тут приставить со всех сторон к стенам крепости лестницы, а стены подрывать. Когда подрытая башня рухнула, а в стене за ней образовалась трещина, то овладеть в этом месте крепостью стало легче: Алек­сандр первый взошел на стену, где его и увидели. (6) При этом зрелище македонцы устыдились и со всех сторон полезли на стену. Крепость была занята; часть индов подожгла свои дома и в них сгорела; большинство пало, сражаясь. Всего погибло около 5000; в плен взяли мало по причине их мужества.

    8

    Оставшись там на один день и дав войску отдохнуть, Александр на следующий двинулся дальше на остальных маллов. Он застал города брошенными и узнал, что жители бежали в места пустын­ные. (2) Здесь он опять дал войску отдохнуть один день, а на следующий отослал Пифона и гиппарха Деметрия с их отрядами обратно к реке и добавил им еще столько легковооруженных, сколько было достаточно для возложенного на них поручения. {3) Он приказал им идти по берегу реки и, если им случится встре­тить индов, бежавших в леса — а берег реки был покрыт ими, убивать тех, кто добровольно им не сдается. Воины Пифона и Деметрия многих захватили по лесам и убили.

    (4) Сам он повел войско на самый большой город маллов, куда, как ему донесли, собралось много людей и из других городов. И этот город, однако, инды оставили, узнав о приближении Александра. Переправившись через Гидраот, они, выстроив­шись в боевом порядке на берегу реки (у Гидраота берега высо­кие), ждали Александра с намерением помешать его переправе. {5) Услышав об этом, он со всей конницей, какая была с ним, пошел к Гидраоту, к тому месту, где, как ему донесли, стояли маллы. Пехоте было велено следовать за ним. Когда он подъехал к реке и увидел на другом берегу выстроившихся врагов, он как был, не останавливая коня, кинулся в воду с одной только кон­
    ницей. (6) Варвары, видя Александра уже по середине реки, спешно, но в порядке отошли от берега. Александр последовал за ними с одной только конницей. Когда инды увидели перед собой одних всадников, они повернули и стали храбро биться; было их тысяч 50. Александр при виде их густого строя не решился идти в рукопаш­ную без пехоты; конница только наскакивала на врага, гарцуя вокруг. (7) В это время появились агриане, прочие легковоору­женные отряды, которые он отобрал себе, и лучники. Невдалеке показалась и пехота. Когда все эти страшные отряды надвинулись на индов, они повернулись и в беспорядке побежали в ближайший, очень укрепленный город. (8) Александр, идя следом, многих перебил. Когда же беглецы укрылись в городе, он сначала велел своим всадникам с ходу окружить город. Когда подошла пехота, он в тот же день расположился лагерем вокруг стен, потому что для приступа уже не было времени: день кончался; пехота из­мучилась от большого перехода, а конница от непрерывной по­гони и в такой же мере и от переправы через реку.

    9

    На следующий день он разделил войско на две части: одну сам двинул на приступ, другую повел Пердикка. И тут инды не выдержали натиска македонцев: покинув городские стены, они бежали в крепость. Александр и его люди разбили какую-то дверку и вошли в город значительно раньше других. (2) Отряд, которым командовал Пердикка, запоздал; через стены они пере­брались с трудом (только немногие взяли с собой лестницы): видя, что на стенах нет воинов, они решили, что город взят. Когда же выяснилось, что крепость держат враги и большое число их выстроилось перед ней, чтобы ее защищать, тогда, пытаясь про­биться в крепость, одни стали подкапывать стены, другие при­ставлять, где было возможно, лестницы. (3) Александру показа­лось, что македонцы, несшие лестницы, не торопятся; он выхватил у одного из них лестницу, сам приставил ее к стене и йолез, прикры­ваясь щитом. За ним поднимался Певкест со священным щитом в руках: этот щит Александр взял из храма Афины Илионской и его всегда носили перед ним в сражениях. За Певкестом по той же лестнице поднимался Леоннат, один из телохранителей. По другой лестницз взбирался Абрея, солдат «двудольник».

    (2)    Уже царь добрался до стенных зубцов; уперши в них свой щит, он начал сталкивать одних индов обратно за стену, других тут же убил мечом и таким образом очистил в этом месте стену. Щитоносцы в великом страхе за своего царя, спеша и толкаясь, полезли го одной лестнице и сломали ее; уже добравшиеся доверху попадали вниз и преградили дорогу остальным.


    (3)      Александр стоял на стене, и его обстреливали кругом с соседних башен, но никто из индов не осмеливался приблизиться к нему. Метали в него дротики и снизу из города, причем с близ­кого расстояния (случилось так, что здесь около стены насыпана была куча земли): Александр выделялся среди всех и своим роскошным вооружением, и своей безумной отвагой. Он понял, что, оставаясь на этом месте, зря подвергает себя опасности, так как сделать что-нибудь стоящее он здесь не сможет; если же он спрыгнет вниз, то, может быть, этим испугает индов, а если нет и он окажется в опасности, то погибнет не напрасно, совершив дела великие, достойные того, чтобы о них узнали потомки. Он и спрыгнул со стены в крепость. (6) Прислонившись к стене, он убил мечом нескольких человек, бросившихся на него, в том числе вождя индов, смело устремившегося к нему. Одного чело­века, приблизившегося к нему, он поразил камнем, другого тоже камнем; подошедшего совсем близко проткнул мечом. Варвары не решались уже подходить к нему, а, окружив его со всех сторон, метали в него оружием,^ какое у кого оказалось в руках или подвернулось под руку.

    10

    В это время Певкест, Абрея «двудольник» и лезший вслед за ними Леоннат, единственные, которым удалось взойти на стену до того, как лестница сломалась, спрыгнули вниз и стали на защиту царя. Абрея «двудольник» пал тут же, пораженный стре­лой в лицо; Александру стрела пробила панцирь и вонзилась в грудь над соском: по словам Птолемея, из раны текла кровь и шел воздух. (2) Александр, пока кровь у него еще не остыла, отбивался, хотя и чувствовал себя плохо. Наконец, от большой потери крови, выходившей вместе с воздухом, у него закружи­лась голова, он потерял сознание и упал тут же на свой щит. Певкест, перешагнув через лежащего, стал перед ним, прикры­вая его священным щитом из Илиона; Леоннат встал с другой стороны. Обоих осыпали стрелами; Александр, потеряв столько крови, был уже близок к смерти. (3) Со штурмом дело застряло: македонцы, видя, как осыпали Александра стрелами на стене и как он спрыгнул внутрь крепости, безрассудно шли на гибель от рвения и страха за своего царя. Переломав лестницы, они, как это бывает в положении безвыходном, стали придумывать всяческие средства, чтобы взойти на стену: одни забивали в стену (она была земляная) костыли и, цепляясь за них, с трудом караб­кались по стене; другие становились на плечи друг другу. (4) Каждый, взобравшись на стену, при виде лежащего царя, кидался с нее в город; все плакали и кричали. Вокруг лежащего


    завязалась жестокая сеча; македонцы один за другим становились перед царем, закрывая его своими щитами. В это время сломали засов, которым задвигали ворота в стене между башнями, и несколько человек протиснулись в город; другие налегли плечами на чуть раздвинувшиеся ворота и, проломав стену (она упала внутрь), открыли широкую дорогу в крепость.

    11

    Тут одни стали избивать индов и перебили всех, не пощадив ни женщин, ни детей; другие вынесли царя на его щите: было ему так худо, что сомневались, останется ли он в живых. Одни пишут, что стрелу извлек, разрезав рану, Критодем, косский врач из рода Асклепиадов, а другие, что Пердикка, телохранитель: Taif как врача в эту минуту не оказалось, то Александр приказал ему надрезать рану мечом и вытащить стрелу. (2) Когда ее вытаски­вали, кровь хлынула в таком количестве, что Александр опяТЬ потерял сознание, и вследствие этого обморока кровь у него остановилась. Много всего написано об этой болезни Александра, и молва, подхватив лживые вымыслы у тех, кто их создал, донесла их до наших дней; она не перестанет передавать эту ложь непре­рывно и дальше, если только это мое сочинение не положит ей конца.

    (2)    Все, например, утверждают, что рапу эту Александр полу­чил у оксидраков. На самом же деле случилось это у маллов, независимого индийского племени; город, где ранили Александра, принадлежал маллам, и поразили Александра маллы. Они думали начать войну, уже соединившись с оксидраками, но Александр пошел через безводную пустыню, чтобы опередить их и не поз­волить этим племенам взаимно помочь друг другу. (4) Подобным же образом все утверждают, что последняя битва с Дарием, когда Дарий обратился в бегство, конец которому положил только его арест и смерть перед самым приходом Александра, произошла при Арбелах; ей предшествовало сражение на Иссе, а первая конная битва произошла на Гранике. (5) Конная битва была действительно при Гранике; при Иссе опять-такй было сражение с Дарием, но Арбелы отстоят от места последнего сражения между Александром и Дарием на 600 стадий или на 500 стадий: одни писатели дают первое, самое большое расстояние, другие — второе, самое маленькое. Птолемей и Аристобул говорят, что эта послед­няя битва произошла у Гавгамел возле реки Бумела. (6) Гавгамелы же это не город, а большое селение; место это вовсе неизвестно и название его неблагозвучно. Поэтому, думаю я, Арбелы (это город) и прославили как место такого великого сражения. Ecjp можно представить себе, что оно произошло дри Арбелах, от­
    стоящих на таком расстоянии, то можно утверждать, что сала- минская битва случилась у Коринфского перешейка, а битва при эвбейской Артемизии — у Эгины или Суния.

    (4)   Что касается тех, кто прикрыл Александра своими щитами, то Иевкеста называют единодушно все; относительно же Леон- ната и Абрея «двудольника» известия расходятся. Одни пишут, что Александра ударило по шлему бревном; он упал, так как голова у него закружилась, но затем вскочил, и тут стрела, про­бив панцирь, вонзилась ему в грудь. Птолемей, сын Лага, говорит, что Александр получил только одну рану в грудь. (8) Самой же большой несообразностью в этих историях об Александре я счи­таю следующее. Некоторые пишут, что Птолемей, сын Лагд, поднялся по лестнице за Александром вместе с Певкестом и закрыл упавшего царя щитом, почему и получил прозвище «Спа­сителя». Между тем сам Птолемей пишет, что он в этом сражении не участвовал, а бился в других местах и с другими варварами, предводительствуя сам войском. Да будет сделано мной это от­ступление: пусть узнают потомки, каких трудов стоит рассказать о великих событиях и бедствиях.

    12

    Пока Александр оставался на месте, залечивая свою рану, в лагерь, откуда он выступил на маллов, пришло известие, что он умер от раны. Сначала все солдаты рыдали, передавая друг другу этот слух. Когда плач утих, всеми овладело чувство растерян­ности и беспомощности: (2) кто поведет войско? (многие военачаль­ники пользовались, по-видимому, одинаковым уважением и у самого Александра, и у македонцев); останутся ли они в живых на своем пути домой, когда кругом них столько воинственных племен, готовых преградить им путь? одни из них вовсе не поко­рились и готовы мужественно отстаивать свою свободу, а другие восстанут: Александра ведь бояться уже нечего. Реки, лежащие на их пути, показались им непереходимыми: без Александра все представлялось безвыходным и неодолимым. (3) Когда же пришло известие, что Александр жив, они едва допустили, что это воз­можно; тому, что он выживет, не верили. Когда от него пришло письмо, что он довольно скоро прибудет в лагерь, то большинство •от великого страха не Поверило и этому: предполагали, что это выдумка телохранителей и стратегов.

    13

    Александр, обдумав эти известия и боясь, как бы среди солдат не начались волнения, велел, только что оправившись, везти себя к берегам Гидраота (лагерь находился при слиянии Гидраота
    и Акесина; войском здесь командовал Гефестион, а флотом Неарх). Когда судно, на котором находился царь, приблизилось к лагерю, Александр велел убрать, чтобы его все видели, палатку с кормы.

    (2)     Солдаты еще не верили, думая, что везут тело Александра. Наконец, судно пристало к берегу, и он протянул руку к толпе. Поднялся крик; одни воздевали руки к небу, другие протягивали их к Александру. От неожиданности у многих текли невольные слезы. Когда Александр вышел на берег, щитоносцы принесли ему кровать; он потребовал себе коня. (3) Когда его увидели опять верхом на коне, по всему войску пошел такой шум, что откликнулись эхом и берега, и соседние леса. Подъехав к палатке, он сошел с коня, чтобы увидели, что он держится на ногах. Сол­даты подходили к нему со всех сторон; касались его рук, обнимали колени, трогали самую одежду; некоторые только смотрели, стоя неподалеку, и уходили, благословляя его. Его осыпали лентами и цветами, которые есть в это время в Индии.

    (4) Неарх рассказывает, что Александра сердили друзья, бра­нившие его за то, что он лично ввязывается в сражение: сражаться это дело солдата, а не полководца. Мне кажется, что Александр сердился на эти речи, сознавая их справедливость; он понимал, что заслуживает порицания. И все-таки он не мог совладать с собой (так иные уступают зову наслаждений) и бросался в гущу боя: до того разгоралось у него сердце и так хотелось ему просла­виться. Неарх говорит, что какой-то пожилой беотиец (имени его он не называет), узнав, что Александра и рассердили и огорчили упреки друзей, подошел к нему и сказал на беотийском наречии: «Александр! действовать — дело мужей», и он привел один ямбический стих, смысл которого таков: кто действует, тот должен и терпеть. Человек этот сразу же приобрел добрую славу и был и в дальнейшем среди близких Александру людей.

    14

    Тут к Александру явились послы от уцелевших маллов: племя сдавалось ему. От оксидраков явились для переговоров главы городов, номархи и с ними полтораста виднейших вождей; они принесли дары, которые считаются у индов самыми почетными, и заявили, что они и племя их сдаются Александру. (2) Они совер­шили ошибку, заявили они, не явившись к нему еще раньше, но ошибка эта заслуживает прощения. Они жаждут, как и другие, и даже больше других, свободы и независимости; эта свобода оставалась у них нерушимой с того времени, как Дионис пришел к индам и до появления Александра. Если же Александру угодно — идет ведь молва, что и Александр произошел от бога, то они примут сатрапа, которого он поставит, и будут вносить дань, которую
    он назначит. Они готовы дать заложников, сколько он потребует.

    (3)       Он потребовал тысячу человек, пользующихся влиянием среди соплеменников; он будет, по своему желанию, или держать их в качестве заложников, или же возьмет их в качестве воинов до конца войны с остальными индами. Они прислали ему тысячу самых влиятельных и крупных людей, а также, без всякого тре­бования с его стороны, 500 боевых колесниц с людьми, которые эти колесницы обслуживают. Александр поставил сатрапом у них и у маллов, спасшихся от гибели, Филиппа. Заложников он отослал, а колесницы принял.

    (4)    Пока он упорядочивал все эти дела и оставался на месте по причине ранения, было построено много судов. Он посадил на них 1700 всадников-«друзей», легковооруженных столько же, сколько и раньше, и около 10 000 пехотинцев. Спустившись немного по Гидраоту, он, после впадения Гидраота в Акесин (слившись с которым Гидраот теряет свое имя), поплыл вниз по Акесину и дошел до впадения Акесина в Инд. (5) Это четыре великих и судоходных реки; все четыре впадают в Инд, утрачивая по впадении свое имя; Гидасп впадает в Акесин, и теперь вся река уже называется Акесином; Акесин в свою очередь сливается с Гидраотом и, приняв его, сохраняет имя Акесина; приняв затем Гифас, он впадает в Инд под именем Акесина, но соединившись с Индом, это имя утрачивает. Я вполне верю, что отсюда Инд про­ходит еще стадий 100, прежде чем разбиться на рукава, а здесь разливается шире, чем на 100, образуя скорее болота.

    15

    Тут, при впадении Акесина в Инд, Александр простоял, пока не явился с войском Пердикка, покоривший по дороге незави­симое племя абастанов. Теперь же прибыли к Александру еще тридцативесельные корабли и грузовые суда, которые построили ему в земле ксатров. Покорились ему и согды, другое независи­мое племя индов. И от оссадиев (тоже независимое индийское племя) пришли послы сказать, что оссадии сдаются. (2) Филиппу он указал, что сатрапия его доходит до впадения Акесина в Инд; он оставил ему всех фракийцев, лучников столько, сколько каза­лось ему достаточно для охраны страны; при слиянии рек он велел основать город (он надеялся, что город этот будет велик и славен) и построить верфи. (3) В это время к Александру прибыл бактриец Оксиарт, отец Роксаны, жены Александра. Царь приба­вил к его сатрапии еще парапамисадов, а прежнего сатрапа Тириеспа отрешил от должности, так как ему донесли, что у Тириеспа сатрапия в беспорядке.

    (3)    Переправив Кратера, значительную часть войска и слонов на левый берегИнда, потому что для тяжеловооруженного войска
    дорога здесь вдоль реки была, казалось, легче, а соседние племена были настроены не совсем дружественно, сам он отплыл в столицу7 ■согдов. Там он укрепил другой город и построил другую верфь; пострадавшие суда тут ему и починили. Сатрапом страны от •слияния Инда с Акесином и до моря он назначил Пифона, приба­вив еще всю береговую полосу индийской земли.

    (4)     Кратера он опять отослал с войском, а сам направился водой к владениям Мусикана. Ему рассказывали, что это самая благословенная часть Индии; между тем Мусикан не выходил •ему навстречу с изъявлениями покорности за себя и за свою страну, не посылал послов ради заключения дружбы, сам не прислал никаких даров, приличествующих великому царю, и ничего не просил у Александра. (6) Александр спустился по реке с такой стремительностью, что прибыл к границам Мусикана раньше, чем Мусикан узн<*л, что Александр идет на него. Пере­пуганный, он поспешно вышел Александру навстречу с дарами, которые у индов ценятся больше всего: привел всех слонов; заявил, что отдает себя и свой народ во власть Александра; признал неправильность своего поведения; это был наилучший способ получить от Александра все, что было нужно. (7) Александр даровал ему полное прощение, восхищался его городом и страной и оставил -ему власть над ней. Кратеру было приказано укрепить в городе кремль. Его укрепили, пока еще Александр находился тут; в кремле поставлен был гарнизон: Александр счел это место очень удобным для наблюдения за окрестными племенами и удержания их в повиновении.

    16

    Взяв с собой лучников, агриан и конницу, которая плыла на судах вместе с ним, он отсюда пошел на номарха здешней земли (имя ему было Оксикан), который и сам не явился к нему, и^послов от него с заявлением, что правитель отдает себя и свою землю во власть Александра, не приходило. (2) Два самых больших города, подвластных Оксикану, он взял приступом с ходу; в одном из них схватили и Оксикана. Добычу Александр^ отдал войску, а слонов забрал с собой. Остальные города в этой стране сдава­лись ему при его приближении: нигде не оказали сопротивления. Александр вселил в души всех индов рабский страх перед собой и перед своей счастливой судьбой.

    (3)       Александр теперь пошел на Самба, которого поставил сатрапом горных индов и который, как ему донесли, бежал, узнав, что Мусикан прощен Александром и оставлен правителем своей страны: Самб враждовал с Мусиканом. (4) Когда Александр был уже близко от главного города в стране Самба — имя городу

    Синдимана — ворота открылись перед ним; родственники Самба не только передали его сокровища Александру, но и встретили его, ведя за собой слонов. Они объяснили ему, что Самб бежал не из враждебных намерений против Александра, а в страхе перед прощенным Мусиканом. (5) Он_взял и другой город, вос­ставший в это время, а брахманов (это индийские мудрецы), зачинщиков этого восстания, велел казнить. В книге об Индии я расскажу об их мудрости (если вообще она у них есть).

    17

    В это время ему донесли, что Мусикан восстал. Он послал на него сатрапа Пифона, сына Агенора, с достаточным войском, а сам пошел на города, подвластные Мусикану; одни из них он сравнял с землей, а жителей обратил в рабство; в других поставил гарнизоны и довершил возведение крепостей. Покончив с этим, он вернулся в лагерь к своему флоту. (2) Сюда Пифон привел схваченного Мусикана; Александр велел повесить его на его же земле вместе с брахманами, по совету которых Мусикан и поднял восстание. Явился к Александру правитель страны паталов; это он рассказал, что Инд образует дельту большую, чем дельта в Египте. Он отдавал во власть Александра всю свою землю, поручая ему и себя и всё свое. (3) Александр отослал его обратно в его владения, приказав приготовить все, что нужно, для приема войска. Кратера же с полками Аттала, Мелеагра и Антигена, с находившимися тут лучниками, «друзьями» и прочими македон­цами, уже не годными для военной службы (они отправлялись в Македонию), он послал через землю арахотов и зарангов в Кар- манию и поручил ему вести слонов. (4) Остальное же войско, которое вместе с ним отплыло к морю. . . назначил Гефестиона; Пифона же с конными дротометателями и агрианами он пере­правил на тот берег Инда (Гефестион собирался вести свое войско по другому берегу); велел заселить обстроенные города, навести порядок среди местных, кое-где восставших индов и вернуться к нему в Паталы.

    (5)  Уже третий день находился он в плавании, когда ему донесли, что князь паталов бежал, уведя с собой большинство народа и оставив страну в запустении. Александр стал спускаться по реке еще быстрее, чем раньше. Прибыв в Паталы, он застал обезлюдев­шую страну: не было ни городского, ни сельского населения.

    (6)     В погоню он послал самых быстроногих своих воинов; кое- кого из беглецов поймали, и он отправил их за остальными, поручив сказать им, чтобы они смело возвращались домой: они будут, как и раньше, жить в своем городе и обрабатывать свою землю; многие и вернулись.

    18

    Поручив Гефестиону выстроить в Паталах крепость, он послал в близлежащую пустыню людей рыть колодцы, чтобы сделать- эту землю пригодной для заселения. На них напали окрестные варвары; некоторых убили, появившись совсем неожиданно, и сами с большими потерями бежали в пустыню. Александр, узнав о нападении варваров, отправил на помощь работавшим остальное войско, чтобы при его участии работа была выполнена.

    (2)      Около Патал Инд разделяется на два больших рукава, причем оба сохраняют название Инда вплоть до впадения в море. Тут Александр велел устроить гавань и верфь. Когда работы продвинулись, Александр решил спуститься по первому рукаву до его впадения в море. (3) Он дал Леоннату с тысячу всадников и около 800 гоплитов и легковооруженных и велел ему идти по острову, где лежат Паталы, в направлении, параллельном флоту; сам же, взяв самые быстроходные суда, гемиолы, все тридцати­весельные суда и бывшие у него керкуры, стал спускаться по правому рукаву реки. (4) Лоцмана у него не было, потому что все местные инды бежали, и плывшие оказались в очень затрудни­тельном положении. На следующий день после отплытия подня­лась буря; ветер, дувший против течения, взбугрил реку; суда метало то туда, то сюда; бсЗлыпая часть их была повреждена, а некоторые тридцативесельные суда совсем разбило. Их поторо­пились причалить к берегу, пока они еще не затонули; (5) другие починили. Александр разослал самых быстроногих воинов из числа легковооруженных в глубь страны поймать кого-нибудь из индов: с этого места они и повели суда. Когда Александр доплыл до того места, где река расширяется, достигая в некоторых местах наибольшей своей ширины в 200 стадий, с Внешнего моря подул сильный ветер; весла с трудом вытаскивали из бушующих волн. Проводники направили суда в канал, где и собрался весь флот.

    19

    Пока они стояли здесь на якоре, на Великом море начался отлив, и суда у них остались на суше. Спутники Александра не были раньше знакомы с этим явлением; оно повергло их в ужас, и немалый, и ужас этот еще увеличился, когда по прошествии определенного времени вода опять подошла и подняла суда. (2) Суда, завязшие в грязи, были тихонько подняты приливом и поплыли дальше, не потерпев никакого ущерба. Те же, которые стояли на более твердом грунте и не были прочно укреплены на месте, под напором воды или наскочили одно на другое, или же удари­лись о берег и разбились. (3) Александр велел починить их, как:

    удастся при данных условиях, и на двух керкурах послал вниз людей осмотреть остров, к которому, по совету местных жителей, ему следовало пристать по пути к морю. Остров этот, говорили они, называется Киллутой. Когда донесли, что на острове есть пристани, что он велик и начнем есть вода, то почти весь флот и остановился у него; Александр же с самыми хорошими на ходу •судами поплыл дальше, чтобы увидеть, если плавание будет благо­получно, впадение реки в море. (4) Отплыв от острова стадий на 200, они увидели другой остров, находящийся уже в море. Тогда они вернулись к острову на реке, пристали у самой его оконеч­ности, и Александр принес жертву тем богам, которым принести велел, по его словам, сам Аммон. На следующий день он отплыл к острову на море; пристав к нему, он и здесь принес другие жертвы другим богам и по другому обряду. И эти жертвы, сказал он, он приносит по приказанию Аммона. (5) Проехав через устье Инда, он выплыл в открытое море, по его словам, чтобы увидеть, нет ли где поблизости земли, а мне думается, еще больше затем, чтобы сказать, что он плавал по Великому Внешнему морю индов. Он заколол здесь быков Посидону и опустил их в море; после этого жертвоприношения совершил возлияние, а золотой фиал и золотые кратеры как благодарственную жертву бросил в воду, молясь о том, чтобы бог в целости провел его флот, который он решил отправить с Неархом в Персидский залив, к месту впадения Евфрата и Тигра.

    20

    Вернувшись обратно в Паталы, он застал сооруженную крепость и Пифона, прибывшего с войском и выполнившего все данные ему поручения. Александр велел Гефестиону приготовить все для укрепления гавани и построить верфь. Он решил оставить немалый -флот и здесь, в Паталах, в том месте, где Инд разветвляется.

    (2)   Сам он спустился по другому рукаву Инда к Великому морю, чтобы узнать, каким рукавом легче доплыть до моря. Устья Инда отстоят одно от другого больше чем на 1800 стадий. (3) Во время плавания он достиг большого лимана, который образует при своем впадении река; может быть, и окрестные реки впадают сюда и де­лают лиман громадным, похожим скорее на морской залив. По­являются в нем и морские рыбы, более крупные, чем в нашем море. Бросив якорь в лимане, в месте, которое указали проводники, он оставил здесь большую часть солдат с Леоннатом во главе, а также и все керкуры; (4) сам же с тридцативесельными судами и гемиолами проплыл через устье Инда в море. Он увидел, что по этому рукаву плыть в море легче. Он пристал к морскому берегу и в сопровождении небольшого конного отряда три дня
    ехал по побережью, исследуя страну, раскинувшуюся у моря, и приказывая рыть колодцы, чтобы мореплавателям было откуда запастись водой. (5) Вернувшись к кораблям, он отплыл в Па- талы. Часть войска он отправил на взморье для этих работ, велев по окончании их идти обратно в Паталы. Он еще раз спустился до лимана, приказал строить здесь новую гавань и новую верфь и, оставив гарнизон, велел отправить туда столько припасов, сколько хватило бы войску на четыре месяца, и заготовить все, что нужно для берегового плавания.

    21

    Между тем настало время, неудобное для плавания*, задули этесии, которые в это время дуют упорно, но не так, как у нас, с севера, а от Великого моря, с южной стороны. (2) С начала же зимы, т. е. с захода Плеяд и до солнцеворота, когда солнце зимой поворачивает обратно, плавать, сказали ему, можно: тогда с земли, промокшей от ливней, начинают дуть мягкие ветры, при которых можно идти на веслах и пользоваться парусами.

    (3)    Неарх, поставленный во главе флота, поджидал времени, удобного для плавания; Александр же из Патал пошел со всем войском к реке Арабию. Отсюда он свернул налево к морю; с ним пошли щитоносцы, половина отряда лучников, отряды так назы­ваемых «пеших друзей», агема «конных друзей», по иле от каждой гиппархии и все конные лучники. Он хотел нарыть колодцев, чтобы у войска во время плавания вода была в изобилии, и хотел неожиданно напасть на здешнее, с давних пор независимое индий­ское племя оритов, которое не оказало никаких дружеских услуг ни ему, ни его войску. Во главе оставшихся солдат он поставил Гефестиона. (4) Арабиты (это тоже независимое племя, живущее по реке Арабию), считая, что они не в силах противостоять Алек­сандру и не желая покориться ему, узнав о его приближении, бежали в пустыню. Александр, перейдя через Арабий (это узкая и мелководная река), прошел за ночь далеко в пустыню и на рас­свете оказался в обитаемой стране. Он велел пехоте следовать за собой в строю, а сам с конницей, которую он построил по илам, чтобы занять на равнине как можно больше пространства, пошел в землю оритов. (5) Те, кто оказал сопротивление, были пере­биты всадниками; многих взяли в плен. Александр расположился лагерем у небольшого ручья; когда подошел Гефестион с войском, он двинулся дальше и пришел в самую большую деревню оритов (деревня эта называлась Рамбакией). Место это ему понравилось; он подумал, что город, основанный здесь, станет большим и бога­тым. Гефестиона он и оставил строить город.

    22

    Сам он, взяв опять половину щитоносцев и агриан, агему всадников и конных лучников, пошел к границам гйдросов и ори- тов, где, как ему донесли, имеется узкий проход, и ориты, соеди­нившись с гадросами, расположились перед этой; тесниной, чтобы не пропустить Александра. (2) Они действительно стояли там, но когда им сообщили о его приближении, то большинство бежало из этой теснины, бросив свои сторожевые посты. Предводители же оритов пришли к нему, отдавая ему во власть и себя, и свое племя. Он приказал им созвать свой народ и отослать его обратно на ро­дину, заверив, что ничего плохого им не будет. Сатрапом над ними он поставил Аполлофана. (3) С ним он оставил в Орах телохрани­теля Леонната, дав ему всех агриан, лучников и всадников, какие у него были, наемную эллинскую пехоту и конницу. Ему прика­зано было ждать на месте, пока подойдет флот, выстроить город и привести в порядок дела оритов, чтобы больше расположить их к сатрапу. Сам он с большей частью войска (Гефестион пришел с оставленным ему войском) двинулся к гадросам дорогой, большая часть которой пролегала по пустыне.

    (4) В этой пустыне, рассказывает Аристобул, растет много деревьев, дающих мирру, причем они неизмеримо больше, чем эти же деревья в других странах. Финикийцы, сопровождавшие войско торговли ради, собирали эту смолу (ее натекло много: стволы были велики и раньше никто смолы не собирал) и взвали­вали тяжелый груз на своих ослов и мулов. (5) Много было в этой пустыне и благовонных корней нарда; их тоже собирали фини­кийцы. Множество этих корней растоптали солдаты; от растоп­танных сладостный запах стоял над землей: такое количество нарда росло там. (6) Были в этой пустыне и другие деревья; неко­торые из них походили листьями на лавр; росли они в той по­лосе, которую омывает морская вода, и во время отлива оказы­вались на суше; когда же вода возвращалась обратно, то казалось, что они растут в море. У тех, которые растут по котловинам, корни всегда находятся в воде, потому что она всегда там стоит, однако деревья от этой воды не гибнут. (7) Из этих деревьев некоторые бывают высотой в 30 локтей; случилось так, что они тогда стояли как раз в цвету; цветок очень похож на белый левкой, но гораздо душистее. Растет там еще колючее дерево с очень крепкими ко­лючками: если даже всадник, проезжая мимо, зацепится за них одеждой, то его скорее стащит с лошади, чем он оторвет эту ко­лючку от дерева. (8) Рассказывают, что зайцы, пробегая мимог застревают на этих колючках и таким образом ловятся, подобно тому как птицы ловятся на клей, а рыбы на удочку. Железом же
    отрубить такую колючку не трудно. Если надрезать это дерево, то из ствола вытекает много сока, больше, чем из смоковницы пс весне, и он более острый.

