Юридические исследования - Повести о Куликовской битве. Часть 4. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Повести о Куликовской битве. Часть 4.



    Повести

    О Куликовской битве

    ИЗДАНИЕ ПОДГОТОВИЛИ М.Н .ТИХОМИРОВ, В.Ф.РЖИГА,

    Л. А. ДМИТРИЕВ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР

    М О С К В А

    1959

    РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ»

    Академики: В. /7. Волгин (председатель),

    В. В. Виноградов, Н. И. Конрад (зам. председателя), И. А. Орбели, С. Д. С к а з к и н, М. Н. Тихомировf члены корреспонденты АН СССР: Д. Д. Благой,

    В. М. Жирмунский, Д. С. Лихаче в, профессора: И. И. Анисимовt А. А. Елистратова, Ю. Г. О к с м а н,

    С. Л. У т ч е нк о, кандидат исторических наук Д. В. Ознобишин

    *                                          (ученый секретарь)

    Ответственный редактор М. Н. ТИХОМИРОВ

    Реконструированный текст, в основу которого положен список Государственного Исторического музея в Москве (Музейное собрание, № 2060)

    Подготовил к печати В. Ф. Р ж и г а




    приложения


    М. Н. Тихомиров КУЛИКОВСКАЯ БИТВА 1380 ГОДА

    1

    В

     истории русского народа «Донское побоище», так его называли современники, было великим событием. Сражение на Дону сделалось символом непобедимого стремления русского народа к независимости, и ни одна русская победа над иноземными врагами, вплоть до Бородинского сражения 1812 г., не послужила темой для такого количества прозаических и поэтических произведений, как Куликов­ская битва. Первоначальные краткие рассказы о кровопролитном сражении с татарами позже обросли поэтическими вымыслами и ли­тературными украшениями, и за их цветистой внешностью не всегда легко увидеть истину, даже представить себе с полной ясностью на­стоящий ход событий, связанных с битвой 1380 г.

    Писатели XV—XVII вв. иногда боялись упустить даже мелкую подробность из рассказа о знаменитой 'битве, и в этом им следовали позднейшие историки, казалось бы уже вооруженные приемами ис­торической критики. Вслед за Н. М. Карамзиным, составившим хо­дульно-патриотическое описание русской победы на Дону, появилось менее талантливое, но столь же риторически приподнятое повество­вание Д. Иловайского, соединившего воедино различные редакции сказания о Мамаевом побоище без должной критики того, что в них написано. И как раз это ультрапатриотическое творение Иловайского
    сделалось образцом и главным источником вдохновения для авто­ров популярных статей и -книжек о Куликовской (битве.

    Построения Иловайского твердо утвердились в нашей историче­ской литературе, несмотря на свою слабую историческую основу. Поэтому данная статья ставит своей задачей не только рассказать о битве 1380 г., но и заново, критически рассмотреть источники, гово­рящие об этом великом событии.

    2

    Куликовская битва 1380 г. была поворотным моментом в борьбе русского народа с ненавистным татарским игом, и нам необходимо оглянуться несколько назад, чтобы понять все ее значение. Ведь та­тарское нашествие отнюдь не окончилось вторжением полчищ Батыя, а превратилось в длительный и тягостный гнет. Периодические напа­дения на русскую землю стали средством татарского господства. После «Батыевой рати» последовала «Неврюева рать» (1253 г.), через 40 лет — «Дюденева рать» (1293 г.), а в 1322 г.—«Ахмы- лова рать». Так современники называли большие военные походы татар на Русь, по именам царей и царевичей, командовавших татарскими ордами. А сколько было более мелких и порой не менее опустошительных набегов! Нужен был только предлог для того, что­бы татарские отряды вторглись в русские земли. Здесь они грабили, жгли города и села, уводили в тяжелую неволю бесчисленное коли­чество пленных. iB одну только «Дюденеву рать» татары таяли 14 городов.

    Прибавим к этому изощренную эксплуатацию русских земель пу­тем собирания дани с населения, путем установления новых налогов и повинностей. «Проклятая туска», т. е. обязанность кормить ханских послов с их прожорливой челядью, вызвала возмущенный отпор нов­городцев, которые все-таки вынуждены были подчиниться татарам. Обычными были вмешательства татар в княжеские междоусобицы, возможность посылать татарские отряды для разорения земель непо­корных князей и т. д. Недаром эта система грабежа и террора полу-

    чила название «татарского ига». По выражению современника, в годы татарских нашествий «...иные убежали в земли дальние, дру­гие скрывались в пещерах, в пропастях и в лесах» х.

    Непосредственным следствием татарского нашествия было запу­стение русских земель, граничивших со степью. К югу от Оки, вплоть до Черного моря, лежала обширная полупустыня. Даже в конце XIV в., спустя 150 лет после первых татарских погромов, путешест­венник, плывший по Дону, не увидел здесь поселений: «Нельзя было там увидеть ни города, ни села; если прежде и были города прекрас­ные и богатые, то теперь только места пустые и ненаселенные, нигде не увидеть человека, только пустыня великая и зверей множество» [1].

    Татарское иго было особенно тяжелым во второй половине

    XIII    в., хотя и в это время шел подспудный, затаенный процесс воз­рождения Руси. С наибольшей силой этот процесс стал совершаться с начала XIV в. на северо-востоке Руси, в пределах пока еще разроз­ненных русских княжеств и земель. Несмотря на многочисленные татарские разорения, экономика России постепенно начала раз­виваться.

    Историк не ,может .пройти мимо тех успехов, (которые русские зем­ли сделали в XIV в. Их нельзя объяснить только политическими яв­лениями, они могут быть поняты только как результат больших сдви­гов, происшедших в области хозяйства, политики и культуры. Прямого объяснения этих успехов мы до сих пор не имеем, но пока­затели их для нас ясны.

    Какие же показатели положительных сдвигов в экономике Руси

    XIV   в.? Прежде всего надо отметить появление новых сел и городов там, где население раньше было очень редким.

    Житие Сергия Радонежского рисует нам картину заселения лес­ных пространств, лежавших тогда между Москвой и Переяславлем

    Залесским. Тут возникает новый городок — Радонеж, крутые валы которого до сих пор напоминают о том, что здесь когда-то была ре­зиденция одного из удельных князей. Иван Калита посадил в Радо­неже своего наместника и дал льготу новым поселенцам, «и ради этой льготы собрались многие». Возникший поблизости от Радонежа новый Троице-Сергиев монастырь был поставлен в дремучем лесу: «Было место сие лес, чаща, пустыня, идеже живяху зайцы, лисицы, волцы, медведи». Вероятно, это поэтическое изображение пустын­ного «безмолвия», которое выбрал для своего поселения Сергий, не­сколько приукрашено, но ему нельзя отказать не только в картинно­сти, но и в достоверности. Тем более показательно, что монастырь вскоре оказался окруженным селами, деревнями и починками, кото­рые усиленно скупает Никон — второй троицкий игумен. Ему приш­лось приобретать рядом с монастырем участки, принадлежавшие по­сторонним владельцам. Это была обжитая земля, с огородами, с прудом, на котором стояла мельница [2].

    В XIV в. Москва окружена кольцом сел и деревень. Ценность сел, деревень, лугов и .подмосковных садов настолько поднялась, что великие князья особо перечисляют их в своих завещаниях: тут и луг великий -под 'городом, и Самсонов луг, и Нагатинская за­водь, и пр.

    На страницах летописей и грамот появляются упоминания горо­дов, не известных раньше то источникам. Это также шривнак роста русской экономики. Звенигород, Можайск, Руза, Верея, Боровск, Ярославец, Серпухов — в окрестностях Москвы; Старица, Мику- лин — в Тверском княжестве становятся известными только с XIV в. Нельзя настаивать на том, что все эти города возникли именно в этом столетии; поселения на их месте, возможно, существовали и раньше. Но только с XIV в. названные города начинают играть за­метную роль в экономической и политической жизни Московского княжества. Следовательно, если не их возникновение, то развитие падает на это столетие.


    Крупным показателем успешного экономического развития северо-восточной Руси явля-ется рост .новых больших 'городов: Москвы, Твери, Переяславля Рязанского, Нижнего Новгорода, кото­рые были второстепенными центрами еще во второй половине XIII в. Старые города — Владимир, Суздаль, Переяславль Залесский, Ро­стов — отодвигаются на задний план. Новые города становятся цент­рами ремесла и торговли. Для каждого из них, в том числе и для Мо­сквы, характерна связь с большими водными дорогами. Это — признак оживления и дальнейшего развития торговли. Заметны и другие при­знаки экономического оживления России XIV в. После долгого пере­рыва возобновляется каменное строительство, вначале в Твери, позже в Москве, начинается чеканка русских денег, отливка колоколов и пр.

    Не остается в стороне и культурный рост русского народа. В Мо­скве, Твери, Новгороде и других городах развиваются литература, иконопись, фресковая живопись, прикладное мастерство, заклады­ваются основы того замечательного русского искусства XV в., кото­рое найдет свое величайшее выражение в творениях Андрея Рублева. И если под «возрождением» понимать начало новой эры в области культурной жизни народов, то мы вправе говорить о «русском воз­рождении» XIV—XV вв., называя его именно возрождением, а не иностранным словом ренессанс.

    Новые экономические и 'культурные явления в северо-восточной Руси были связаны с крупнейшими сдвигами в области политиче­ской, с началом складывания Российского государства, центром ко­торого стала Москва. Процесс создания Российского государства происходил одновременно с образованием русской народности; оба названных процесса шли параллельно. Отражение этого найдем в произведениях XIV в., написанных в Московской, Новгородской, Псковской, Тверской, Рязанской и Смоленской землях. Язык летопи­сей и документов XIV—XV вв., появившихся в этих землях, имеет уже те основные черты, которые характерны для русского языка, не­смотря на псковские,.новгородские и другие диалектные особенности.

    Процесс складывания Российского государства был сложным и противоречивым, потому что Россия создавалась, как и другие центра­
    лизованные государства, в борьбе с феодальной раздробленностью. Таким же образом создавалась и Франция. Гуго Капет, положивший начало французской династии Капетингов, был несравненно беднее и бессильнее, чем русский Иван Калита. Однако никто не сомнева­ется в том, что процесс объединения Франции начался уже при пер­вых Капетингах.

    Можно долго и бесплодно спорить о том, Москва или Тверь была первоначальным центром, вокруг которого складывалась Россия, но нельзя отрицать того, что этот процесс в конечном итоге возглавила не Тверь, а Москва.

    Ко времени Куликовской битвы 1380 г. Москва сделалась едва ли не крупнейшим русским городом, если не считать Великого Нов­города. Под властью московского великого князя оказалась боль­шая часть междуречья Волги и Оки, для которого Москва в это время уже стала подлинной столицей. Поэтому и в решительном столкновении Золотой Орды с Россией главным защитником рус­ских земель являлись Москва и москвичи.

    Впрочем, степень объединения русских земель вокруг Москвы в конце XIV в. не следует преувеличивать. Если Московское княжест­во и заняло в это время бесспорно первое место в тогдашней Рос­сии, то рядом с ним сохранялось еще большое количество княжеств, проводивших самостоятельную политику. Тверское, Рязанское, Ни­жегородское и Смоленское великие княжества, не говоря уже о Ве­ликом Новгороде и Пскове, держались самостоятельно и даже вступали в военные конфликты с Москвой. Именно феодальная раз­дробленность русских земель и позволяла татарским ханам так дол­го удерживать свое владычество над Русью.

    3

    Что же собой представляла Золотая Орда накануне Куликов­ской битвы?

    По определению историков — исследователей Золотой Орды, это .было обширное «искусственное государственное образование, ело-
    жившееся путем захвата чужой земли» [3]. Впрочем, русские источ­ники не знают Золотой Орды, а называют ее Синяя или Большая Орда.

    К середине XIV в. уже наметился распад Золотой Орды на ряд феодальных ханств, впоследствии возникших на ее развалинах. Во время «замятии великой», происшедшей в Орде в 1361 г., появилось одновременно несколько ханов, которые не переставали враждовать друг с другом. Царь Темир-Хожа бежал за Волгу и был там убит, другой царь ушел вместе с князем Мамаем на горную сторону Вол­ги, третий назвал себя сыном одного из золотоордынских ханов, пе­ребил многих людей и сам погиб. Некоторые князья засели в г. Са­рае вместе с четвертым царем, князь Булах-Темирь занял Великие Болгары и города на Волге, а Тагай утвердился в Наручади. по­близости от Мордовской земли.