    23

    Оттуда Александр пошел через землю гадросов по трудной дороге, шедшей через местность, где не было никаких припасов и часто войску не хватало воды. Оно вынуждено было, однако, делать за ночь большие переходы, отдаляясь от моря, хотя Александр очень хотел пройти по всему побережью, осмотреть имеющиеся гавани и по пути заготовить что можно для флота: нарыть колодцев, устроить стоянки и места для торга. (2) Побе­режье гадросов было, однако, совершенно пустынно, и Александр отправил Фоанта, сына Мандродора, с небольшим конным отрядом к морю осмотреть, не встретится ли ему где стоянка для судов, колодезь поблизости от моря и вообще что-нибудь, что необходимо путешественникам. (3) Фоант, вернувшись, доложил, что на берегу юн застал нескольких рыбаков, живших в крохотных халупах. Халупы эти сложены были из раковин, а крышей им служили рыбьи хребты. Воды у этих рыбаков совсем мало; с трудом раз­рывают они пальцами прибрежный песок с галькой, и вода в этих ямках не совсем пресная.

    (4) Александр, наконец, пришел в такое место Гадросии, где хлеба было в изобилии; Александр велел нагрузить взятым хлебом вьючных животных, припечатал вьюки собственной печатью и отправил этот караван к морю. Когда солдаты расположились на стоянке уже совсем близко от моря, они, махнув рукой на цар­скую печать, принялись за этот хлеб: и сама охрана ела и с теми поделилась, кто вовсе изголодался. (5) Голод настолько одолел их, что гибель, явно уже близкую, они вполне сознательно посчи­тали страшнее той, еще неизвестной и далекой беды, которая обрушится на них от царя. Александр понял, как тяжко при­шлось его солдатам, и простил их. Сам он, пройдя по стране, на­брал для прокормления своего войска, отправленного морским путем, сколько смог хлеба и отправил его с Крифеем, уроженцем Каллатии. (6) Местным жителям было приказано доставить из глубины страны для войска столько муки, сколько они смогут, а также фиников и овец. В другое место послал он Телефа, одного из «друзей», с небольшим запасом муки.

    24

    Сам он двигался к столице гадросов (место это называется Пура), куда и прибыл через 60 дней после своего отправления из Ор. Большинство писавших об Александре говорят, что все страдания,
    которые перенесло его войско в Азии, нельзя и сравнивать с теми мучениями, которые они перенесли здесь. (2) Александр пошел этой дорогой, хорошо зная, как она трудна (это говорит только один Неарх), только потому, что услышал, будто из тех, кто до него проходил здесь с войском, никто не уцелел, кроме Семира­миды, когда она бежала от индов. И у нее, по рассказам местных жителей, уцелело только 20 человек из всего войска, а у Кира, сына Кабиза, только 7, не считая его самого. (3) Кир, говорили они, явился в эти места, чтобы вторгнуться в землю индов, но уже на этой пустынной и тяжелой дороге потерял значительную часть своего войска. Эти рассказы и внушили Александру желание состязаться с Семирамидой и Киром. Ради этого и затем, чтобы доставить из мест близких все необходимое флоту, Александр и повернул сюда: так говорит Неарх. (4) Жгучий зной и отсутствие воды погубили много людей и еще больше животных, которые падали, увязая в раскаленном песке; много умирало и от жажды. На дороге встречались целые холмы сыпучего песка, который нельзя было утоптать: в него проваливались, как в густую грязь или, вернее, как в рыхлый снег. (5) Лошадям и мулам приходи­лось подниматься и опускаться, и они очень страдали вдобавок от этой неровной и неубитой дороги. Длинные переходы очень утомляли войско, но потребность в воде гнала и гнала вперед.

    (5)   Если, закончив за ночь переход, который надлежало проделать, они на заре подходили к воде, то страдания их были еще не так велики. Если же день уже склонялся к вечеру, они же после дол­гих часов пути не прошли еще положенного пространства, тогда от зноя и палящей жажды страдали они невыносимо.

    25

    В гибели большого числа животных часто виноваты были сами солдаты. Когда у них не хватало хлеба, они, сойдясь вместе, ре­зали лошадей и мулов, питались их мясом и говорили, что живот­ные пали от жажды или от усталости. Среди мучений этого похода никто не взялся бы за расследование этого дела по существу, да и вина лежала на всех. (2) Александр знал, что делается, но счи­тал, что в данных обстоятельствах лучше ему притвориться незнаю­щим, чем дать разрешение на то, что ему известно. А между тем трудно становилось везти больных и от усталости отставших: не хватало животных, а повозки солдаты сами изрубили в куски, потому что их невозможно было тащить по глубокому песку, и люди уже с первых дней были вынуждены идти не по самой корот­кой дороге, а выбирать наиболее легкую для животных. (3) Но и тут были отстающие: больные, умученные или усталостью, или зноем, или жаждой, и не было никого, кто повел бы их дальше,

    никого, кто остался бы ухаживать за ними. Поход совершался с великой быстротой; в заботе о главной цели отдельными людьми по необходимости пренебрегали. Некоторых сон одолевал на до­роге (переходы совершались главным образом ночью): проснув­шись, они, если были в силах, шли по следам войска. Кое-кто и уцелел, но большинство погибло в песках, утонув в них словно в море.

    (4)     На войско обрушилась новая беда, от которой не меньше пострадали и люди, и лошади, и мулы. В земле гадросов дождь нагоняют этесии, так же как и в земле индов, но проливается он не над долинами, а над горами; ветер сгоняет к ним облака, кото­рые и не спускаются ниже вершин. (5) Солдаты однажды распо­ложились на ночлег у мелководного горного ручья: вода и заста­вила их здесь остановиться. Около второй ночной стражи ручей переполнился водой от ливней, — а солдаты и не подозревали, что ливни идут, — и настолько вышел из берегов, что погибло много женщин и детей, сопровождавших войско, пропало все царское снаряжение и утонули еще уцелевшие мулы. Сами сол­даты едва спаслись со своим вооружением, да и его сохранили не целиком. (6) Много людей погибало и от того, что, измученные зноем и жаждой, они, встретив много воды, пили без меры. Алек­сандр поэтому обычно и ставил лагерь не у самой воды, а стадиях в 20 от нее, чтобы не все сразу накидывались на воду, губя этим и себя, и животных, и особенно, чтобы невоздержанные не вхо­дили сразу же в ручей или поток и не грязнили воду остальному войску.

    26

    Тут, кажется мне, не следует умолчать об одном прекраснейшем поступке Александра, все равно, был ли совершен он здесь или еще раньше в земле парапамисадов, как рассказывают некоторые. Войско шло по песку среди палящего зноя; надо было дойти до воды, а идти было далеко. Александр, томимый жаждой, с великим трудом шел впереди войска пешком, как и остальные солдаты: легче ведь переносить трудности, если все страдают одинаково.

    (2)   В это время несколько легковооруженных солдат, ушедших в поисках воды от войска в сторону, нашли в неглубоком овраге маленькую лужу с застоявшейся и плохой водой. Без труда набрав ее, они поспешили к Александру, неся ему ее как подлинное сокровище. Вблизи от него они перелили эту воду в шлем и под­несли ее Александру. (3) Он взял ее, поблагодарил принесших и вылил воду на глазах у всех. Это придало всему войску столько сил, словно вода, вылитая Александром, оказалась питьем для всех. Я хвалю Александра за этот поступок, который, как ничто, говорит о его выдержке и уменье обращаться с солдатами..


    (4)    Случилось в этой земле с войском и такое несчастье. Уже в конце пути проводники заявили, что они не узнают дороги, так как следы ее сдуты и ^уничтожены ветром: среди глубоких, всюду одинаковых песчаных наносов не было ни одного признака, по которому можно было угадать дорогу: ни знакомого дерева возле нее, ни неподвижно возвышающегося холма. Определять же путь по звездам в ночи (финикийские мореплаватели делают это по Малой Медведице, а остальные люди по Большой) и по солнцу днем проводники не умели. (5) Александр сообразил, что надо держать влево, и, взяв с собой небольшой конный отряд, поехал вперед; лошади у них истомились от жары, и большинство отстало. Он ускакал всего с пятью спутниками и увидел море. Раскапы­вая на берегу песок, он наткнулся на чистую пресную воду и при­вел сюда все войско. Семь дней шли они вдоль моря, добывая воду на берегу. Тут проводники узнали дорогу и повели войско 'внутрь страны.

    27

    Придя в столицу гадросов, он дал войску отдохнуть; уволил сатрапа Аполлофана, так как он не выполнил ни одного его рас­поряжения, и поставил здесь сатрапом Фоанта, а когда тот умер от болезни, то сатрапию принял Сибиртий. Его еще недавно Алек­сандр назначил сатрапом Кармании. Теперь же ему было поручено управлять арахотами и гадросами; Карманию же получил Тле- полем, сын Пифофана. (2) Уже царь направлялся в Карманию, когда ему донесли, что Филипп, сатрап индов, убит из-за угла наемниками, составившими против него заговор. Убийц телохра­нители Филиппа, македонцы, убили — одних тут же на месте, других захватили позднее. Узнав об этом, Александр послал письмо Эвдаму и Таксилу с приказом присмотреть за страной, которая была раньше поручена Филиппу, до назначения нового сатрапа.

    (3)     Когда Александр был уже в Кармании, явился Кратер с остальным войском и слонами; привел он и схваченного им мя­тежника Ордана. Пришли также Стасанор, сатрап ариев и за- рангов, и Фарисман, сын Фратаферна, сатрапа Парфии и Гир- кании. Пришли стратеги, оставленные с Парменионом при войске в Мидии, Клеандр, Ситалк и Геракон, тоже с большим войском.

    (4)   Клеандра и Ситалка с их приближенными осыпали обвинениями и туземцы, и само войско: они грабили храмы, разрывали старые могилы и, относясь к подданным дерзко и пренебрежительно, творили всякие несправедливости. Когда об этом доложили Алек­сандру, он казнил их, чтобы внушить страх тем, кто оставался сат­рапами, князьями и монархами: пусть знают, что если они будут совершать беззакония, то их ждет такое же наказание. (5) Эта мера


    больше всего удерживала в повиновении Александру племена, и покоренные, и добровольно ему подчинившиеся. Было их очень много, раскинуты они были на огромном пространстве, но все знали, что в государстве, подвластном Александру, правители не смеют обижать подданных. Геракон был тогда оправдан. Вскоре, однако, жители Суз уличили его в том, что он ограбил храм в Су­зах, и он был казнен.

    (4)   Стасанор и Фратаферн пригнали Александру стада вьючных животных и множество верблюдов: узнав, что он идет в землю гадросов, они представили себе, какие страдания испытает его войско (оно их как раз и испытало). Вовремя прибыли и они сами, вовремя прибыли и верблюды, и вьючные животные. Александр распределил всех: одних между военачальниками по животному на человека, других между илами, сотнями и лохами в соответ­ствии с количеством верблюдов и вьючных животных.

    28

    У некоторых писателей есть рассказ, не заслуживающий, по- моему, доверия: Александр велел соединить вместе две роскошных повозки, возлег на них вместе с друзьями и под звуки флейты проехал через всю Карманию; солдаты следовали за ним в венках, перекидываясь веселыми шутками; еду и всякие роскошества щедро выносили к дороге местные жители. Александр устроил все это в подражание вакхической свите Диониса. (2) О нем ведь рассказывают, что он, покорив индов, прошел таким образом зна­чительную часть Азии, был прозван «триумфатором», и поэтому торжественные процессы, совершаемые после побед, называются триумфами. Об этом, однако, не пишут ни Птолемей, сын Лага, ни Аристобул, сын Аристобула, и вообще никто, чьему свидетель­ству об этом можно было бы поверить. С меня достаточно признать недостоверность этого рассказа.

    (3)    Следующее я пишу, полагаясь на Аристобула: Александр принес в Кармании благодарственную жертву за победу над индами и за спасение своего войска в земле гадросов и учредил состязания, мусические и гимнастические. Певкеста он взял в число телохранителей: он уже решил поставить его сатрапом Персии, но, памятуя о деле у маллов, хотел оказать ему еще это доверие и эту честь. (4) В это время у него было семь телохра­нителей: Леоннат, сын Антея, Гефестион, сын Аминтора, Лиси- мах, сын Агафоклея, Аристоной, сын Писея (все родом из Пеллы), Пердикка, сын Оронта, из Орестиды, Птолемей, сын Лага, и Пи­фон, сын Кратева, — оба из Эордеи. Восьмым прибавился к ним Певкест, прикрывший Александра щитом.


    (5)   В это время Неарх, совершив плавание вдоль берегов оровт гадросов и «рыбоедов», пристал к населенному побережью Кар­мании. Отсюда он с нескольшщи человеками отправился к Алек­сандру рассказать ему о плавании по Внешнему морю. (6) Алек­сандр отправил его опять морским путем до Сузианы и до устьев реки Тигра. О плавании Неарха от Инда до Персидского моря и до устьев Тигра я напишу особо, следуя собственному сочинению Неарха. Есть эта греческая книга об Александре. Сделаю я это потом, если желание и бог направят меня к этому.

    (5)     Александр велел Гефестиону с большей частью войска, вьючными животными и слонами идти из Кармании побережьем в Персию: зима захватила войско, а на персидском побережье было и тепло и съестных припасов вдоволь.

    29

    Сам же он с самой легкой частью своей пехоты, с всадникамн- «друзьями» и частью лучников пошел в Персию в Пасаргадьт. Стасанора он отправил в его область. (2) Придя к границам Пер­сии, он не застал уже в сатрапах Фрасаорта (он заболел и скон­чался, пока Александр был у индов); Персией ведал Орксин. Он не был поставлен Александром, но не счел недостойным для себя делом сохранить Александру Персию в порядке, пока нет другого правителя. (3) Пришел в Пасаргады и Атропат, сатрап Мидии; он привел с собой мидянина Бариакса, захваченного потому, что он надел прямую кидару и объявил себя царем пер­сов и мидян. Схвачены были с ним и прочие участники восстания и заговора. Александр велел всех казнить.

    (4)     Огорчило его преступное отношение к могиле Кира, сына Камбиза. Он нашел могилу Кира разрытой и ограбленной, как рассказывает Аристобул. Находилась эта могила в Пасаргадах, в царском парке; вокруг росли разные деревья, протекала река, на лугу росла густая трава. (5) Подземная часть могилы была сложена в форме четырехугольника из четырёхфутовых камней; над ней было выстроено каменное крытое помещение. Внутрь вела дверца, настолько узкая, что и худой человек мог в нее едва-едва протиснуться. В помещении стояли золотой гроб, в котором был похоронен Кир, а кроме гроба ложе. Ножки его были выкованы из золота, покрыто оно было вавилонским ковром, а застлано шкурами, выдубленными в пурпурный цвет. (6) Лежали на нем царский плащ и прочие одежды вавилонской работы. Аристобул рассказывает, что были там и индийские шаровары, и плащи, темные, пурпурные и другие, браслеты, кинжалы, золотые серьги с камнями. Стоял также стол. По середине ложа стоял гроб с те­


    лом Кира. (7) Внутри ограды, у крыльца, ведшего к могиле, выстроено было маленькое помещение для магов, охранявших могилу Кира. Со времен Камбиза, сына Кира, эта должность стража переходила от отца к сыну. Они получали ежедневно от царя овцу и положенное количество муки и вина и каждый месяц лошадь для жертвоприношения Киру. (8) На могиле была надпись персидскими буквами: «Я, Кир, сын Камбиза, основатель Персид­ского царства и владыка Азии. О человек! не завидуй мне, что у меня этот памятник».

    (8)     Александр (завоевав Персию, ои позаботился навестить могилу Кира) нашел, что, кроме гроба и ложа, все вынесено. И к телу Кира отнеслись без уважения: крышка гроба была снята, труп выброшен. Чтобы легче было вынести гроб, пытались умень­шить его тяжесть: отрубали от него куски, сплющивали его. Дело, однако, не шло, и грабители ушли, оставив гроб. (10) Ари­стобул рассказывает, что Александр отдал ему приказ привести могилу Кира в полный порядок: уложить в гроб уцелевшие останки, закрыть гроб крышкой, исправить в нем все изъяны; обвить ложе лентами, положить остальные украшения, такие же, как раньше, и в таком же количестве; дверцу сделать незаметной, заложив ее частью камнем, а частью замазав глиной; в глину вдавить царскую печать. (11) Александр велел схватить магов — сторожей могилы и пытать их, чтобы они назвали преступников, но они под пыткой и сами не повинились, и назвать никого не назвали; уличить сообщников оказалось невозможно, и Александр отпустил их.

    30

    Теперь он отправился к дворцу персидских царей, который раньше сам сжег; я говорил об этом и поступка его не одобрял. Сам Александр, вернувшись, не одобрил этого дела.

    Много обвинений взвели персы на Орксина, который управлял Персией после смерти Фрасаорта. (2) Орксина уличили в том, что он грабил храмы и царские гробницы и несправедливо казнил многих персов. Но приказу Александра его повесили; сатрапом Персии он назначил телохранителя Певкеста, преданность кото­рого он проверил и на других случаях, и в сражении с маллами, когда он закрыл собой Александра и спас его. Ценил Александр его и за то, что персидский образ жизни был для него вполне приемлем. (3) Это обнаружилось сразу, когда, став сатрапом Пер­сии, он, единственный из македонцев, надел мидийскую одежду, выучил персидский язык и вообще переделал все на персидский лад. Александру это нравилось, а персы радовались, что он пред­почитает их обычаи своим родным.

    КНИГА СЕДЬМАЯ 1

    Когда Александр прибыл в Пасаргады и в Персеполь, ему очень захотелось спуститься по Евфрату и по Тигру до Персидского моря, увидеть впадение этих рек в море, как видел он впадение Инда, и поглядеть, каково это море. (2) Некоторые писали, что он задумал пройти морем вдоль большей части Аравии, мимо земли эфиопов, Ливии, номадов, по ту сторону горы Атлант и таким об­разом прибыть в наше Внутреннее море. Покорив Ливию и Кар­фаген, он, по справедливости, мог бы называться царем всей Азии. (3) Цари персов и мидян, управлявшие совсем малой частью Азии, несправедливо называли себя великими царями. Другие же говорят, что он хотел плыть отсюда в Эвксинское море, к скифам и к Мэотиде, некоторые — что в Сицилию и к берегам Япигии: его начинали беспокоить римляне, слух о которых расходился все шире.

    (4)      Я не могу в точности сказать, каковы были намерения Александра, и не собираюсь гадать об этом. Одно, думаю я, можно утверждать, что замышлял он дела не малые и не легкие и не усидел бы спокойно на месте, довольствуясь приобретенным, если бы даже прибавил к Азии Европу, а к Европе острова брет- танов. За этими пределами стал бы он искать еще чего-то неизвест­ного и вступил бы, если бы не было с кем, в состязание с самим собой. (5) И я поэтому с одобрением отношусь к тем индийским софистам, о которых рассказывают следующее: Александр застал их под открытым небом, на лугу, где они обычно и проводили время. При виде царя и его войска они только и стали делать, что топать ногами по тому месту, где стояли. Когда Александр через переводчиков спросил, что это значит, они ответили так:

    (6)     «Царь Александр, каждому человеку принадлежит столько земли, сколько у нас сейчас под ногами. Ты, такой же человек, как все остальные, только суетливый и гордый; уйдя из дому,


    ты прошел столько земель, сам не зная покоя и не давая его дру­гим. Вскоре ты умрешь и тебе достанется столько земли, сколько хватит для твоего погребения».

    2

    И здесь Александр одобрил и эти слова, и тех, кто их сказал; действовал же он все равно по-другому, как раз наоборот. Расска­зывают, что он восхищался Диогеном из Синопа, с которым он встретился на Истме. Диогеи лежал на солнце; Александр остано­вился перед ним с «пешими друзьями» и щитоносцами и спросил, не нужно ли ему чего. Диоген ответил, что ему нужно одно: пусть Александр и его спутники отойдут в сторону и не застят солнца.' (2) Александр, видимо, не вовсе был лишен понимания того, что хорошо, но жажда славы была сильнее его. Когда он прибыл в Таксилы и увидел голых индийских мудрецов, он очень захотел иметь кого-либо из этих людей в своей свите: так восхи­тила его их выдержка. Старейший из софистов (остальные были его учениками), именем Дандамий, сказал, что и сам он не придет к Александру и никого другого к нему не отпустит. (3) Раз Алек­сандр сын Зевса, то и он сын Зевса; из того, что есть у Александра, ему ничего не нужно, ибо он доволен своим, и он видит, что он и его спутники столько скитаются по суше и по морю без всякой доброй цели и конца этим великим скитаниям у них не будет. Он не желает ничего, что властен дать ему Александр, и не боится, что он может что-нибудь у него отнять. (4) При жизни ему доста­точно индийской земли, которая вовремя приносит плоды, по смерти он избавится от тягостного сожителя — от своего тела. Александр велел не трогать его, понимая, что перед ним человек свободного духа. Он убедил присоединиться к своей свите Калана, одного из местных мудрецов, которого, как пишет Мегасфен, сами софисты называли человеком без всякого самообладания. Мудрецы, по его словам, бранили Калана за то, что он оставил счастливую жизнь с ними и стал служить другому владыке, кроме бога.

    3

    Я пишу об этом потому, что в сочинении об Александре следует сказать и о Калане. В Персии он, никогда раньше не болевший, ослаб телом, но не пожелал вести образ жизни, подобающий боль­ному. Он сказал Александру, что хорошо было бы ему вернуться домой, пока он не испытывает такой болезни, которая заставит его изменить прежний образ жизни. (2) Александр долго возражал ему, но увидел, что его не переубедить и что если ему не уступить, то он иным способом, но все равно уйдет из жизни. Он велел,
    следуя собственным указаниям Калана, сложить огромный костер; распорядиться этим он велел Птолемею, сыну Лага, телохранителю. Рассказывают, что Калана провожала торжественная процессия: шли люди и лошади; одни в полном вооружении, другие со вся­ческими курениями для костра. Некоторые добавляют, что несли еще золотые и серебряные .кубки и царское одеяние. (3) Ему при­готовили лошадь (он уже не мог идти пешком по болезни), но у него не хватило сил сесть на нее, и его понесли на носилках. На нем был, по индийскому обычаю, венок, и он пел по-индийски. Инды говорят, что это были гимн и славословия богам. (4) Коня, на котором он собирался ехать (это был царский конь, нисейской породы), он, прежде чем взойти на костер, подарил Лисимаху, одному из почитателей его мудрости. Кубки и ковры, которыми Александр велел украсить костер, он роздал сопровождавшим его.

    (5)      Взойдя на костер, он возлег торжественным образом. Все войско глядело на него, но Александру это зрелище, где централь­ным лицом был его друг, показалось невыносимым. Другим же казалось чудом, что тело в огне остается совершенно неподвижным.

    (6)      Когда, рассказывает Неарх, те, кому было приказано, по­дожгли костер, грянули трубы (так велел Александр), все войско подняло тот крик, с которым оно ходило в сражения, слоны за­кричали пронзительно и воинственно — все воздали честь Калану. Вот что записали об инде Калане писатели, заслуживающие до­верия, и людям стоит узнать об этом: стоит понять, до какой сте­пени сильна и непобедима человеческая воля, стремящаяся выполнить желаемое.

    4

    Александр, придя в Сузы, отослал Атропата в его сатрапию; Абулита же и его сына, Оксафра, за худое управление Сузами велел казнить. (2) Много преступлений совершено было прави­телями в землях, завоеванных Александром, по отношению к хра­мам, гробницам и самим подданным: поход царя в землю индов слишком затянулся, и казалось невероятным, что он вернется, пройдя через земли стольких народов, сражаясь столько раз со слонами; считали, что он погибнет где-нибудь за Индом или Ги- даспом, за Акесином или Гифасом. (3) Бедствия, перенесенные им в земле гадросов, еще больше утвердили азийских сатрапов в мысли, что беспокоиться им относительно возвращения Алек­сандра нечего. Говорят, что Александр в это время стал более склоняться к тому, чтобы доверять жалобам и ничуть в них не сомневаться. Он готов был страшно наказывать даже за мелкие проступки, считая, что люди, способные на них, могут совершить и великие преступления.

    (4)    В Сузах отпраздновали свадьбы и он сам, и его «друзья». Он, по словам Аристобула, взял в жены старшую дочь Дария, Барсину, и еще младшую из дочерей Оха, Парисатиду. Была уже ого женой и Роксана, дочь бактрийца Оксиарта. (5) Гефестиона он женил на Дрипетиде, дочери Дария, сестре своей жены: он хотел, чтобы дети Гефестиона и его были двоюродными. Кратеру он дал в жены Амастрину, дочь Оксиатра, Дариева брата; Пер- дикке — дочь Атропата, сатрапа Мидии; (6) Птолемея, телохра­нителя, и Эвмена, царского секретаря, женил на дочерях Арта- база, одного на Артакаме, другого на Артониде; Неарха на дочери Барсины и Ментора; Селевка на дочери Спитамена бактрийца. Таким образом переженил он человек 80 «друзей» на дочерях знатнейших персов и мидян. Браки совершены были по персид­скому обычаю. (7) Для женихов поставлены были в один ряд кресла; вкусив от напитка, невесты подошли и сели, каждая возле своего нареченного; те обняли и поцеловали их. Царь подал иример; браки всех совершены были одновременно. Этот поступок Александра сочли одним из доказательств его простого и друже­ственного обращения с «друзьями». (8) Мужья, каждый со своей женой, ушли к себе. Приданое всем дал Александр. Были и дру­гие македонцы, женившиеся на азийских женщинах; Александр велел составить их поименные списки (оказалось их больше

    10  ООО), и все они получили от него свадебные подарки.

    5

    Александр решил, что теперь как раз время уплатить солдат­ские долги. Он велел составить списки, кто сколько должен, чтобы выдать соответствующие суммы. Вначале только немногие записали свои имена, боясь, что Александр устраивает проверку, кому из солдат не хватает жалованья и кто слишком роскошествует.

    (2)    Когда Александру доложили, что только немногие внесли свои имена в списки и что большинство скрывает свои долговые обяза­тельства, он изругал солдат за их недоверчивость: и царь должен говорить только правду своим подданным, и те, кем он правит, не должны сомневаться в правдивости своего царя. (3) В лагере были поставлены столы и на них положены деньги; ведающим разда­чей он приказал уплачивать долги каждого, кто предъявит долго­вое обязательство, не записывая больше имен. Солдаты положи­лись на слово Александра, и то обстоятельство, что они остались неузнанными, было для них еще приятнее, чем избавление от дол­гов. Говорят, что войску было в тот раз пожаловано около

    20  ООО талантов.

    (4)    Роздал он разным людям и дары, разные в зависимости от их сана или доблести, обнаруженной в сражениях. Он увенчал
    золотыми венками людей, отличившихся своим мужеством: прежде всего Певкеста, прикрывшего его щитом; (5) затем Леонната, который тоже прикрыл его щитом, прошел всю войну с индами и одержал победу над оритами: во главе оставленного ему войска он одолел в бою восставших оритов и соседей их и, по-видимому, превосходно все уладил в их земле. (6) Затем увенчал он Неарха в награду за путешествие от земли индов по Великому морю, — он в это время уже прибыл в Сузы, — затем Онесикрита, кормчего корабля, на котором рхал царь, и еще Гефестиона и остальных телохранителей.

    6

    Пришли к нему сатрапы из новых городов и завоеванных земель; с ними прибыло около 30 ООО юношей, вошедших в тот возраст, о котором Александр говорил, что это «потомки». У них было македонское вооружение и обучены они были македонским военным приемам. (2) Македонцев, говорят, раздосадовало их прибытие: они решили, что Александр принимает всяческие меры к тому, чтобы не так уж нуждаться в македонцах. Великой пе­чалью было для них видеть на Александре мидийскую одежду; заключение браков по персидскому закону пришлось многим не по душе, в том числе и некоторым женихам, хотя они получили высокую честь оказаться наравне с царем. (3) Огорчало их и то, что Певкест, сатрап Персии, перенял и персидский наряд, и пер­сидский язык на радость Александру, с удовольствием глядевшему на это превращение в варвара; огорчало и то обстоятельство, что конные бактрийцы, согды, арахоты, заранги, арии, парфяне, а из персов так называемые эваки были зачислены по лохам в кон­ницу «друзей» (выбирали тех, кто выдавался знатностью, красо­той или другими достоинствами). (4) Из них образовали пятую гиппархию, не целиком, правда, из азийцев, но так как вся кон­ница была увеличена, то в нее набирали и варваров. К агеме при­числили Кофета, сына Артабаза, Гидарна и Артибола, сыновей Мазея, Сисина и Фрадасмана, детей Фратаферна, сатрапа Парфии и Гиркании, Итана, сына Оксиарта, брата Роксаны, Александро­вой жены, Айгобара и его брата Мифробая; начальником был по­ставлен бактриец Гистасп. (5) Всем дали вместо варварских мета­тельных копий македонские копья. Все это огорчало македонцев, так как свидетельствовало о том, что Александр склоняется в душе к варварам, а македонские обычаи и сами македонцы у него в пре­небрежении.

    7

    Александр велел Гефестиону вести большую часть пехоты к Персидскому морю, а сам посадил на суда (флот его прибыл вСузиану) щитоносцев, агему и небольшой конный отряд «друзей»
    и вместе с ними стал спускаться по реке Эвлею к морю. (2) Недалеко от ее устья он оставил большинство пострадавших судов, а сам с наиболее быстроходными судами выплыл из Эвлея в море, на­правляясь к устью Тигра. Остальные же его суда были отведены вниз по Эвлею до канала, прорытого от Тигра к Эвлею, и по этому каналу переправлены в Тигр.

    (3)      Между Тигром и Евфратом заключена срединная часть Ассирии (поэтому местные жители и называют эту страну Между­речьем). Тигр протекает по местности, которая гораздо ниже, чем область, где течет Евфрат; он принимаетв себя множество кана­лов из Евфрата, а кроме того, множество притоков. Они значительно прибавляют ему воды, и, приняв их, он течет уже полноводной рекой, через которую, вплоть до самого ее впадения в море, нигде нельзя перейти, так как на орошение вода из него не уходит вовсе.

    (4)    Суша здесь выше воды; река не растекается по каналам и не впадает вгдругую реку, а наоборот, принимает в себя ряд притоков; оросить из нее землю нигде невозможно. (5) В Евфрате вода стоит гораздо выше; всюду она вровень с берегами; от реки проведено много каналов; в одних вода не пересыхает, и население обоих бе­регов берет оттуда воду; другие прокапывают на то время, когда есть особая нужда в воде для орошения земли: дождей там бы­вает мало. Поэтому в Евфрате уже недалеко от впадения в море воды мало и в устье своем он совсем илист и мелок.