    Таким образом, Золотая Орда распалась на ряд владений во главе со своими царями и князьями.

    «Замятия» в Орде продолжалась несколько лет и закончилась тем, что князь Мамай добился объединения под своей властью зна­чительной части владений Золотой Орды, сделав ханов своими по­слушными орудиями. Уже в 1370 г. он посадил на золотоордынском престоле другого «царя». Наши летописи иногда даже не упомина­ют об этих иллюзорных золотоордыноких владыках, называя их .просто «мамаевыми царями».

    Во время больших феодальных междоусобиц в Золотой Орде главные силы Московского великого княжества были отвлечены на борьбу с литовскими и тверскими князьями. Кульминационным мо­ментом этой борьбы явилась осада Твери московскими войсками в 1375 г. В коалицию князей во главе с Дмитрием Донским вошли князья суздальские, ярославские, кашинские, брянские, новосиль- ские, оболенские, «и вси князи русстии, кыиждо с своими ратьми, служаще князю великому»[4]. Осада, в которой приняли участие
    и новгородские полки, окончилась тем, что тверской великий князь вынужден был заключить мир.

    Победа над Тверью развязала руки великому князю Дмитрию Ивановичу для борьбы с другим и более опасным врагом, с Золо­той Ордой. Длительная «замятия» расшатала власть золотоордын­ских ханов, потерявших господство над важнейшей торговой доро­гой Восточной Европы — «волжским путем». Во время осады Твери семьдесят новгородских речных судов — «ушкуев» — беспрепят­ственно ограбили Кострому и Нижний Новгород, спустились вниз к Великим Болгарам и здесь распродали несчастных пленников, взятых в русских городах. Отсюда «ушкуйники» поплыли вниз по Волге, «гости христианские грабячи, а бесермены бьючи», добра­лись до Астрахани и были там обманом, «лестью», уничтожены[5]. Это событие показало, что «волжский путь» остался без охраны, и послужило поводом для похода московских войск на Великие Болгары.

    Русский поход на Великие Болгары в 1376 г. надо рассматри­вать как один из этапов борьбы за великий волжский путь, имев­ший громадное торговое значение. Во главе русского войска стояли князь Дмитрий Михайлович волынский и сыновья суздальского великого князя Дмитрия Константиновича, братья жены Дмитрия Донского. Во время битвы под стенами Великих Болгар осажден­ные применили новые средства борьбы: пускали со стен города «гром», устрашая русских, выезжали на верблюдах, пугая, «поло- щающе», коней, но все было напрасно. Болгарские князья вынуж­дены были выплатить большую контрибуцию и посадить у себя да- ругу и таможника. Даруга, или баскак,— это представитель татар­ского хана, контролировавший деятельность местных правителей и сбор дани с населения [6]. На этот раз даруга был назначен мо­сковским великим князем, фактически утвердившим свою власть в самом центре золотоордынских владений. Таким образом, уже Дмитрий Донской .поставил на очередь вопрос об овладении


    волжским иутем, тот вопрос, '.который был разрешен только 'при Иване IV.

    Источники не сообщают, сколько времени великокняжеские чи­новники, даруга и таможник, сидели в Великих Болгарах, но можно догадаться, что это продолжалось недолго, так как с 1377 г. возоб­новляются татарские нападения на Россию. В этом году царевич Араб-шах (Арапша — в наших летописях) разбил на реке Пьяне русский передовой отряд. Татарские войска пробрались через густые леса при пособничестве мордовских князей, сообщивших русским не­верные сведения о том, будто бы царевич находится на Волчьих во­дах [7]. Русское войско было уничтожено. Спасаясь от внезапного на­падения татар, русские воины пытались перебраться через Пьяну и во множестве утонули в реке. Пожалуй, наиболее характерным для поведения русских военачальников и ратных людей было полное пренебрежение к необходимым предосторожностям военного време­ни. Они ездили без оружия, которое свалили в телеги, расстегнув оде­жду или просто спустив ее с плеч из-за зноя, полупьяные. «Поисти- не за Пьяною пьяны» — приводит печальный каламбур летописец.

    Поражение на Пьяне было подлинной катастрофой. Татары разо­рили Нижний Новгород, жители которого спасались от них в речных судах. В том же году Араб-шах разорил Засурие, т. е. область, нахо­дившуюся к востоку от реки Суры и только что заселенную русски­ми. Осенью на Нижегородский уезд напала мордва, разгромленная на обратном пути нижегородским князем у берегов той же Пьяны. Ожесточение обеих сторон достигло высшей точки и вылилось в от­вратительную расправу над взятой в плен мордвой: пленных травили псами на льду замерзшей Волги.

    Успех внезапного набега Араб-шаха на русские границы показал большую их уязвимость со стороны степи. В 1378 г. татары снова со­вершили удачный набег на Нижний Новгород, сожгли город и разо­
    рили уезд. Еще большая опасность нависла над Рязанским и Мо­сковским княжествами. «Собрав воя многи», Мамай послал своего воеводу Бегича против великого князя Дмитрия Ивановича. Мар­шрут этого похода, впрочем, не вполне ясен. По-видимому, татары поднялись по Дону и дальше шли вдоль Оки по направлению к Ко­ломне и Москве, минуя Переяславль Рязанский, столицу Рязанского великого княжества. На реке Воже — правом притоке Оки — враж­дебные войска встретились. Они стояли на берегах Оки друг против друга несколько дней (битву начали «не по мнозех же днех»). Пере­правившись через речку, татары пришпорили коней и бросились на русское войско, ответившее им встречным ударом. Татары не выдер­жали напора русских войск и с большим уроном бежали за Вожу, а наступившие сумерки помешали сражению. Наутро татарский лагерь оказался пустым; стояли только шалаши, юрты, телеги, шатры, наполненные награбленным имуществом. Татары устремились в бегство с вечера и бежали всю ночь [8].

    Относительная подробность известий о побоищах на Пьяне и на Воже позволяет нам с большой достоверностью говорить об этих битвах как о (значительных, но все-таки второстепенных сражениях. Татарские войска в этих сражениях состояли в основном из кон­ницы. Это подтверждается внезапностью появления Араб-шаха на Пьяне и быстрым бегством татар из лагеря на реке Воже.

    4

    Иной характер имел новый поход Мамая на Русь, закончившийся Куликовской битвой. Этот поход был крупнейшим военным пред­приятием, которое только видела Восточная Европа в XIV в. Он был задуман в таких масштабах, каких не знали другие татарские похо­ды того времени.

    Никакое другое событие XIV—XV вв., не говоря уже о предше­ствующих им столетиях, не было так разнообразно и полно описано, как Куликовская битва, и тем не менее как раз хронология событий
    похода русских войск к верховьям Дона особенно неясна и требует предварительных пояснений. И хотя автор этой статьи не ставит се­бе целью обзор источников по истории Куликовской битвы, все же он вынужден сделать несколько замечаний.

    НаибЬлее достоверные сведения о битве дают ранние летописи. Почти все летописи XIV в. упоминают о Куликовской битве, но их: повествования далеко не сходны. К сожалению, рассказ Троицкой летописи, древнейшей из московских, до нас не дошел, так как.

    Н.  М. Карамзин не сделал из нее ни одной выписки, относящейся к Куликовской битве. Можно только предполагать, что этот рассказ- был сходен с соответствующим текстом Симеоновской летописи «О великом побоище иже на Дону». Основной чертой рассказа Симео­новской, а следовательно, и Троицкой летописи является отсутст­вие упоминания о Владимире Андреевиче серпуховском. Героем битвы был князь Дмитрий Иванович, ставший «на костех». Пособ­ником Мамая изображен рязанский великий князь Олег Иванович. Рассказ оканчивается известием о гибели Мамая и воцарении Тох- тамыша, к которому великий князь послал своих гонцов [9].

    В сообщении Симеоновской летописи нет еще ничего сказочно­го. О Дмитрии Донском говорится как о живом. .Вероятно, это к есть древнейшее и наиболее достоверное летописное известие о бит­ве 1380 г.

    Более развернутый рассказ о Куликовской битве находим в Ер­молинской летописи, дошедшей в рукописи конца XV в. [10] Время его появления можно было бы определить на основании упоминания о* великом князе в третьем лице как уже об умершем: «О сем бо кня­зи воеводы глаголаху ему». Неясная конструкция фразы позволяет думать, что повествователь вначале хотел сказать «о сем», т. е. этом князе как уже об историческом лице, а не как о своем современнике. По-видимому, рассказ возник вскоре после смерти Дмитрия Донско­го (1389 г.). Рассказ Ермолинской версии послужил основой для так:
    называемой Летописной повести в Новгородской 4-й и Софийской 1-й летописях[11]. Летописная повесть появилась не позже смерти Олега Ивановича рязанского (1402 г.), так как о нем говорится как о живом и еще опасном противнике московских князей.

    Что касается сказаний о Мамаевом побоище в различных их ре­дакциях, то все они представляют собой сводные тексты [12]. Они но­сят черты соединения различных произведений: с одной стороны, по­этического произведения, подобного Задонщине, с другой — текста со множеством церковных вставок. Текст такого характера лег в •основу или был использован во всех редакциях сказаний о Мамае­вом побоище, несмотря на свои явные несообразности. Сказания прославляют литовских князей Ольгердовичей, а также Владимира Андреевича серпуховского как героев битвы. Наоборот, Дмитрий Донской изображен почти трусом. Это — сознательное искажение действительности, а не простой литературный прием. В них встре­чаются и такие несообразности, как разговор митрополита Киприана с Дмитрием Донским в то время, когда Киприан не жил еще в Мо­скве. Великий князь послал за Киприаном в Киев только в 1381 г., спустя много времени после Куликовской битвы. В сказания были включены и многие другие повествования легендарного характера. К ним, в частности, принадлежит рассказ о благословении Дмит­рия Донского на бой с татарами Сергием Радонежским.

    Как говорится в сказаниях, поездка Дмитрия Донского к Сергию Радонежскому в Троице-Сергиев монастырь произошла будто бы тотчас после того, как Дмитрий узнал о походе Мамая. Однако у нас есть весьма достоверный источник, указывающий на легендарность данного рассказа. В Епифаниевом житии Сергия, источнике, очень близком по времени написания к Куликовской битве, приводится следующий разговор Дмитрия с Сергием о татарском нашествии: «Некогда же приде князь великий в монастырь к преподобному Сер­гию и рече ему: «Отче, велиа печаль обдержит мя, слышах бо, яко

    Мамай воздвиже всю орду и идет на Русскую землю, хотя разорите церквы...» Сергий предсказал Дмитрию грядущую победу, после че­го «слышанно ж бысть, яко Мамай идет с татары с великою силою -Князь же собрав воя изиде противу их» [13].

    Из приведенного текста вытекает, что поездка Дмитрия к Сергию Радонежскому и разговор с ним о Мамае произошли до похода та­тар, когда только предполагалось, что они нападут на- Русь.

    В Епифаниевской редакции с поправками Пахомия Логофета рассказ о приезде Дмитрия Донского в монастырь сильно расширен и уже есть тенденция показать, что поездка Дмитрия состоялась перед самым походом русских войск к Дону: «И се князю глаголю- щю, слышано бысть вскоре: се Мамай грядет с татары с силою мно­гою. Князь же великый собрався изыде вскоре противу их» [14].

    Сказания о Мамаевом побоище включили в свой состав многие детали, взятые из устных и письменных источников. Некоторые из этих дополнений имеют несомненную историческую ценность и осно­ваны на не дошедших до нас источниках, отнюдь не являясь лишь простыми риторическими украшениями или песнями, как часто об этом говорится в сочинениях по истории русской литературы. Наи­более ценными являются сказания Никоновской летописи и Новго­родского хронографа [15]. Последний, впрочем, является крайне пест­рым по составу. Одним из его источников была повесть, оригинал ко­торой лег в основу рассказа Никоновской летописи. Однако этот оригинал лучше сохранился в Новгородском хронографе.