    (3)    Александр, проплыв вдоль побережья Персидского залива расстояние между устьями Эвлея и Тигра, поднялся по Тигру до самого лагеря, где Гефестион расположился со всем войском. Отсюда отплыл он в Опиду, город на Тигре. (7) Поднимаясь по реке, он угладнл ее течение, велев уничтожить все плотины и шлюзы, сделанные персами, чтобы враг, сильный флотом, не смог проникнуть в их страну с моря. Придумано это было потому, что персы не были народом мореплавателей. Частые шлюзы делали плавание вверх по Тигру затруднительным; Александр же сказал, что те, кто силен оружием, не нуждаются в подобных хитростях. С легкостью разрушая эту усердную работу персов, Александр не заботился о собственной безопасности: он на деле доказал, что ставит ее ни во что.

    8

    Прибыв в Опиду, он собрал македонцев и заявил,что он уволь­няет солдат, негодных к военной службе по старости или по увечьям; он отошлет их на родину и даст каждому с собой столько, что дома земляки будут им завидовать, а другие македонцы загорятся желанием взять на себя их труды и опасности. (2) Александр рассчитывал, что македонцы обрадуются его словам. Они же,
    решив, что Александр их уже презирает, считая вообще негодными для военного дела, обиделись — и не без основания— на эту речь Александра. Во всем войске вообще было много недовольных: македонцев раздражала и персидская одежда царя, говорившая о том же, и наряд варваров-эпигонов, придавший им обличье македонцев, и зачисление иноплеменных всадников в отряды «друзей». (3) Солдаты не выдержали и закричали — пусть он уволит всех и воюет вместе со своим отцом: это был насмешливый намек на Аммона. Александр, услышав это (стал он в то время уже раздражительнее и, привыкнув к варварской угодливости, относился к македонцам не с прежним благодушием), соскочил
    с трибуны вместе с другими военачальниками, приказал схватить явных смутьянов и подстрекателей и сам рукой указал щито­носцам, кого надо взять. Взяли человек 13. Александр приказал вести их на казнь. В испуганной толпе воцарилось молчание, и Александр, снова поднявшись на трибуну, сказал так:

    9

    «Не затем, чтобы удержать вас от возвращения вашего домой, македонцы, будет сказано мной это слово (по мне вы можете ухо­дить, куда хотите), но чтобы вы поняли, кем вы стали и с кем расстаетесь. (2) Я начну, как и полагается, с отца моего Филиппа. Филипп застал вас ншцими-бродягами; одетые в кожухи, пасли вы в горах по нескольку штук овец и с трудом отстаивали их от иллирийцев, трибалов и соседей-фракийцев. Он надел на вас вместо кожухов хламиды, свел вас с гор на равнины, сделал вас грозными противниками для окрестных варваров, научил охра­нять себя, полагаясь не на природные твердыни, а на собственную доблесть, поселил вас по городам, упорядочил вашу жизнь, вос­питав вас в добрых обычаях и законах. (3) Над теми самыми варварами, которые раньше уводили вас в плен и уносили ваше добро, он поставил владыками вас, прежних рабов и подданных; присоединил к Македонии большую часть Фракии; захватил на побережье самые удобные места и тем расширил торговлю с нашей страной; дал возможность спокойно разрабатывать рудники.

    (4)   Он вручил вам власть над фессалийцами, а вы раньше умирали от страха перед ними; унизив фокейцев, открыл вам широкий и удобный путь в Элладу, а раньше он был узок и труден; афинян и фиванцев, которые вечно строили козни Македонии, он унизил до такой степени — и тут уже с нашей помощью, — что не вы платите дань афинянам и не вы подчиняетесь фиванцам, но они, до известной степени, трудятся для нашей безопасности. (5) Он навел порядок в Пелопоннесе; его объявили полновластным
    вождем всей Эллады в походе на Персию, и это придало ему славы не меньше, чем всему македонскому народу.

    (6)    «Все это было сделано моим отцом для вас; дела его, если рассматривать их сами по себе, велики, но они ничтожны, если их сравнивать с нашими. Я получил от отца несколько золотых и серебряных кубков; в сокровищнице не оставалось и 60 талантов, а долгов у Филиппа было до 500 талантов. Я взял в долг еще 800; отправился из страны, которая и вас не могла прокормить досыта, и сразу же распахнул перед вами дорогу через Геллеспонт, хотя персы тогда и были господами на море. (7) Победив с помощью кон­ницы сатрапов Дария, я прибавил к вашим владениям всю Ионию, всю Эолиду, обе Фригии, Лидию; осадил и взял Милет. Все осталь­ные земли, добровольно присоединившиеся, я отдал в пользование вам. (8) Блага Египта и Кирены, приобретенные мною мирным путем, принадлежат вам; Келесирия, Палестина и Междуречье— ваши владения; Вавилон, Бактры и Сузы — ваши; богатства лидийцев, сокровища персов, блага индов и Внешнее море — ваши; вы — сатрапы; вы — стратеги; вы — таксиархи. (9) Что досталось мне от этих трудов, кроме этой порфиры и этой диадемы? для себя я не приобрел ничего; никто не укажет моих сокровищниц, кроме тех, в которых лежит добро, ваше или сохраняемое для вас. Для себя мне его беречь не к чему: я ем тот же хлеб, что и вы, и сплю так же, как вы. Думаю, впрочем, что я не ем так, как не­которые любители роскоши среди вас, и знаю, что я бодрствовал затем, чтобы вы могли спокойно спать.

    10

    «Я приобрел, скажете вы, все это ценой ваших трудов и муче­ний и только распоряжался вами, сам не трудясь и не мучаясь. Кто из вас трудился больше меня . . . или я за него? Пусть разде­нется и покажет свои раны тот, у кого они есть; и я в свою очередь покажу свои. (2) У меня на теле спереди нет живого места; нет оружия, которым сражаются врукопашную или издали и которое не оставило бы на мне своих следов. Я был ранен мечом, в меня попадали стрелами с лука и с машины; много ударов нанесли мне камнями и бревнами — за вас, за вашу славу, за ваше богатство. Я провел вас победителями через всю землю, через море, через все реки, горы и все равнины; (3) я женился по тому же обряду, что и вы, и у многих из вас дети будут родственниками моим детям. У кого были долги, я их уплатил, не особенно расспрашивая, почему они были наделаны, хотя вы получали такое жалованье и столько грабили, когда после осады начинался грабеж. У боль­шинства из вас есть золотые венцы: неувядаемая память вашей доблести и оказанного от меня почета. (4) А кто погиб, у того слав­
    ной была смерть, могила его известна; большинству воздвигнуты дома медные статуи; родители живут в почете и освобождены от всех повинностей и налогов. Не было под моим предводительст­вом среди вас человека, который бы погиб, убегая с поля битвы.

    (5)     «А теперь я собирался отослать тех из вас, кто негоден к военной службе, и отослать так, чтобы дома им завидовали. Если же вы хотите уйти все, ступайте все, и придя домой, объявите, что Александра, своего царя, который победил персов, мидян, бактрийцев и саков; (6) покорил уксиев, арахотов и дрангов, завоевывая Парфию, Хореем и Гирканию до Каспийского моря, перешел через Кавказ за Каспийскими Воротами; переправился через Оке, Танаис, а затем и через Инд, через который никто не смог переправиться, кроме Диониса; переправился через Гидасп, Акесин и Гидраот, (7) и переправился бы и через Гифас, если бы вы не помешали; проплыл по Великому морю, спустившись туда по одному и по другому рукаву Инда; прошел через пустыню гад- росов там, где раньше никто не проходил с войском; по пути присое­динил еще Карманию и землю оритов в то время, как его флот шел от земли индов в Персидское море, — этого царя вы оставили в Сузах и ушли, бросив его под охраной побежденных варваров. Такое известие принесет вам, пожалуй, славу среди людей и ми­лость от богов. Ступайте».

    11

    Окончив свою речь, он стремительно соскочил с трибуны и ушел в царский дворец; забросил всякую заботу о себе и не по­казался на глаза никому из друзей. Не показался и на следующий день. На третий же он вызвал избранных персов, распределил между ними начальство над полками и дал право целовать себя только тем, кому он дал титул «родственников». (2) Пораженные его словами, македонцы первую минуту в полном молчании стояли перед трибуной; за царем никто не пошел, кроме его при­ближенных и телохранителей; большинство не знало, что сказать или сделать; не хотели ни оставаться, ни уходить. (3) Когда же им объявили о том, что касалось персов и мидян, о том, что началь­ство над воинами вручается персам; варварское войско делится на лохи; македонские имена будут даны персам: будет какая-то персидская агема; будут персы «пешие друзья»; отряд «серебряных щитов» будет персидским, так же как конница «друзей» и царская ее агема, (4) то уже не помня себя они бегом ринулись к царскому дворцу: бросили перед дверями свое оружие, в знак того, что они пришли к царю как умоляющие и, стоя перед дверьми, стали кричать и требовать, чтобы их впустили: они желают выдать виновников того беспорядка и тех, кто первыми подняли крик;

    они не уйдут от дверей ни днем, ни ночью, если Александр над ними не сжалится.

    (5)    Когда Александру донесли об этом, он поспешно вышел из дворца; видя, как они смирились, слыша их крики и рыдания, он сам заплакал. Он порывался что-то спросить; они продолжали стоять в позе просителей. (6) Наконец, некий Каллин, человек почтенный по своему возрасту и положению в коннице «друзей», сказал следующее: «Царь, македонцев огорчает то, что ты уже породнился с некоторыми персами; персы зовутся „родственни- камии Александра и целуют тебя; из македонцев же никто не вкусил этой чести». (7) Александр прервал его: «всех вас считаю я своими „родственниками44 и отныне так и буду вас называть». Тогда Каллин подошел и поцеловал его, и то же сделал каждый желающий. После этого, подняв свое оружие, с криком и пением пеана, они возвратились в лагерь. (8) Александр за это принес жертву богам, каким у него было в обычае, и устроил пиршество для всех, за которым сидели: он сам, вокруг него македонцы, "рядом с ними персы, а за ними прочие иноплеменники, чтимые за свой сан или какие-либо заслуги. Александр и его сотрапезники черпали из одного кратера и совершали одинаковые возлияния, которым предшествовали обрядовые действия, совершенные эллинскими прорицателями и магами. (9) Молились о ниспослании разных благ и о согласии и единении царств македонского и персидского. Говорят, что участников пира было 9000, и все они совершили одно и то же возлияние и после него запели пеан.

    12

    После этого македонцы, которых старость или какое-нибудь увечье сделали негодными для военной службы, отошли от Алек­сандра в добром расположении. Оказалось их около 10 ООО. Александр выдал им жалованье не только за истекшее время, но и за то, которое случится им провести в дороге на возвратном пути домой. (2) Сверх жалованья дал он каждому еще по таланту. Детей, прижитых от азийских женщин, он велел оставить у него: пусть не приходит с ними в Македонию раздора, который, конечно, возникнет у иноплеменников, рожденных от женщин-варварок, и у детей, оставленных дома, а также и у матерей их. Он сам поза­ботится о том, чтобы во всем воспитать их по-македонски и сделать из них воинов-македонцев; когда они войдут в возраст, он сам приведет их в Македонию и передаст отцам. (3) Таковы были не­верные и неопределенные обещания уходящим, но чтобы дать им крепкое доказательство своего дружеского и любовного отношения, он решил отправить с ними, в качестве охранителя и вождя, Кра­тера, человека, которого он считал самым верным и которым
    дорожил пуще глаза. Перецеловав всех, расстался он с плачу­щими, плача сам. (4) Кратеру он велел довести их домой, а затем взять на себя управление Македонией, Фракией и Фессалией и охрану эллинской свободы. Антипатру он велел привести молодых македонцев на смену отосланным домой. Вместе с Кратером от­правил он и Полиперхонта в качестве его помощника: если с Кра­тером случилось бы что-либо в дороге (он был уже слаб, когда его отпускал Александр), то чтобы солдаты в пути не остались без предводителя.

    (5)                                                                                                                                                                                                   Ходили темные слухи, распускаемые людьми, которые объясняют царские поступки тем охотнее, чем они сокровеннее: они стремятся достоверное истолковать в худшую сторону, далеко от истины, потому ли, что им это кажется правдоподобнее, или по собственной злобе. Говорили, что Александр, поддавшись, нако­нец, наветам матери на Антипатра, пожелал удалить его из Ма­кедонии. (6) Может быть, это удаление Антипатра отнюдь не озна­чало опалу, а имело целью предотвратить превращение простого разногласия во вражду, уже неисцелимую. Оба, и Антипатр и Олимпиада, не переставая писали Александру: он о высокомерии Олимпиады, о ее резкости, о вмешательстве во все дела, для ма­тери Александра вовсе неблаговидном. Рассказывают, что Алек­сандр, получая эти сообщения о своей матери, сказал однажды,, что квартирную плату за десять месяцев взыскивает она непомер­ную. (7) Она же писала, что уважение и почет, оказываемые Ан­типатру, вскружили ему голову, что он забыл, кому он этим обя­зан; что он считает себя вправе занять первое место в Македонии и Элладе. По-видимому, все эти наветы на Антипатра произвели на Александра большое впечатление: для царства они были страш­нее. Александр, однако, не обнаружил ни в словах, ни в поступ­ках ничего, что дало бы повод заключить о его изменившемся отношении к Антипатру            

    13

    Гефестион испугался этих слов и против воли помирился с Эв- меном, который охотно пошел на мир. На этом пути Александр, говорят, увидел равнину, отведенную для царских кобылиц. Геродот рассказывает, что долина эта называется Нисейской и кобылицы нисейскими. Раньше лошадей было около полутораста тысяч, но Александр застал там немногим больше 50 ООО: большин­ство кобылиц было похищено разбойниками.

    (2)     Рассказывают, что Атропат, сатрап Мидии, привел тут к нему сотню женщин; это были, по его словам, амазонки. Одеты
    они были как мужчины-всадники, только вместо копий держали секиры и легонькие щиты вместо тяжелых. Говорят, что правая грудь у них меньше; во время битвы она у них наружу.

    (3)    Александр велел убрать их из войска, чтобы македонцы или варвары не придумали чего-либо в издевку над ними, но велел передать их царице, что он сам придет к ней, так как желает иметь от нее детей. Обо всем этом нет ни слова ни у Аристобула, ни у Птолемея, вообще ни у одного писателя, рассказу которого о та­ком исключительном событии можно было бы поверить. (4) Я же не думаю, чтобы племя амазонок сохранилось до времени, пред­шествующего Александру, а то Ксенофонт должен был упомянуть о них, упоминая и фасиан, и колхов, и другие варварские племена, по чьим землям эллины прошли, выйдя из Трапезунта или еще не дойдя до него. Здесь они наткнулись бы на амазонок, если бы амазонки тогда еще жили.

    (5)    Что вообще не существовало племени этих женщин, этого я не допускаю: столько и таких поэтов их воспевало. Известен рассказ о том, что к ним послан был Геракл, который привез в Элладу пояс царицы их Ипполиты, что афиняне, под предводительством Фезея, первые одержали победу над этими женщинами, пришед­шими в Европу, и отбросили их назад. Битва между афинянами и амазонками изображена Миконом наравне с битвой между афиня­нами и персами. (6) И Геродот часто рассказывает о них, и те, кто произносил похвальное слово афинянам, павшим на войне, упо­минали, как об одном из важнейших событий, о сражении афинян с амазонками. А если Атропат показал Александру женщин- наездниц, то, думаю, показал он ему каких-то варварок, умевших ездить верхом и одетых в одежду, которая считалась одеждой амазонок.

    14

    В Экбатанах Александр принес жертву, которую обычно приносил при обстоятельствах благоприятных, учредил состязания гимнастические и мусические. Бывали у него и попойки в друже­ском кругу. В это время Гефестион почувствовал себя плохо. Шел седьмой день его болезни; рассказывают, что стадион как раз в этот день был полон, так как происходили гимнастические состязания между детьми. Когда Александру сказали, что Гефе- стиону плохо, он поспешил к нему, но уже не застал его в живых. (2) О горе Александра писали по-разному. Что горе это было ве­лико, в этом согласны все. О поведении же Александра рассказы­вают по-разному, в зависимости от того, относился писавший к Гефестиону и самому Александру благожелательно или же злобствовал и завидовал. (3) Написаны были всякие нелепости,
    но одни, думается мне, считали, что слова и поступки Александра, продиктованные ему великой скорбью о самом дорогом для него человеке, послужат к его чести, а другие, что они его позорят, потому что они не к лицу ни царю вообще, ни Александру в осо­бенности. Одни рассказывают, что он упал на труп друга и так и пролежал, рыдая, большую часть дня. Он не хотел оторваться от умершего, и друзья увели его только силой. (4) Другие говорят, что он провел таким образом целый день и целую ночь. Некоторые добавляют, что он повесил врача Главкию будто бы за плохое лечение, по словам же других, за то, что он спокойно смотрел, как Гефестион напивается допьяна. Что Александр обрезал над трупом свои волосы, это я считаю вполне вероятным, как и не­которые другие поступки, в которых он подражал Ахиллу, быв­шему для него образцом с детских лет. Некоторые рассказывают, что он сам правил колесницей, везшей тело; это, по-моему, со­вершенно невероятно. (5) По словам других, он велел сравнять с землей храм Асклепия в Экбатанах: поступок варварский и совершенно не соответствующий обычаям Александра, подобаю­щий скорее Ксерксу, велевшему, говорят, в дерзостном превоз­ношении над божеством, бросить в Геллеспонт оковы, дабы на­казать Геллеспонт. (6) Довольно вероятным кажется мне другой рассказ: отправившись в Вавилон, Александр встретил по дороге много посольств из Эллады, в том числе и послов из Эпидавра. Александр удовлетворил их просьбы, послал с ними приношения Асклепию, но при этом сказал: «Немилостиво обошелся со мной Асклепий; не сохранил мне друга, который был мне дороже глаза». (7) Он велел вечно чтить Гефестиона как героя; об этом пишет большинство. Некоторые же рассказывают, что он отправил к Аммону спросить, разрешает ли он приносить Гефестиону жертвы как богу. Аммон не разрешил.

    (8)     Все единогласно утверждают, что в течение трех дней после смерти Гефестиона Александр ничего не ел, не приводил себя в порядок, а лежал, рыдая, или скорбно молчал. Он велел при­готовить Гефестиону в Вавилоне костер, стоимостью 10 000 та­лантов, а по словам некоторых, и дороже, и приказал облечься в траур всей варварской земле. (9) Многие из друзей Александра в угоду ему посвятили себя и свое оружие умершему Гефестиону. Это была выдумка Эвмена, о недавней ссоре которого с Гефестио- ном мы говорили. Он сделал это, чтобы Александр не подумал, будто бы он радуется смерти Гефестиона. (10) Хилиархом конницы «друзей» вместо Гефестиона Александр никого не назначил: имя Гефестиона не должно было исчезнуть в войске; хилиархия имено­валась Гефестионовой и перед ней несли знамя, выбранное Гефе- стионом. Александр задумал устроить гимнастические и муси- ческие состязания, которые были бы гораздо славнее прежних и


    по количеству участников, и по расходам на устройство: подго­товлено было 3000 состязающихся. Говорят, что короткое время спустя они состязались на похоронах Александра.

    15

    Много времени отдано было скорби, и наконец, сам он стал отвлекаться от нее, и еще больше помогали ему в этом друзья. Тогда же предпринял он поход на коссеев, воинственных соседей уксиев. (2) Живут коссеи в горах по деревням, построенным в не­приступных местах; когда неприятель приближается к ним, они или все уходят на вершины гор, или убегают кому как удастся, — и войско, посланное против них, ничего с ними поделать не может. Когда оно уйдет, они возвращаются опять к разбою, которым и живут. (3) Александр уничтожил это племя, хотя и выступил зи­мой. Ему не помешали ни зима, ни бездорожье — ни ему, ни Пто­лемею, сыну Лага, который командовал частью войска. В военных предприятиях Александру ничто помешать не могло.

    (4)    Возвращаясь в Вавилон, он встретил посольство от ливий­цев: ему воспели хвалу и увенчали его как царя Азии. За ними пришли посольства из Италии, от бреттиев, луканов и тирренов. Говорят, прислали посольство и карфагеняне; пришли послы от эфиопов и европейских скифов; пришли кельты и иберы просить дружбы. Эллины и македоняне впервые услышали их имена и увидели их одеяния. (5) Рассказывают, что они поручали Алек- сандру рассудить из взаимные споры. Тогда-то в особенности Александр и самому себе, и окружающим явился владыкой мира. Арист и Асклепиад, писавшие о деяниях Александра, говорят, что посольство к нему прислали и римляне. Александр, встретив­шись с этим посольством, осмотрел парадную одежду послов, обратил внимание на их усердие и благородную манеру держать себя, расспросил об их государственном строе — и предсказал Риму будущую его мощь. (6) Я сообщаю об этом, как о событии не безусловно достоверном, но и не вовсе невероятном. Следует, однако, сказать, что никто из римлян не упоминает об этом по­сольстве к Александру и о нем не пишут ни Птолемей, сын Лага, ни Аристобул, историки Александра, которым я наиболее доверяю. А кроме того, невероятно, чтобы Римское государство, пользовав­шееся тогда наибольшей свободой, послало посольство к чуже­земному царю, царствующему тем более так далеко от их родины, причем их к этому не вынуждал ни страх, ни расчет, а ненависть к тиранам и самому имени их была в них так сильна, как только может быть.

    16

    Отсюда он послал Гераклида, сына Аргея, с кораблестроите­лями в Гирканию. Он велел ему рубить лес на гирканских горах и строить военные корабли с палубами и без палуб по эллинскому образцу. (2) Ему очень хотелось узнать, с каким морем соединяется море Каспийское, называемое и Гирканским: с Эвксинским, или же Великое море, обойдя индов с востока, вливается в Гиркан- ский залив; он открыл ведь, что Персидское или так называемое Красное море представляет залив Великого моря. (3) Никто еще не открыл, где начинается Каспийское море, хотя вокруг него живет немало племен и в него впадают судоходные реки: из Бакт­рии сюда течет Оке, самая большая из азийских рек, кроме ин­дийских; пройдя через землю скифов, впадает в это море Яксарт. Большинство утверждает, что Араке, текущий из Армении, впа­дает туда же. Это самые большие реки. (4) Есть много других, которые или впадают в них, или сами доходят до этого моря; не­которые из них были известны воинам Александра, прошедшим по этим землям; другие, находящиеся, вероятно, по ту сторону залива, в земле скифов-кочевников, совершенно неизвестны.

    (5)    Александр, перейдя с войском через Тигр, по пути к Вави­лону встретился с халдейскими предсказателями. Они отвели его в сторону от его спутников и стали уговаривать не входить в Ва­вилон: было им предсказание от бога Бела, что посещение Вави­лона о ту пору будет для него не к добру. (6) Он же ответил им стихом из Эврипида. Вот этот стих:

    Тот прорицатель лучше, кто сулит добро.

    «Царь, — сказали халдеи, — не иди по крайней мере сам и не веди свое войско, глядя на закат; обойди лучше город с востока». (7) Сделать это было, однако, трудно по причине бездорожья. Его уже вело божество той дорогой, на которой и надлежало ему найти смерть. И, пожалуй, лучше ему было уйти горячо любимым во всем блеске славы и не дожить до какого-нибудь несчастья, обыч­ного для людей. Поэтому-то, конечно, Солон и уговаривал Креза ожидать конца долгой жизни и раньше не провозглашать счастли­вым ни одного человека. (8) Для Александра смерть Гефестиона была великим несчастьем; думается мне, что Александр предпочел бы скорее умереть, чем пережить его, так же как, думаю, и Ахилл пожелал бы скорее умереть раньше Патрокла, чем стать мстителем за его смерть.

    17

    Были у него и подозрения насчет халдеев: он считал, что они препятствовали ему войти в Вавилон, имея в виду собственные выгоды, а вовсе не волю божества. Дело в том, что по середине

    Вавилона находился храм Бела, огромный, выстроенный из обожженных кирпичей, сплоченных асфальтом. (2) Этот храм, так же как и остальные святыни Вавилона, уничтожил Ксеркс, когда возвращался из Эллады. У Александра было решение их восстановить, — по словам одних, на старых фундаментах (для этого он велел вавилонянам вынести оттуда строительный мусор); по словам других, в размерах больших, чем раньше. (3) Так как в его отсутствие те, кому эта работа была поручена, работали ле­ниво, то он решил поручить это дело войску в полном его составе. Ассирийские же цари уделили богу Белу в дар много земли и много золота. (4) На доходы от этого и был когда-то построен храм и при­носились богу жертвы; теперь же халдеи распоряжались сокро­вищами бога, а тратить прирост от них было некуда. Александр и подозревал, что они не хотят, чтобы он вступил в Вавилон из боязни, как бы им, по скором восстановлении храма, не лишиться пользования этими средствами. (5) Аристобул, однако, рассказы­вает, что Александр решил послушаться их относительно обход­ного пути: в первый же день он расположился лагерем на Евфрате, а на следующий двинулся в путь, имея реку по правую от себя сто­рону: он хотел обойти западную часть города и войти в него, глядя на восток. (6) Сделать это было нельзя по причине бездо­рожья: подойдя к городу с запада и затем повернув на восток, он оказался перед топким болотом и, таким образом, и добровольно, и против воли оказал неповиновение богу.

    18

    Рассказывает Аристобул и следующее: Аполлодор амфиполит, один из «друзей» Александра, был назначен стратегом войска, которое Александр оставил Мазею, сатрапу Вавилона. Оказавшись вместе с Александром по возвращении его от индов, он увидел, как жестоко расправляется Александр с сатрапами, поставлен­ными в разных странах, и написал своему брату Пифагору (Пифагор предсказывал будущее по внутренностям жертв), прося погадать ему, будет ли он благополучен. (2) Пифагор ответил ему письмом, в котором спрашивал, кого он так боится, что хочет получить предсказание. Тот отписал ему, что больше всего он боится самого царя и Гефестиона. Пифагор принес жертву, чтобы погадать сна­чала относительно Гефестиона. В печени животного не видно были одной доли, и Пифагор, написав письмо, запечатал его своей печатью и отправил Аполлодору из Вавилона в Экбатаны, сообщая брату, что бояться Гефестиона ему нечего, так как вскоре он ему помехой не будет. (3) Аристобул рассказывает, что Аполлодор получил это письмо за один день до смерти Гефестиона. Пифагор опять принес жертву, гадая об Александре, и на этот раз в печени
    жертвы опять не оказалось одной доли. Пифагор написал Аполло- дору относительно Александра то же самое. Аполлодор не про­молчал: он рассказал Александру о письме, рассчитывая выказать царю свою преданность тем, что уговорит его остерегаться возмож­ной опасности. (4) Александр, по словам Аристобула, поблагода­рил Аполлодора, а Пифагора, придя в Вавилон, спросил, какое знамение дало ему повод так написать брату. Тот ответил, что в печени жертвы не было доли. На вопрос, что это предвещает, он ответил, что великое несчастье. Александр не только не рас­сердился на Пифагора, но стал оказывать ему больше уважения за то, что он честно сказал ему правду. (5) Аристобул говорит, что все это узнал он от самого Пифагора. По его же словам, Пи­фагор впоследствии гадал Пердикке и Антигону: обоим вышло то же самое знамение, и Пердикка погиб, воюя с Птолемеем, а Антигон в сражении с Лисимахом и Селевком при Ипсе.

    (6) Сохранился еще рассказ об индийском мудреце Калане: готовясь взойти на костер, он перецеловал всех друзей, к Алек­сандру же подойти не захотел, сказав, что поцелует его при встрече в Вавилоне. На эти слова тогда не обратили внимания, а потом, когда Александр умер в Вавилоне, они встали в памяти тех, кто их слышал: это было предсказание о смерти Александра.

    19

    В Вавилоне к нему явились посольства от эллинов, но с ка­кими делами каждое, об этом ничего не написано. Я думаю, что большинство явилось увенчать его, поздравить с победами, осо­бенно с теми, которые он одержал в Индии, и сказать, как они рады его благополучному возвращению от индов. Александр принял их, оказал им подобающие почести и отослал обратно.

    (2)   Все статуи, изображения богов и разные предметы, посвященные им, которые Ксеркс вывез из Эллады в Вавилон, Пасаргады, Сузы или еще куда-нибудь в Азию, он отдал послам, чтобы они доставили это обратно. Говорят, что тогда в Афины были обратно привезены медные статуи Гармодия и Аристогитона, а также трон Артемиды Келкеи. (3) Александр застал, по словам Аристобула, в Ва­вилоне флот, поднявшийся из Персидского моря вверх по Евфрату (начальником был Неарх), и другой, прибывший из Финикии: 2 пентеры от финикийцев, 3 тетреры, 12 триер и около 30 тридца­тивесельных судов. Их всех в разобранном виде доставили из Фи­никии к Евфрату, в город Фапсак; там их собрали и сбили, и они уже по реке спустились к Вавилону. (4) Был у Александра, по словам Аристобула, выстроен еще флот, для которого он велел нарубить в Вавилонии кипарисов: в ассирийской земле только этих деревьев и много, других, годных для кораблестроения, нет.

    Корабельщики, гребцы, водолазы, добывавшие багрянок, и ирочие труженики моря толпами шли к нему из Финикии и с остального побережья. У Вавилона Александр вырыл гавань, где могла пристать тысяча военных кораблей; возле гавани выстроил верфи.

    (5)    Миккалу клазоменцу он вручил 500 талантов и отправил его в Финикию и Сирию с поручением набрать людей, знакомых с морским делом: одних соблазнить платой, других купить. Он задумал заселить побережье Персидского залива и тамошние острова. Земля эта казалась ему не менее богатой, чем Финикия.

    (6)    Флот он готовил, чтобы напасть на арабов под тем предлогом, что это единственные из здешних варваров, которые не прислали к нему посольства и ничем не выказали ему ни доброжелательства, ни уважения. На самом же деле, мне кажется, Александр был просто ненасытен в своих завоеваниях.

    20

    Рассказывают, что он услышал, будто арабы чтут только двух богов — Небо и Диониса: Небо потому, что оно видимо, на нем находятся звезды, а также и солнце, от которого людям такая великая и явная во всем польза, а Диониса за его славный поход к индам. По мнению Александра, он был достоин того, чтобы арабы и его чтили как третьего бога, ибо он совершил подвиги, ничуть не меньшие, чем Дионис; одолев же арабов, он разрешит им, как индам, управлять страной по своим законам. (2) К завое­ванию подстрекали его и природные богатства страны: он слышал, что там по озерам растет корица; из деревьев, если их надрезать, вытекают мирра и ладан, а из кустов — киннамон; на лугах сам собой растет пард. Аравийское побережье, по рассказам, не меньше, чем индийское; около расположено множество островов, всюду имеются гавани, в которые может войти флот и возле которых можно основать города, в будущем цветущие и богатые.