    5

    По Ермолинской летописи, Мамай пошел на войну «со всеми князи ордыньскими, с всею силою татарьскою и половецкою». Кроме того, в его войско влились наемные отряды бесермен, армян, фрягов,
    черкасов, ясов, буртасов. Это перечисление народов, среди которых Мамай нашел себе наемников («понаимова»), требует некото­рого комментария. Черкасы и ясы, по-видимому,— черкесы и осети­ны Северного Кавказа, буртасы — различные племена Среднего Поволжья, в том числе и мордовские. Так очерчивается круг тех на­родов, из которых были набраны наемники для похода на Русь.

    Среди союзников Мамая, помимо буртасов, черкасов и ясов, на­ше внимание привлекают бесермены, армяне и фряги. Бесерменами на Руси называли мусульман вообще, но есть и такие тексты, кото­рые позволяют думать, что речь идет об особом народе, жившем в пределах Великих Болгар и позже — Казани [16]. В таком случае по­явление бесермен в Мамаевой рати можно связать с русским похо­дом 1376 г., когда в Великих Болгарах были посажены даруга и та- можник московского великого князя. В 1380 г. Болгары, значит, уже вернулись под власть Золотой Орды.

    Участие армян в войске Мамая объясняется тем, что они жили и торговали во всех крупных волжских городах XIV в.

    В свою очередь, итальянцы (фряги — в наших летописях) были также связаны торговыми отношениями с Поволжьем. В дальней­шем кафинцы, жители крымского города Кафы (современная Феодо­сия), расправились с Мамаем, пытавшимся укрыться в этом городе. Это произошло, как говорится в летописи, после того, как царь Тох­тамыш разбил Мамая на Калках. Мамай «прибеже х Кафе и тамо сослася по опасу, и прияша его». Это известие указывает на то, что у Мамая происходили официальные переговоры с правителями Ка­фы, которые приняли беглого хана «по опасу», т. е. дав ему охран­ную грамоту. По сказаниям о Мамаеве побоище, дело обстояло не­сколько по-иному. Мамай бежал в Кафу «пакы» (еще раз), скрыв свое имя и пытаясь найти здесь убежище, но его опознал один из купцов, и сн был убит фрягами [17].

    Предательство кафинцев объясняется тем, что Мамай, потеряв­ший золотоордынский престол, был в это время скорее опасен, чем полезен для итальянских колоний, заинтересованных в торговле на Волге и на Дону.

    Но угроза, нависшая над русскими землями в 1380 г., надвига­лась не только со стороны Золотой Орды. Наиболее могуществен­ным союзником Мамая был литовский великий князь Ягайло. Как повествует летопись, князь Ольгерд перед своей смертью (1377 г.) выбрал Ягайло из числа своих двенадцати сыновей и завещал ему великокняжеский престол. Обиженными оказались его старшие братья, в частности Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, о которых говорится в сказаниях о Мамаевом побоище как о героях Куликов­ской битвы. В 1377 г. князь Андрей Ольгердович бежал в Псков и был посажен на княженье. Через два года он уже находится в со­ставе войска, вторгшегося в Северскую землю. Во главе московской рати стояли Владимир Андреевич сер/пуховский — двоюродный брат московского великого князя, князь Дмитрий Михайлович волынский и Андрей Ольгердович, названный полоцким князем. Московское войско овладело Трубчевском и Стародубом, причем Дмитрий Оль­гердович трубчевский перешел на сторону великого князя и заклю­чил с ним договор, получив в феодальное держание Переяславль .Залесский [18]. При таких условиях союз Ягайло с Мамаем был совер­шенно естественен, так как интересы золотоордынского хана и литов­ского великого князя совпадали.

    В сказаниях о Мамаевом побоище помещены письма, которыми будто бы обменивались между собой Мамай, Ягайло и рязанский князь Олег Иванович. В дошедшем до нас виде это — документы, далекие от первоначальных подлинников, но, возможно, они что- нибудь и отразили из той переписки, которую вел Мамай со своими союзниками. В частности, характерны титулование Мамая «великим восточным царем» и уверенность в бегстве великого князя Дмитрия в Новгород Великий и на Двину при известии о татарском походе.

    Мамай и Ягайло надеялись не только на свои соединенные силы, но и на тайных помощников среди самих русских. Одним из них был рязанский великий князь Олег Иванович. Явно враждебно па отношению к Москве был настроен и тверской великий князь Михаил Александрович. Феодальная раздробленность по-прежнему была на руку внешним врагам России.

    Конфликт Золотой Орды с Московским княжеством затрагивал торговые интересы международного порядка. Это видно из кратких, и не очень ясных свидетельств об Иване Васильевиче и Некомате. В 1375 г., незадолго до осады Твери московскими войсками, «беже с Москвы в Тферь Иван Васильев сын тысячьского,'да Некомат Су- роженин, со многою лжою и льстивыми словесы» [19]. Тверской князь Михаил Александрович отослал беглецов в Орду, откуда Некомат вернулся с ярлыками на великое княжение для тверского князя.

    Иван Васильевич был последним сыном московского тысяцкого Вельяминова, должность которого была наследственной в роде Вельяминовых. Тысяцкие были тесно связаны с торговыми кругами. Что касается Некомата, то о его социальном положении говорит прозвище «сурожанин». Так называли в Москве купцов, торговав­ших с купцами Константинополя и итальянских колоний в Крыму, в первую очередь Сурожа (современный Судак). Имя или прозви­ще Некомат, видимо, нерусское, но в Некомате нельзя видеть при­шлого купца, так как известны Некоматовы села, конфискованные Дмитрием Донским [20].

    Иван Васильевич и Некомат продолжали интриговать в Орде и позже. Во время битвы на р. Воже был взят в плен поп Вельями­нова, при котором оказался «злых лютых зелей мешок» [21]. Попа за­подозрили в намерении отравить великого князя и сослали в даль­нее заточение. Незадолго до Куликовской битвы Иван Васильевич
    и Некомат трагически погибли. Ивана Васильевича обманом поймали, привезли в Москву и публично казнили на Кучковом поле О Некомате сказано скромнее: «убит был на Москве Некомат «брех» за крамолу». «Брех» — враль, лжец, клеветник. В этом прозвище чувствуется особое озлобление московских правящих кругов против. Некомата. Возможно даже, что «брех» — это официальный термин, для обозначения политического преступника[22].

    Крамола Некомата сурожанина может быть сопоставлена с уча­стием фрягов в походе Мамая на Русь. Усиление Московского кня­жества непосредственно не затрагивало интересы итальянских коло­ний в Крыму, но эти колонии стремились поддержать спокойствие на донских и волжских путях, которые находились в руках золото­ордынских ханов. Поэтому фряги и были на стороне Золотой Орды в ее конфликте с Московским княжеством. О большом интересе к событиям, развертывавшимся на востоке Европы, свидетельствует тот факт, что весть о побоище на Дону быстро достигла Германии и. обсуждалась на съезде ганзейских городов в Любеке.

    Поход Мамая на Русь обычно изображается только как столкно-. вение Золотой Орды с крепнущей Россией, вне международных со­бытий конца XIV в. И в этом случае победа русских войск на Дону представляется явлением выдающимся, так как Золотая Орда была могущественной военной державой. В действительности положение России было куда более опасным. Коалиция золотоордынского хана и литовского великого князя была поистине грозной силой, угро­жавшей всей России, в том числе рязанским и тверским землям, князья которых не поддержали московского князя. Хотели этого или не хотели Олег рязанский и Михаил тверской, но они помогали тата­рам, отстаивая самостоятельность своих княжений в ущерб русскому народу в целом. Москва и московский великий князь Дмитрий Ива­нович возглавили борьбу с татарами, и победа на Куликовом поле, сцементировала тогда еще плохо сколоченное Российское государст- во, которому предстояло великое будущее.

    6

    Общее число воинов, собранных Мамаем, не подлежит сколько- нибудь точному учету. Сказания о Мамаевом побоище дают совер­шенно легендарные цифры в 200, 400 и более тысяч человек. Количе­ство убитых воинов Мамая в некоторых сказаниях достигает 400 ты­сяч человек.

    Эти преувеличенные цифры приводятся и в таком новом изда­нии, как «Очерки истории СССР», где читаем: «Общая численность войск Мамая достигла 250—400 тысяч человек». Впрочем, количе­ство русских воинов, сражавшихся против Мамая, определяется в той же работе более осторожно: «По летописным сведениям общая численность русской рати, двинутой в степь, за Дон, достигла 150— 400 тысяч воинов[23]». Таким образом, на Дону должно было сра­жаться, -примерно, 400—800 тыс. человек, и это войско, -в котором преобладала конница. Насколько невероятны такие цифры, видно из следующей справки. «Великая армия» Наполеона, перешедшая Неман, насчитывала 420 тысяч человек, в Бородинской битве с обе­их сторон сражалось 250 тысяч человек.

    К счастью, летописные данные позволяют в какой-то мере кор­ректировать сведения о количестве русских и татарских сил, столк­нувшихся на Куликовом поле. По сказанию о Донском побоище, по­мещенному в Московском своде конца XV в., Дмитрий Иванович собрал на Коломне перед выступлением в степь «100 000 и сто». Тут же дана и другая цифра: «Было всей силы и всех ратей числом с полтораста тысяч или с двести тысяч [24]». Как видим, летописец не очень затруднял себя точным подсчетом войск и охотно готов был уменьшить или увеличить количество сражавшихся на 50 тысяч. Но цифру в 100 или 150 тысяч воинов найдем и в других летописях. По- видимому, русские летописцы считали ее в какой-то мере близкой к истине. Однако и в этом случае на Куликовом поле должно было сражаться громаддое войско, около 200—300 тысяч человек с обе­
    их сторон. Не решаясь отвергнуть или подтвердить такую цифру, приведем только несколько справок о количестве воинов в крымских ордах, делавших набеги на Россию в XVII в. Обычно это были не­значительные и раздробленные отряды, но в 1632 г. численность та­тарского войска, достигшего Ливен, определяли в 20—30 тысяч че­ловек. Эта цифра далека от 100—150 тысяч воинов Мамаевой рати, но не следует забывать о том, что поход Мамая был исключитель­ным по грандиозности.

    Состав русского войска, сражавшегося на Куликовом поле, резко отличался от состава татарских полчищ своей однородностью. В Ку­ликовской битве с русской стороны в основном сражались русские. Кроме них в битве приняли участие отдельные украинские и бело­русские отряды. Так, одним из героев битвы был воевода князь Дмитрий Боброк, «родом земли волынские», тот самый князь во- лынский, который в 1376 г. осаждал Великие Болгары. По родослов­ным книгам, он «приехал из Волынские земли» и женился на Анне, сестре великого князя Дмитрия Ивановича Донского. Подобные вы­езды из других земель на службу к великим князьям обычно сопро­вождались переездом не только феодала, но и его военных слуг. По­этому участие в Куликовской битве украинцев не только возможно, но и вполне вероятно.

    В составе русских войск, сражавшихся на Куликовом поле, найдем двух сыновей Ольгерда, Андрея полоцкого и Дмитрия брянского. С по­лоцким князем должны были прийти и некоторые полочане. Следова­тельно, в полках на Куликовом поле были и украинцы и белорусы

    Основное ядро русского войска состояло из москвичей. В сказа­ниях их называют москвичами-небывальцами, непривычными к бою. Так определяет москвичей и такой ранний источник, как Новгород­ская первая летопись младшего извода. В ней расшифровывается понятие «небывальцы» следующим образом: «Москвичи же многие небывальцы, видевше множество рати татарской, устрашилися и жизни отчаялись, а иные в бегство обратились» [25].

    В сказании о Мамаевом побоище, помещенном в Новгородском хронографе XVII в., сохранились прямые указания на то, из кого состояли эти небывальцы. В числе участников Куликовской битвы в хронографе названы Юрка Сапожник, Васюк Сухоборец, Сенька Бы­ков, Гридя Хрулед. Прозвище «сапожник» говорит о ремесленной профессии этого московского ополченца. Уменьшительные имена Васюк, Сенька и Гридя указывают на невысокое общественное поло­жение этих людей. Не случайно имена их сохранились только в од­ном памятнике — Новгородском хронографе XVII в.