    (3) Ему сообщили, что напротив устья Евфрата в море нахо­дятся два острова: первый недалеко от впадения Евфрата, стадиях в 120 от морского берега и устья реки; он меньше другого и густо зарос разным лесом. Там находится храм Артемиды, и обитатели острова проводят жизнь вокруг этого харама; (4) на острове па­сутся дикие козы и олени; они посвящены Артемиде и неприкосно­венны: охота на них не дозволяется; только для жертв богине можно на них охотиться, тут запрета нет. (5) По словам Аристобула, Александр велел назвать этот остров Икаровым по острову Икара в Эгейском море; рассказывают, что Икар, сын Дедала, упал на этот остров, когда растаял воск, которым были скреплены его крылья. Он не летел поближе к земле, как приказал ему отец, а по неразумию своему высоко поднялся в воздух, и воск от солнца
    согрелся и потек. Икар оставил свое имя острову и морю: есть Икарово море и Икаров остров.

    (6)     Другой остров отстоит от устьев Евфрата на расстоянии дневного и ночного перехода при попутном ветре. Имя ему Тил. Он велик, гор там нет и лесов мало; но все посеянное и посажен­ное он растит в изобилии.

    (7)     Все это рассказал Александру отчасти Архий, которого он послал на тридцативесельном судне исследовать путь к ара­бам; он дошел до острова Тила, а дальше проникнуть не осмелился. Андросфен, посланный на другом тридцативесельном судне, прошел вдоль некоторой части Аравийского полуострова. Из посланных дальше всех зашел кормчий Гиерон из Сол, получив­ший от Александра тоже тридцативесельное судно. (8) Ему было приказано проплыть вдоль всего Аравийского полуострова до Египта и Героополя. Дальше идти он не осмелился, хотя и проплыл вдоль значительной части Аравии. Вернувшись к Александру, он сообщил ему, что полуостров этот поражает своей величиной: он лишь немного меньше земли Индов и глубоко вдается в Вели­кое море. (9) Люди, плывшие с Неархом от индов, видели эту землю, прежде чем повернуть в Персидский залив: она лежала недалеко, и они чуть-чуть не пристали к ней; кормчему Онеси- криту этого хотелось. Неарх же говорит, что этому воспротивился он сам, так как после плавания по Персидскому заливу он должен сделать доклад Александру о том, за чем он был послан. (10) А пос­лан он не за тем, чтобы плавать по Великому морю, а чтобы озна­комиться с прилегающей к морю страной, ее обитателями, приста­нями, колодцами, людскими обычаями, с тем, плодородна она или бесплодна. Именно благодаря этому решению войско Александра и уцелело. Оно не осталось бы цело, если б они поплыли дальше за аравийские пустыни, откуда, говорят, повернул обратно и Ги­ерон.

    21

    Пока строили триеры и рылн гавань возле Вавилона, Алек­сандр спустился по Евфрату к реке Паллакопе. Она отстоит от Вавилона стадий на 800 и представляет собой канал, отведенный от Евфрата, а не настоящую реку, берущую начало от источников.

    (2)    Евфрат, вытекая из гор Армении, зимней порой течет в берегах, потому что воды в нем немного. С наступлением же весны и осо­бенно около летнего солнцеворота он становится полноводным и выходит из берегов, затопляя Ассирию. (3) В это время на горах Армении тают снега, вода в реке сильно прибывает, поднимается вровень с берегами, выходит из них, и страна была бы затоплена, если бы воду не отвели по Паллакопе в болота и озера, которые,
    начинаясь от Паллакопы, идут до границ Аравии, растекаются большей частью по заболоченному пространству и оттуда вливаются в море множеством незаметных устьев. (4) После таяния снегов, около захода Плеяд, Евфрат мелеет, но тем не менее значительная часть его вод уходит по Паллакопе в озера. Если бы на Паллакопе не было плотин, которые заставляют воду повернуть и уйти в свои берега, то весь Евфрат ушел бы вПаллакопу и Ассирия оста­лась бы без его вод. (5) Сатрап Вавилонии с великим трудом пре­граждает Евфрату путь в Паллакопу, открыть который легко, так как почва здесь илистая и топкая, но именно в силу этих свойств она вбирает в себя речные воды и тем самым затрудняет работу по введению их обратно в речное русло: месяцев до трех этой ра­ботой бывает занято больше 10 ООО ассирийцев.

    (6)      Эти рассказы побудили Александра прийти как-нибудь на помощь ассирийской земле. Он решил в том месте, где течение Евфрата направляют в Паллакопу, прочно преградить сток. Стадиях в 30 подальше земля оказалась каменистой; надо было прокопать здесь канал, соединить его со старым каналом, ведущим к Паллакопе, и тогда вода не просачивалась бы сквозь землю, так как грунт был твердый и воду нетрудно было бы в положенное время повернуть обратно. (7) Ради этих работ Александр доплыл до Паллакопы и по ней спустился к озерам у аравийской земли. Наткнувшись там на прекрасное место, он основал там город, укрепил его и заселил эллинами-наемниками, которые согласились на это, и теми, которые по старости или увечности не годились для военной службы.

    22

    Уличив халдеев во лжи (несмотря на их предсказания, ничего плохого с ним в Вавилоне не случилось, но он все-таки торопился выехать из Вавилона раньше, чем приключится какая-нибудь беда), он смело отплыл к озерам, оставив Вавилон слева от себя. Часть флота у него заблудилась в узких проходах за неимением лоцмана; Александр послал его к ним, и он вывел суда на пра­вильный путь. (2) Существует такой рассказ: большинство могил ассирийских царей выстроено среди озер и болот. Александр во время плавания по озерам сам правил триерой; сильным ветром у него с головы снесло шапку с диадемой: шапка, как более тя­желая, упала в воду, а диадему ветер подхватил, и она застряла в тростниках, выросших на могиле какого-то древнего царя.

    (3)     Это он сам истолковал как знамение будущего, тем более, что какой-то моряк, поплыв за диадемой, снял ее с тростника, но, чтобы не замочить ее, держал, плывя, не в руках, (4) а надел себе на голову. По словам многих, писавших об Александре, Александр подарил ему талант за усердие и велел отрубить го­
    лову, так как прорицатели тут же объявили: «Нельзя оставить на свете голову, на которой была царская диадема». По словам же Аристобула, талант моряк получил, но был и высечен за то, что надел диадему. (5) Он же говорит, что диадему Александру доста­вил какой-то финикийский моряк; некоторые же называют Се- левка. Это предвещало Александру смерть, а Селевку — великое царство. Что из тех, кто принял власть после Александра, Селевк был самым крупным человеком, что он обладал наиболее цар­ственным образом мыслей и правил обширнейшей после Алек­сандра страной — это, по-моему, не подлежит сомнению.

    23

    Вернувшись в Вавилон, Александр застал Певкеста, пришед­шего из Персии; с собой он привел тысяч 20 персидского войска. Привел он немало коссеев и тапуров: ему сказали, что из племен, пограничных с Персией, это самые воинственные. Явился и Филоксен с войском из Карии, Менандр с войском из Лидии и Менид во главе со своей конницей. (2) В это же время явились и посольства из Эллады; послы эти, сами в венках, подойдя к Алек­сандру, надели на него золотые венки, словно он был богом, а они феорами, пришедшими почтить бога. От него же недалека была уже кончина.

    (3)    Он поблагодарил персов за усердие, с которым они выпол­няли все приказания Певкеста, а самого Певкеста за их превос­ходное обучение; зачислил пришедших в македонские полки, десятником при каждой «декаде» назначил македонца, над ним македонца «двудольника» и «десятистатерника» (так называли воина по жалованью, которое он получал: оно было меньше жа­лованья «двудольника» и больше обычного солдатского). (4) Под их началом, таким образом, было 12 персов и замыкающий «де­каду» македонец, тоже «десятистатерник», так что в «декаде» на­ходилось четыре македонца, отличенных — трое жалованьем, а один властью над «декадой», и 12 персов. Вооружение у маке­донцев было свое, национальное; одни из персов были лучниками, другие имели дротики.

    (5)    В это время Александр часто производил учения на воде: триеры и те из тетрер, которые были на реке, неоднократно всту­пали в примерные сражения; состязались между собой гребцы и кормчие, и победители получали в награду венки.

    (6)   Пришли к нему от Аммона феоры, которых он послал спро­сить, как полагается ему чтить Гефестиона. По их словам, Аммон ответил, что полагается приносить ему жертвы как герою. Алек­сандр обрадовался этому ответу и с этого времени возвеличил Гефестиона как героя. Клеомену, человеку худому, натворив­
    шему много несправедливостей в Египте, он послал письменный приказ. Я не упрекаю его за этот приказ, отданный из любви к Гефестиону (смерть этой любви не уничтожила) и в память о друге, а упрекаю за многое другое. (7) В письме говорилось: выстроить Гефестиону храм в Александрии египетской, в самом городе и на острове Фарос, там, где на острове стоит башня, сделать его огромнейшим по величине и изумительнейшим по рос­коши, назвать именем только Гефестиона и вырезать это имя на тех печатях, которыми купцы скрепляют свои договоры. (8) За это упрекать нечего; только, пожалуй, за то, что он прилагал великое старание к мелочам. Очень упрекаю я его по следующему поводу. «Если я найду, — говорится в письме, — что и храмы Гефестиону выстроены хорошо, и жертвы в них совершаются как следует, то я прощу тебе все прежние проступки, и в даль­нейшем, чтобы ты ни натворил, тебе от меня худого не будет». Не могу одобрить такого письма, посланного великим царем правителю большой страны и целого народа, тем более, что прави­тель этот человек плохой.

    24

    А конец Александра уже приближался. Аристобул расска­зывает о таком знамении, предвещавшем будущее. Александр распределял по лохам в македонских полках солдат-персов, пришедших с Певкестом и приведенных с побережья Филоксеном и Менандром. Ему захотелось пить; он вышел, оставив царский трон пустым. (2) По обе стороны трона стояли ложа на серебряных ножках, на которых сидели «друзья». Какой-то простой человек (некоторые говорят, что он был из числа находившихся под стра­жей, но не в цепях), видя, что трон и ложа пусты, а вокруг трона стоят евнухи («друзья» ушли вслед за царем), прошел среди ев­нухов, поднялся к трону и сел на него. (3) Евнухи не согнали его с трона, блюдя персидский обычай, а разорвав свои одежды стали бить себя в грудь и по лицу, будто случилось великое несчастье. Когда Александру донесли об этом, он велел пытать севшего на трон, желая узнать, не совершил ли он этот поступок по приказу каких-то заговорщиков. Тот твердил только одно:, ему и в голову не приходило участвовать в заговоре. Тем более, сказали прорицатели, не сулит это добра Александру.

    (4)      Несколько дней спустя после этого Александр принес богам положенные жертвы, молясь о счастливом ходе событий и исполнении некоторых предсказаний, и сел за стол с друзьями. Пирушка затянулась далеко за полночь. Рассказывают, что Александр роздал войску по лохам и сотням жертвенных живот­ных и вина. У некоторых записано, что он намеревался после
    попойки уйти в спальню, но ему повстречался Медий, самый вер­ный человек среди тогдашних его приближенных, который попро­сил его к себе на пирушку; пирушка эта, по его словам, будет ему очень приятна.

    25

    В дворцовых дневниках стоит следующее: Александр пировал и пил у Медия; выйдя от него, он вымылся, лег спать, опять обе­дал у Медия и опять пил далеко за полночь. Уйдя с пирушки, он вымылся, вымывшись, немного поел и тут же заснул, потому что он уже заболел лихорадкой. (2) Его вынесли на ложе для жертво­приношения, и он совершил его по своему каждодневному обы­чаю; возложив жертвы на алтарь, он улегся в мужской комнате и лежал до сумерек. Тут он объявил военачальникам свои рас­поряжения относительно выступления в поход и отплытия: сухо­путные войска должны быть готовы к выступлению через четыре дня; флот, на котором будет находиться и он, отплывает через пять. (3) Затем его на постели отнесли к реке; он взошел на судно, переправился через реку в парк, там опять вымылся и лег отды­хать. На следующий день вымылся опять и принес положенные жертвы; улегшись в комнате, он беседовал с Медием. Военачаль­никам было приказано явиться с рассветом. (4) Распорядившись этим, он немного поел; его отнесли в комнату, и лихорадка целую ночь не оставляла его. На следующий день он вымылся и, вымыв­шись, принес жертву. Неарху и прочим военачальникам было велено быть готовыми к отплытию через три дня. На следующий день он опять вымылся, завершил положенные жертвоприношения и возложил жертвы; лихорадка не утихала. Тем не менее, призвав военачальников, он приказал, чтобы все было готово к отплытию. Вечером он вымылся и, вымывшись, почувствовал себя плохо.

    (5)     На следующий день его перенесли в дом рядом с бассейном, и он принес положенные жертвы. Было ему худо, но все же он пригласил главных морских командиров и опять отдал приказ об отплытии. На следующий день его с трудом принесли к жерт­веннику; он принес жертву и все-таки еще распорядился отно­сительно отплытия. (6) На следующий день, чувствуя себя плохо, он все же совершил положенные жертвоприношения и приказал, чтобы стратеги находились в соседней комнате, а хилиархи и пен- такосиархи перед дверьми. Ему стало совсем худо, и его перенесли из парка во дворец. Вошедших военачальников он узнал, но ска­зать им уже ничего не мог; голоса у него уже не было. Ночью и днем у него была жестокая лихорадка, не прекратившаяся и в следующую ночь и следующий день.

    26

    Так записано в дворцовых дневниках. Дальше рассказывается, что солдаты захотели увидеть его, одни, чтобы увидеть еще живого, другие потому, что им сообщили, будто он уже умер, и они вообра­зили, думается мне, что телохранители скрывают его смерть. Большинство же, полное печали и любви к царю, требовало, чтобы их впустили к Александру. Рассказывают, что он лежал уже без голоса, но пожал руку каждому из проходивших мимо него сол­дат, с трудом приподымая голову и приветствуя их глазами. (2) В дворцовых дневниках говорится, что Пифон, Аттал, Демофонт и Певкест, а затем Клеомен, Менид и Селевк легли спать в храме Сараписа, чтобы узнать у бога, не будет ли полезнее и лучше при­нести Александра в храм и умолять бога об излечении. Раздался голос, исходивший от бога; не надо приносить Александра; ему будет лучше, если он останется на месте. (3) «Друзья» так и объ­явили; Александр же умер, словно смерть и была для него луч­шим уделом. Почти то же самое написано у Аристобула и Птоле­мея. Записали они и следующее: «друзья» спросили у Александра, кому он оставляет царство? Он ответил: «Наилучшему». Другие рассказывают, что к этому слову он прибавил еще: «Вижу, что будет великое состязание над моей могилой».

    27

    Я знаю, что о кончине Александра написано еще много другого. Рассказывают, что Антипатр прислал Александру яд, и он от этого яда и умер; яд же для Антипатра изготовил Аристотель, который стал бояться Александра, узнав о судьбе Каллисфена, а привез его Касандр, брат Антипатра. Некоторые даже пишут, что он при­вез его в копыте мула. (2) Дал же этот яд Иоллай, младший брат Касандра: Иоллай был царским виночерпием, и Александр неза­долго до своей кончины как-то его обидел. Другие добавляют, что участвовал в этом и Медий, друг Иоллая, пригласивший Алек­сандра к себе на пирушку. Александр, выпив килик, почувствовал острые боли и вследствие этих болей и ушел с пира. (3) Кто-то не постыдился написать, что Александр, почувствовав близкий ко­нец, ушел с намерением броситься в Евфрат: исчезнув таким обра­зом из среды людей, он утвердил бы в потомках веру в то, что, произойдя от бога, он и отошел к богам. Жена его, Роксана, уви­дела, что он уходит, и удержала его; Александр же со стоном сказал, что она отняла от него непреходящую славу: стать богом. Я записал это скорее для того, чтобы показать, что я осведомлен в этих толках, а не из доверия к ним.


    28

    Александр скончался в 114 олимпиаду при Гегесии, архонте* афинском. Жил он 32 года и 8 месяцев, как говорит Аристобул; царствовал же 12 лет и 8 месяцев. Был он очень красив, очень деятелен, стремителен и ловок; по характеру своему очень муже­ствен и честолюбив; великий любитель опасности и усерднейший почитатель богов. (2) Физическими усладами он почти пренебре­гал; что же касается душевных, то желание похвалы было у него ненасытное. Он обладал исключительной способностью в обстоя­тельствах темных увидеть то, что нужно: с редкой удачливостью заключал по имеющимся данным о том, какой исход вероятен; прекрасно знал, как построить, вооружить и снабдить всем необ­ходимым войско. Как никто умел он поднять дух у солдат, обна­дежить их, уничтожить страх перед опасностью собственным бес­страшием. (3) С решимостью непоколебимой действовал он в тех случаях, когда действовать приходилось на глазах у всех; ему не было равного в умении обойти врага и предупредить его дей­ствия раньше, чем мог возникнуть страх перед ним. Он нерушимо соблюдал договоры и соглашения; его невозможно было провести и обмануть. На деньги для собственных удовольствий был он очень скуп; щедрой рукой сыпал благодеяния.

    29

    Если Александр и совершал проступки по вспыльчивости или во гневе, если он и зашел слишком далеко в своем восхищении варварскими обычаями, то я этому не придаю большого значения. К снисхождению склоняют и его молодость, и его постоянное счастье, и то обстоятельство, что его окружали люди, которые стремились только угодить ему, а не направить к лучшему; такие есть и всегда, к несчастью, будут в свите царей. Но я знаю, что из древних царей раскаивался в своих проступках один Алек­сандр — по благородству своей души. (2) Большинство же, даже сознавая свой проступок, оправдывают его как нечто прекрасное, думая таким образом прикрыть свою вину. Они ошибаются. Един­ственное исправление вины, по-моему, заключается в том, что виновный признает ее за собой и явно раскаивается в ней; тогда и обиженным обида их не кажется такой тяжкой. Если сделавший злое признает, что дело его нехорошо, то остается добрая надежда на будущее: если он сокрушается о прошлых проступках, то он не допустит впредь подобной вины. (3) А если он возводил свой род к богам, то это не кажется мне большим проступком: воз­можно, что этой выдумкой он хотел возвысить себя в глазах под­данных. Я, во всяком случае, считаю, что он был не менее знаме­
    нитым царем, чем Минос, Эак или Радаманф, чей род древние воз­водили к Зевсу, не вменяя им этого в дерзость и самомнение. То же можно сказать о Фесее, сыне Посидона, или об Ионе, сыне Апол­лона. (4) И персидскую одежду он надел, по-моему, обдуманно: ради варваров, чтобы явиться для них не вовсе чуждым царем, и ради македонцев — для умаления македонской резкости и за­носчивости. Для того же, думается мне, он и зачислил в их ряды персов «носителей айвы», а в агему людей, равных ее членам по достоинству. И частые пирушки устраивал он, по словам Аристо­була, не ради вина: Александр пил мало — а из расположения к друзьям.

    30

    Тот, кто бранит Александра, пусть не только бранит достойное брани, но охватит все его деяния и даст себе отчет в том, кто он сам и в какой доле живет. Он, ничтожное существо, утружденное ничтожными делами, с которыми, однако, он не в силах спра­виться, он бранит царя, ставшего таким великим, взошедшего на вершину человеческого счастья, бесспорно повелителя обоих материков, наполнившего мир славой своего имени. (2) Я думаю, что в то время не было ни народа, ни города, ни человека, до ко­торого не дошло бы имя Александра. И я полагаю, что не без бо­жественной воли родился этот человек, подобного которому не было. На это, говорят, указывали и предсказания при смерти Александра, и разные видения, и различные сны, которые видели люди; почести, воздаваемые ему до сих пор людьми; память, кото­рую он оставил о себе как о существе высшем; предсказания, кото­рые и теперь, столько времени спустя, даются из уважения к нему македонскому народу. (3) Я сам в этой работе с порицанием ото­звался о некоторых поступках Александра, но я не стыжусь того, что отношусь к Александру с восхищением. А дела его я бранил потому, что люблю правду, и потому, что хочу принести пользу людям: поэтому не без божьего изволения и взялся я за эту работу.

    Подпись: §1

    Собираясь написать в этой книге биографии Александра и Це­заря, победившего Помпея, я, вследствие множества событий, о которых предстоит рассказать, вместо всякого предисловия попрошу только моих читателей об одном: не взводить на меня пустых обвинений, если я подробно и тщательно не описываю всех знаменательных деяний, а пропускаю большую часть из них. Я пишу не историю, а биографию; высокие и низкие каче­ства не всегда обнаруживаются в деяниях славнейших; какое- нибудь незначительное дело или слово, какая-нибудь шутка рисуют характер человека больше, чем сражения, в которых гибли тысячи людей, громкие победы и осады городов. Худож­ники схватывают черты лица и тот общий вид, в котором отра­жается характер человека, мало уделяя внимания остальным частям тела; да будет же позволено и мне больше проникнуть в глубины души и на основании ее свойств изобразить жизнь каждого, предоставив другим говорить о великих делах и сра­жениях.

    2

    Считается несомненным, что Александр принадлежал по отцу к Гераклидам, потомкам Карана, а по матери к Эакидам, потом­кам Неоптолема. Рассказывают, что когда Филиппа, еще юношей, посвящали на Самофраке в мистерии, он влюбился в Олимпиаду, молоденькую девушку, сироту, которую посвящали одновременно с ним. Он уговорил ее брата Аримба, и свадьба их была слажена.

    Накануне брачной ночи невесте приснилась гроза: молния попала ей в живот, и от громового удара вспыхнуло огромное пламя, разнесшееся языками во все стороны и затем погасшее. Филипп уже после брака увидал во сне, будто он накладывает

    жене печать на живот, а на печати вырезан, как ему показалось, лев. Гадатели испугались этого сновидения и советовали ему как можно строже следить за своей женой, и только Аристандр из Телмесса сказал, что жена его беременна — ничего пустого ведь не запечатывают — и родит сына мужественного, подобного льву. Видели однажды, что рядом со спавшей Олимпиадой ле­жал, вытянувшись, змей. Рассказывают, что это очень охладило любовь и расположение Филиппа к жене: он перестал часто наве­щать ее из страха ли, что жена околдует или отравит его, или же из почтения перед союзом ее с существом высшим. Есть об этом и другой рассказ: все тамошние женщины, одержимые Дионисом с очень давнего времени, причастны к его оргиям и орфическим мистериям; им дано прозвище «клодоны» и «мималлоны», и они ведут себя сходно с тем, как ведут себя эдонянки и фракиянки, живущие около Гема. . . Олимпиада, больше других жаждав­шая божественной одержимости и восторга, брала с собой в фиасы по варварскому обычаю больших ручных змей, которые пугали мужчин, высовываясь из плюща и священных корзин и обвиваясь вокруг тирсов и венков, которые были у женщин.

    3

    Филипп после своего видения послал- в Дельфы Херона, уро­женца Мегалополя. Рассказывают, что он привез от бога повеле­ние приносить жертвы Аммону и особенно чтить этого бога. Царь ослеп на один глаз, именно на тот, которым он подсмотрел, приложившись к дверной щели, что бог, в образе змея, возлег вместе с его женой. Олимпиада, как рассказывает Эратосфен, провожая Александра в поход, только ему открыла святую тайну его рождения и велела ему достойно мыслить о своем происхожде­нии. Другие же говорят, что она считала священной обязанностью опровергать это и восклицала: «Перестанет ли Александр клеве­тать на меня перед Герой!».

    Александр родился в начале месяца гекатомбеона, который македонцы называют лоем, 6-го числа, в тот самый день, когда был подожжен храм Дианы Эфесской. По этому случаю Гекесий, уроженец Магнесии, изрек остроту, столь водянистую, что она могла бы затушить этот пожар: естественно было храму Арте­миды сгореть: богиня была занята, принимая роды у Олимпиады. Маги, случившиеся в это время в Эфесе, сочли несчастье с храмом предвестием другого несчастья; бегая по городу, они били себя по лицу и кричали, что в этот день родилось проклятие для Азии, родилась великая беда для нее. Филиппу, только что взявшему Потидею, пришло одновременно три известия: Парменион в боль­шом сражении разбил иллирийцев; на олимпийских играх одер­
    жал победу его скакун; родился Александр. Филипп, конечно, всему этому обрадовался, и радость его еще увеличилась от уве­рения предсказателей, объявивших, что ребенок, родившийся в день тройной победы, будет непобедим.

    4

    Облик Александра лучше всего передают статуи Лисиппа: Александр только его удостаивал чести изображать себя. Худож­ник в точности подметил у Александра легкий наклон головы влево и томность во взгляде — тому и другому особенно старались подражать впоследствии многие из диадохов, «друзей» царя. Апеллес изобразил Александра с молнией в руке, но не смог передать цвета его кожи: он сделал ее более темной, коричневой. Она же была у него, говорят, белой; белизну эту заливало румянцем на груди и на лице. В воспоминаниях Аристоксена мы прочли, что от кожи у него очень приятно пахло; дыхание было благо­уханным, как и тело — настолько, что благоуханием этим про­питаны были его хитоны. Причиной этого было, может быть, наличие в его теле очень горячего, огненного элемента: благо­ухание ведь происходит, как думает Феофраст, от исчезновения влаги под действием тепла. Поэтому в сухих, выжженных обла­стях и находится большая часть растений, дающих самые лучшие ароматы: солнце уничтожает влагу, то есть ту материю, которая находится на поверхности тел и вызывает гниение. Наличие в теле горячего элемента заставляло его пить и делало вспыльчивым.

    Еще в отроческом возрасте проявился его здравый смысл: неистовый и неудержимый в остальном, он был равнодушен к те­лесным наслаждениям и очень в них умерен. Честолюбия же и благородной гордости переполнен был не по возрасту. Доро­жил он, однако, не всякой похвалой и не от всякого; Филипп мог, словно софист, хвастаться своим красноречием и чеканить монеты с изображением своих колесниц, победивших на олимпийских играх. Когда Александра спросили, не хочет ли он состязаться на этих играх в беге, — а бегал он быстро, — он ответил: «Да, если моими соперниками будут цари». Атлетов же он, по-видимому, недолюбливал; устраивая множество состязаний не только между трагиками, флейтистами и кифаредами, но и между рапсодами, всевозможными охотниками и фехтовальщиками, он был скуп на награды кулачным бойцам и панкратистам.

    5

    Ему пришлось однажды в отсутствие Филиппа принять послов, прибывших от персидского царя. Он подружился с ними и поко­рил их своей любезностью и своими вопросами, в которых не было


    ничего детского и пустого. Он расспрашивал о длине дорог, о том, как пройти в глубь Азии; об отношении царя к войне, о силе персидского войска. Послы приходили в изумление; про­славленная мудрость Филиппа стала казаться им ничтожной по сравнению с великими замыслами его сына. Всякий раз при из­вестии о том, что Филипп взял знаменитый город или одержал славную победу, Александр мрачнел и говорил, обращаясь к свер­стникам: «Отец все забирает себе сам. Мне с вами не достанется совершить ни одного великого, блистательного дела». Мечтая не об удовольствиях и богатстве, но о подвигах и славе, он думал, что чем больше он примет от отца, тем меньше придется совершить ему самому. Он считал, что отцовскими удачами уничтожена воз­можность его деятельности, и хотел не денег, не рос­коши, не наслаждений, а власти, за которую надо бороться, добывая ее войнами и соперничеством.

    Воспитанием его, как и положено, занималось, много людей; были тут дядьки, воспитатели и учителя. Первое место среди них занимал Леонид, человек строгих нравов, родственник Олим­пиады. Он не отказывался от имени «воспитателя», полагая, что дело воспитания — дело прекрасное и славное, но другие счи­тали его только дядькой и наставником Александра в силу его высокого места и родства с царским домом. Настоящим воспита­телем, который и присвоил себе это имя, был Лисимах, акар- нанец родом. В нем совершенно не было городского лоска, но так как он сам называл себя Фениксом, Александра Ахиллом и Филиппа Пелеем, то его любили и он занимал второе место.

    6

    Фессалиец Филоник привел к Филиппу Букефала и прода­вал его за 13 талантов. Спустились в равнину испытать лошадь — она казалась нравной и совершенно неукротимой: сесть на себя она не давала, никого из спутников Филиппа не слушалась и перед каждым взвивалась на дыбы. Филипп рассердился и приказал уже увести коня, потому что он совершенно дик и необъезжен, но тут Александр, находившийся здесь же, воскликнул: «Какую лошадь теряют по своему неумению обращаться с лошадьми и по своей трусости!». Филипп сначала промолчал, но после нескольких взволнованных восклицаний Александра заметил ему: «Ты пори­цаешь старших, будто сам знаешь больше и умеешь лучше обра­щаться с лошадью!». — «Конечно, — ответил тот, — я с ней лучше справлюсь, чем кто-либо другой!». — «А если нет, то как нака­зать тебя за эту дерзость?». — «Я заплачу цену лошади».

    Поднялся смех; отец с сыном точно условились насчет денег. Александр тут же подбежал к лошади, взял ее за узду и повернул
    к солнцу: по-видимому, он заметил, что конь начинал беспокоиться при виде собственной, двигавшейся перед ним тени. Немного пробежав с ним рысью и оглаживая его, Александр, видя, как он ретив и силен, тихонько сбросил хламиду, вскочил на него и крепко уселся верхом. Сначала он натягивал узду и придержи­вал лошадь, не дергая ее и не ударяя, а когда увидел, что конь усмирился и рвется бежать, отдал повода и погнал коня, грозно покрикивая и ударяя его ногами. Спутники Филиппа сначала замерли от страха и молчали; когда же Александр повернул прямо к ним, гордый и ликующий, все подняли радостный крик; отец же, говорят, прослезился от радости, и когда сын сошел с коня, по­целовал его в голову и сказал: «Дитя мое, поищи царства по себе; Македония для тебя тесна».

    7

    Наблюдая за его неподатливым характером, увидели, что Александр упорствовал в споре, если его принуждали: насилие его возмущало, а убеждением легко было направить его на долж­ный путь. Филипп и сам старался скорее убеждать его, а не прика­зывать ему. Не особенно доверяя надзору и влиянию учителей, обучавших Александра музыке и разным предметам, — тут тре­бовалось и больше труда, и, говоря словами Софокла, «узда по­крепче и ярмо с кольцом», он пригласил Аристотеля, самого слав­ного философа и ученого, и заплатил ему за труды достойным и прекрасным образом: восстановил город Стагиры, разрушенный им же (Аристотель был оттуда), и вернул обратно граждан, бежав­ших или находившихся в рабстве. Местом для занятий и бесед он назначил рощу, посвященную нимфам около Миезы. До сих пор там показывают каменные скамейки, на которых сидел Ари­стотель, и тенистые аллеи для прогулок. Александр изучал, по- видимому, не только этику и науку об управлении государством, но был приобщен к учениям сокровенным и более глубоким, которые именуются «изустными и тайными» и широкому кругу людей не сообщаются. Находясь уже в Азии и узнав, что Аристо­тель издал некоторые рассуждения об этих учениях, он написал ему откровенное письмо, с которого приводится здесь копия: «Александр желает Аристотелю благополучия. Ты поступил неправильно, издав рассуждения о предметах, которым поучают только устно. Чем будем мы отличаться от остальной толпы, если все ознакомятся с теми учениями, в соответствии с которыми мы были воспитаны? Я желал бы отличаться от других не могуществом, а опытным знанием самого важного. Будь здоров». Аристотель, успокаивая его честолюбие, защищался тем, что эти рассуждения его и изданы и как бы не изданы. Действительно, в его физике
    нет ни одного положения, которое годилось бы для элементарного обучения, но она является образцом для людей, основательно знакомых с философией.

    8

    Мне кажется, что и любовь к медицине Александру привил преимущественно Аристотель. Он не только любил теорию меди­цины, но и оказывал помощь своим больным друзьям, назначая им лечение и образ жизни, как это можно видеть из его писем. Он от природы любил науку и был любознателен. Считая, что Илиада возбуждает к воинской доблести, он взял экземпляр ее, исправленный Аристотелем (его называли «из ящичка»), который, по сообщению Онесикрита, держал всегда под подушкой вместе с кинжалом. Не имея книг в глубине Азии, он велел Гарпалу прислать их ему. Гарпал выслал сочинения Филиста, подряд трагедии Эврипида, Софокла и Эсхила, дифирамбы Телеста и Фи- локсена. Аристотелем он вначале восхищался и любил его, по собственным его словам, не меньше, чем отца; один дал ему жизнь, но другой научил хорошо жить. Впоследствии он стал относиться к нему подозрительно; зла не делал, но в их отношениях не было прежней горячей любви: они охладели друг к другу. Любовь к философии, однако, врожденная и возраставшая с годами, не иссякла в его душе: об этом свидетельствуют и уважение его к Анаксарху, и отправка 50 талантов Ксенократу, и почет, которым окружил он Дандама и Калана.

    9

    Когда Филипп отправился в поход против византийцев, Алек­сандру было 16 лет. Оставшись полноправным распорядителем македонских дел и государственной печати, он покорил отпавших мэдов, взял их город, варваров выгнал, поселил пришельцев из разных городов, и город этот назвал Александрополем. Он лично принимал участие в битве против эллинов при Херонее и, говорят, первый бросился на «свящепный отряд» фиванцев. Еще и в наше время показывают на берегу Кефиса древний дуб, который называют «Александровым»: под ним была раскинута его палатка; невдалеке находится общая могила македонцев. Филипп теперь особенно полюбил сына (это и естественно) и радо­вался, когда македонцы называли Александра царем, а его пол­ководцем. Домашние неурядицы, однако, вызванные браками и любовными похождениями Филиппа (гинекей и государство страдали в какой-то степени совместно), привели к тяжкому раздору, который Олимпиада, женщина с тяжелым характером,
    ревнивая и раздражительная, еще обострила, подстрекая Алек­сандра. В полной мере раздор этот выявил Аттал на свадьбе Филиппа с Клеопатрой, которую Филипп взял за себя молодень­кой девушкой, влюбившись в нее не по возрасту. Ее дядя Аттал, подвыпивши, начал уговаривать македонцев молиться богам о том, чтобы от Филиппа и Клеопатры родился законный наслед­ник царства. Александр рассердился и, крикнув: «А, по-твоему, болван, я незаконный?», швырнул в Аттала чашей. Филипп бро­сился на Александра с мечом, но, к счастью для обоих, споткнулся, раздраженный и пьяный, и упал. «Вот, — сказал с издевкой Александр, — собирается перешагнуть из Европы в Азию чело­век, который свалился, шагая от ложа к ложу!».

    После этой пьяной дерзости Александр взял с собой Олим­пиаду и, устроив ее в Эпире, жил сам у иллирийцев. В это время Демарат коринфянин, друг царского дома, привыкший говорить с царем откровенно, приехал к Филиппу. После первых привет­ствий Филипп спросил, в согласии ли живут между собой эллины. «Тебе, Филипп, как раз и пристало заботиться об Элладе, когда в твоем собственном доме такая распря и столько злобы по твоей вине». Филипп одумался, послал за Александром Демарата и при его посредничестве убедил его вернуться.

    10

    Пиксодар, сатрап Карии, рассчитывая через родственные связи втереться в союз с Филиппом, задумал выдать свою старшую дочь замуж за Арридея, Филиппова сына, и послал для перего­воров об этом в Македонию Аристокрита. Опять пошли разго­воры; друзья и мать стали наговаривать Александру, будто Филипп намерен в расчете на брачные связи со знатным домом и на боль­шие богатства протолкнуть на престол Арридея. Александра это сильно взволновало, и он послал трагического актера Фессала в Карию к Пиксодару сказать ему: пусть он оставит незаконно­рожденного и слабоумного Арридея и войдет в свойство с Алек­сандром. Пиксодару это понравилось гораздо больше его прежних планов. Филипп, узнав, что Александр в спальне, пришел к нему, взяв с собой Филоту, сына Пармениона, одного из ближайших друзей Александра; он осыпал его бранью и горькими укориз­нами: если ему хочется стать зятем карийца, состоящего рабом у варварского царя, то он человек неблагородный и недостоин благ, у него имеющихся. Коринфянам он написал, чтобы они отправили Фессала обратно в цепях. Других товарищей Алек­сандра, Гарпала, Неарха, Эригия и Птолемея, он выслал из Македонии. Александр впоследствии их вернул, и они занимали при нем высокие посты.

    Когда Павсаний, оскорбленный Атталом и Клеопатрой, не находя заступничества, убил Филиппа, то вина в этом убийстве пала главным образом на Олимпиаду, потому что она подгова­ривала и подстрекала юношу, уже и так раздраженного. Клевета, однако, не обошла и Александра. Рассказывают, что, встретив­шись с Павсанием, который стал плакаться на оскорбление, ему нанесенное, Александр произнес стих из «Медеи»:

    «. . . отца, невесту, также жениха».

    Тем не менее он разыскал участников заговора и наказал их и очень негодовал на Олимпиаду, жестоко расправившуюся в его отсутствие с Клеопатрой.

    11

    Он принял царскую власть 20 лет от роду; великое недобро­желательство, страшная ненависть и опасности окружали его со всех сторон. Соседние варварские племена не желали нахо­диться в рабстве и мечтали о собственных, родных, царях; что касается Эллады, то Филипп покорил ее войной, но у него не было времени наложить на нее ярмо и приручить. Он внес в ее дела только перемены и смятение: всё после него находилось в движе­нии и колебании, и это было совсем непривычно. Македонцы испугались наступившего момента: по их мнению, Александру следовало вообще оставить Элладу в покое и не прибегать к силе; отпавших же варваров вернуть обратно кротостью, а главарей восстания привлечь на свою сторону. Исходя из мыслей противо­положных, Александр взялся за восстановление и утверждение порядка, действуя отважно и решительно: он считал, что при ма­лейшей слабости, которую в нем обнаружат, все пойдут на него. С варварскими восстаниями и войной в тех местах он покончил, стремительно дойдя с войском до Истра, где он победил в большом сражении Сирма, царя трибалов. Узнав, что фиванцы собираются восстать и афиняне с ними единодушны, он сейчас же провел войско через «Ворота», сказав при этом, что Демосфену, который назы­вал его мальчишкой, когда он был у иллирийцев и трибалов, и отроком во время пребывания его в Фессалии, он хочет явиться мужем под стенами Афин. Подойдя к Фивам и давая возможность еще раскаяться в содеянном, он требовал только выдачи Фе- ника и Профита, обеп^ая неприкосновенность* всем, кто примет его сторону. Когда фиванцы в свою очередь потребовали от него выдачи Филоты и Антипатра и объявили, что зовут к себе всех, кто хочет заодно с ними действовать для освобождения Эллады, тогда Александр двинул своих македонцев. Сторонники фиван­цев сражались с мужеством и упорртвом, несмотря на то, что
    против них были силы более многочисленные, но когда македон­ский гарнизон, оставив и Кадмею, зашел к фиванцам в тыл, то большинство, попав в окружение, пало сражаясь; город был взят, разграблен и совершенно разрушен. Александр вообще рассчитывал, что греки, потрясенные таким бедствием, присми­реют и утихнут, но в особую себе заслугу ставил, что он внял жалобам своих союзников: фокейцы и платеяне выступали с обви­нениями против фиванцев. Он продал в рабство около 30 ООО фиванцев — всех, за исключением жрецов, тех, кто водил дружбу с македонцами, потомков Пиндара и противников партии, голо­совавшей за восстание. Убитых было больше 6000.

    12

    В числе великих и тяжких страданий, обрушившихся на город, случилось вот что: какие-то фракийцы вломились в дом Тимо- клеи, известной в городе и целомудренной женщины. Воины раз­грабили имущество, а предводитель их силой овладел Тимоклеей, а затем стал ее допрашивать, не спрятала ли она где-нибудь золота или серебра. Она ответила утвердительно, пошла с ним одним в сад, показала ему колодец и сказала, что, когда город был взят, она бросила туда самое ценное из вещей. Фракиец нагнулся и стал внимательно вглядываться в это место; она же, стоя сзади него, столкнула его в колодец и убила, забросав множеством камней. Фракийцы связали ее и привели к Александру. Самый вид ее и походка говорили о достоинстве и благородстве; спокойно и бес­страшно следовала она за теми, кто ее вел. На расспросы царя, кто она, она отвечала, что она сестра Феагена, стратега, сражав­шегося против Филиппа за свободу эллинов и павшего при Херо- пее. Александр с большим уважением отнесся к ней и за ответ и за ее поступок и велел освободить ее с детьми.

    13

    С афинянами он помирился, хотя они тяжко переживали несчастье Фив. Горе заставило их отказаться от предстоящего празднества мистерий, а бежавших фиванцев они приняли со всем гостеприимством. Утолил ли Александр, подобно льву, весь свой гнев, или он хотел уравновесить жестокое и черное дело делом милостивым, но он не только простил Афинам всякую вину, но и распорядился, чтобы они ведали делами Эллады, а если с ним что случится, то стали бы во главе ее. Говорят, что впоследствии он неоднократно сокрушался о бедствиях фиванцев и со многими из них обошелся мягко. Вообще же и свой поступок с Клитом, совершенный в пьяном виде, и поведение македонцев, струсив­ших перед индусами, которое помешало ему закончить поход
    и умалило его славу, он приписывал гневу Диониса и его отмще­нию. Не было ни одного из уцелевших фиванцев, которому бы он при встрече с ним отказал в просьбе. Вот и достаточно о фиван­цах.

    14

    Греки, собравшись на Истме, порешили выступить против персов совместно с Александром, который и был провозглашен военачальником. Много государственных людей и философов приходило к нему с поздравлениями. Александр рассчитывал, что то же сделает и Диоген синопский, находившийся в это время в Коринфе. Он проживал в Кранейе и об Александре вовсе и не думал. Царь отправился к нему сам; философ лежал, растянувшись на солнце. Он поднялся немного, увидев столько людей, и погля­дел на Александра. Тот поздоровался с ним и спросил, не нужно ли ему чего-нибудь? «Отойди немного от солнца», — ответил Диоген. Рассказывают, что Александр был так поражен этим пренебре­жением, свидетельствующим о душевной высоте человека, что, когда на обратном пути его спутники смеялись и издевались над Диогеном, он сказал: «Если бы я не был Александром, хотел бы я быть Диогеном!».

    Желая вопросить бога о своем походе, он отправился в Дельфы. Тут как раз случились «несчастные дни», когда не положено, давать предсказаний. Александр послал сначала за жрицей. Она отказалась прийти, ссылаясь на закон. Тогда он сам поднялся к ней и силой потащил ее к храму; словно побежденная его усер­дием, она воскликнула: «Ты непобедим, дитя мое!». Услышав эти слова, Александр сказал, что никакого предсказания ему больше и не надо: он получил от нее такое прорицание, какое хотел.

    Во время его сборов в поход случились и другие божественные знамения. В Либефре, например, статуя Орфея (она была из кипарисового дерева) покрылась вся обильным потом. Все ис­пугались этого знамения, но Аристандр ободрил царя, сказав, что он совершит славные и громкие дела, которые заставят поэтов и музыкантов трудиться и обливаться потом.

    15

    Что касается величины войска, то одни называют, как наи­меньшее число, 30 ООО пехоты и 4000 конницы; другие же, как наибольшее, 43 ООО пехоты и 5000 конницы. Аристобул пишет, что на содержание их у Александра было не больше 70 талантов, Дурис, что припасов только на 30 дней, а Онесикрит, что царь взял в долг 200 талантов. Выступая в поход в таких стесненных
    обстоятельствах, Александр, однако, сел на корабль не раньше, чем устроил дела своих «друзей»: одному он уделил земли, дру­гому селения, третьему доход с городка или гавани. Когда почти псе царские доходы были розданы и расписаны, Пердикка спро- чил: «Что ты оставишь себе самому, царь?». — «Надежды», — от­ветил Александр. «Ну и мы, твои соратники, возьмем долю в них», — сказал Пердикка и отказался от владений, ему отписанных; некоторые из «друзей» царя поступили так же. Александр охотно удовлетворял просьбы берущих и просящих и таким образом растратил большую часть того, что имел в Македонии.

    С такими мыслями и стремлениями перебрался он через Гел­леспонт. Высадившись в Ил ионе, он принес жертву Афине и со­вершил возлияние героям. Обильно смазавшись маслом, он, голым, как это было в обычае, обежал вместе со своими друзьями вокруг памятника Ахиллу и возложил на него венок, называя Ахилла счастливцем, который нашел при жизни верног-о друга, а после смерти великого певца. Когда он обходил город и осматри­вал его, кто-то спросил, не желает ли он посмотреть лиру Па­риса. Александр ответил, что она его вовсе не интересует и что он разыскивает лиру Ахилла, с которой тот воспевал славные подвиги доблестных мужей.

    16

    К этому времени военачальники Дария собрали большое войско и выстроили его у переправы через Граник: приходилось сражаться как бы в воротах Азии, чтобы войти в нее и овладеть ею. Большинство испугалось глубокой реки и обрывистого кру­того берега, на который надо выходить сражаясь; некоторые же считали, что следует, как это и было принято, остерегаться этого месяца (македонские цари обычно не выступали в поход в месяце даисии). Этому царь помог, велев называть его «вторым арте- мисием». Парменион ввиду позднего часа, не советовал рисковать, но Александр ответил, что если он испугается Граника, то ему стыдно будет перед Геллеспонтом, через который он переправился, и с 13 конными отрядами кинулся в поток. Он направлялся прямо на вражеские стрелы к обрывистым берегам, которые охранялись пешими и конными воинами, через поток, уносивший и заливавший его солдат — казалось, их ведет безумец, а не вождь, разумный и осмотрительный. Упорно продолжая все же переправу и с ве­ликим трудом одолев подъем, мокрый и скользкий от грязи, он сразу же вынужден был вступить в сражение при полном бес­порядке в своем войске; противники схватывались один на один, пока Александру удалось кое-как построить своих переправляв­шихся воинов. Враги наседали с криком; конница бросилась на


    конницу; сражались копьями, и когда копья сломались, стали рубиться мечами. Многие пробились к Александру (он был при­метен своим щитом и шлемом с гребнем, по обе стороны которого торчало по перу изумительной величины и белизны); дротик попал сквозь просвет к панцире, но не поранил Александра. Двое полководцев, Ресак и Спифридат, вместе устремились на него; он увернулся от одного, а на Ресака, закованного в латы, бросился сам. Копье у него сломалось, он выхватил кинжал. Они схватились врукопашную; Спифридат подскакал сбоку и, стремительно приподнявшись, ударил Александра персидским мечом. Шлем едва выдержал удар, гребень с одним пером отлетел t и лезвие меча коснулось волос Александра. Спифридат замахнулся вновь, но его опередил «черный» Клит, пронзив его копьем на­сквозь. Под мечом Александра пал. и Ресак.

    В таком положении, опасном и трудном, находилась конница, когда переправилась македонская фаланга и начала стягиваться пехота. Неприятель сопротивлялся слабо и недолго; все, кроме греческих наемников, обратились в бегство. Они выстроились возле какого-то холма и хотели сдаться Александру на честное слово. Он, движимый скорее гневом, чем рассуждением, первый напал на них; под ним убили лошадь (не Букефала, а другую)* ударив ее мечом в бок; на этом именно месте оказалось больше всего раненых и убитых, потому что здесь пришлось схватиться с воинами мужественными и потерявшими всякую надежду. У варваров, говорят, пало 20 ООО пехотинцев и две с половиной тысячи всадников; у Александра же, по словам Аристобула, уби­тых было всего 34 человека, из них 9 пехотинце^. Царь повелел поставить их медные статуи; сделал их Лисипп. Сообщая грекам о своей победе, он особо Афинам отправил 300 щитов, взятых у пленных; на прочей добыче повелел сделать обобщающую гор­дую надпись: «Александр, сын Филиппа, и эллины, кроме лаке­демонян, взяв от варваров, обитающих в Азии». Чаши, пурпур­ные ткани и подобные вещи, взятые у персов, он, за малым исклю­чением, отправил матери.

    17

    Это сражение сразу произвело большой переворот в отношениях к Александру: он занял Сарды, оплот морского владычества у вар­варов, присоединил другие города. Сопротивление оказали только- Галикарнасс и Милет. Он взял их силой и покорил всё окрест. Относительно дальнейшего мысли его двоились: часто хотелось ему встретиться с Дарием и одним сражением решить все; часто задумывался он над тем, чтобы покорить Приморье, запастись деньгами и уже потом, как бы закалившись и окрепнув, пойт на врага.

    В Ликии около города Ксанфа есть источник. Рассказывают, что он в это время произвольно повернул в другую сторону, вы­шел из берегов и выбросил со дна медную дощечку с древней надписью, гласившей, что персидскому владычеству придет конец и покончат с ним эллины. Это подняло дух у Александра; он спешно принялся очищать от неприятеля все Приморье вплоть до Финикии и Киликии. Его поход через Памфилию дал многим историкам повод писать о явлениях, потрясающих и величествен­ных: море, будто бы, по божественному произволению, отступило перед Александром, хотя обычно волны, накатываясь издалека на суровый берег, только редко открывают узкие верхи скал, над которыми поднимаются крутые горы в расселинах. Об этом говорит и Менандр, подшучивая в одной комедии над сверхъесте­ственным:

    «Всё как у Александра: стоит поискать, и всё уж тут как тут: чрез море если ехать, оно расступится, конечно, предо мной».

    Сам Александр в письмах вовсе не говорит о таких чудесах; он рассказывает, что проложил дорогу: так называемую «лест­ницу», направляясь туда из Фаселиды, и провел несколько дней в этом городе. Тут он увидел на агоре статую покойного Фео- декта (он был фаселитом) и после обеда, подвыпив, пошел туда о веселой компанией и забросал статую венками; забавляясь, воздал он честь и благодарность человеку, с которым общался, познакомившись через Аристотеля и занятия философией.

    18

    После этого он разбил восставших писидов и овладел Фри­гией. Овладев городом Гордием, который считался столицей древнего царя Мида, он увидал знаменитую повозку с узлом из коры дикой вишни. От варваров он услышал, что тому, кто развяжет этот узел, суждено стать царем вселенной; сами они этому верили. Большинство рассказывает, что концы узлов были спрятаны, а волокна хитро и многократно переплетались в раз­ных направлениях. Александр развязать не сумел и разрубил этот клубок: в нем обнаружилось множество концов. Аристо­бул же пишет, что Александру было очень легко развязать узел: он вынул из дышла крючок, за который цепляли яремный ремень, и таким образом снял ярмо.

    После этого он присоединил Пафлагонию и Каппадокию и, ус­лышав о смерти Мемнона (только о нем из всех адмиралов Дария шла слава, что он может доставить Александру много хлопот, неприятностей и беспокойства), укрепился в своем решении дви­нуться в глубь Азии.

    Дарий уже выступил из Суз, полагаясь на численность своего войска (у него было 600 ООО воинов) и на один сон, который обод­рил его, но который маги истолковали больше ему в угоду, чем по правдоподобию. Царю приснилось, что македонская фаланга стоит вся в пламени; Александр же прислуживает ему в той одежде, которую раньше носил сам Дарий в качестве царского гонца, а затем входит в храм Бела и исчезает. Божество, по-видимому, давало понять, что македонцы совершат блистательные, славные дела; Александр завладеет Азией, как владел ею Дарий, ставший из гонца царем, и скоро со славой уйдет из жизни.

    19

    Он еще более осмелел, решив, что Александр задержался в Киликии по трусости. Задержка эта была вызвана болезнью, случившейся, по словам одних, от усталости, а по словам других, от того, что царь выкупался в ледяной воде Кидна. Из врачей никто не отважился подать ему помощь, считая, что перед этой болезнью они бессильны, и боясь, в случае неудачного врачева­ния, обвинений со стороны македонцев. Филипп акарнанец тоже видел, что положение его трудное, но он надеялся на дружелюб­ное отношение Александра и, считая преступным избегать опас­ности, когда в опасности царь, решил рискнуть, не останавли­ваясь в лечении перед самыми крайними средствами. Он приго­товил лекарство и убедил Александра стерпеть и выпить его, если он хочет поскорее выздороветь и пойти воевать. В это время Парменион прислал из лагеря письмо, в котором настоятельно советовал остерегаться Филиппа, потому что Дарий будто бы подкупил его щедрыми подарками и обещанием выдать за него дочь, только бы он погубил Александра. Царь прочитал письмо и, не показав его никому из «друзей», положил под подушку. В назначенный час вошел вместе с «друзьями» Филипп с чашей лекарства в руках. Александр передал ему письмо, а сам взял лекарство охотно и безбоязненно. Разыгралось удивительное, прямо театральное зрелище: один читал, другой пил, а затем оба одновременно взглянули друг на друга, но не одинаковым взглядом. Лицо Александра, ясное и радостное, являло благо­склонность и доверие к Филиппу; Филипп же, выведенный из себя клеветой, то взывал к богам, воздевая руки к небу, то при­падал к кровати Александра, умоляя царя крепиться и доверять ему. Лекарство сначала подействовало очень сильно: оно словно протолкнуло и погрузило вглубь всю силу Александра: Алек­сандр потерял голос; органы чувств почти перестали действовать, наступил обморок. Вскоре, однако, он оправился с помощью Филиппа, почувствовал прилив сил и вышел показаться маке­донцам: только вид его рассеял их уныние.

    20

    В войске Дария был один македонец, бежавший из Македонии, по имени Аминта, хорошо знавший характер Александра. Видя, что Дарий стремится идти на Александра узкими теснинами, он уговаривал его остаться среди широко раскинувшихся равнин, чтобы именно тут бросить свое огромное войско на меньшие силы врага. Дарий ответил, что он боится, как бы неприятель еще до* сражения не обратился в бегство и Александр бы не ускользнул от него. «На этот счет, царь, будь спокоен! — сказал Аминта. — Он сам пойдет на тебя и, пожалуй, уже идет». Эти слова не убедили Дария; он направился в Киликию; Александр же в это самое время пошел на него в Сирию. Ночью они разминулись друг с другом и повернули обратно. Александра радовала эта случайность; он торопился застать Дария в теснинах, а Дарий — вернуться на прежнее место и вывести свое войско из теснин. Он уже понялг что на беду себе зашел своей волей в места, многократно пересе­ченные и морскими заливами, и горами, и рекой Пинаром, про­текавшей посередине. Коннице здесь негде развернуться, а не­приятелю действовать при его малочисленности очень удобно. Счастливая судьба предоставила Александру это место, но победу решило скорее его командование, чем счастье. Уступая в числе огромному варварскому войску, он не допустил окружить маке­донцев; перебросив левое крыло направо и оказавшись с флайга, он обратил здесь варваров в бегство, сам сражаясь в первых рядах; мечом его ранило в бедро. Харет говорит, что рану нанес ему Дарий (они схватились друг с другом), но Александр в письме своем к Антипатру и его близким не называет ранившего, а только пишет, что был ранен в бедро кинжалом и что рана оказалась незначительной.

    Одержав блестящую победу (убитых врагов было больше 110 000), он, однако, не захватил Дария, который опередил его в своем бегстве на 4 или 5 стадий. Александр вернулся обратно, завладев только царской колесницей и луком.' Он застал своих македонцев за грабежом варварского лагеря и его богатств, огромных даже при том, что персы были перед битвой налегке и большую часть обоза бросили в Дамаске. Александру оставили палатку Дария, со множеством удобств, роскошным )брансЪвом и обилием утвари. Он тут же снял доспехи и направился в баню со словами: «Пойдем, смоем в Дариевой бане пот сражения!». — «Нет, клянусь Зевсом! — сказал один из „друзей", — не в Да­риевой, а в Александровой: имущество побежденных должно принадлежать победителю и называться по нем». Когда Александр увидел кувшины, кружки, ванны, флаконы для духов, все из золота, тонкой работы (помещение благоухало, словно от ароматои
    и мирры), он, перейдя в палатку, поражавшую высотой и раз­мерами, с изумительными ложами, столами и посудой, сказал, взглянув на «друзей»: «Это вот, по-видимому, и значит царство­вать». ‘

    21

    Когда он сел обедать, кто-то сказал ему, что среди пленных вели мать Дария, его жену и двух девушек, дочерей его; увидав знакомую колесницу и лук, они стали бить себя в грудь и пла­кать, считая Дария погибшим. Александр немного помедлил, и, думая об их горе больше, чем о себе, послал к ним Леонната, велев сказать, что и Дарий жив, и Александра им бояться не­чего: он воюет с Дарием за власть, им же будет предоставлено все, чего бы они ни пожелали и что имели при Дарии. Уже одни эти слова показались женщинам милостивыми* и добрыми; еще милостивее были поступки Александра. Он разрешил им похо­ронить, кого они захотят из персов, разрешил взять из добычи одежды и украшения и нисколько не изменил ни прежнего ухода за ними, ни прежних почестей; денег на себя они получали больше, чем при Дарии. Самая же великая и воистину царственная ми­лость для благородных и целомудренных женщин, ставших плен­ницами, была в том, что они не слышали подлых оскорблений и не ожидали их, а жили словно и не в лагере врага, а в стенах свя­того и чистого девичьего терема, где они вели жизнь, недоступную для чужого глаза и уха. А между тем рассказывают, что жена Дария была из всех цариц первой красавицей, как и Дарий был из мужчин самым красивым и высоким, а дочери походили на родителей. Александр, считая, по-видимому, власть над собой качеством более царственным, чем умение побеждать на войне, не дотронулся до них. Он вообще не знал до брака ни одной жен­щины, кроме Барсины. Она осталась вдовой после смерти Мем- нона и была взята под Дамаском в плен. Она получила греческое воспитание . . . была кротка нравом; отец ее, Артабаз, был сыном царской дочери. По словам Аристобула, Парменион побудил Александра сойтись с этой прекрасной и благородной женщиной. Глядя на других пленниц, отличавшихся и красотой, и ростом, Александр в шутку говорил, что персиянки — горе для глаз. Защищаясь от их прекрасного облика красотой собственного воз­держания и целомудрия, Александр отсылал их как бездушные копии статуй.

    22

    Филоксен, командовавший морскими силами, написал ему, что у него живет какой-то Федор тарентинец, который продает двух мальчиков чудесной красоты. Филоксен спрашивал, не
    купит ли их царь. Александр очень рассердился, стал кричать и спрашивать друзей, какую подлость знает за ним Филоксен, если берет на себя посредничество в таком позорном деле. Филок- сену он послал письмо, в котором осыпал его бранью, и велел отослать Федора подобру-поздорову с его товаром. Сделал он выговор и Гагнону, который писал ему, что он хочет купить отрока Кробила, славившегося в Коринфе своей красотой, и привезти его к нему. Узнав, что македонцы Дамон и Тимофей, служившие под командой Пармениона, изнасиловали жен каких-то наемников, он письменно приказал ему казнить их, если они будут изобли­чены, как зверей, рожденных на гибель людям. О себе он в этом письме писал буквально следующее: «Меня нельзя было застать даже на том, чтобы я смотрел на жену Дария; я не хотел ее ви­деть и не вслушивался в речи тех, кто говорил о ее красоте». Он говорил, что сон и плотская связь более всего убеждают его в том, что он смертен: и страдания, и наслаждения порождены только слабостью нашей природы. Чрезвычайно умерен был он и в еде; это было видно во многих случаях и обнаружилось и в сло­вах, сказанных им Аде, которой он дал титул «матери» и которую поставил царицей Карии: радушно принимая его, она ежедневно посылала ему множество кушаний и пирожных и, наконец, от­правила к нему поваров и хлебников, считавшихся самыми ис­кусными. Александр сказал, что ему ничего этого не нужно, у него есть лучшие повара, которых дал ему его воспитатель Леоннат: для завтрака ночной поход, а для обеда скудный зав­трак. «Это был такой человек, что поднимал с кровати тюфяк и гиматии, которыми я укрывался, чтобы посмотреть, не сунула ли мне мать чего нибудь вкусного и лишнего».

    23

    И к выпивке он был менее склонен, чем это казалось. Каза­лось же потому, что он долго оставался за столом, но болыпо говорил, чем пил, и, потягивая из чаши, всегда заводил долгую беседу — если у него был досуг. Ни вино, ни сон, ни забава, ни жена, ни зрелище не могли отвлечь его от дел, как это бывало с другими военачальниками. Об этом свидетельствует самая жизнь его, очень короткая и полная всяких дел. На досуге он, встав, прежде всего приносил жертву богам, а затем сразу завтракал сидя. День он проводил на охоте, за распоряжениями по войску, судебными делами или за чтением. В дороге, если не надо было спешить, он учился стрелять из лука или тому, как вскакивать и соскакивать с колесницы на ходу. В качестве забавы он, судя по дворцовому дневнику, часто охотился на лисиц и на птицу. Остановившись где-нибудь, он, собираясь мыться и умастить
    себя, обычно спрашивал тех, кто распоряжался хлебниками и по­варами, готово ли у них все к обеду. Обедать он начинал поздно, уже в сумерки, и с удивительным вниманием и заботой относился к тому, чтобы за его столом всех угощали одинаково и никого не обошли. За вином засиживались долго, как было уже сказано, из любви к остроумным разговорам. Вообще в общежитии он был из царей самым приятным и во всех отношениях самым оча­ровательным. Впоследствии он сделался противен своим само­мнением; в нем появилось слишком много солдатского, он стал хвастлив; льстецы вертели им, как хотели —это бесспорно. Они изводили самых приятных людей из его окружения, которые не хотели ни состязаться с льстецами, ни отстать от них, восхваляя Александра: первое казалось им постыдным, второе грозило опасностями. После попойки Александр принимал ванну и спал часто до полудня; иногда просыпал целый день. Был он умерен и в лакомых кушаньях; когда ему привозили очень редкие замор­ские плоды или редких рыб, он рассылал их всем «друзьям», так что у него самого часто ничего не оставалось. Обед, однако, у него был всегда великолепен, и расходы на него все увеличивались по мере его успехов и дошли, наконец, до 10 ООО драхм. Это стало принятым, и столько же полагалось тратить тем, кто принимал Александра.