    Этот же хронограф позволяет установить и другую важную чер­ту, характеризующую состав русского войска на Куликовом поле. Великий князь Дмитрий Иванович обращается с речью к своим вои­нам: «Братие, князи и воеводы и молодые люди, сынове християн- етии, от мала и до велика». Так же говорит и Владимир Андреевич серпуховской: «Братия моя милая, князи и бояре русские, сынове и молодые люди» [26].

    «Молодыми людьми» называли в то время ремесленников, кре­стьян, одним словом, общественные низы, в данном случае ополчен­цев. Кажется, нельзя найти более ясные доказательства всенарод­ности русского ополчения, сражавшегося на Куликовом поле.

    Какие же русские земли XIV в. приняли участие в битве на Ку­ликовом поле? Ответ на этот вопрос, да и то неполный, дают сказа­ния о Мамаевом побоище, в которых сообщается о распределении полков и о потерях русских.

    Смотр полков происходил в Коломне на Девичьем поле.

    По так называемому списку Дубровского, в передовом полку вое­водами были назначены князья Ольгердовичи, воевода Микула Ва­сильевич и белозерский князь Федор Романович. В главном, «боль­шом» полку, которым командовал сам Дмитрий Донской, в числе воевод названы Иван Родионович Квашня, Михаил Бренк и князь Иван Васильевич смоленский. В правом полку («в правой руке»)


    воеводами были князь Андрей Федорович ростовский, Федор Грун- ка, князь Андрей Федорович стародубский; в левом полку («в левой руке») — князь ярославский, Лев Морозов, князь Федор Михайлов моложский. В сторожевом полку воеводами были Михаил Иванович Окинфович, князь Семен Константинович Оболенский, князь Иван торуоской рукописи поружокий), а также Андрей Серкиз; в за­садном полку — князь Владимир Андреевич серпуховской, Дмитрий Михайлович Волынец, князь Роман Михайлович брянский, князь Василий Михайлович кашинский, князь новосильский [27].

    Список Дубровского дает, в сущности, полное распределение вое­вод по полкам, то, что позже называли «разрядным списком». Одна­ко неясно, является ли он современным Куликовской битве или же возник позже на основании разных источников, возможно, даже спу­стя много лет после этого исторического события. Последнюю точку зрения может, в частности, подтвердить то обстоятельство, что два князя названы только по отчеству, без имен (князь Васильевич яро­славский, князь Романович новосильский). Для подлинных разря­дов это было бы не совсем понятно, но для разряда, составленного по письменным источникам, вполне объяснимо. В сказаниях говори­лось об участии в Куликовской битве ярославских князей, а извест­ны были два ярославских князя с именем Василий — Василий Давы­дович и его сын Василий Васильевич, но оба они не могли сражаться на Куликовом поле, поэтому и было оставлено место для сына второ­го Василия с указанием только его прозвища.

    Таким образом, если в списке Дубровского имеется наиболее пол­ное перечисление князей, принимавших участие в битве 1380 г., то принадлежность его времени Дмитрия Донского очень сомнительна, вопреки мнению А. А. Шахматова.

    Гораздо большей достоверностью, видимо, отличаются сведения о воеводах и /полках, 'помещаемые в древнейших редакциях сказа­ний, -в которых приводится более или менее однородный соста-в во­


    евод. К себе в главный полк Дмитрий Донской взял белозерских кня­зей, «правую руку» он передал Владимиру Андреевичу серпуховско­му, укрепив его полк воинами князей ярославских, командование «левой рукой» поручил князю Глебу брянскому, передовым пол­ком— Дмитрию и Владимиру Всеволодовичам Всеволожским[28]. Та­кое распределение полков совершенно не соответствует списку Дуб­ровского, но, на наш взгляд, ближе к истине.

    В составе русского войска мы видим удельных князей. Белозер­ские и ярославские князья имеют собирательное название «князья». Это служит доказательством того, что к тому времени Белозерский й Ярославский уделы уже раздробились на множество мелких вла­дений. Особое, почетное положение занимал брянский князь Глеб, Которому было поручено командовать «левой рукой». В «правой руке» с князем Владимиром Андреевичем были князья Федор елец­кий, Юрий мещерский, Андрей муромский.

    Если принять во внимание, что местные князья, как называют источники удельных князей, были военачальниками и предводите­лями военных отрядов, то мы довольно полно можем представить себе, какие княжества послали свои ополчения для борьбы с татара­ми. Князей — союзников Дмитрия Донского было сравнительно не­много, и все они владели второстепенными и окраинными вотчинами. Это — князья белозерские, ярославские, брянские, муромские, елец­кие, мещерские.

    Воеводами над полками из крупных русских городов были знат­ные московские бояре: с коломенцами — Микула Васильевич, с вла­димирцами — Тимофей Валуевич, с костромичами — Иван Родио­нович, с переяславцами — Андрей Серкизович. В полку Владимира Андреевича находились Даниил Белеутов и Константин Кононович.

    Мы обнаруживаем своеобразие народного ополчения, собранно­го для борьбы с татарами. Оно как бы отоажает характер политиче­ской власти времени феодальной раздробленности. Рядом с воевода­ми полков, пришедших из областей, непосредственно подчиненных

    *! 29 :С. Ш а м б и н а г о. Указ. соч., Приложения, стр. 115; в настоящем из­дании стр. 56.

    великому князю и уже влившихся в образующееся Российское го­сударство, выступают местные князья — предводители ополчений тех княжеств, которые еще сохранили некоторую самостоятельность. Во главе отрядов или полков (коломенского, владимирского, костром­ского, переяславского) стоят московские бояре, во главе ополчений из княжеств — князья: они «со своими полками приидоша».

    Итак,— вот те русские полки, которые сражались на Куликовом поле. В основном они пришли из областей, уже вошедших в состав Российского государства. Это — силы складывающейся русской на­родности, складывающейся России во главе с Москвой [29].

    Нет никакого сомнения в том, что и остальные русские земли, как и весь русский народ, поддерживали героическую борьбу московско­го воинства с татарами. Этим объясняется, например, появление в сказаниях о Мамаевом побоище рассказа о новгородцах, хотевших принять участие в борьбе с татарами. Там читаем «повесть о мужах- новгородцах» [30]. Однако эта повесть возникла, по всей вероятности, после падения новгородской самостоятельности («тогда же бысть Великий Новгород самовластен») и /представляет собой (переделку ка. кого-то старинного новгородского сказания. Переделка была сделана наивно и упрощенно, в силу чего новгородский архиепископ Евфимий оказался в повести современником Мамаева побоища; на самом же деле он жил спустя полстолетие после Куликовской битвы. В дейст­вительности новгородцы не принимали участия в походе против Мамая, по крайней мере новгородские летописи молчат об этом, хотя и упоминают о самой битве.

    В стороне остались и тверские князья, за исключением удельных кашинских князей, враждовавших со своими старшими сородичами. В Рогожском летописце тверского происхождения найдем статью о Куликовской битве ('впрочем, не «выделенную даже названием), но эта статья не представляет собой самостоятельного произведения. В официальном летописце тверских князей не нашлось и вовсе места для рассказа о Куликовской' битве [31].

    Псковичи приняли участие в ополчении во главе со своим кня­зем Андреем Олыгердовичем, но, видимо, сражалась только «княже­ская дружина, иначе псковские летописи упомянули бы о погибших в бою псковичах.

    Рязанцы оказались совсем в стороне от общерусской борьбы с татарами. Больше того, источники прямо говорят о союзе с татарами рязанского князя Олега Ивановича. Летописная повесть о Кули­ковской битве называет его в связи с этим «худым» (т. е. плохим) христианином, грозит ему божьим судом. Повесть приписывает Оле­гу непосредственное участие в союзе с Мамаем и Ягайлом: татар­ская, литовская и рязанская рати должны были встретиться на бе­регах Оки на Семенов день, т. е. 1 сентября [32].

    Ничего не известно также об участии в Куликовской битве ни­жегородских и суздальских князей. Позже, в 1382 г., суздальские князья оказались предателями и пособниками золотоордынских ханов.

    Таким образом, далеко не все русские земли приняли участие в борьбе с татарами. Об этом следует сказать, так как в нашей истори­ческой литературе господствует обратное мнение, неоднократно вы­сказываемое и в новейших работах, причем считается доказанным полное единение всех русских земель в борьбе с татарами, чего не­возможно было достигнуть в условиях феодальной раздробленности.

    Если принять во внимание, что Новгородская, Тверская, Ниже­городская, Рязанская и Смоленская земли не прислали своих полков
    для похода против татар, то придется признать, что по крайней мере треть русских военных сил, если не половина, не принимала участия в Куликовской битве. Это обстоятельство никак не снижает значения Куликовской битвы, а, наоборот, только подчеркивает, насколько вы­рос экономический, политический и военный потенциал России, сде­лавшейся к концу XIV в. гораздо более сильной, чем Золотая Орда, на стороне которой пока еще оставался военный перевес и возмож­ность (постоянных 'грабительских набегав «изгоном» на земли мирных и трудолюбивых народов.

    Но если далеко не все русские земли приняли участие в Куликов­ской битве в силу того, -что чшязья и бояре 'княжеств, еще не 'подчи­нившихся Москве, отстаивали свои местные выгоды в ущерб общему делу, то мы все-таки вправе говорить о Куликовской битве как о всенародной победе над татарами, как о едином общерус­ском деле.

    Так и рассматривается Мамаево побоище в русских сказаниях.

    Тверские великие князья не поддержали великого московского князя в борьбе с татарами, но удельный кашинский князь как бы представительствовал от имени Тверской земли в общерусской рати. О настроениях в Рязанской земле можно судить исходя из того фак­та, что великий князь Олег рязанский после победы над татарами бе­жал из Рязани вместе с семьей и частью бояр, а оставшиеся рязан­ские бояре заключили с Дмитрием Донским договор («ряд»). Один из смоленских князей, о чем говорилось выше, был воеводой русского полка, сражавшегося на Куликовом поле, а новгородцы, как мы ви­дели, не хотели отказаться от права биться на Куликовом поле, хотя бы в ущерб исторической правде.

    А самое главное — во всех русских землях одинаково радовались победе над татарами. Мы видели уже, как новгородцы старались пе­ределать свои произведения, чтобы связать их с Куликовской битвой. Софоний рязанец, согласно ряду списков, был автором поэтической повести Задонщина. Есть явные доказательства того, что Задонщина была распространена в Псковской земле и на Белоозере. Все это — отголоски великого энтузиазма, вызванного донской победой.

    Русский народ видел в ней зарю светлого будущего и величия своей родины.

    7

    Мамай предполагал встретиться со своими союзниками, литов­ским князем Ягайлом и рязанским князем Олегом, в верховьях Оки. Это и предопределило маршрут татарских войск вверх по Дону. Путь по Дону вел к Москве и ставил под угрозу Рязанское великое княжество, делая из рязанского князя вольного или невольного союз­ника Золотой Орды.

    Прямой путь к Переяславлю Рязанскому из Литовского великого княжества также проходил по Оке. В верховьях этой реки располага­лось несколько мелких княжеств, подчинявшихся литовским великим князьям. Дорога из Литвы к Оке шла по Угре. Дальше Ягайло двигался со своим войском через Одоев по Упе, правому притоку Оки. Таким образом, создавались условия для соединения трех ра­тей — татарской, литовской и рязанской. Соединение трех войск пред­полагалось где-то 1в районе Тулы, судя .по маршруту Ягайла через Одоев, хотя летописи указывают, что местом встречи войск Мамая и .Ягайла должна была быть Ока. Опасность соединения татарских и литовских сил представлялась современникам настолько реальной, что о ней говорится и в летописях и в сказаниях. «Подвигнемся к Дону, доколе приспеет к нам Ягайло»,— так будто бы рассуждал Мамай.

    Необходимость помешать объединению Мамая с его союзниками, надо полагать, и определила план войны, принятый Дмитрием Донским. Вместо обороны речной линии Оки с опорой на Коломну и Серпухов Дмитрий Донской переправился через Оку и двинулся в степь к верховьям Дона навстречу Мамаю.