    24

    После битвы при Иссе он послал в Дамаск и забрал оттуда деньги, имущество и семьи персов. При этом очень поживились фессалийские конники. Храбрые воины, они особенно отличились в этом сражении, и Александр намеренно послал их в Дамаск, желая, чтобы они поживились. И прочие солдаты обогатились. Впервые тогда вкусили македонцы от варварского образа жизни, от ее богатств и любовных утех, и словно собаки кинулись по следу, ища и вынюхивая персидское богатство.

    Александр решил овладеть сначала Приморьем. Цари Кипра п Финикии сразу же явились к нему и передали ему Кипр и Фи­никию, кроме Тира. После семимесячной осады Тира, против которого он двинул с насыпей машины, а с моря 200 триер, он увидел во сне, что его со стены дружески приветствует и зовет к себе Геракл. Многим тирийцам приснилось, будто Аполлон говорит им, что уходит к Александру, так как ему не нравится то, что делается в городе. Тирийцы поступили с богом, словно с человеком, пойманным при переходе к врагам: они связали его огромную статую веревками и прибили к постаменту надпись — «Александров прихвостень». Было Александру во сне и другое явление: ему приснился сатир, который издали заигрывал с ним, но когда Александр стал его ловить, он все время ускользал4,

    Наконец, после долгих1 уговоров и беготни, он позволил себя поймать. Предсказатели, деля слово «сатир» на части, убедительно истолковали сон: «Тир будет твоим». Показывают и источник, возле которого он во сне увидел сатира.

    В середине осады Александр пошел на арабов, живущих у Антиливана, и однажды попал в большую опасность. Виной этому был его воспитатель Лисимах, который сопровождал его, говоря, что он не хуже Феникса и не старше его. Подойдя к го­рам, Александр остановил лошадей и пошел пешком. Другие значительно опередили его, он же не смог покинуть Лисимаха, совершенно истомленного и обессилевшего, тем более, что их застигал уже вечер и враги находились поблизости. Идя рядом с Лисимахом и подбодряя его, он и не заметил, как оторвался с не­сколькими человеками от войска. Приходилось провести ночь в опасном месте среди темноты и жестокого холода. Он увидел невдалеке множество вражеских костров, горевших то здесь, то там. Полагаясь на свою легкость в беге и утешая македонцев в их затруднении собственной готовностью потрудиться, он по­бежал к ближайшему костру; заколол мечом двух варваров, си­девших у костра, схватил головню и принес ее к своим. Они раз­вели большой огонь и тех, кто был вблизи, напугали так, что те обратились в бегство, а подошедших к ним отогнали и устроились на ночлег в полной безопасности. Об этом рассказывает Харет.

    25

    Таким образом кончилась осада Тира. После ряда сражений Александр дал большей части войска отдохнуть и держал под стенами лишь немного солдат, чтобы все время беспокоить неприя­теля. Аристандр, предсказатель, принося жертву,, увидел благо­приятные знаки и решительнее обычного заявил присутствующим, что в этом месяце город будет взят. Послышались шутки и смех (был уже последний день месяца); царь, видя, что Аристандр смутился (сам Александр неизменно настаивал на верности пред­сказаний), велел считать этот день не тридцатым, а третьим днем последней лунной четверти. Подан был трубный сигнал; Алек­сандр пошел на приступ увереннее, чем думал вначале. Нападе­ние началось блестяще; солдаты, оставленные в лагере, не выдер­жали и прибежали на помощь. Тирийцы сдались и город был взят в тот же день.

    Когда после этого он осаждал Газу, самый большой город Сирии, ему попал в плечо ком земли, который уронила сверху птица. Птица эта села под одной из осадных машин и незаметно запуталась в веревках, с помощью которых поворачивали всю снасть. Знамение исполнилось, как предсказал Аристандр: Алек­сандр был ранен в плечо и взял город.


    Отправив много добычи Олимпиаде, Клеопатре и «друзьям», Александр, вспомнив об одном своем детском желании, послал своему воспитателю Леониду 500 талантов ладана и 100 смирны. Когда однажды Леонид совершал жертвоприношение, Александр подбежал к нему и, схватив пригоршню благовоний, бросил их в огонь. «Когда, Александр, ты завоюешь страну, обильную аро­матами, — заметил ему Леонид, — тогда ты и будешь так щедро их жечь. А пока то, что есть, расходуй бережливо». Александр теперь написал ему: «Мы послали тебе ладану и смирны в изо­билии: перестань скаредничать с богами».

    26

    Ему принесли один ящичек, который показался тем, кто разбирал вещи из имущества Дария, самой большой драгоцен­ностью. Александр спросил своих друзей, что, по их мнению, всего скорее стоит положить сюда. Высказано было много разных мнений; Александр сказал, что он будет хранить здесь Илиаду. Это засвидетельствовано многими заслуживающими доверия пи­сателями. Если правда то, что говорят александрийцы, ссылаясь на Гераклида, то Гомер, по-видимому, был деятельным советни­ком его на войне. Рассказывают, что, покорив Египет, он захо­тел оставить здесь в память о себе большой и многолюдный город и назвать его своим именем. Он выбрал какое-то место, которое еще не было обмерено с ведома архитекторов, и велел его огоро­дить. Ночью Александру приснился удивительный сон: совершенно седой старец почтенного вида подошел к нему и произнес следую­щие стихи:

    «На море шумно-широком находится остров, лежащий

    Против Египта; его именуют там жители Фарос».

    Встав, Александр сейчас же пошел к Фаросу; тогда это был еще остров, лежавший немного севернее устья Каноба; теперь насыпь соединяет его с материком. Место оказалось исключитель­ным по своему положению (полоса земли, отделявшая достаточно широким перешейком большое озеро от моря, которое образо­вало здесь просторную гавань). Александр заявил, что Гомер, удивительный во всем, оказался и мудрейшим архитектором, и приказал сделать план города, соответствующий данному месту. Мела под рукой не оказалось; взяли муки и на черной земле вы­вели дугу; от ее окружности, как бы от концов ее, шли прямые линии равной величины. План напоминал покрой хламиды. Царю он очень понравился. Вдруг с реки и с озера поднялось несмет­ное количество птиц, разных пород и величины. Они, как туча, опустились на это место и склевали дочиста всю муку. Алек­сандра смутило это знамение. Предсказатели ободрили его, ска­
    зав, что он оснует город многообильный, который прокормит самых разных людей. Александр поставил надзирателей следить за постройкой города, а сам отправился в храм Аммона. Дорога эта была длинная и мучительно трудная. На ней грозили две опасности: во-первых, она в течение многих дней шла по безвод­ной пустыне, а во-вторых, на путников, шедших по глубокому безбрежному песку, мог налететь ураган с юга. Так случилось, говорят, когда-то с войском Камбиза: ветер поднимал холмы песка, гнал его волнами по равнине — 50 ООО человек было за­сыпано и погибло. Все это обсуждалось почти всеми, но Алек­сандра трудно было отвратить от его намерений. Судьба, подат­ливо исполнявшая его желания, сделала его самоуверенным, а его смелость подсказывала ему желание побеждать не только врагов, но и превратности времени и пространства.

    27

    Во время этого путешествия на помощь, посылаемую боже­ством в затруднительных обстоятельствах, полагались больше, чем на позднейшие оракулы. Некоторым образом, однако, эти обстоятельства заставили верить и в оракулы. Во-первых, по воле Зевса, прошли обильные, проливные дожди: исчез страх жажды, песок утратил свою сухость, промок и стал плотным; воздух сделался легким и более чистым. Когда оказалось, что исчезли вехи, по которым шли проводники, и путники, не зная дороги, стали разбредаться в разные стороны, вдруг появились вороны, взявшие на себя обязанности проводников. Они летели впереди тех, кто спешил за ними, и поджидали отстающих и мед­лящих. Всего удивительнее было то, о чем рассказывает Калли­сфен: ночью они сзывали своим криком заблудившихся и карканьем своим выводили их на верную дорогу.

    Когда, пройдя пустыню, они пришли к месту, пророк Аммона приветствовал Александра от имени бога, как от имени отца. Александр спросил, не скрылся ли от него кто-либо из убийц его отца? Пророк приказал ему не кощунствовать: отец у него не смертный человек. Александр изменил свой вопрос и осведо­мился, всех ли убийц Филиппа он наказал. Затем он спросил, дано ли ему будет стать владыкой всех людей? Когда бог изрек, что это будет ему дано и что Филипп вполне отомщен, Александр принес богу великолепные дары, а людям роздал деньги. Так пи­шет об оракулах большинство. Сам же Александр в письме к ма­тери сообщает, что он получил какие-то таинственные предска­зания, о которых он, вернувшись, расскажет только матери. Некоторые же рассказывают, что пророк, желая из любезности обратиться к нему по-гречески «сын мой», спутался в буквах
    и сказал «сын Зевса». Александр обрадовался этой ошибке; так и пошла молва, что он сын Зевса, так как бог так назвал его. Рассказывают, что он слушал в Египте философа Псаммона и осо­бенно принял к сердцу слова его о том, что бог правит всеми людьми; в каждом человеке начало властвующее и управляющее есть на­чало божественное. Сам он думал об этом более мудро: он говорил, что бог является отцом всех людей, но родными себе он делает лучших из них.

    28

    Вообще он держался с варварами гордо, как человек, совер­шенно уверенный в своем божественном происхождении; перед греками он выступал в качестве бога осторожно и редко. Только о Самосе он написал афинянам: «Я не отдал бы вам этого свобод­ного и славного города; вы получили его от человека, которого называли тогда моим господином и отцом» — он разумел Филиппа. Позднее, раненный стрелой, в сильных страданиях он восклик­нул: «Друзья мои, это кровь, не

    „Влага, какая струится у жителей неба счастливых"».

    Когда однажды всех напугал сильный удар грома, софист Анаксарх сказал Александру: «Ты не сделаешь ничего такого, сын Зевса?». Тот засмеялся: «Я не хочу устрашать друзей: этому учишь меня ты, понося мой обед потому, что видишь на столах рыб, а не головы сатрапов». Говорят, что Анаксарх действительно произнес эти слова при виде рыбок, которых царь посылал Ге- фестиону. Анаксарх как будто презирал и смеялся над теми, кто подвергает себя великим трудам и опасностям, гоняясь за сла­вой: у них удовольствий и наслаждений столько же, сколько у других или чуть больше. Из сказанного ясно, что сам Александр не был одурманен мыслью о своей божественности и не допускал ее: она была для него средством для порабощения других.

    29

    Вернувшись в Финикию из Египта, он принес жертвы богам, устроил торжественные процессии в их честь, поставил трагедии и дифирамбы. Не только приготовления к ним, но и сами состя­зания были великолепны. Хоры были снаряжены царями Кипра, которых избирали, как в Афинах, по филам; с удивительным честолюбием старались они превзойти один другого. Особенно соперничали Никокреонт саламинский и Пасикрат солийский: по жребию им достались хоры знаменитейших актеров: Паси­крат достался Афинодору, а Никокреонт Фессалу, к которому благоволил, и Александр. Благоволение свое он обнаружил, однако, только тогда, когда объявлено было, что голосованием
    победа присуждена Афинодору. Тогда, по-видимому, уходя, он сказал, что одобряет судей, но что он охотно отказался бы от части своего царства, только бы не видеть Фессала побежденным. Когда же афиняне оштрафовали Афинодора за то, что он не явился на Дионисии, он обратился к царю, прося заступничества. Алек­сандр не заступился, но деньги на уплату послал. Ликон из Скарфеи, хороший актер, вставил как-то стих в одну комедию с просьбой выдать ему 10 талантов. Александр рассмеялся и дал.

    Дарий отправил к нему письмо и своих приближенных, с прось­бой отпустить пленных за 10 ООО талантов; он предлагал Алек­сандру взять все земли до Евфрата, жениться на одной из его дочерей и стать другом и союзником. Александр сообщил об этом «друзьям», и на слова Пармениона: «Будь я Александром, я бы на это согласился», ответил: «И я бы, клянусь Зевсом, будь я Парменионом». Дарию он написал, что ему будет оказаны вся­ческий привет и ласка, если он сам явится к нему; в противном же случае Александр сам придет к нему.

    30

    Вскоре, однако, он раскаялся в своем ответе, так как жена Дария умерла в родах. Его явно огорчало, что пропал такой случай показать свое добросердечие. Он устроил роскошные по­хороны и не пожалел расходов. Один из евнухов, прислужи­вавших в тереме, именем Терей, убежал из лагеря и прискакрл верхом к Дарию. Он рассказал ему о смерти жены. Дарий, уда­ряя себя по голове и неутешно рыдая, воскликнул: «О, горькая судьба персов! Жене и сестре царя пришлось не только попасть в плен при жизни, но и по смерти не иметь царской гробницы». Евнух прервал его: «Что касается гробницы, всякого почета и всего, что подобает, то тут тебе нечего обвинять злую судьбу персов. У нашей госпожи Статиры, пока она жила, как и у твоей матери и детей, были все те же блага, что и раньше,—исчезло для них только сияние твоего счастья, которое опять ярко заго­рится по воле владыки Оромазда. И по смерти ее убрали, как положено, ничего не опустив; враги даже почтили ее слезами. Александр-победитель так же добр, как страшен Александр- враг». Смятение и боль от этих слов внушили Дарию неуместные подозрения. Он увел евнуха в глубину палатки и сказал ему: «Если ты не перешел на сторону македонцев, как перешло к ним наше счастье, и если я для тебя еще господин, скажи мне, закли­наю тебя великим светом Мифры и царской десницей, не оплаки­ваю ли я самое малое из несчастий Статиры? разве при жизни ее не потерпели мы обиды более горькой и не больше страдали бы, попав в руки врага жестокого и свирепого? честные ли отношения
    заставили юношу воздавать жене врага такой почет?». Он еще говорил, когда Терей повалился ему в ноги, умоляя замолчать и ни Александра не обижать, ни умершую сестру и жену ис позо­рить, а себя, в своем несчастье, не лишить самого большого уте­шения: считать, что он побежден человеком, природа которого выше человеческой. Он должен уважать Александра, который выказал по отношению к персидским женщинам больше цело­мудрия, чем в отношении персов храбрости. Евнух поклялся в этом страшными клятвами и стал рассказывать вообще о само­обладании и великодушии Александра. Дарии вышел к своим приближенным и воздев руки к небу, стал молиться: «Боги моего рода и моего царства! Дайте мне восстановить Персидское царство в том же благоденствии, как я его и принял; да одолею я Алек­сандра и воздам ему благодарностью за то добро, которое полу­чил я от него для
    cbopix близких, находясь в несчастье. Если же настал час гибели для Персидского царства и суждены возмездие и перемены, пусть тогда никто, кроме Александра, не воссядет на престол Кира». Большинство писателей так рассказывают об этом случае и приводят эти слова.

    31

    Александр, покорив всю страну до Евфрата, устремился на Дария, шедшего ему навстречу с миллионной армией. Кто-то из «друзей» рассказал ему о забавном происшествии: обозная при­слуга затеяла игру; разделились на две партии, предводителя и главу одной назвали Александром, а другой Дарием, и стали метать одни в других сначала комьями земли, потом драться врукопашную, а под конец страсти до того разгорелись, что пошли в ход камни и палки; многих едва удалось утихомирить. Услышав это, Александр приказал вступить в единоборство предводителям. «Александра» он вооружил сам, «Дария» вооружил Филота. Войско смотрело, полагая происходящее неким пред­знаменованием будущего. Поединок был жестоким; «Александр» одолел и получил в подарок 12 деревень и право носить персид­скую одежду. Рассказал об этом случае Эратосфен.

    Большое сражение с Дарием произошло не при Арбелах, как пишут многие, а возле Гавгамел. Слово это в персидском языке означает «верблюжий хлев»: кто-то из древних царей, спасаясь от врагов на дромадере, оставил дромадера здесь, назна­чив на его содержание доходы с нескольких деревень.

    Перед началом мистерий, справляемых в Афинах, в месяце боедромионе случилось лунное затмение. В одиннадцатую ночь после затмения войска оказались в виду друг друга. Дарий дер­жал своих солдат в полном вооружении; при свете факелов он
    объезжал полки. Александр дал македонцам отдохнуть, а сам вместе с прорицателем Аристандром перед палаткой свершал какие-то тайные священнодействия; принес он жертвы и богу- Устрашителю. Вся равнина между Нифатом и Гордиейскими горами сверкала огнями варварского стана; оттуда, словно из морской бездны, слышался смутный гул и шум. Старшие из «дру­зей», и особенно Парменион, пораженные количеством враже­ского войска, рассудили между собой, что тяжело и трудно будет отразить такую силу среди бела дня. Когда царь окончил свя­щеннодействия, они подошли к нему и стали уговаривать напасть на врага ночью, когда весь ужас предстоящего сражения скроется во мраке. Александр произнес свой достопамятный ответ: «Я не ворую побед». Некоторые сочли его ответ шуткой, мальчишеской и глупой ввиду такой опасности, но, по мнению других, он сви­детельствовал и о спокойном мужестве в данный момент, и о пра­вильном учете грядущего. Александр хотел отнять у Дария, в случае его поражения, повод отважиться на дальнейшее со­противление; нечего было бы слагать вину на ночной мрак, как раньше на горные теснины и море. Дарий, располагая такими силами и такой страной, не прекратил бы военных действий по недостатку вооружения или людей: он должен был утратить гордость и надежду, будучи изобличен поражением в открытом бою.

    32

    Когда «друзья» ушли, он, как рассказывают, лег в палатке и, вопреки обыкновению, проспал весь остаток ночи глубоким сном, так что пришедшие к нему на заре военачальники в изумле­нии сами от себя отдали приказ по войску: прежде всего позавтра­кать. Время, однако, не ждало; Парменион вошел к нему и, став около постели, назвал его дважды или трижды по имени. Алек­сандр проснулся, и Парменион спросил, что с ним случилось? Почему он спит сном победителя, а не того, кто собирается дать величайшее сражение? Александр улыбнулся: «А ты не считаешь, что мы уже одержали победу, избавившись от скитаний по огром­ной разоренной стране, когда мы преследовали Дария, убегав­шего от сражения?». Способность рассуждать и уверенность не только перед битвой, но и в самой опасности, обнаруживали его величие и собранность.

    Левое крыло, находившееся под командой Пармениона, дрог­нуло и начало отступать под нажимом бактрийской конницы, неистово обрушившейся на македонцев. В это же время Мазей послал всадников обойти фалангу и напасть на обоз. Парменион, теснимый с обеих сторон, послал к Александру сказать, что лагерь и весь обоз пропали, если он тотчас же не пришлет арь­
    ергарду сильной подмоги с передней линии. Как раз в это время Александр подал своим войскам знак к наступлению. Получив известие от Пармениона, он ответил, что тот потерял голову и не способен соображать: в своем смятении он забыл, что победители прибавят себе все имущество врагов; побежденным же придется думать не о деньгах и рабах, а о том, как, сражаясь, пасть со славой и без укора.

    Отправив такой ответ Пармениону, он покрыл голову шлемом; остальные доспехи надел еще в палатке. На нем была рубаха сицилийской работы, стянутая поясом, а поверх ее двойной по­лотняный панцирь из добычи, взятой при Иссе. Шлем был желез­ный, работы Феофила, блестевший, как серебро; к нему прила­жен нашейник тоже железный, усыпанный драгоценными кам­нями; меч, подарок царя китейцев, был замечательной легкости и закалки: в сражении Александр привык действовать больше всего мечом. Плащ на нем старинной работы Геликона, просла­вившего Родос, был роскошнее всей остальной одежды: родосцы поднесли его в дар царю. Он надевал его в бой. Выстраивая фа­лангу, отдавая приказания солдатам на учениях и на смотрах, он ездил не на Букефале, а на другом коне: Букефала он берег по причине его старости. Его подводили Александру перед самым боем: он садился на него и сейчас же начинал атаку.

    33

    Он сказал большую речь фессалийцам^и прочим грекам, ко­торые ободрили его, с криком требуя, чтобы он вел их на варваров. С копьем в левой руке, воздев правую к небу, он, по словам Кал­лисфена, молил богов защитить греков и укрепить их, если он действительно сын Зевса. Аристандр-прорицатель в белом плаще, с золотым венком на голове, ехал верхом рядом с Александром; он указал на орла, поднявшегося над головой Александра и на­правившего свой полет прямо на врага. Видя это, солдаты еще больше исполнились мужества; мужественно, подбодряя друг друга, они бросились бегом вслед мчавшимся всадникам: фаланга, как морской вал, налетела на врага. Первые ряды еще не сме­шались, а варвары уже обратились в бегство. Началось страшное преследование. Александр погнал побежденных к центру, где находился Дарий. Он увидал его издали за выстроенным в глу­бину царским отрядом; красивый, рослый мужчина, он стоял на высокой колеснице, которую охраняло множество знатных всадников: они окружили ее в несколько рядов и приготовились встретить неприятеля. Вид Александра был страшен; он направил бегущих на тех, кто еще твердо держался на месте — большая часть в ужасе кинулась врассыпную. Лучших и благороднейших
    убивали па глазах у царя; падая друг на друга, один другого обхватывая, катаясь между людьми
    и лошадьми, они задержи­вали преследование. Дарий, на глазах которого происходил весь этот ужас, когда воины, защищавшие его, валились на него, не был в состоянии повернуть колесницу и ускакать: колеса врезывались в кучи тел и пе могли катиться; лошади, натыкаясь на груды трупов, полти прячась за пимн, стали биться п пе слу­шались вожжей. Дарий бросил колесницу и оружие; вскочил, говорят, на недавно ожеребившуюся кобылу и бежал. Вряд ли удалось бы ему тогда убежать, если бы к Александру не явились опять всадники от Пармениона звать на помощь, так как там собралась большая сила и враг пе поддавался. Пармениона вообще обвиняют в том, что в этом сражении вел оп себя нерадиво» и вяло: может быть, старость лишила его отваги, а может быть, по словам Каллисфена, самовластие Александра его тяготило; высокомерие вызывало в нем зависть. Царь, раздосадованный этим зовом, не показал солдатам своих истинных чувств; словно иасытясь убийством, оп приказал трубить сбор, так как уже стем­нело. На пути к своим теснимым полкам оп узнал, что враг со­вершенно разбит и обращен в бегство.

    34

    Так завершилось это сражение, положившее, как считали, конец владычеству персов. Александра провозгласили царем Азии; он приносил великолепные жертвы богам и раздавал «дру­зьям» богатства, дома и высокие должности. Ища славы у греков, он написал им, что уничтожал все тирании и дал городам авто­номию, платейцев же уведомил, что он отстроит их город, потому что предки их предоставили эллинам свою землю для борьбы за свободу. Он отослал часть добычи кротониатам в Италию из ува­жения к ревности н доблести атлета Фаилла, который во время войны с персами, когда все италиоты отреклись от эллинов, сна­рядил на собственные средства корабль и отплыл к Саламину, чтобы с ними делить опасности в сражении. С такой благосклон­ностью относился он ко всякому доблестному поступку: он хра­нил память о прекрасных делах, и они были ему близки и понятны.

    35

    В Вавилонии, куда он направился (страна сразу же подчи­нилась ему), его особенно изумила пропасть в Экбатанах, из ко­торой все время, словно из источника, бил фонтаном огонь, а также
    нефтяной поток, такой большой, что он образовал озеро неподалеку от этой пропасти. Нефть в остальном похожа на асфальт, но это такое горючее вещество, что его не надо зажигать: оно вспыхивает от световых лучей и часто горит в воздухе. Варвары, желая пока­зать силы и свойства нефти, слегка обрызгали ею проулок, вед­ший к царской ставке; стали затем в конце этого проулка и обра­тили светильники в сторону, которая была увлажнена; уже тем­нело. Сразу же вспыхнул передний край, огонь распространился в один миг, и быстрый, как мысль, добежал до другого конца, так что весь проулок стоял в огне.

    Среди прислуживающих царю в бане и умащавших его был некий Дфинофан, афинянин, умевший приводить его в настроение легкомысленное и беззаботное. Как-то раз в бане Александру помогал мальчик, на вид очень простоватый и смешной, но пре­лестно певший. Звали его Стефаном. «Хочешь, царь, — сказал Афинофан, — испытаем на Стефане силу нефти? если она загорится от пего и ие погаснет, то тогда я скажу, что сила ее вообще необорима». Мальчик охотно согласился на это испытание, но когда его смазали, внезапно вспыхнул и охватил его тело такой огонь, что Александр в страхе совершенно растерялся. На счастье тут стояло много людей с кувшинами, полными водой для мытья, иначе остановить огонь не успели бы. Да и так с трудом удалось загасить его: мальчик весь был в огне и после тяжко хво­рал.

    Некоторые, справедливо указывая на правдивость мифов, говорят, что нефть как раз и была тем особым снадобьем, которым Медея, по рассказу трагедии, смазала венок и пеплос. Пламя, од­нако, вспыхнуло не от них и не само по себе: вблизи был огонь, притянувший к себе нефть стремительно, но незаметно для воспри­ятия, и соединившийся с ней. Лучи и потоки огня, стремящиеся издалека, одним телам сообщают только свет и тепло, в других же, содержащих в себе сухой воздух или достаточно жирной влаги, они собираются и, разливаясь потоками пламени, быстро видоиз­меняют вещество. Происхождение нефти непонятно . . . или же скорее сила огня выталкивает влажное из земли, которая обладает природой жирной и огненной. Почва Вавилонии пропитана огнем: ячменные зерна часто отпрыгивают и отскакивают от земли, словно место под ними вздрагивает от жары; люди в период зноя спят на мехах с водой. Гарпал, оставленный правителем этой страны, всячески старался украсить царские сады и дворец греческими растениями. С другими он справился, и только плюща земля ни­как не принимала: он неизменно погибал, не вынося ее состава: она огненная, а плющ любит прохладу. Подобные отступления, если в них будет соблюдена мера, вызовут, может быть, меньше неудовольствия у людей ворчливых.

    36

    Александр, овладев Сузами, взял в царском дворце 40 ООО та­лантов деньгами и несметное количество всякой утвари и всякого добра. Там же, говорят, нашли и на 5000 талантов пурпурных тка­ней, окрашенных краской из Гермионы; они пролежали 200 лет без десяти и были совсем как новые. Объясняется это, говорят, тем, что ткань, окрашенную в пурпур, опускают в мед, окрашен­ную же в белый цвет — в прозрачное оливковое масло: она в те­чение такого времени и сохраняет ослепительную белизну и блеск. Динон пишет, что персидские цари хранили в своей сокровищнице среди прочих присланных предметов и воду из Нила и Истра, словно утверждая этим огромность своей власти и свое господство над всеми.

    37

    Персида была недоступна для вторжения: она и гориста, и защищали ее из персов самые благородные и мужественные (Дарий находился в бегах). Нашелся, однако, проводник, знав­ший короткую обходную дорогу; он говорил на двух языках и был по отцу ликийцем, а по матери персом. Говорят, что когда Алек­сандр был еще ребенком, Пифия предрекла, что ликиец проведет Александра по дороге в Персию. . .

    Там произошло страшное избиение пленных. Он сам пишет, что приказал убивать людей, считая это к своей выгоде. Денег нашли столько же, как и в Сузах; прочее добро и утварь вывезли, говорят, на 10 000 подвод (в каждую запрягали по паре мулов) и на 5000 верблюдов. Увидя большую статую Ксеркса, которую толпа, проталкиваясь во дворец, впопыхах опрокинула, Александр остановился и заговорил, словно обращаясь к живому человеку: «Бросить тебя так за твой поход в Элладу или поднять за твою доблесть и душевное величие?». Долго простоял он перед статуей молча и затем ушел. Желая дать солдатам отдых (была как раз зима), он провел здесь четыре месяца.

    Рассказывают, что когда он сел впервые на царский трон под золотым куполом, коринфянин Дамарат, преданный Александру и бывший другом Филиппу, заплакал по-старчески и сказал: «Ка­кой радости лишились эллины, умершие раньше, чем увидели Александра воссевшим на трон Дария».

    38

    Собираясь выступить против Дария, он как-то вместе с друзь­ями пировал и забавлялся. На пирушку к своим возлюбленным лришли и женщины, пившие вместе с остальными. Одна из них,
    особенно известная, Фаида, родом из Аттики, любовница Птоле­мея, в будущем царя Египта, умело хваля Александра в одном и подшучивая над ним в другом, опьянев, дошла до того, что ска­зала слово, уместное по понятиям ее сограждан, но не соответствую­щее ее положению. Она сказала, что за все, что она претерпела, скитаясь по Азии, она получит награду в тот день, когда сможет по­издеваться над гордыней персидских царей. И еще сладостнее было бы ей, идя веселой толпой с пирушки, поджечь дом Ксеркса, сжегшего Афины; ей самой бы хотелось на глазах царя подложить огонь: пусть пойдет молва, что женщины сильнее отомстили пер­сам за Элладу, чем знаменитые военачальники Александра, его стратеги и навархи. Поднялись крики и аплодисменты, сотрапез­ники стали уговаривать и подгонять друг друга. Царь, увлечен­ный общим порывом, вскочил и с венком на голове и факелом в ру­ках пошел впереди. Спутники его веселой толпой с криками ок­ружили дворец. Остальные македонцы, узнав в чем дело, радостно сбежались с факелами. Они надеялись, что царский дворец сжи­гают дотла, так как царь уже помышляет о доме и не собирается жить среди варваров. Одни говорят, что именно так и было; дру­гие, что поступок этот не был обдуманным. Что Александр вскоре пожалел о нем и велел тушить пожар, в этом согласны все.

    39

    По природе своей он был очень щедр, а когда дела его пошли все лучше и лучше, он стал раздавать еще больше. Вел он себя при этом с той приветливостью, которая делает подарок по-на­стоящему приятным. Я напомню несколько случаев: Аристон, предводитель пэонов, убив вражеского воина и показывая Алек­сандру его голову, сказал: «У нас, царь, за такой дар чтят зо­лотым кубком!». Александр засмеялся: «Да, но пустым! Я же выпью полный чистого вина за твое здоровье!». Один простой македонец гнал мула, навьюченного царским золотом. Животное пристало; он снял с него ношу и понес ее сам. Царь, увидев совершенно из­мученного человека, расспросил, в чем дело, и когда тот хотел сложить перед ним золото, сказал: «Не трудись! Дойди уж как-ни­будь до своей палатки и отнеси это себе». Вообще он больше сер­дился на тех, кто не брал, чем на тех, кто просил. Фокиону он написал, что не будет впредь считать его другом, если он станет отвергать его милости. Серапиону, одному из юношей, составляв­ших ему партию для игры в мяч, он ничего не давал, потому что тот ничего не просил. Однажды во время игры Серапион все время бросал мяч другим игрокам. «Почему ты не даешь мне мяча?» — спросил царь. «Ты ведь не просишь», — ответил тот. Александр рассмеялся и щедро одарил его. Как-то он рассердился на Протею,
    остроумного шутника и приятного собутыльника. Друзья просили за него; сам он плакал. Александр сказал, что он мирится с ним, но тот ответил: «Царь! Дай мне сначала залог примирения». Алек­сандр велел выдать ему 5 талантов. Из письма Олимпиады к нему видно, какие богатства раздавал он своим друзьям и телохраните­лям. «Благотвори своим друзьям и создавай им имя иным способом, писала она ему; — ты делаешь их всех почти царями, готовишь им множество друзей, а себя оставляешь одиноким». Много раз писала ему так Олимпиада, но оп никому о том не рассказывал. Только однажды, когда Гефестион, по обыкновению, хотел про­честь вместе с ним полученное письмо, он не отнял письма, но сняв с пальца перстень, приложил его печатью к губам друга. Сыну Мазея, занимавшего у Дария очень высокое место, он к са­трапии, которой тот управлял, собирался прибавить еще одну, большую. Тот отказывался и сказал: «О, царь! раньше был один Дарий, а теперь ты создал многих Александров». Парменноиу оп отдал дом Багоя, в котором, говорят, было найдено одного пла­тья на тысячу талантов. Аптипатру оп приказывал в письме дер­жать при себе охрану, потому что против него составляется за­говор. Матери он посылал множество даров, по пе позволял ей вмешиваться ни в государственные дела, ни в распоражсния по войску. Она упрекала его за это, но он спокойно переносил ее недовольство. Однажды только, когда Антипатр прислал ему длинное обвинительное письмо против нее, он сказал: «Антипатр пе понимает, что одна материнская слеза стирает тысячи таких писем».

    40

    Когда он увидел, что его сподвижники утопают в наслаждениях и образ жизни их становится просто противным (у теосца Гагнона сапоги были подбиты серебряными гвоздями; Леопнату караваном верблюдов привозили для гимнасия песок из Египта; Филота за­казал себе охотничьих тенет на 100 стадий длины; миррой нати­рались теперь в бане обильнее, чем раньше оливковым маслом, и держали при себе постельничих pi массажистов), он стал ласково и разумно упрекать их: его удивляет, говорил он, как можно после стольких тяжелейших испытаний забыть, что после победы спят слаще, чем после поражения? Разве они не видят, сравнивая свою жизнь с жизнью персов, что любить наслаждения свойственно рабу, радоваться трудам — натуре царственной. «Может ли, — говорил он, — ходить за лошадью, чистить копье или шлем человек, отвыкший ухаживать за собственным телом?». «Или вы не знаете, — сказал он однажды, — что существо власти нашей — не делать того, что делают подвластные нам». Сам он прилагал труды к тру­дам и в походах и на охоте и подвергался опасности, соревнуясь
    с другими. Посол из Лакедемона, присутствовавший при том, как он сразил большого льва, сказал: «Хорошо ты, царь, сражаешься за царскую власть с царем!». Сцену этой охоты Кратер послал в дар Дельфам; оп заказал медные статуи льва, собак, царя, сражаю­щегося со львом, и себя, спешащего ему на помощь. Одни из этих фигур сделал Лисипп, другие Леохар.

    41

    Александр, упражняясь сам и побуждая к этому же других, подвергал себя опасностям доблести ради. «Друзья» же его, полу­чив богатства и высокие звания, хотели жить в роскоши и на до­суге. Их тяготили странствия и походы; постепенно дошло до того, что они стали злословить царя и бранить его. Он относился к этому сначала спокойно, говоря, что это царский удел: слушать брань за оказанные милости. А между тем самые мелочи в его отношение к близким свидетельствовали о его большой к ним благосклонности и большом уважении. Я приведу лишь несколько примеров. Пев- кеста он укорял в письме, что когда его погрыз медведь, он написал об этом другим, а ему ничего не сообщил. «Теперь по крайней мере, — писал Александр, — напиши, как ты себя чувствуешь и не бросил ли тебя на охоте кто из товарищей: их надо наказать». Гефестиону и его товарищам, которые отбыли по каким-то делам, он писал, что в то время, как они дразнили ихневмона, Кратер подвернулся под дротик Пердикки и был ранен в оба бедра. Когда Певкест поправился от какой-то болезни, царь написал благодар­ственное письмо его врачу, Алексиппу. Увидав во сне, что Кратер болен, он и сам приносит за него какие-то жертвы и велит прино­сить их самому Кратеру. Он написал Павсанию, врачу, желавшему лечить Кратера чемерицей, письмо, в котором и выражал свое беспокойство, и давал советы, как пользоваться этим лекарством. Эфиальта и Кисса, первых, сообщивших ему о бегстве Гарпала, он велел бросить в оковы как клеветников. Когда он отправлял на родину больных и старых солдат, то Эврилох, уроженец Эг, Лансс и себя в списки больных. Его уличили в том, что он совер­шенно здоров. Он признался тогда, что влюблен в Телесиппу и хо­чет сопровождать ее в ее путешествии к морю. Александр спросил у кого-то, что это за женщина, и услышал, что она свободная и гетера. «Я буду тебе товарищем в любви, Эврилох! — сказал царь. — Раз Телесиппа свободная, подумай о том, как нам — сло­вами или подарками — убедить ее остаться».

    42

    Удивительно, что он находил время писать друзьям о совер­шенных пустяках: он пишет, например, письмо с приказом найти Селевкова раба, бежавшего в Киликию; благодарит Певкеста
    за то, что он поймал Никона, раба Кратера; Мегабизу приказы­вает схватить раба, нашедшего убежище в храме, но только, если он сумеет вызвать его оттуда: в храме его не трогать. Рас­сказывают, что в начале своего царствования, разбирая уголовные дела, он во время обвинительной речи зажимал рукой одно ухо, чтобы оно не было осквернено клеветой на обвиняемого. Впослед­ствии его ожесточили многочисленные наветы; начинались они со справедливых обвинений, а затем сворачивали на сплошную ложь. Совсем уже не владел он собой, слыша, как его поносили: тут он становился злым и неумолимым, ибо дорожил славой больше жизни и власти.

    Он выступил опять против Дария, чтобы дать ему еще сражение* Услышав, что Бесс захватил его, он отпустил фессалийцев, при­бавив к их жалованью в подарок 2000 талантов. Во время пре­следования (оно было длинным и трудным: за 11 дней люди про­скакали 3300 стадий) большинство выбилось из сил, особенно когда пришлось идти по безводной местности. Тут ему встрети­лось несколько македонцев, везших с собой на мулах меха с во­дой. Видя, что Александр изнемогает от жажды (был как раз пол­день), они быстро налили воды в шлем и поднесли ему. Он спро­сил, кому они везут воду. «Нашим сыновьям, — ответили те, — но если ты останешься жив, то не беда, даже если мы их загубим, мы народим других». После этих слов он взял шлем в руки. Оглядевшись и видя, что все всадники, окружавшие его, вытянули головы и смотрят на него, он отдал шлем, ничего не отпив, по­благодарил давших и сказал: «Если я попью один, то они вот па­дут духом». Видя его самообладание и великодушие, всадники закричали: «Смело веди нас!» — и стегнули лошадей: они не же­лают знать ни усталости, ни жажды и вообще не считают себя смертными людьми, пока с ними такой царь.

    43

    Все полны были одинакового рвения, но, говорят, только 60 человек ворвались в неприятельский лагерь. Не обращая вни­мания на кучи брошенного серебра и золота, минуя множество повозок с детьми и женщинами, ехавших в разные стороны без возниц, они стремились нагнать находившихся впереди, рас­считывая, что там окажется Дарий. С трудом нашли его; он лежал в повозке весь исколотый дротиками и уже почти кончался. Все же он попросил пить; выпив холодной воды, он сказал По­листрату, подавшему ему: «Самое большое из моих несчастий в том, что я не могу отплатить добром за добро. Александр отблагодарит тебя, Александру же воздадут боги за его доброту к моей матери, жене и детям. Протягивая тебе руку, я протягиваю ее ему»* Сказав это и взяв Полистрата за руку, он умер.

    Александр подошел и явно опечалился несчастьем Дария. Рас­стегнув свою хламиду, он завернул в нее его тело. Настигнув впоследствии Бесса, он казнил его лютой смертью: два стройных дерева согнули вершиной к вершине; убийцу привязали к обоим, затем деревья отпустили; они стремительно выпрямились, ра­зодрав тело пополам. Тогда же, облачив по-царски тело Дария, он отослал его к его матери, а брата Эксафра взял в число «друзей».

    44

    С войском самым свежим вторгся он в Гирканию; тут он увидел морской залив, который был, по-видимому, не меньше Понта; вода в нем оказалась преснее, чем в другом море. Собрать о нем точные сведения он не смог и предположил, что скорее всего это лиман Мэотийского озера. Люди, занимающиеся изучением при­роды, давно уже знали истину; за много лет до Александрова по­хода они писали, что Внешнее море врезается в материк четырьмя заливами, и это из них самый северный: он называется и Гиркан- ским, и Каспийским морем.

    Тут какие-то варвары неожиданно напали на конюхов, вед­ших Букефала, и отняли его. Александр рассвирепел; он отправил к ним глашатая и пригрозил, что перебьет всех с женами и детьми, если ему не вернут лошадь. Когда же они пришли к нему, привели лошадь и сдали ему свои города, он обошелся со всеми ласково, а взявшим лошадь дал за нее выкуп.

    45

    Отсюда он снарядился в Парфию и тут как-то на досуге впер­вые надел варварскую одежду. Может быть, он хотел приобщиться к местным нравам — принятие того, к чему люди привыкли и с чем сроднились, весьма способствует их умиротворению, — может быть, он незаметно пытался внушить македонцам мысль о том, что ему надо кланяться в ноги, и постепенно приучал их мириться с переменой в образе жизни. Он, однако, не принял целиком ми- дийского облика, столь варварского и чуждого: не надел ни шта­нов, ни верхней одежды с рукавами, ни тиары, но устроил себе что-то среднее между персидской и македонской одеждой: она была скромнее первой и пышнее второй. Он надевал ее сначала только дома, принимая варваров и «друзей», а затем стал появ­ляться в таком виде на людях и на больших приемах. Македонцев огорчало это зрелище, но, чтя доблесть царя, думали: следует ему иногда уступать в том, что доставляет ему удовольствие и служит к его славе. А кроме того, его недавно ранило стрелой в голень, так, что откололся кусок от берцовой кости; камнем его так уда­
    рили в шею, что у него надолго потемнело в глазах. Тем не менее он, не щадя себя, подвергался опасностям: перейдя реку Орексарт (сам он думал, что это Танаис) и обратив скифов в бегство, он ста­дий 100 гнался за ними, хотя и страдал расстройством желудка.

    46

    Здесь, по рассказу многих, в том числе Клитарха, Поликлета, Онесикрита, Истра и Антигена, к нему прибыли амазонки. Ари­стобул, Харет, секретарь Александра, Гекатей эретриец, Пто­лемей, Антиклид, Филон фиванец, Филипп из Феангел, Филипп халкидец и самосец Дурис считают этот рассказ выдумкой. В пользу их свидетельствует, по-видимому, и сам Александр. По­дробно описывая всё Антипатру, он говорит, что царь скифов пред­лагал ему в жены свою дочь, но об амазонках не упоминает. Рас­сказывают, что много лет спустя Онесикрит читал Лисимаху, тогда уже царю, четвертую свою книгу, где говорится об амазонках. Лисимах, спокойно улыбнувшись, спросил: «Где же я тогда был?». Восторг перед Александром, конечно, не уменьшится от того, при­нять этот рассказ или отвергнуть.

    47

    Боясь, как бы македонцы не отказались идти дальше, он оста­вил на месте большое число их, а сам с лучшими воинами, которые были с ним в Гиркании (20 ООО пехоты и 3000 всадников), решился на такую попытку. Он сказал, что они мелькнули теперь для варваров, как сновидение; если же они уйдут, только взволновав всю Азию, то варвары сразу же кинутся на них, как на беззащит­ных женщин. Он говорил, что он не держит желающих уйти; они засвидетельствуют, что Александр, приобретя вселенную для македонцев, был ими оставлен ... он идет в поход с «друзьями» и добровольцами. Почти в таких словах писал он об этом Анти­патру, а также и о том, что после этой речи все закричали: пусть ведет их, куда только захочет. После того, как опыт с этой частью войска прошел удачно, нетрудно уже было склонить все войско: оно охотно последовало за ним.

    Он все более усваивал себе местный образ жизни; коренных же обитателей приучал к обычаям македонским. Он считал, что во время его длительного отсутствия все устроится лучше без наси­лия путем дружественного общения и взаимного приспособления. Поэтому он отобрал 30 000 мальчиков и велел учить их греческой грамоте и приучать пользоваться македонским вооружением; к ним приставили много учителей. Заключен был и брак с Рок­саной — по любви: он увидел ее, цветущую красавицу, на пи-


    рушке в каком-то хороводе — брак, вполне соответствовавший положению дел. Варваров он ободрил, как одноплеменников жены Александра, и они стали относиться к нему с большой любовью, уважая чистоту его поведения: с единственной женщиной, по­бедившей его, он не захотел вступить в незаконную связь.

    Из его ближайших друзей Гефестион одобрял его поведение и так же, как он, изменил свой образ жизни; Кратер оставался верен отцовским обычаям. Первый помогал ему в сношениях с варварами, второй — с греками и македонцами. Вообще Ге­фестиона он особенно любил, а Кратера уважал; он и считал, и всегда говорил, что Гефестион любит Александра, а Кратер — царя. Между обоими поэтому существовала тайная вражда, и столкновения между ними бывали часто. Однажды в Индии они кинулись друг на друга, схватившись за мечи; «друзья» бросились на помощь каждому. Александр подбежал и стал открыто бранить Гефестиона, называя его легкомысленным и безумным: неужели он не понимает, что если у него отнимут Александра, то он будет ничто. Наедине он горько упрекал Кратера. Он свел обоих, по­мирил их и поклялся Аммоном и другими богами, что их он любит больше всех, но если он узнает, что они опять поссорились, то он убьет или обоих, или зачинщика. После этого, говорят, они не задевали друг друга ни словом, ни делом.

    48

    Филота, сын Пармениона, пользовался большим уважением среди македонцев. Его считали первым после Александра по му­жеству, выносливости, щедрости и верности друзьям. Рассказы­вают, что кто-то из близких ему попросил у него денег; Филота распорядился выдать. Управитель заявил, что денег нет. «Что ты говоришь? — сказал Филота. — Разве у тебя нет чаши или гиматия?». Его высокомерие, богатство, роскошь в одежде и об­разе жизни были недопустимы для частного лица; в той важности и в том величии, какие он придавал себе, было что-то поддельное и грубое и ничего привлекательного. К нему начали относиться с подозрением и завистью, так что Парменион сказал ему однажды: «Сын мой, будь-ка поменьше». Перед Александром его осыпали клеветами уже с давних пор. Когда после поражения Дария в Ки­ликии забрали его богатства в Дамаске, в лагерь доставили много рабов; среди пленных оказалась красавица-женщина родом из Пидны; звали ее Антигоной. Филота получил ее себе. Однажды он, сильно подвыпив, откровенно разговорился со своей любовни­цей — для юноши это естественно — и стал рассказывать ей о своих военных подвигах: себе и отцу он приписывал самые ве­ликие дела; Александра называл мальчишкой, который пожал 18 Арриан. Поход Александра
    плоды их трудов: царский титул. Женщина пересказала это кому-то из своих близких; тот, как водится, еще другому — слух дошел до Кратера. Взяв с собой женщину, он тайно привел ее к Алек­сандру. Царь выслушал ее, велел вернуться обратно к Филоте и обо всем, что она от него узнает, сообщать Александру.

    49

    Филота, таким образом, и не знал о том, что против него умы­шляют; он продолжал жить с Антигоной и часто в гневе и раздра­жении бросал против царя неподобающие речи. Александр мол­чал и терпел, несмотря на сильные улики против Филоты: он или полагался на расположение к себе Пармениона, или же боялся известности и влияния их обоих.

    В это время один македонец, по имени Лимн из Халестры, за­думав заговор против Александра, пригласил участвовать в нем одного юношу, Никомаха, которого любил. Тот отказался и рас­сказал о готовящемся покушении своему брату, Кебалину. Тот отправился к Филоте и попросил его представить их Александру, потому что у них имеются нужные для него и важные сведения. Филота, по какому-то побуждению (в чем было дело, неизвестно), не отвел их, сказав, что царь занят другими, более важными делами. Так повторилось дважды. Тогда, заподозрив Филоту, они обра­тились к кому-то другому, были проведены к Александру и сна­чала донесли про Лимна, а затем вскользь упомянули, что они дважды были у Филоты, но тот не обратил на них внимания.

    Александр в сильном раздражении послал схватить Лимна; тот стал защищаться, и посланец убил его, и это еще больше обеспокоило Александра: он считал, что исчезли все улики, изобличавшие заговор. На Филоту он горько досадовал, и тут старые враги его воспользовались случаем: стали открыто гово­рить, что легкомысленно со стороны царя думать, будто Лимн, простой человек из Халестры, мог один, сам от себя, отважиться на такое дело; был он только слугой, вернее даже просто оружием, которое метнула более сильная рука; заговорщиков следует искать среди тех, кому всего выгоднее было скрыть заговор. Так как царь жадно прислушивался к таким речам и предполо­жениям, то на Филоту взвели бесчисленное количество клеветы. Его схватили и стали допрашивать; «друзья» присутствовали при пытках; Александр слушал, растянувшись за занавеской. Го­ворят, когда Филота с жалобным воплем и униженной мольбой обратился к Гефестиону и окружавшим его, Александр восклик­нул: «Ты, жалкий трус! И ты берешься за такие дела!».

    После смерти Филоты он сразу же отправил в Мидию и велел убить Пармениона, человека, много сделавшего вместе с Филип-


    пом; из людей старшего поколения, близких к Александру, един­ственного, кто уговаривал его вступить в Азию или особенно на этом настаивал; из трех сыновей, которые у него были, двоих он видел убитыми на войне, с третьим погиб сам.

    Эти поступки внушили страх перед Александром многим из «друзей», особенно же Антипатру. Он тайно послал к этолийцам и заключил с ними союз. Этолийцы боялись Александра, памятуя о восстании на Эниадах, узнав о котором, он сказал, что этолийцев накажут не дети Эниадов, а он сам.

    50

    Вскоре очередь дошла до Клита. Если просто рассказать о его конце, то покажется, что Александр поступил с ним еще свирепее, чем с Филотой, но если обдумать и причину его гибели, и время ее, то мы увидим, что сделал это царь не по намерению, а по несчастт ному случаю: гневом и опьянением Клита воспользовался злой демон.

    Все произошло таким образом. Кто-то привез царю фруктов из Эллады. Восторгаясь их зрелостью и красотой, он позвал Клита, желая показать их и передать ему. Клит занят был жертво­приношением; приостановив его, он пошел к царю и вслед за ним пошли три овцы, обреченные на заклание. Узнав об этом, царь посоветовался с прорицателями Аристандром и лаконцем Клео- меном, и когда они сказали, что это плохое знамение, он велел сейчас же принести жертву за Клита. Сам он за три дня до того видел странный сон. Ему приснилось, будто Клит сидит вместе с сыновьями Пармениона — их уже не было в живых — все в чер­ных гиматиях. Клит едва успел кончить жертвоприношение и прямо пошел на обед; царь уже принес жертву Диоскурам.

    Пирушка была в разгаре: молодежь выпила крепко. Затянули песню какого-то Праниха или, как говорят некоторые, Пиериона, написанную на позор и осмеяние полководцев, недавно разби­тых варварами. Гости постарше рассердились и стали бранить и поэта, и певца, но Александр с товарищами слушали с удоволь­ствием и поощряли продолжать. Клит, уже пьяный, дерзкий и чванливый по характеру, негодовал больше всех: нехорошо, го­ворил он, в присутствии варваров и врагов оскорблять македон­цев, которые и в несчастье выше тех, кто над ними смеется. Але­ксандр заметил, что Клит, называя трусость несчастьем, выступает себе на защиту. Клит встал: «Эта самая трусость спасла тебя, сына богов, когда ты убегал от Спифрадатова меча. Македонцы своей кровью и ранами подняли тебя так высоко, что ты выдаешь себя за сына Аммона и отрекаешься от отца — Филиппа».

    51

    Александр вспылил: «Негодник! Ты думаешь, мне приятно, что ты постоянно говоришь об этом и мутишь македонцев?». — «И нам неприятно, что за труды наши получили мы такую награду: счастливы те, кто уже умер и не увидел, как мидийские палки гла­дят македонцев и как македонцы просят персов пустить их к царю». Так свободно говорил Клит; Александр и сидевшие около вско­чили, осыпая Клита бранью, а старшие старались унять смятение. Александр повернулся к Ксенодоху, уроженцу Кардии, и к Ар­темию, колофонцу: «Не кажется ли вам, что эллины среди маке­донцев кажутся полубогами, расхаживающими среди зверей?». Клит предложил Александру говорить не обиняками, а сказать прямо, чего он хочет, или не приглашать к обеду людей свобод­ных, имеющих право говорить открыто: пусть живет с варварами и рабами, которые будут падать ниц перед его персидским поясом и беловатым хитоном. Александр, совсем вне себя от гнева, бро­сил в него яблоком, лежавшим около, и стал искать меч. Аристон телохранитель успел его убрать; остальные с мольбами окружили его. Он вскочил и стал на македонском наречии кричать и сзы­вать оруженосцев: это было сигналом большой тревоги. Трубачу он велел трубить и ударил его кулаком, потому что он медлил и не хотел выполнять приказания. Впоследствии он пользовался большим уважением, так как главным образом благодаря ему в лагере не произошло смятения. Клита крепко держали друзья; с трудом вытолкали его из комнаты. Он тут же вошел через другие двери, смело и презрительно декламируя стихи из Эврипидовой «Андромахи»:

    «. . . как ложен суд толпы!».

    Схватив копье у кого-то из копьеносцев, Александр пронзил им Клита, шедшего ему навстречу из-за дверного занавеса. Тот упал со стоном и хрипом: жизнь сразу покинула его. Придя в себя, видя, что все «друзья» стоят в безмолвии, Александр стремительно выхватил копье из убитого и хотел вонзить его себе в горло. Его удержали; телохранители, взяв его за руки, силой перенесли царя в спальню.

    52

    Он провел всю ночь, горько рыдая и жалуясь. Наступил день; он не мог уже кричать и плакать и лежал безмолвно, тяжко сте­ная. «Друзья», испугавшись этого молчания, вломились к нему. Ни на чьи слова не обращал он внимания, но когда Аристандр, прорицатель, напомнил ему сон о Клите и бывшее потом знамение
    и сказал, что все случившееся давно было предначертано судьбой, он как будто стал успокаиваться.

    Поэтому к нему пустили философа Каллисфена, родственника Аристотеля, и абдерита Анаксарха. Каллисфен старался утешить его незаметным образом, не касаясь больного места, словами крот­кими и глубокомысленными. Анаксарх, с самого начала шедший своей дорогой в философии и приобретший имя своим презрением и пренебрежением к принятому и обычному, войдя, сразу закри­чал: «И это Александр, на которого смотрит теперь вся вселенная! Он валяется в слезах, как раб, в страхе перед людскими законами и укорами, а ему подобает стать для людей законом и мерилом справедливого. Ты побеждал, чтобы управлять и властвовать, а не быть рабом пустых мнений! разве ты не знаешь, зачем рядом с Зевсом восседают Справедливость и Правосудие? Затем, чтобы всякий поступок властителя почитался правосудным и справедли­вым!». Такими словами Анаксарх облегчил горе царя, но и внушил ему больше гордости и презрения к закону. Сам он удивительно приноровился к царю и отвратил его от общения с Каллисфеном, вообще неприятного Александру за его строгость и серьезность.

    Рассказывают, что однажды за обедом зашла речь о временах года и составе воздуха. Каллисфен, разделяя мнение говоривших, сказал, что климат тут гораздо холоднее и суровее, чем в Элладе. Анаксарх возражал, стремясь взять верх. «Тебе необходимо со­гласиться, что здесь холоднее: там ты ходил зимой в стареньком плаще, а здесь укрываешься тремя коврами». Анаксарха раздра­жили и эти слова.

    53

    Остальных софистов и льстецов Каллисфен раздражал. Мо­лодежь толпилась около него, занимаясь философией; людям постарше он не меньше нравился своей жизнью, упорядоченной, серьезной, независимой и подтверждавшей причину, которая, как говорили, заставила его покинуть родину. Он примкнул к Александру, желая вернуть на родину сограждан и восстановить родной город. Завидовали его славе, но и сам он давал повод кле­ветникам; он в большинстве случаев отказывался от приглашений, а его мрачность и молчаливость в обществе казалась осуждением происходящего. Александр сказал про него:

    «Мудрец мне ненавистен, кто не мудр себе».

    Рассказывают, что однажды за обедом, где присутствовало много званых гостей, его стали просить произнести за чашей похвальное слово македонцам. Оно так удалось Каллисфену, что
    все встали, аплодируя ему, и забросали его венками. Александр сказал, цитируя Эврипида:

    «„Прекрасна тема — речь сказать легко14,

    покажи нам свое искусство, обвиняя македонцев: пусть они станут лучше, узнав о своих недостатках». Тогда Каллисфен, отрекшись от прежних слов, откровенно высказался относительно македонцев и указал, что только раздоры среди эллинов сделали Филиппа великим и сильным: «Когда все во вражде, и самому плохому до­стается почет». Это породило у македонцев жестокую к нему не­нависть. Александр же заметил, что Каллисфен обнаружил не свое искусство, а лишь нелюбовь к македонцам.

    54

    Гермипп говорит, что чтец Каллисфена, Стриб, сообщил об этом Аристотелю; Каллисфен же, понимая, что царь ему вражде­бен, уходя от него, повторил два или три раза:

    «Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный». Аристотель, по-видимому, верно заметил, что Каллисфен прекрасно владеет речью и силен в этом, но ума у него нет.

    Во всяком случае, он решительно как философ отвергал обряд земного преклонения перед Александром — и единствен­ный — открыто высказал то, о чем думали, негодуя в душе, лучшие из пожилых македонцев; он избавил от великого срама греков и Александра от еще большего: он удержал его от введе­ния этого обряда, хотя, видимо, скорее принудил к этому царя,*чем убедил; себя же он погубил. Харет митиленец рассказывает, что Александр на пиру, отпив, протянул чашу кому-то из «друзей». Тот взял ее, подошел к очагу, выпил и сначала земно поклонился Александру, затем поцеловал его и опять возлег. То же самое сде­лали все подряд; Каллисфен же, взяв чашу сам (царь не обращал на него внимания и разговаривал с Гефестионом), отпил и подошел к Александру поцеловать его. Тут Деметрий, прозванный Фидо- ном, воскликнул: «Царь! Не целуй его! Он, единственный, не поклонился тебе!». Александр отвернулся, а Каллисфен сказал во всеуслышание: «Ухожу одним поцелуем беднее».

    55

    Так началось отчуждение между обоими. Во-первых, царь поверил словам Гефестиона: будто Каллисфен сговорился с ним поклониться царю, а затем нарушил этот договор. Потом вы­нырнули Лисимахи и Гагноны с разговорами о том, что софист расхаживает с таким гордым видом, словно он сокрушил тиранию,
    а юнцы сбегаются к нему и почтительно ходят за ним, как за един­ственным среди многотысячной толпы свободным человеком. По­этому, когда был раскрыт заговор Гермолая против Александра, то правдоподобными оказались обвинения клеветников: будто Гермолай предложил вопрос: «Как может человек больше всего прославиться?». И Каллисфен ответил: «Убив самого прославлен­ного». Побуждая Гермолая на это дело, он советовал ему не бо­яться золотой кровати, а помнить, что он подходит к человеку, который может и заболеть, и быть ранен. Из сообщников Гермолая, однако, ни один, даже в самых страшных пытках, не оговорил Каллисфена. И сам Александр тогда же писал Кратеру, Атталу и Алкете, что юноши под пытками согласно утверждали, что все затеяли они одни и что никто, кроме них, о заговоре ничего не знал. Позже, в письме к Антипатру он обвинял уже заодно и Кал­лисфена: «Юношей, — пишет он, — македонцы побили камнями; софиста же я накажу сам, накажу и тех, кто прислал его, и тех, кто принимал по городам, умышляющим против меня». Этими словами он прямо указывал на Аристотеля, который воспитал у себя Каллисфена; он приходился ему родственником: был сыном Геро, двоюродной сестры Аристотеля. Одни говорят, что Александр его повесил, другие, что он заболел и умер в заключении, по словам Харета — после семимесячного заключения: Александр держал его в тюрьме, чтобы судить потом в присутствии Аристо­теля. В это время Александр был ранен в Индии, а Каллисфен умер от невероятной толщины, заеденный вшами.

    56

    Все это случилось позднее. Коринфянин Демарат хотя и со­старился, но почитал вопросом чести побывать у Александра. Поглядев на него, он сказал, что великой радости лишились эллины, умершие раньше, чем увидеть, что Александр воссел на трон Дария. Он недолго, однако, пользовался милостью царя: немощный старец, он скончался и почтен был пышными похоро­нами: воины насыпали в память его курган огромной окружности и 8Э локтей высоты. Останки его везла к морю роскошно украшен­ная четверня.

    57

    Собираясь в поход на Индию и видя, что войско, уже отяго­щенное множеством добычи, тяжело на подъем, он как-то рано утром веЛел нагрузить повозки и поджечь их — сначала свои собственные, затем повозки «друзей» и, наконец, и остальных македонцев. Замысел этот было труднее составить, чем выпол­нить. Огорчил он немногих; большинство же с восторгом, крича
    и ликуя, отдали необходимое нуждавшимся, а лишнее истребили и сожгли. Это укрепило решение Александра двинуться дальше. Стал он уже грозен и виновных наказывал неумолимо. Менандра, одного из «друзей», которого он поставил начальником какого-то укрепления, он казнил за то, что тот не захотел там остаться; Орсодата, участника восстания, убил своей рукой из лука. Когда какая-то овца объягнилась ягненком, у которого на голове ока­залось нечто, видом и цветом похожее на тиару, а с обеих сторон ее по ядру, он пришел в ужас от этого знамения и подверг себя очищению у вавилонских жрецов, к которым обычно в таких случаях и прибегал. «Друзьям» он объяснял, что смущается не за себя, а за них: как бы, если он покинет их, божество не пере­дало власть человеку низкому и слабому. Он, однако, ободрился от другого счастливого знамения. Главный постельничий, маке­донец Проксен, расчищая у реки Окса место для царской палатки, раскопал источник жирной сверкающей влаги. Когда он отчерпал то, что было сверху, то ключом забила чистая прозрачная жид­кость, совершенно схожая с оливковым маслом и по вкусу, и по запаху, но ни с чем не сравнимая по своему сверканию и блеску. Между тем в земле этой маслина не растет. И в Оксе вода, говорят, такая мягкая, что на коже при купанье выступает жир. Что Александр чрезвычайно обрадовался этому знамению, видно из его письма Антипатру: он считал его самым важным из всех, по­сланных ему божеством. Прорицатели истолковали его так: по­ход будет славным, но трудным и тяжелым: бог ведь дал людям оливковое масло в облегчение от трудов.