    Наши летописи и сказания о Мамаевом побоище очень проти­воречивы по своим данным, но их сопоставление все-таки дает возможность установить хронологию событий, предшествовавших Куликовской битве. По летописной повести, великий князь узнал о наступлении татарских войск в августе. Весть об этом прислал
    в Москву сам рязанский князь Олег: «Мамай идет со всем царством в мою землю Резанскую на мене и на тебе, а ти ведомо буди, и князь литовский Ягайло идеть на тебя же с всею силою» [33]. Данное известие характеризует противоречивую позицию рязанского князя, готового присоединиться к более сильной стороне.

    По-иному рассказывается об этих событиях в Новгородском хро­нографе, сохранившем более древний текст, чем Никоновская лето­пись, которую обычно цитируют при рассказе о Куликовской битве [34]. В нем говорится, что у великого князя Дмитрия Ивановича была по­ставлена в степи крепкая стража: «удалых людей 50 человек вели­кого князя двора». Стража должна была стоять на реке Воронеже, где в это время кочевал Мамай со своей ордой. Татарские передовые отряды подстерегли русских стражников и взяли их в плен. Однако- одному из стражников удалось бежать, и он примчался в Москву с вестью о движении татарских войск. Великий князь никак не ожи­дал такого известия, заставшего его в момент (пира в кремлев­ских набережных палатах: тогда 'пили чашу в -честь его двоюрод­ного брата Владимира Андреевича серпуховского. Это случилось 23 июля.

    Сообщение хронографа носит отпечаток народного сказания. Дмитрий Иванович будто бы ударил золотой чашей о дубовый стол.. Рассказ о пире, прерванном известием о грозящем нападении татар, звучит как песенный мотив, обычный в наших былинах.

    Великий князь спешно, «вборзе», послал в Боровск за князем Владимиром Андреевичем, а также к воеводам и князьям: «и повеле им скоро быти к Москве всем». После того, как Владимир Андреевич, князья и местные воеводы собрались в Москве, великий князь начал «думати» с ними «думу». Посовещавшись, они постановили («здума- ша тако») разослать гонцов по городам с призывом всем людям собраться на Коломне «на мясопуст госпожа богородица», т. е. на ус­пеньев пост (с 1 по 14 августа).

    Тогда же в степь была направлена новая застава «крепких юношей 70 человек». Они должны были стоять на реке Быстрой Сос­не, притоке Дона, добывать «языка».

    Когда застава по какой-то причине «замедлила в поле», великий князь послал «вторую сторожу». Начальником ее он назначил «поля- ника старого» Климента Святославля и «крепких иных юношей» 33 человека. Застава встретила Василия Тупика, который вел с собой долгожданного пленника. «Язык» оказался вельможей из ханского, «царева», двора. Он сообщил, что Мамай действительно идет на Русь, сговорившись с Олегом рязанским. Царь спешит, «осени тре­бует». Последние слова несколько непонятны. Возможно, речь идет

    об   осенней дани, которую Мамай надеялся получить в русских землях. Проще же думать, что термин «осени требует» говорит о стремлении Мамая напасть на Русь, пока еще не наступили осенняя распутица и холода.

    Новые вести из степи пришли в августе* По некоторым сказа­ниям, Дмитрий Донской в это время находился у игумена Сергия, но, как мы видели выше, рассказ о поездке Дмитрия в это время в Троицкую лавру мало достоверен.

    Русское войско, собравшееся в Москве, выступило в поход в конце августа[35]. Был тихий и ясный августовский день. Множе­ство народу собралось в Кремле, стояли на площади и на улицах, на городских стенах и башнях. Тяжким было последнее прощание воинов со своими семьями. Жены давали своим мужьям «конеч­ное целование», как уходящим почти на верную смерть, как уже покойникам. Войско выходило из Кремля тремя воротами: Ни­кольскими, Фроловскими (Спасскими), Константиноеленскими. По­следние ворота находились южнее Спасских, на той же стороне крем­левского треугольника, они выводили к Варварке или к мосту через реку. От него тянулся путь к селу Котлы; этой дорогой шел с войском сам великий князь.

    Но дадим слово древнерусскому поэту, ярко описавшему, как русские воины пошли на защиту родины.

    «Тогда ведь как соколы оторвались от золотых колодок, из ка­менного града Москвы и возлетели под синие небеса и возгремели своими золотыми колокольчиками, хотят ударить на многие стада лебединые и гусиные. Это, брат, не соколы вылетели из каменного града Москвы, это выехали русские удальцы с своим государем, с великим князем Дмитрием Ивановичем^ а хотят напасть .на великую силу татарскую» [36]. Живая вера в предзнаменования, надежда на благополучный исход борьбы со злыми врагами заставили совре­менников увидеть добрый знак в том, что в спину русским воинам подул попутный ветер. «Солнце ему на востоке сияет, путь ему по­казывает!» — восклицает тот же не известный -нам .-поэт старого вре­мени о выступлении Дмитрия Донского в поход;

    Из Москвы войска шли к Коломне тремя путями. Владимир Андреевич серпуховской со своим отрядом двигался по Брашев* ской дороге [37], пролегавшей вдоль Москвы-реки мимо монастыря Ни­колы на Угреше. Далее Владимир Андреевич переправился на дру­гой берег реки: «Уже бо стук стучит и гром гремит в раннюю зарю: князь Владимир через Москву-реку перевозится на красном пере­возе в Боровске». «Красный» (прекрасный, красивый) перевоз на Москве-реке находился, по-видимому, у подножья так называемых Боровских курганов, поблизости от впадения реки Пахры в Москву. Мимо курганов теперь проходит Рязанское шоссе. Этот перевоз на­зывался и Брашевским и Боровским. Последнее название путало комментаторов, потому что город Боровск, расположенный совсем в другом месте, также принадлежал Владимиру Андреевичу.

    Белозерские князья шли Болвановской дорогой. Направление ее не вполне ясно. Она, видимо, проходила по левой стороне Москвы-

    реки, начинаясь от современной Таганской площади в Москве. Местность около этой площади еще сотню лет тому назад называлась Болвановской, а стоящая тут церковь известна под названием «Ни­колы на Болвановке». Трасса Болвановской дороги примерно совпа­дает с трассой современного Рязанского шоссе. Она сходилась с Брашевской дорогой у Боровского перевоза [38].

    Великий князь Дмитрий Иванович с третьим отрядом двигался, как уже говорилось, Серпуховской дорогой на село Котлы, кото­рое находилось на южной окраине Москвы и только совсем недавно- вошло в чёрту города. Сборным пунктом для всех трех отрядов бы­ла назначена Коломна.

    Новгородский хронограф так определяет силы трех отрядов:. с Владимиром Андреевичем шло 30 тысяч, с белозерскими князья­ми — 25 тысяч, с великим князем — 50 тысяч воинов. Общая цифра всех воинов, двинувшихся из Москвы в поход против Мамая, по это­му свидетельству несколько превышала 100 тысяч человек.

    8

    Прибыв в Коломну, великий князь, как повествуют сказания, уст­роил на следующий день на обширном поле смотр полкам. Были «уряжены», распределены полки и поставлены над ними воеводы. Тотчас же за смотром последовала переправа русского войска через Оку («и взем благословение князь великий от архиепископа коло- менскаго и перевезеся реку Оку со всеми силами»). Но это известие неверно. По Ермолинской летописи, Дмитрий Иванович с войском вышел из Коломны и остановился при устье Лопасни, впадающей в Оку. Тут к русскому войску присоединились князь Владимир Ан­дреевич и окольничий Тимофей «в остаточных», т. е. последними. По Ермолинской летописи, русские войска выступили из Коломны
    .'20 августа, по Новгородскому хронографу они пришли в Коломну ■лишь 28 августа («на память святаго Моисея Мурина»). В данном ■случае хронология летописи более достоверна, так как за один день войско не могло пройти 100 верст от Москвы до Коломны.

    По сказаниям, из Коломны в степь была послана новая заста­ва («сторожа») во главе с Семеном Меликом «и иных многих ведом- дов 90 человек».

    Русское войско стояло при устье Лопасни три или четыре дня и переправилось через Оку только 24 августа («за неделю до Семена дни», т. е. за неделю до 1 сентября). Это был решающий момент для определения дальнейшего маршрута русских войск. Великий князь, находясь со своим войском у устья Лопасни, собирал вести о татарах («переимая вести про поганых»). К этому времени Мамай уже подошел к Дону и остановился в степи, «в поле близ Дону», ожидая литовскую армию.

    От устья Лопасни русское войско двинулось к Дону. Точный маршрут от Оки до Дона неизвестен, но о нем можно судить, осно­вываясь на следующих соображениях. В «Книге Большому Черте­жу» говорится, что обычный путь, которым татары совершали на­беги на Москву и ее окрестные города, шел мимо Тулы: «А дорога Муравской шлях лежит мимо Тулы». Татары переправлялись выше Тулы через Шать и затем через Упу на Костомаровом броде около Дедилова,. в 20 верстах от Тулы.. «А Упа река вытекла из Волово озера от верху речки Непрядвы, и реки Мечи, и реки Соловы, и Пла­вы, от дороги от Куликова поля с Муравского шляху»[39]. Таким образом, русское войско двигалось к Дону по направлению Мурав­ского шляха — главного пути, по которому татары вторгались в Подмосковье, переправляясь через Оку при впадении Лопасни или у Каширы. К югу от Оки начиналось «дикое поле», нетронутая степь, опасные места, где быстролетные татарские отряды угрожа­ли на каждом шагу. Поэтому поход русских войск по степи занял 12 дней (с 24 августа по 6 сентября). Последнюю дату указывают

    летописи («за 2 дня до рождества богородицы», праздновавшегося

    8    сентября). Подойдя к Дону, русское войско двинулось далее на юг, придерживаясь его левого берега, видимо, как более безопас­ного. Впрочем, это обстоятельство предпочтем оставить для объ­яснения исследователям, хорошо знакомым с местностью, прилега­ющей к Куликову полю.

    По сказаниям, 4 сентября в урочище Березуе, или Березае («на месте, наридаемом 'Беревай»), в 23 верстах от Дона два воина из заставы привели нового «сановитого языка» из ханских прибли­женных. «Язык» показал, что татарское войско уже недалеко. Ма­май шел медленно, ожидая 1пр:ихода литовских <и рязанских (под­креплений.

    Когда русское войско подошло к Дону, возник вопрос, где же встретить татарские полчища — на левой или на правой стороне реки. Сказания приписывают инициативу перехода русских войск на правую сторону Дона Семену Мелику, или Мелюку, из стороже­вой засады. За ним гнались татары и притом так нагло, «безстуд- но», что почти столкнулись с передовыми русскими отрядами: «до тех пор, пока и полки русские увидели». Мелик сообщил, что Ма­май стоит уже на Гусином броде и к утру подступит к реке Непряд­ве. Поэтому он советовал великому князю «исполчиться», прийти в боевую готовность, чтобы татары не напали первыми: «да не предварять погании»[40].

    Некоторые сказания приписывают инициативу перехода на дру­гую сторону Дона двум Ольгердовичам, тогда как московские боя­ре «против этого возражали: Ольгердовичи (подхлестнули своих коней и перебрались через Дон, а за ними устремилось все вой­ско[41]. Но рассказ о храбрости Ольгердовичей мало достоверен, в нем даже имя князя Ягайла заменено именем его отца Ольгерда. Это указывает на то, что данная легенда возникла тогда, когда па­мять о событиях уже стерлась. К тому же литовские князья в ска­
    зании называют московских бояр крамольниками — в духе памят­ников XVI в.

    О  разногласиях при выборе места для сражения говорится и в Ермолинской летописи. В ней рассказывается, что русские полко­водцы долго стояли, раздумывая; одни говорили: «идем за Дон», а другие не хотели, говоря: «Умножились враги наши, татары, ли­товцы, рязанцы». Ночью великий князь приказал сделать мосты и отыскать броды. Утром 8 сентября русское войско переправилось на другой берег Дона. Таким образом, инициатива переправы через Дон принадлежала самому Дмитрию Донскому, который подгото­вил ее, а не просто по-удалецки перемахнул через реку со своими воинами.