    58

    Много опасностей выпало ему в сражениях; открылись раны, полученные в юности. Воины же гибли главным образом вслед­ствие недостатка припасов и тяжелого климата. Александр счи­тал для себя честью преодолевать судьбу отвагой, а полки врагов — храбростью; по его мнению, смелый возьмет все; труса не защи­тит ни одна крепость. Рассказывают, что во время осады отвесной недоступной скалы, на которой находилась крепость Сисимифра, солдаты совершенно пали духом. Александр спросил Оксиарта, что за человек Сисимифр. Тот ответил, что это трус из трусов. «По твоим словам выходит, что крепость мы можем взять: ее основание не крепкое». Он и взял ее у перепуганного Сисимифра. Поручив осаду другой столь же отвесной скалы с крепостью от­рядам македонской молодежи, он, поздоровавшись с одним юно­шей, которого звали Александром, сказал: «Ты мне тезка; из-за одного имени надлежит тебе быть удальцом». Когда юноша пал, доблестно сражаясь, Александр очень сокрушался. Когда маке­
    донцы медлили подступить к Нисе (под городом протекала глу­бокая река), Александр, став над рекой, воскликнул: «Бездель­ник я! Не выучился плавать!» — и уже собирался со щитом в ру­ках начать переправу. По окончании сражения к нему пришли послы из осажденных городов с просьбами. Вид его, покрытого грязью, еще в доспехах, потряс их сначала ужасом. Затем ему принесли подушку, и он предложил старшему из послов сесть на ней; звали его Акуфис. В изумлении от его мягкости и дружелю­бия, Акуфис спросил, что им делать, чтобы угодить ему и стать его друзьями. «Пусть они поставят тебя своим правителем, — ответил Александр, — а мне пришлют сотню отборных людей». Акуфис засмеялся: «Я лучше буду управлять, царь, если пошлю тебе не отборных людей, а отъявленных негодяев».

    59

    Судя по рассказам, владения Таксила в Индии не уступали величиной Египту, отличались большим плодородием и превос- ходными пастбищами. Сам он был человеком мудрым. Приветливо встретив Александра, он сказал ему: «Зачем нам, Александр, воевать и сражаться друг с другом? Или ты пришел отобрать от нас воду и насущный хлеб? Только в таком случае люди, не по­терявшие разума, начинают войну. Если же всего остального добра у меня больше, чем у тебя, я готов поделиться, а если меньше, то я охотно воздам тебе благодарностью за твою ласку». Александр, радостно пожимая ему руку, ответил: «И ты думаешь, что после таких дружеских слов наше свидание обойдется без битвы? И ты ничего не выиграешь: я буду биться и сражаться с тобой — до­бром: не допущу, чтобы тут ты одолел меня». Получив от Таксила много даров, Александр дал ему еще больше, и, наконец, подарил ему тысячу талантов деньгами. Этим он очень огорчил своих «друзей», но многих варваров сильно расположил к себе.

    Самые воинственные из индов, нанимаясь в солдаты по го­родам, мужественно защищали их и доставили Александру много бед. В каком-то городе он договорился с ними и заключил мир. Они ушли; захватив их в дороге, он всех перебил. Это как пятно на его воинской деятельности; во всех остальных случаях он воевал честно, по-царски.

    Не меньше хлопот доставляли ему философы: они поносили царей, перешедших на его сторону, и поднимали восстания среди свободных племен. Поэтому он много их перевешал.

    60

    Войну с Пором он описал в письмах: между обоими лагерями, рассказывает он, протекал Гидасп; Пор поставил слонов насупро­тив переправы и не спускал глаз с нее. Александр ежедневно под­
    нимал в лагере великий грохот и шум, приучая варваров к тому, чтобы не обращать на это внимания. В одну бурную и безлунную ночь, взяв с собой часть пехоты и отборных всадников, он прошел далеко вперед, оставив неприятеля за собой, и переправился на небольшой остров. Тут полил проливной дождь; над лагерем разразилась страшная гроза. Он видел, как молнии поражали людей, и они умирали, обгорев, но все равно снялся с островка и переправился на противоположный берег. Течение Гидаспа стало стремительным; вода от ливня поднялась и образовала боль­шую промоину, куда и устремилась значительной своей частью. Сол­даты едва-едва добрались до середины этого места: было скользко, и вода все время их захлестывала. Говорят, Александр сказал: «Если бы вы поверили, афиняне, сколько опасностей я терплю ради вашей славы». Это рассказывает только Онесикрит; сам же Александр пише'
    1, что они бросили плоты и перешли с оружием через промоину по грудь в воде. Переправившись, он с конницей на 20 стадий опередил пехоту, рассчитывая таким образом: если на него нападет конное войско, то перевес будет целиком на его стороне; если неприятель двинет на него пехоту, то его пехотинцы успеют подойти к нему. Осуществилось первое. На него бросились 1000 всадников и 60 колесниц; колесницы были все захвачены; всадников полегло 400. Пор* сообразив, что Александр перепра­вился через реку, пошел навстречу со всем войском, оставив только охрану, которая помешала бы переправиться остальным маке­донцам. Испугавшись слонов и большого войска, Александр ринулся на левое крыло неприятеля сам, а Кену приказал напасть на правое. Неприятельские солдаты, поворачивая вспять, от­ступали с обеих сторон до линии слонов и зажимали в клещи напиравших. Началась рукопашная беспорядочная схватка; едва лишь в восьмом часу вечера прекратилось сражение.

    Так рассказывал в своих письмах виновник этого сражения. Большинство писателей согласно пишут, что Пор был ростом в 4 с половиной локтя и по своему росту и весу так же подходил к слону, — хотя слон и был из самых больших, — как всадник подходит к лошади. Слон этот обнаружил замечательную сообра­зительность и заботливость о царе: пока тот был в силах, слон гневно отбивал и отбрасывал нападающих; когда же он заметил, что Пор изнемогает от ран, нанесенных стрелами, он, боясь, как бы царь не свалился с него, медленно опустился на колени и поти­хоньку одну за другой стал выдергивать хоботом из него стрелы.

    Когда Александр спросил взятого в плен Пора, как с ним обращаться, тот ответил: «По-царски». На следующий вопрос Александра: не скажет ли он еще чего? Пор сказал: «В словах — по-царски — заключается всё». Александр не только оставил ему его царство под названием сатрапии, но еще добавил независимую
    область, которую покорил: там жило, говорят, 15 племен, было 5000 хороших городов и очень много селений. Над другой об­ластью, втрое большей, он поставил сатрапом Филиппа, одного из «друзей».

    61

    После битвы с Пором умер и Букефал, не сразу, впрочем, -а позднее. Большинство говорит, что он умер, пока его лечили от ран, Онесикрит же — что от старости и переутомления: ему было уже 30 лет. Александр сильно горевал; он считал этого коня близким существом и другом. В память его он основал на Гидаспе город, который и назвал Букефалами. Рассказывают, что у него была любимая собака, Перита, которую он сам вырастил. Ли­шившись ее, он основал город, названный ее именем. Сетион говорит, что все это он слышал от лесбосца Потамона.

    62

    Война с Пором расхолодила македонцев: им не хотелось идти по Индии дальше. С трудом отбросили они его, хотя он выставил против них только 20 000 пехоты и 2000 конницы. Они решительно воспротивились Александру, принуждавшему их перейти через Ганг: они узнали, что шириной река эта в 32 стадии, глубиной в 100 оргий, а на противоположном берегу ее не видно земли под множеством вооруженных людей, коней и слонов. Рассказывали, что цари гандаритов и прасиев поджидают врага с войском в 80 000 всадников и 200 000 пехоты; имеется у них 8000 колес­ниц и 6000 боевых слонов. Это были не пустые слова. Сандракотт, ставший царем вскоре после этих событий, подарил Селевку 500 слонов и покорил всю Индию, пройдя по ней с шестисот­тысячным войском.

    Александр сперва в гневе и отчаянии лежал, затворившись в своей палатке: он считал, что если они не перейдут Ганга, то «се сделанное пойдет прахом; вернуться назад значило, по его мнению, признать свое поражение. «Друзья» приводили ему разумные доводы: солдаты толпились у дверей с плачем, криками и мольбами. Он, наконец, сдался и велел сниматься с лагеря, но ради прославления себя придумал много напыщенной лжи: велел изготовить оружие больших размеров, ясли и уздечки большего веса и разбросать их; воздвиг алтари богам, перед ко­торыми, перейдя реку, и доселе склоняются цари прасиев, при­нося жертвы греческим богам. Сандракотт юношей видел самого Александра и, говорят, впоследствии часто повторял, что Алек­сандру ничего не стоило довершить свое намерение: царя ненави­дели и презирали за его порочность и низкое происхождение.

    63

    Александр оттуда направился к Внешнему морю, выстроил много весельных судов и плотов и медленно стал спускать их вниз по рекам. Плавание это было, однако, и трудным и не обо­шлось без сражений: Александр, высаживаясь, осаждал города и все покорял. У маллов, которые считались самым воинственным племенем индов, он едва не погиб. Заставив градом стрел всех людей разбежаться со стен, он первым взошел на стену по пристав­ной лестнице. Лестница сломалась; варвары столпились под стеной и ранили его, целясь снизу. Солдат с ним было очень мало; собравшись с силами, Александр спрыгнул в середину вра­гов и, по счастью, стал на ноги, размахивая оружием. Варварам показалось, что перед ними стоит какой-то призрак весь в сия­нии. Поэтому они сначала кинулись в разные стороны, но затем, увидев, что с ним только два оруженосца, бросились к нему, и, пробив мечами и копьями его доспохи, нанесли ему несколько ран, хотя он и отбивался. Какой-то малл, стоя чуть подальше, с такой силой пустил в него стрелу, что она пробила панцирь и вонзилась в кость около соска. Александр, теряя силы от раны, согнулся пополам; поразивший его подбежал с варварским ме­чом в руках; Певкест и Лимней заслонили царя. Оба были ра­нены; Лимней умер, а Певкест продолжал сопротивляться, и Алек­сандр убил варвара. Покрытый ранами, он, наконец, после удара палицей по шее, прислонился к стене, не сводя глаз с неприятеля* В это время македонцы окружили его, выхватили (он был уже- без сознания) и отнесли в палатку. Тотчас же по лагерю пошла молва, что он умирает. С великим трудом отпилили деревянную часть стрелы, потом едва-едва сняли панцирь. Теперь предстояло вырезать острие, вонзившееся в кость; говорят, оно было шириной в три и длиной в четыре пальца. Пока его вынимали, он едва не- умер, впадая все время в обморочное состояние, но затем опра­вился. Опасность прошла, но он ослабел и долгое время лечился и жил по предписанию врачей. Узнав, что македонцы в лагере волнуются и хотят его видеть, он надел гиматий и вышел. Принеся жертву богам, он опять двинулся в путь, покоряя много земель и больших городов.

    64

    Он взял в плен десять гимнософистов,— как раз тех,, кото­рые особенно убеждали Саббу восстать и причинили очень много зла македонцам. Они славились своими меткими и краткими ответами. Александр предложил им несколько труднейших во­просов, сказав, что первым убьет того, кто даст неправильный ответ, а затем таким же образом подряд и остальных. Самому
    старшему велел он быть судьей и первым его и спросили: кого существует больше — живых или мертвых? Он ответил: «Живых; мертвых не существует». Второй на вопрос, земля или море кор­мит больше животных? ответил: «Земля, ибо море только часть земли». Третий на вопрос, какое животное хитрее всех? ответил: ч<То, которого человек доселе еще не знает». Четвертого спросили, на что он рассчитывал, подговаривая Саббу восстать: «Я хотел, чтобы он со славой жил или со славой умер», — ответил он. Пя­тый на вопрос, что появилось раньше другого: день или ночь, ответил: «День, одним днем раньше». Царь удивился, и тот ска­зал, что на запутанный вопрос и ответ будет запутанным. Перейдя к шестому, Александр спросил: «Как стать самым любимым?». — «Быть самым могущественным и при этом нестрашным». Из осталь­ных трех один на вопрос, как человеку стать богом, ответил: «Свершая то, что невозможно свершить человеку». Другой, спро­шенный, что сильнее, жизнь или смерть, ответил: «Жизнь: только она несет такие страдания». Последнего спросили: «До каких пор стоит человеку жить?». — «Пока смерть не покажется ему лучше жизни». Царь обратился к судье и велел высказать свое мнение. Тот ответил, что все ответы один хуже другого. «Ты и умрешь первым по твоему суду». — «Ни в коем случае, царь, если только ты не лгал, говоря, что казнишь первым того, кто отвечал хуже всех».

    65

    Александр одарил их и отпустил. К тем же, кого особенно про­славляли, жившим мирно, сами по себе, он отправил Онесикрита с просьбой прийти к нему. Онесикрит был философом, учившимся у Диогена киника. Он рассказывает, что Калан очень надменно и трубо велел ему скинуть хитон и слушать его речи голым: иначе он с ним разговаривать Не будет, приди он от самого Зевса. Дан- дам оказался ласковее: выслушав о Сократе, Пифагоре и Диогене, он сказал, что люди эти были, по его мнению, щедро одарены, но прожили свою жизнь слишком подчиняясь законам. По словам же других, Дандам только и сказал: «Чего ради Александр про­шел такую дорогу сюда?».

    Калана же Таксил уговорил явиться к Александру. Настоящее имя его было Сфин, но так как в индийском произношении слово 7аТре звучит хаХв — так он и здоровался со встречными, то греки и прозвали его Каланом. Рассказывают, что он на примере показал Александру, что такое его власть. Он разложил на земле между зрителями сухую, совершенно иссохшую кожу и наступил на один край ее: в этом одном месте кожа и прилегла к земле, в остальных вся поднялась. Калан обошел ее всю кругом, показывая, что то же самое происходит, на какой бы край он ни наступил. Наконец,
    он стал на середину кожи: она лежала неподвижно. Он хотел об­разно показать Александру, что ему следует утвердить главным образом центральную власть и не отлучаться далеко.

    66

    Спуск по рекам к морю занял семь месяцев. Войдя в Океан,, он подошел к острову, который он сам назвал Скиллустидой; дру­гие называли его Псилтуккой. Тут он высадился, принес жертву богам и, насколько возможно, ознакомился с природой моря и по­бережья. Затем он помолился богам, прося, чтобы ни один человек не перешел за грань, достигнутую им в его походах, и повернул обратно. Флоту он велел плыть, имея Индию справа; начальником его назначил Неарха, а главным кормчим Онесикрита. Сам он двинулся сушей через землю оритов, прошел через величайшие лишения и погубил столько людей, что боеспособного войска не вывел из Индии и четвертой части. А было у него пехоты 120 ООО, а конницы около 15 ООО. Люди гибли от тяжких болезней, плохой пищи и засухи, а больше всего от голода: войско шло по земле, которая не засевалась и нищее население которой ничего не имело, кроме малого числа беспородных овец, привыкших питаться мор­ской рыбой. Мясо их поэтому было плохим и зловонным. С трудом за 60 дней пересекло войско эту страну; войдя в Гедросию, люди оказались среди полного изобилия, так как ближайшие цари и сатрапы всё заготовили.

    67

    Взяв с собой войско, он в течение семи дней прошел празднич­ной процессией через Карманию. Его медленно везла восьмерка лошадей; вместе с «друзьями» он непрерывно днем и ночью пиро­вал, восседая на высокой, хорошо видной четырехугольной пло­щадке. За ним следовало множество повозок; на одних были за­навесы из пурпурных и пестрых тканей; другие осеняла всегда све­жая зелень ветвей. На них ехали тоже «друзья» и военачальники, увенчанные, с кубками в руках. Ты не увидел бы ни щита, ни шлема, ни македонского копья: по всей дороге солдаты из больших бочек и кратеров черпали вино чашами, рогами, фракийскими кубками и пили за здоровье друг друга; одни шли вперед, другие уклады­вались тут же наземь. Вся местность была полна звуками свирелей, флейт, лир и возгласами вакханок. Беспорядок в этом бродячем шествии соединялся с вакхической разнузданностью: словно сам Вакх присутствовал здесь и сопровождал свой комос.

    Когда Александр прибыл в царский дворец в Гедросии, он ре­шил опять устроить празднества для своих солдат. Рассказывают,
    что он в пьяном виде смотрел на состязание хоров. Его любимец Багой оказался победителем в пляске; во всем убранстве своем он прошел по театру и сел возле царя. Македонцы при виде этого стали рукоплескать и кричали, требуя, чтобы царь поцеловал его, пока тот не обнял и не поцеловал его.

    68

    Тут обрадовало его возвращение Неарха и его спутников. Выслушав рассказ об их плавании, он снарядился спуститься вниз по Евфрату с большим флотом, затем переправиться в Аравию и Ливию и через Геракловы Столбы войти во Внешнее море. Разно­образнейшие суда строили ему в Фапсаке; отовсюду собирались матросы и кормчие. Но трудности его похода в глубь Азии, рана, полученная у маллов, огромные потери в войске, о которых гово­рилось выше, неуверенность в его возвращении — все это побу­ждало покоренные народы к восстаниям, а стратегам и сатрапам давало возможность творить обиды, наживаться и насильничать. Повсюду начались восстания и волнения. Олимпиада и Клео­патра, поднявшись на Антипатра, разделили власть: Олимпиада взяла себе Эпир, Клеопатра Македонию. Услышав об этом, Алек­сандр сказал, что мать его приняла лучшее решение: македонцы не потерпят, чтобы над ними царствовала женщина. Он снова ото­слал Неарха в море, узнав, что все побережье кишит врагами; сам выступил и наказал преступных сатрапов. Оксиарта, одного из сыновей Абулита, он своей рукой пронзил копьем; Абулит не приготовил никаких припасов и только привез царю 3000 талантов. Александр велел засыпать денег лошадям. Они к ним не притрону­лись, и царь, сказав: «Какая мне польза от того, что ты заготовил», велел посадить Абулита в тюрьму.

    69

    В Персии прежде всего он роздал денег женщинам, следуя обычаю персидских царей: всякий раз, приезжая в Персию, они давали каждой по золотой монете. Поэтому-то, говорят, некоторые цари редко приезжали в Персию; Ох же не был ни разу, по скупо­сти чуждаясь отчизны.

    Найдя могилу Кира разрытой, он казнил виновного, хотя пре­ступник был родом из Пеллы и принадлежал к видным ее гражда­нам. Звали его Полимах. Прочитав надпись, Александр велел вы­бить ее внизу гробницы по-гречески. Вот она: «О, человек, кто бы ты ни был и откуда бы ни пришел (я знаю, что ты придешь)! Ях

    Кир, владевший персидским царством. Не отказывай мне в гор­сти праха, которая покрывает мое тело». Надпись эта произвела сильное впечатление на Александра: ему представилась и невер­ность, и шаткость человеческих дел.

    Вскоре после этого Калан, замученный болезнью желудка, стал просить, чтобы ему сложили костер. Подъехав к нему на ло­шади, он помолился, совершил над собой возлияния и бросил как жертву в огонь пучок волос. Собираясь взойти на костер, •он простился с македонцами, которые тут присутствовали, уго­варивал их весело провести этот день, пируя вместе с царем; с ним, сказал он, вскоре он увидится в Вавилоне. После этих слов юн возлег, закутался и не шевельнулся при приближении огня; оставаясь лежать в той же позе, он принес себя в жертву богам по древнему закону тамошних мудрецов. (Много лет спустя так же поступил в Афинах другой инд, спутник Цезаря. До сих пор там показывают памятник, который так и зовется: «памятник инда»).

    70

    Александр, вернувшись от костра, созвал на обед много «дру­зей» и военачальников и устроил состязание в том, кто кого пере­пьет. Победитель получал венок. Больше всех выпил Промах: почти четыре хуса. Победная награда — венок ценой в талант — досталась ему, но прожил он после этого только три дня. Из осталь­ных участников пира, по словам Харета, умерли 41 человек, по­тому что вслед за попойкой наступил сильный холод.

    В Сузах он справил свадьбы «друзей» и сам женился на дочери Дария, Статире. Самых знатных девушек он просватал за самых знатных македонцев и устроил общий свадебный пир, на котором, говорят, было 3000 гостей и каждый получил золотую чашу для возлияний. Александр вообще блеснул тут щедростью и, между прочим, заплатил из собственных средств чужие долги; расходов всего было около 9870 талантов. Антигон «Одноглазый» обманом занес себя в число должников: он привел какого-то человека, кото­рый и сказал, что он одолжил ему денег через трапезита. Деньги •ему выплатили, но потом он был уличен в обмане, и Александр в гневе прогнал его из дворцовой среды и отнял от него командо­вание войском. А был Антигон воином блистательным: когда юно­шей еще при Филиппе он участвовал в осаде Перинфа, стрела из катапульты попала ему в глаз; он не позволил ее вытащить и не •оставил сражения, пока не оттеснил врага и не запер его в городе. Он тяжко переживал свое бесчестье; ясно было, что он в печали и •отчаянии покончит с собой. Царь испугался этого, смирил свой гнев л велел ему оставить деньги себе.

    71

    Александр радовался на тех мальчиков (было их 30 000), которых он оставил, приказав их учить и воспитывать. Возмужав­шие, красивые, они проявили изумительную ловкость и легкость в военных упражнениях. Македонцев огорчала радость царя: они боялись, что он станет меньше о них думать. Поэтому, когда он собирался отправить домой слабых и увечных, они заявили, что это оскорбительное издевательство: целиком использовать людей, а теперь с позором их прогнать, вышвырнув на родину к родите­лям уже не такими, какими он когда-то их взял. Пусть он отпу­стит всех, считая, что все македонцы никуда не годятся; пусть • с ним останутся эти танцоры, с которыми оп покорит всю вселен­ную. Александр очень обиделся; осыпал их в гневе бранью, про­гнал своих телохранителей и передал их должность персам, по­ставив их копьеносцами и жезлоносцами. Видя, что свита царя со­стоит из персов, что они удалены и оскорблены, македонцы при­тихли и, одумавшись, увидели, что они от ревности и гнева почти что обезумели. Образумившись, без оружия, в одних хитонах по­шли к царской палатке с плачем и криками: они отдаются в его волю, пусть поступает с ними, как с неблагодарными злодеями. Александр не допустил их к себе, хотя и смягчился. Македонцы не уходили: два дня и две ночи терпеливо стояли они так, плакали, называли его владыкой. На третий день Александр вышел к ним: видя их печаль и унижение, заплакал и плакал долго. Затем, после умеренных упреков, ласково поговорил с ними и отпустил не­годных к военной службе. Он щедро одарил их и написал Анти­гону, чтобы на всех играх и театральных представлениях они си­дели в первом ряду с венками на головах. Сиротам, детям умер­ших воинов, он назначил пенсию.

    72

    Прибыв в Мидию, в Экбатаны, и справившись с неотложными делами, он опять отдался празднествам и театральным представ­лениям; к нему из Эллады прибыло 3000 артистов. Как раз в эти дни Гефестион захворал лихорадкой. Молодой, привыкший к сол­датской жизни, он не соблюдал в точности предписаний врача; когда врач его, Главк, ушел в театр, он, съев за завтраком вареного петуха и выпив большую чашу вина, почувствовал себя плохо и вскоре умер.

    Александр обезумел от горя. Он приказал сейчас же в знак трау­ра остричь гривы всем лошадям и мулам; сломал зубцы на город­ских стенах; распял несчастного врача; прекратил игру на флей­тах и вообще всякую музыку в лагере надолго, пока от Аммона не

    пришел приказ чтить Гефестиона как героя и приносить ему жертвы. Утешением в горе стала Александру война: он выступил, словно на охоту за людьми, и, покорив племя коссеев, перебил всех поголовно, назвав это жертвоприношением за Гефестиона. Решив потратить на его похороны, на могилу и ее украшения до 10 ООО талантов, он хотел, чтобы памятник искусной работой и отделкой превзошел самые расходы. Больше всего из архитекторов стремился он залучить Стасикрата, известного широким размахом и смелостью своих нововведений, а также их пышностью. Как-то раньше, встретясь с Александром, он говорил ему, что фракийский Афон — это единственная гора, которая может принять образ и подобие человека. Если бы царь приказал, он превратил бы Афон­скую гору в его статую, славную и вечную; в левой руке она будет держать многотысячный город, из правой будет течь в море обиль­ный речной поток. Царь тогда отклонил это предложение; теперь он проводил время в беседах с художниками; его замыслы были еще нелепее и затеи еще расточительнее.

    73

    Когда он направился в Вавилон, Неарх (он уже вернулся, войдя в Евфрат из Великого моря) сказал ему, что встретил ка­ких-то халдеев, которые советовали, чтобы Александр не под­ходил к Вавилону. Царь не обратил внимания на эти слова и от­правился в путь. Подъехав к городским стенам, он увидел стаю воронов, разлетавшихся в разные стороны и клевавших один дру­гого. Несколько птиц упало возле него. Потом ему донесли, что Аполлодор, правитель Вавилона, приносил жертву, гадая о судьбе царя. Александр призвал прорицателя Пифагора. Тот не стал от­пираться; тогда Александр спросил, какова же была жертва. Прорицатель ответил, что в печени у нее не было лопастей. «Увы,— воскликнул царь, — это грозное знамение». Пифагора он ничем не обидел' и пожалел, что не послушался Неарха. Большую часть времени он жил в палатке вне Вавилона и переплывал Евфрат. Его беспокоило множество и других знамений. Из содержавшихся у него львов самого большого и красивого убил, лягнув его, смир­ный осел. Однажды царь разделся, чтобы натереться, и стал играть в мяч. Когда пришло время одеваться, юноши, игравшие с ним, увидели, что на троне молча сидит человек с диадемой и в цар­ском одеянии. Его спросили, кто он; он долго не издавал ни звука и заговорил с трудом: его зовут Дионисий, он родом из Мессении; его привезли оттуда по какому-то обвинению и он долго пробыл в оковах. Только что ему явился Сарапис, снял с него оковы, при­вел сюда, велел надеть диадему и царскую одежду и молчать.

    74

    Выслушав это, Александр, по совету прорицателей, этого чело­века уничтожил, но сам пал духом, перестал надеяться на богов и стал подозревать «друзей». Особенно боялся он Антипатра и его сы­новей. Из них один, Иолай, был главным виночерпием, а другой, Кассандр, недавно приехал. Воспитан он был в эллинских обы­чаях и, увидев каких-то персов, упавших ниц перед Александром— ничего подобного он раньше не видел, насмешливо расхохотался. Александр вскипел и, вцепившись ему обеими руками в волосы, ударил его головой об стену. Когда Кассандр собирался возра­зить обвинителям Антипатра, он оборвал его: «Что ты говоришь! Люди прошли такую даль, чтобы наклеветать? они никем не оби­жены?». Кассандр ответил, что это как раз и свидетельствует о клевете: они ушли подальше от улик. Александр засмеялся: «Все это софизмы Аристотелевых учеников; выучились говорить и за и против об одном и том же! Заплачете, если окажется, что хоть малейшую обиду причинили вы этим людям». Вообще он, говорят, внушил Кассандру такой великий и неистребимый ужас перед собой, что долгое время спустя, став уже царем Македонии и властелином Эллады, Кассандр, прогуливаясь однажды по Дель­фам и разглядывая статуи, когда вдруг увидел статую Александра, то затрясся всем телом; волосы у него встали дыбом; он едва при­шел в себя: у него кружилась голова от страха.

    75

    Александр весь ушел в религиозные суеверия. Он стал беспокоен и робок; самое незначительное событие, если оно было необычным и странным, казалось ему страшным знамением. Дворец был по­лон людьми, приносящими жертвы, совершающими очищения и занятыми гаданием: все они доводили до предела глупый страх Александра. Страшны безверие и пренебрежение к богам, но страш­но и суеверие, подобно воде увлекающее всегда вниз.

    Когда привезены были ответы бога относительно Гефестиона, он приободрился и опять занялся празднествами и пирушками. Однажды, роскошно угостив Неарха и его спутников и затем, по обыкновению, вымывшись, он отправился было спать, но, по просьбе Медия, пошел пировать к нему. Там он пил всю ночь и весь следующий день. У него началась лихорадка: он «не пил Гераклова кубка» и не почувствовал внезапной, словно от удара копьем, боли в спине. Некоторые считают, что необходимо писать именно так: словно сочиняют трагический, горестный конец вели­кой драмы. Аристобул же рассказывает, что от лихорадки у него
    помутился разум; он испытывал сильнейшую жажду и пил вино. От этого он совсем обезумел и скончался в 30-й день месяца даи- сия.

    76

    В дворцовом дневнике о его болезни писали так: 18 даисия он спал, по причине лихорадки, в бане. На следующий день вымылся и перешел в спальню, где и провел день, играя с Медием в кости. Затем, вымывшись поздно, он принес жертву богам и поел; ночью его лихорадило. 20-го он вымылся, опять принес обычную жертву, и, улегшись в бане, разговаривал с Неархом и его товарищами и слушал их рассказы о плавании и Великом море. 21-е он провел таким же образом; жар у него стал сильнее, ночь он провел худо и днем весь горел. Его положили около большого бассейна; он раз­говаривал с военачальниками относительно пол коя, оставшихся без начальства, и велел поставить над ними людей проверенных. 24-го он поднялся в сильной лихорадке и принес жертву. Стар­шим военачальникам он велел оставаться во дворце, таксиархам и пентакосиархам ночевать около дворца. Его перенесли в противо­положный конец дворца; 25-го он немного уснул, но лихорадка его не оставляла. Военачальники вошли к нему, но он был уже без голоса, так же как и 26-го. Македонцы решили, что он умер; с криком подступили они к дверям и стали грозить «друзьям», пока не заставили их открыть двери; тогда в одних хитонах все один по одному прошли перед его кроватью. В тот же день Пифон и Се- левк отправились в храм Сераписа спросить, не перенести ли туда Александра. Бог повелел оставить его на месте. 28-го к вечеру Александр скончался.

    77

    Большая часть этого рассказа стоит слово в слово в дворцовых дневниках.

    Ни у кого первоначально не было подозрения в отравлении; через 6 лет Олимпиада получила донос; многих казнила и велела выбросить останки Иолая, влившего будто бы яд Александру. По словам некоторых, советником Антипатру в этом деле был Аристотель; с его помощью добыт был яд: так, говорят они, рас­сказывал некий Гагнофем, слышавший об этом от царя Антигона. Ядом послужила ледяная вода, росою сочившаяся из какой-то скалы в Нонакриде; ее набрали в ослиное копыто, потому что ни­какая посуда не могла выдержать ее холода и едкости: трескалась на куски. Большинство же считает рассказ об отравлении вообще выдумкой. Важным доказательством в пользу этого мнения слу­жит то обстоятельство, что, пока в течение ряда дней военачальники спорили и ссорились, тело лежало неубранным в жарком, душном
    месте и в нем не обнаружилось никаких признаков разложения: оно оставалось невредимым.

    Роксана была беременна, и потому македонцы окружили ее почетом. Она относилась ревниво к Статире; обманом, с помощью подложного письма, заманила ее к себе, и когда та прибыла вместе с сестрой, убила обеих, а трупы велела бросить в колодезь и его за­сыпать. Сделано это было с ведома и с помощью Пердикки, который сразу оказался на вершине власти, влача за собой Арридея, как некое лицо без слов. Арридей был сыном Филинны, простой пуб­личной женщины, по причине болезни слабоумным. Болезнь эта была не врожденной и не случайной. Мальчиком, говорят, он обна­руживал очень приятные и благородные черты характера, но его испортила Олимпиада: от ее лекарства он повредился в рассудке. . .