    Говоря о причинах, понудивших русских полководцев перейти Дон, мы в первую очередь должны отметить необходимость для русского войска опередить соединение татар с литовцами. Эту причину выдвигает Ермолинская летопись, вкладывающая в уста Мамая слова: «Подвигнемся к Дону, доколе приспеет к нам Ягайло» [42].

    Переход через Дон говорит о решимости русских сражаться до конца, так как пути для их отступления после переправы были край­не затруднены. Громадное войско Мамая неминуемо должно было идти через Куликово поле, которое лежало на Муравском шляхе.

    По Ермолинской летописи, русские войска переправились через Дон в самый день битвы, по сказаниям же — накануне сражения, В сказаниях мы находим рассказ о ночном гадании великого князя и Дмитрия Волынца в поле, «промеж двумя великими силами». Об­ратившись в сторону татарского лагеря, великий князь и Дмитрий Волынец слышали «стук велик.и кличь, аки гром гремит, трубы мно­гие гласят», в русском же лагере была «тихость великая». Верная примета предвещала русским победу. Приникнув ухом к земле, Дмитрий Волынец услышал, как на татарской стороне раздавался вопль, точно девица кричала плачевным голосом, тогда как на.

    русской стороне женщина плакала о детях своих. «Жду победы на поганых, а християном много падения будет»,— так он растолковал эти приметы.

    Описание ночного гадания Дмитрия Донского и Дмитрия Во- лынца замечательно по своей красоте и поэтичности, но не являет­ся исторически достоверным. Как мы уже убедились, русские вой­ска переправились через Дон в день битвы, поэтому вряд ли была эта поэтическая ночь перед битвой. Но если уж ее оставлять, то следует отнести на одни сутки раньше и считать ночью перед пере­правой через Дон. В рассказе о гадании сказалась душа русского народа, грозного и в то же время жалостливого к своим врагам: «земля плачет» чужеземным языком о детях своих. Эта печаль о погибших детях и неутешных матерях — высокая народная правда, вечная жажда мира и справедливости.

    Само описание гадания перед боем правдоподобно и соответст­вует привычкам воинов средневековья. То же самое можно сказать и о противопоставлении шумного татарского лагеря тихому лагерю русских воинов, смелых, но не бахвальных перед сражением. Вспомним строки знаменитого стихотворения Лермонтова о Боро­динской битве: «Но тих был наш бивак открытый», вспомним белые рубашки русских солдат, которые они надевали перед кровопролит­ными битвами, точно перед праздником или перед смертью.

    9

    В пятницу 8 сентября 1380 г. произошла Куликовская битва. В сказаниях она описывается подробно, но истинную картину бит­вы мы находим в кратком повествовании Ермолинской летописи: «Была же мгла тогда великая, потом мгла разошлась, тогда все перешли за Дон. Было же бесчисленное множество воинов, так что и земле подвигнуться. И вышли из. поле чистое на устье реки Непряд- вы, приготовившись к бою. И как был шестой час дня, начали по­являться татары в чистом поле и приготовились к битве против хри­стиан. Было же обоих множество, и сошлись обе силы великие,
    покрыли поле на 13 верст. И была сеча великая и сражение великое, какое не бывало от начала русским князьям. И бились от шестого часа до девятого, и пролилася *кровь, (как дождевая туча, и .пало множество трупов с обеих сторон. В час девятый .посмотрел господь милостивым взором на род христианский... И вскоре побежали полки татар, а христиане (погнались <за ними вслед, убивая, и гнали их, убивая, до Мечи реки, а княжеские .полки до содомлян и станов их, :и взяли все богатство их и стада их, .перебили их 'многое множе­ство, а другие .из них утонули» [43].

    Этот рассказ повторяет и летописная повесть, расцвечивая толь­ко свой первоначальный источник цитатами из церковных книг.

    Сказания дополняют картину боя интересными и правдоподоб­ными подробностями: уже на рассвете затрубили трубы, заиграли зурны, забили в барабаны и бубны, затрепетали знамена.

    I      Полководческий талант Дмитрия Ивановича сказался в умелой расстановке войска. Мысль о засаде, поставленной в дубраве под командованием князей Владимира Андреевича и Дмитрия Михай­ловича Боброка Волынского, явно принадлежала ему. Боброк был ближайшим родственником Дмитрия. Он был женат на сестре вели­кого князя. Для отвлечения внимания татар в центре, под велико­княжеским черным знаменем поставлен был боярин Михаил Андре­евич Бренк, одетый в доспехи великого князя и сидевший на его лю­бимом коне. Сюда, естественно, должны были устремиться основные татарские силы, как и произошло в действительности. Бренк пожерт­вовал своей жизнью, «под тем знамянем и убиен бысть». Зато его смерть спасла русское войско, потому что гибель великого князя или его плен неминуемо вызвали бы смятение и, может быть, даже раз­гром русского воинства.

    Здесь не лишне 'вспомнить о поражении французского короля Иоанна Доброго три Пуатье. Рыцарская храбрость короля дорого обошлась французскому -народу.

    Как говорится в сказаниях, первыми навстречу врагу пошли Дмитрий и Владимир Всеволожские «с правой руки», Микула Ва­сильевич с Коломенским полком «с левой руки», «несть бо им места, где расступитися на поле».

    Далее рассказывается о поединке инока Александра Пересвета с татарским богатырем. Пересвет был одет по-монашески: с куколем на голове, в монашеской мантии поверх одежды. Имя татарского богатыря разнообразится в сказаниях, но описание поединка бога­тырей одинаково. Они ударились копьями, копья свои сломали, упали оба с коней своих на землю и так умерли оба,— «читаем в Новгородском хронографе.

    В сказаниях говорится, что битва началась в третий час после рассвета и продолжались до девятого часа. По более достоверному показанию летописей, она продолжалась три часа — с шестого по девятый час. По сказаниям, великий князь был ранен копьем под левую пазуху в седьмом часу и «уклонися с побоища», потому что не мог уже далее сражаться. Татары несколько раз подсекали ве­ликокняжеское знамя, «но паче еще укрепишася стяг». В конце сражения татары уже господствовали на поле битвы, но в восьмом часу дня в дело вступил засадный полк, сидевший в дубраве. Он и решил исход битвы. Татары обратились в бегство, преследуемые русскими.

    В сказаниях главным героем сражения изображается Владимир Андреевич серпуховской. Он как победитель «стал на костях под черным знаменем». Дмитрий же Донской был ранен во время боя и будто бы покинул поле битвы и лежал без памяти у срубленной березы. Тут его полумертвого и нашли воины, посланные на поиски Владимиром Андреевичем.

    Эта легенда, при всей ее несообразности, прочно утвердилась в исторической литературе. Между тем, она представляет своего рода памфлет, направленный против великого князя и, вероятно, возник­ший в кругах, близких к Владимиру Андреевичу серпуховскому. Большое количество церковных ссылок помогает выявить автора этого памфлета. Скорее всего это митрополит Киприан, с кото*
    рым враждовал Дмитрий Донской. Недаром в так называемом ска­зании 2-й редакции уже появляется имя митрополита Киприана как главного советника великого князя Дмитрия Ивановича, хотя Кип- риан в 1380 г. в Москве не был.

    В Ермолинской летописи рассказывается совершенно по-друго­му: «У самого же великого князя все доспехи были побиты, на теле же его не было никакой раны, а бился с татарами на первой схват- ке. Этому князю воеводы говорили: «Господин, не становися впере­ди, но позади или сбоку, или в особом месте». Он же сказал: «Как же я скажу: Братья, начнем все до единого, а сам лице свое начну скрывать или прятаться позади, но хочу как словами, так и делом перед всеми голову свою сложить за христиан, чтобы и остальные, видев это, восприяли отвагу». Да как сказал, так и сделал: сражал­ся, став впереди всех, и было и справа и слева от него множество убитых, а самого обступили с обеих сторон, как вода многая, и мно­го ударов принял по голове и всему телу» [44].

    Это описание, рисующее мужество Дмитрия Донского, подтвер­ждается Новгородской летописью. В ней прямо говорится: «Князь же великий Дмитрий с братом своим, с князем Володимером, став на костех татарскых, и многыя князи рускыя и воеводы прехвалными похвалами прославиша пречистую матерь. Крепько брашася с ино- племеньници»[45] (крепко «брашася» — крепко боролись «за всю Рускую землю»). В сообщении Новгородской летописи особенно ценно указание на двух героев битвы: Дмитрия Ивановича и его двоюродного брата Владимира Андреевича. Новгородская летопись дошла до нас в списках середины XV в., и ее свидетельство едва ли не самое раннее и достоверное [46].

    В Псковских летописях очень кратко говорится о Куликовской битве. Так, в одной из них читаем: «Бысть побоище, бишася на Ро­жество святыя богородица, в день в суботный до вечера, омерькше
    биючися; и пособе бог великому князю Дмитрею, биша и на 30 верст гонячися». В другой Псковской летописи совсем кратко сказано о битве, однако тоже упоминается великий князь: «Князь великий Дмитрий и вси князи рускыя бишася с татары за Доном» [47].

    В Супрасльской летописи, источнике белорусского происхождения, также читаем о победе Дмитрия Ивановича «со всеми русскими князьями». Изложение Супрасльской летописи близко к Ермолин­ской, но ие однородно с «ей [48], в некоторых случаях о>но носит следы более древней традиции.

    Итак, в наиболее ранних источниках нигде не говорится, что великий князь Дмитрий оставил поле сражения и лежал, раненный и оглушенный ударами, под березой. Это — выдумка, сочиненная в кругах, враждебных Дмитрию, вероятно, уже после разорения Москвы татарскими полчищами в 1382 г. Клевета оказалась живу­чей и ядовитой, и долг историков доказать, что Дмитрий Иванович по достоинству получил прозвище Донского.

    10

    Победа на Куликовом поле была полной. Русские воины гна­лись «за бегущими татарами до реки Мечи, а княжеские полки — до татарского лагеря, где взята была большая добыча: «взяша все бо- гатьство их и стада» [49]. По Архангельской летописи, великий князь стоял «над костьми русскими» восемь дней и велел погребать «при­метных» людей, а других отвозить в.Москву в колодах[50]. По вполне достоверному преданию, убитых на Куликовом поле погребали там, где находится село Монастырщина, называвшееся также Рожест- веным. Оно расположено на реке Непрядве. Судя по названию,
    здесь раньше стоял монастырь во имя рождества богородицы, празд­новавшегося 8 сентября, в день Куликовской битвы.

    Победа над Мамаем была одержана вовремя, так как литовское войско находилось уже на расстоянии однодневного перехода от Куликова поля («за едино днище и меньше»)—по одному известию и в 30 верстах — по другому [51].

    Обратное возвращение русского войска в Москву было затруд­нено нападениями рязанцев и литовцев. Всю вину за это летописи возлагают на Олега рязанского, но в действительности было по-ино- му. Из сообщения немецкого писателя конца XV в. Кранца, на кото­рое обратил внимание Карамзин, мы узнаем, что русские захватили много скота, но на обратном пути на них напали татары и литовцы, в результате чего большое количество скота было отнято и много русских воинов погибло [52].

    Победа русских на Куликовом поле привела к большим полити­ческим переменам в Золотой Орде. Первое время после битвы Ма­май собирал еще свои «остаточные» силы для внезапного набега на Россию, но он встретил сильного соперника в лице хана Тохтамы- ша. Их войска встретились на Калке, но уже в самом начале битвы князья изменили Мамаю и перешли на сторону Тохтамыша.

    Мамай бежал в Кафу и был убит кафинцами, захватившими его богатства.

    Главный соперник москового князя — Олег рязанский, бежал из своей столицы, где Дмитрий Донской посадил своих наместников.

    Однако уже через два года после Куликовской битвы, в 1382**., хан Тохтамыш «изгоном» подступил к Москве и овладел ею путем обмана. Это был, впрочем, временный успех. На стороне татар было преимущество хищников. Они нападали внезапно, а их кочевья оставались почти неуязвимыми, и это заставляло московских князей платить дань Золотой Орде. Зависимость Руси от Золотой Орды со­хранялась еще целое столетие, но основа татарской власти над

    Русью была подорвана в корне. В последний век своего существо­вания татарская власть держалась только на феодальной раздроб­ленности России, на отсутствии единства среди русских земель. Лик­видация феодальной раздробленности и падение татарского ига почти совпали.

    11

    Куликовская битва была великой победой русского народа над золотоордынскими татарами. Она нанесла непоправимый удар Зо­лотой Орде, кратковременный подъем которой при Тохтамыше сме­нился быстрым упадом. После Куликовской битвы татары осмели­вались нападать на русские земли, совершая только внезапные набеги, «изгоном». Ханские ярлыки на великое княжение, так назы­ваемое «царево жалование», сделались почти фикцией, а дань, упла­чиваемая © Орду, стала носить характер откупа от грабительских нападений. Такую же «дань» крымские ханы получали как с Рос­сии, так и с Речи Посполитой даже в XVII в. Оба государства пла­тили ее, чтобы избежать грабительских нападений крымцев.

    Донское побоище показало, что русские земли значительно силь­нее Золотой Орды. А ведь русское ополчение в 1380 г. сошлось да­леко не из всех русских земель! Путь к объединению русского наро­да в едином государстве был вместе с тем и путем к обеспечению его независимости. Москва сделалась столицей крупнейшего госу­дарства в Восточной Европе, Российского государства, и появление новой международной силы тотчас заметили соседние страны.

    Поэтическая повесть о Мамаевом побоище — Задонщина так ха­рактеризует международное значение Куликовской битвы: «Шибла слава к Железным вратом, к Риму и к Кафы по морю и к Торнаву, и оттоле к Царюграду на похвалу: Русь великая одолеша Мамая на поле Куликове»[53]. Итак, слава о русской победе донеслась до

    Рима в Италии, до Кафы в Крыму, до Тырнова — столицы Болгар­ского царства, до Константинополя — столицы Византийской им­перии. В. Ф. Ржига с большим основанием предполагает, что Же­лезные ворота, упомянутые в Задонщине,— это Железные Ворота на Дунае, а не Дербент, носивший то же название в русских лето­писях. В разных списках Задонщины находим и другие названия, но они, по-видимому, появились позже.

    Почему же русская победа на Куликовом поле получила, по мне­нию современников, столь большую известность именно в бассейне Черного моря, почему в ней были заинтересованы славянские стра­ны? Ответ на этот вопрос найдем в южнославянских событиях, по­следовавших вскоре после Куликовской битвы. Турецкое наступле­ние на Болгарию и Сербию особенно усилилось с 1382 г., когда турки взяли Софию. В 1386 г., после кровавой битвы, они овладе­ли Нишем, в 1389 г. произошла битва на Коссовом -поле, укрепив­шая турецкое господство на Балканах. Интерес русских людей к тому, что происходило в южнославянских землях, возможно, объясняет одно загадочное выражение в Задонщине. В ней говорится о походе Мамая на Русь и грозных предзнаменованиях для Русской земли, после чего автор Задонщины восклицает: «Русская земля, то ти есть, как за Соломоном царем побывала». Библейский царь Соломон здесь явно не подходит, но слова Задонщины представятся по-иному, если мы вспомним о султане Сулеймане (Соломоне), старшем сыне султана Баезида, прозванном Челеби. Он разорил Болгарскую землю, и таким же разорением Мамай угрожал Русской земле, Славянские страны на Балканах упорно сопротивлялись туркам, и русская победа на Куликовом поле призывала их бороться с завое­вателями.

    Но не только одни причерноморские страны и Италия услышали о русской победе. О ней уже сообщает Кранц, немецкий писатель конца XV в. По его словам, между «русскими и татарами произошло страшное сражение, какое только известно было на памяти людей». Он сообщает, что русские одержали победу и что битва произошла в 1381 г.

    В то время в Любеке был съезд и совещание всех городов Ган- зы[54]. Сведения о победе русских над татарами были получены в Германии из русских торговых кругов. Сам Дмитрий Донской при­давал большое значение распространению известия о куликовской победе. Он взял с собой в поход купцов-сурожан. «Сурожане мо­сковские гости» должны были рассказывать о победе в дальних странах[55].

    Но, конечно, никто так хорошо не сознавал значения Куликов­ской битвы, как сам русский народ. Уже вскоре после битвы какой- то не известный нам поэт сложил Задонщину, или Слово о великом князе Дмитрие Ивановиче и о брате его, князе Владимире Андрее­виче. Для него Куликовская битва является ответом на старые по­ражения русских, на победу половцев при Каяле. «Те бо на реке на Каяле одолеша родъ Афетовъ. И отоля Руская земля седит неве­села». А теперь уже «въстонала земля Татарская» [56].

    Славная победа на Дону сделалась великим памятным событи­ем в истории русского народа, и всякий раз, когда враги угрожали независимости нашей Родины, русские люди вспоминали героев Куликовской битвы, сражавшихся «за всю землю Русскую».

    В. Ф. Р жиг а

    СЛОВО СОФОНИЯ РЯЗАНЦА О КУЛИКОВСКОЙ БИТВЕ (ЗАДОНЩИНА)

    КАК ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПАМЯТНИК 80-х ГОДОВ XIV в.

    Б цикле произведений, отобразивших Куликовскую битву, самый значительный литературоведческий интерес пред­ставляет, конечно, Слово Софония рязанца, или Задон­щина. Произведение это не было так широко распро­странено, как Сказание о Мамаевом побоище, и не имело такой сложной литературной истории, как Летописная по­весть о побоище на Дону, но зато оно отмечено было яркой и неиз­гладимой печатью подражания великому творению древнерусской поэзии — Слову о полку Игореве.

    Несомненный факт подражания Задонщины Слову известен дав­но, но до сих пор еще недостаточно изучен. А между тем он имеет очень важное историко-литературное значение. Факт подражания Задонщины Слову — это наглядное и красноречивое свидетельство не только подлинности Слова о полку Игореве как произведе­ния XII в., но и той творческой энергии, какая была в него вло­жена и благодаря которой оно оказалось жизнеспособным и дей­ственным.

    Обращение Софония рязанца к великому памятнику русской поэзии XII в. заслуживает особого внимания: оно имеет серьезное познавательное значение и для Слова и для Задонщины. Научное освещение этого вопроса, насколько это возможно в настоящее время, является благодарной задачей, вставшей перед советскими иссле­
    дователями. Ведь анализировать то, в чем и как подражал Софоний Слову, что в этом памятнике им не было воспринято, как воспринятое претворялось
    ib его творческом воображении, что общего между Задонщиной и Словом, разделенными .между собой двумя веками, в чем их идейное и художественное различие,— значит на деле при­близиться iK (подлинному пониманию Слова Софония рязанца.

    В нашей статье мы попытаемся ответить на эти вопросы. Но прежде припомним содержание Слова Софония рязанца по его пространной, первоначальной редакции.

    Софоний рязанец начинает свое произведение вступлением, в ко­тором обращается к братьям и друзьям, сыновьям русским с призы­вом возвеличить Русскую землю, провозгласить победу над Мамаем, а великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, Владимиру Андреевичу, воздать похвалу. Тут же Софоний вступает на путь подражания Слову о полку Игореве. Он, подобно автору Слова, ста­вит вопрос о том, как лучше начать свое произведение. И хотя при­ходит к мысли, что следует «начата поведати по делом и по были­нам», однако сразу же прерывает самого себя и, уносясь мыслью ко временам «первых лет», вспоминает образ вещего Бояна, искусного гусляра в Киеве, который возлагал свои персты на живые струны и пел славу русским князьям. Далее перечисляются эти князья, но перечень их только в последнем случае совпадает со Словом о пол­ку Игореве, а в двух первых не совпадает; а именно: первую славу Боян пел великому князю киевскому Игорю Рюриковичу, вторую — великому князю Владимиру Святославичу, а третью — великому князю Ярославу Владимировичу. По примеру Бояна автор выра­жает намерение восхвалить песнями и под гусли буйными слова­ми великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Влади­мира Андреевича, так как проявили они мужество и волю в борьбе за землю Русскую и за веру христианскую.

    Завершив вступление прозаическим упоминанием о том, что со времени битвы на реке Калке до Мамаева побоища прошло 160 лет, автор приступает к самому произведению, первая часть которого по­священа описанию сборов в поход и зловещих предзнаменований.

    Применяя художественную манеру Слова о полку Игореве, он то изображает приготовления к походу, то вводит лирические обраще­ния к символам воспевания, какими являются для него не только соловей, но и жаворонок. Так, изобразив, как Дмитрий Иванович и Владимир Андреевич, поострив сердца свои мужеством, напол­нились ратного духа и устроили у себя храбрые полки, он пре­рывает эту картину обращением к жаворонку, переосмысляя таким образом старинное обращение к Бояну-соловью. Призывая жаво­ронка воспеть славу великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимиру Андреевичу, Софоний по-своему переделы­вает образцы бояновских запевов. Первый запев он передает так: «Ди буря соколи зонесет из земли Залеския в поле Половецкое» (Буря ли занесет соколов из земли Залесской в поле Половецкое); а второй видоизменяет в применении к Московскому княжеству: «На Москве кони ръжут, звенит слава руская по всей земли Рус- кой. Трубы трубят на Коломне, в бубны бьют в Серпохове, стоят стязи у Дону у великого на брези».

    Если в Слове о полку Игореве вслед за бояновскими запевами кратко описывается встреча Игоря с Всеволодом, а затем сразу го­ворится о выступлении Игоря в поход, то в Задонщине приготовле­ния к походу являются более сложными и расчленяются на ряд мо­ментов: а) порыв новгородцев принять участие в походе; б) приезд всех русских князей к великому князю; в) приезд литовских князей Ольгердовичей.

    Изображение бесплодного порыва новгородцев, которому нет соответствия в Слове о полку Игореве, следует за вторым запевом в бояновском стиле и сочетается с ним посредством звукового обра­за — звона новгородских вечевых колоколов. После упоминания о ржании коней в Москве, о звоне славы по всей земле Русской, о звуках труб в Коломне и бубнов в Серпухове читаем: «Звонят колоколы вечныа в великом Новегороде, стоят мужи новгородцы у святой Софеи, а рькучи: «Уже нам, братие, на пособие великому князю Дмитрию Ивановичу не поспеть» (Звонят колокола вечевые в великом Новгороде, стоят мужи новгородцы у святой Софии,
    приговаривая: «Уже нам, братья, на помощь великому князю Дмит­рию Ивановичу не поспеть»).

    Далее в образе слета орлов со всей Северной страны рисуется приезд всех русских князей к великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его Владимиру Андреевичу. Они обращаются с речью к ве­ликому князю, в которой указывают, что наступление татар уже началось, и выражают готовность выступить за Дон и пролить свою кровь за землю Русскую и за веру христианскую. Великий князь кратко, но уверенно отвечает им, что он со всеми русскими князья­ми составляет «гнездо» великого киевского князя Владимира, т. е. его потомство, которое не в обиде было «по рожению ни соколу, ни кречету, ни черному ворону, ни поганому Мамаю».

    Сборы в поход завершаются изображением литовских князей Ольгердовичей. Обращаясь к соловью с призывом воспеть двух братьев литовских, князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей, а также Дмитрия Волынского, Софоний дает им характеристику, вос­ходящую к величанию курян в Слове о полку Игореве: «Те бо суть сынове храбрии, кречати в ратном времени, ведоми полководцы, под трубами и под шеломы возлелияны, конець копия вскормлены в Литовской земли» (Они ведь сыновья храбрые, кречеты в ратное время, известные полководцы, под трубами и под шлемами взлеле­янные, концом копья вскормленные в Литовской земле). Следую­щий дальше разговор Андрея и Дмитрия Ольгердовичей ставит сво­ей целью показать их боевую готовность и воинский дух. Андрей Ольгердович, обращаясь к брату, напоминает ему об их происхож­дении от великих предков и выражает намерение подобрать храб­рых удальцов из панов Литвы, сесть на борзых коней, посмотреть на быстрый Дон, испить шлемом из Дона и испытать боевое оружие, мечи литовские о шлемы татарские, сулицы немецкие о байданы басурманские. Дмитрий Ольгердович отвечает брату с еще боль­шим подъемом. Он зовет его не щадить жизни своей в борьбе за землю Русскую, за веру христианскую и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича и указывает ему, что из Москвы уже доносится стук и гром снаряжающейся сильной рати великого князя. Речь свою
    он заканчивает призывом: «Седлай, брате Ондрей, свои борзый комо- ни, а мои готовы, напреди твоих оседлани. Выедем, брате, на чистое поле, посмотрим своих полъков» (Седлай, брат Андрей, своих бор­зых коней, а мои готовы, раньше твоих оседланы. Выедем, брат, в чистое поле, посмотрим свои полки).

    Первая часть Слова Софония рязанца, посвященная главным образом описанию сборов в поход, заканчивается изображением знамений, предвещающих недоброе. Сильные ветры приносят с моря великие тучи, в которых трепещут синие молнии. Слышен скрип телег. В образах воющих серых волков, гогочущих гусей и плещущих лебедей рисуется приближение поганых татар. Как в Слове о полку Игорев^, так и здесь птицы крылатые под облаками летают, вороны грают, 1алки своею речью говорят, орлы клекчют, волки грозно воют, а лисицы на кости лают. Известный рефрен Слова о полку Игореве — «О, Руская земле! уже за шеломянемъ еси» не был понят автором Задонщины, который его переосмыслил по-своему: «Руская земля, то ти есть как за Соломоном царем по­бывала!» (Русская земля, это с тобой так, словно ты за Соломоном царем побывала!).

    Во второй части Слова Софония рязанца описывается выступле­ние в поход всех русских князей и Куликовская битва на ее первом этапе. Подобно тому, как соколы, кречеты и ястребы рвутся с зо­лотых колодок из каменного града Москвы и хотят ударить на стада гусиные и лебединые, так богатьири русские хотят ударить на ве­ликие силы поганого царя Мамая. Великий князь выступает в (по­ход, а князь Владимир Андреевич устанавливает полки, ведет их к Дону и призывает Дмитрия Ивановича не ослаблять натиска на та­тар. Дмитрий Иванович, отвечая ему, с удовлетворением говорит о военном снаряжении русских войск, об их боевой подготовке и стремлении добыть себе «чести и славного имени». Подобно соко­лам, кречетам и ястребам, сыновья русские ударили на рать татар­скую.

    В образах, восходящих к Слову о полку Игореве, описывается битва на поле Куликовом, на речке Непрядве: «Ударишася копьи
    харалужными о доспехы татарскыа, възгремели мечи булатныя о шеломы хиновския на поле Куликове, на речки Непрядве». Полки сходились. Победа еще не была одержана, а загадочное «диво» клик­нуло уже по разным землям, слава ударила к Железным Воротам, к Риму, к Кафе, к Тырнову, к Царьграду, что Русь одолела Мамая. Снова рисуются картины боя в образах сходящихся сильных туч, раздающегося великого грома. Слышны удары мечей о'шлемы, пере­числяются погибшие князья и бояре. Рисуется выступление чернеца Пересвета. Приводятся слова, сказанные им великому князю: «Луче бы нам потятым быть, нежели полоняным быти от поганых» (Луч­ше нам убитыми быть, чем полоненными быть погаными). Из обра­щения к Пересвету чернеца Осляби мы узнаем, что и Пересвета и Якова Ослебятина ждет неминуемая гибель на поле Куликовом за веру христианскую и за обиду великого князя. Вторая часть Слова Софония рязанца, изображающая первый этап битвы, закончивший­ся поражением русских, завершается трагической картиной запу­стения Рязанской земли.

    Третья часть Слова Софония рязанца является как бы соедини­тельным звеном между первым и вторым этапами битвы. Она со­стоит из плачей московских княгинь, боярынь и воеводских жен, а также жен коломенских по убитым мужьям. Марья Дмитриевна, применяя образы плача Ярославны, оплакивает своего мужа Мику- лу Васильевича. Жена Тимофея Волуевича Федосья, Марья, жена Андрея Серкизовича, и Аксинья, жена Михаила Ивановича, поль­зуясь выражениями Слова о полку Игореве, также оплакивают ги­бель своих мужей. Затем следует групповой плач всех коломенских жен. Он вводится устно-поэтическим выражением «таково слово», начинается обращением к Москве-реке с упреком, что погибли их мужья, и заканчивается волевым призывом к великому князю: «Замъкни, князь великый, Оке-реке ворота, чтобы потом поганые к нам не ездили, а нас не квелили по своих государех» (Замкни, князь великий, у Оки-реки ворота, чтобы потом поганые к нам не ездили, а нас в слезы не вгоняли по своим государям). Это обраще­ние является естественным переходом к четвертой части Слова

    Софония рязанца, где показан второй, победоносный этап великой битвы.

    Четвертая, последняя часть Слова Софония рязанца начинается с описания выступления князя Владимира Андреевича вместе с волынским князем против татар. Передается обращение Владими­ра Андреевича к великому князю с призывом не уставать в борьбе. Дмитрий Иванович в свою очередь вдохновляет своих соратников- бояр, воевод и детей боярских, заявляя, что пришло время великого пира: тут можно занять высокие места, тут может старый помоло­деть, а молодой почет добыть. После молитвы великого князя богу и богородице говорится о наступлении русских сил и изображается полная победа сыновей русских: «Тогда князь великий поля насту­пает. Гремят мечи булатные о шеломы хиновъския, поганый покры­та руками главы своя. Тогда погании борьзо вспять отступиша. Стязи ревуть: «Отступишася от великого князя Дмитрия Ивановича, погании бежать». Рускии сынове (поля широжыи кликам огородиша, золочеными шлемы освстиша... Тогда князь 'великый Дмитрий Иванович и брат его Володимер Андреевич полюй поганых вспять поворотил и нача их бити гораздо, тоску им подаваше. Князи их с коней спадоша. Трупы татарскими поля насеяша, а кровию про­текли рекы». (Тогда князь великий на поля наступает. Гремят мечи булатные о шлемы хиновские, поганые покрыли руками головы свои. Тогда поганые быстро вспять отступили. Стяги ревут: «Отступили от великого князя, поганые бегут». Русские сыновья поля широкие кликом огородили, золочеными шлемами осветили. Тогда князь вели­кий полки поганых вспять повернул и начал их бить искусно, уныние у них вызывая. Князья их с коней упали. Трупами татарскими поля насеяли и кровью потекли реки).

    Далее изображается бегство татар, рисуется горе Татарской земли, богатая добыча, захваченная русскими, и ликование земли Русской. И, наконец, сообщается о бегстве Мамая в Кафу (Феодо­сию) и передается укоризненно-насмешливое обращение к нему фря- гов: «Чему ты, поганый Мамай, посягаешь на Рускую землю? То ти была орда Залеская, времена первый. А не быти тебе в Батыя
    царя... И ты пришел, царь Мамай, на Рускую землю с многими си­лами, с девятью ордами, с 70 князьми. А ныне бежишь сам девят в Лукоморье. Не с кем тебе зимы зимовати в поле. Нешто тобя кня­зи руские горазно подчивали: ни князей с тобою нет, ни воевод. Не­что гораздо упилися на поле Куликове, на траве ковыли. Побежи, поганый Мамай, и от нас
    in о Залесью». (Зачем ты, «поганый Мамай, посягаешь на Русскую землю? Это была орда Залесская во време­на первые. А тебе не быть на месте Батыя царя... И ты пришел, царь Мамай, на Русскую землю с большими силами, с девятью ордами, с 70 князьями. А теперь бежишь сам девят в Лукоморье. Не с кем тебе зиму зимовать в поле. Должно быть, тебя князья русские силь­но потчевали: ни князей с тобой нет, ни воевод. Должно быть, силь­но упились они на поле Куликовом, на траве ковыли. Беги, поганый Мамай, и от нас по Залесью). Основная часть памятника заканчи­вается благочестивыми мыслями о том, что в победе на Куликовом поле нашла свое выражение милость божия по отношению к рус­ским князьям: «И помиловал господь бог человеколюбец князи рус- кыя: великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Влади­мера Ондреевича, меж Доном и Непром на поле Куликове, на речки Непрядве».

    В заключении Слова Софония рязанца рассказывается о том, как великий князь с братом своим Владимиром Андреевичем стал «на костях» и распорядился произвести подсчет убитых. Боярин Михаил Андреевич сообщает цифры потерь: погибли десятки бояр из разных городов, а число всех потерь достигло 250 ООО. Великий князь об­ращается к погибшим князьям и боярам, заявляя, что они .положи­ли свои головы за Русскую землю и за веру христианскую, и при­глашает брата, князя Владимира Андреевича, вернуться в Залес­скую землю, к славному городу Москве и сесть на своем княжении: «Чести есми, брате, добыли и славного имени. Богу нашему слава!»

    Являясь идейным преемником великих мыслей, какие вдохновля­ли автора Слова о полку Игореве, Софоний рязанец претворил их в условиях своего времени. В соответствии с призывом к единению всех русских князей, что составляет основной идейный смысл Слова

    о полку Игореве, Софоний рязанец воспел в своем произведении то единение различных политических сил, которое привело к победе на Куликовом поле. Отсюда понятно, что и художественное подража­ние Слову о полку Игореве не явилось для Софония рязанца чем-то случайным и внешним, что подражание это, приводя к известному сходству, в то же время обусловливало и различия.

    В Слове о полку Игореве, как известно, соотношение централь­ных образов — Игоря, великого князя Святослава и Ярославны — определяет собою композиционное членение памятника на три ос­новные части: 1. Выступление Игоря в поход, первая встреча с по­ловцами, поражение на реке Каяле, последствия этого поражения. 2. Вещий сон великого князя Святослава и обращение его ко всем русским князьям. 3. Плач Ярославны и спасение Игоря из плена. В Слове Софония рязанца дело обстоит совсем по-другому. Хотя Софоний рязанец, по-видимому, был знаком со Словом о полку Иго­реве в его полном составе, однако свое произведение он построил не на соотношении центральных образов, а на ходе и развитии дейст­вия, связанного с Куликовской битвой, которое и подсказало ему деление памятника, кроме вступления и заключения, на четыре ча­сти, а именно: 1. Описание сборов в поход и похода русских войск. 2. Первый этап боя на Куликовом поле, окончившийся поражением русских. 3. Плач жен по убитым мужьям и переход ко второму этапу боя. 4. Второй этап боя на Куликовом поле, закончившийся побе­дой над татарами.

    Таким образом, если сопоставить Слово Софония рязанца со Словом о полку Игореве в отношении композиции, то нельзя не признать, во-первых, что монументальный образ великого Свято­слава с его вещим сном 'и обращением ко *всем русским князьям не нашел себе художественного применения у Софония рязанца и вся вторая часть Слова о полку Игореве оставила в Задонщине сравни­тельно небольшой след в виде отдельных выражений; во-вторых, цельный и ясный образ Ярославны, заклинающей своим плачем стихийные силы природы помочь спасению Игоря, претворен Софо- нием рязанцем в образы московских княгинь, боярынь и воеводских

    25    Повести о Куликовской битве
    жен, а также в групповой образ жен коломенских, оплакивающих своих убитых мужей, а этот мотив группового плача получил ком­позиционное значение в качестве перехода ко второму этапу боя.

    При дальнейшем изучении композиционных особенностей Слова Софония рязанца бросается в глаза, что в отношении применения мелких композиционных единиц Софоний рязанец оказался особен­но близким к автору Слова о полку Игореве. Он как бы усвоил его поэтическую манеру переноситься воображением от одного момента к другому, от одних образов к другим. Поэтому на протяжении всей Задонщины мы можем наблюдать такое же, как и в Слове, наличие ряда мелких композиционных единиц, в смысловом отношении за­конченных и по форме завершенных. Эта особенность, быть может, не отличается в Задонщине такой последовательностью и четкостью, как в Слове о полку Игореве, где можно говорить даже о наличии своеобразных «строф», но сомневаться в ней не приходится. Только следует заметить, что завершение отдельных композиционных еди­ниц повторными выражениями, имеющими эмоциональный харак­тер, частично сходится со Словом о полку Игореве, а частично рас­ходится. Так, известный рефрен Слова о полку Игореве «ищучи себе чти, а князю славы» дважды встречается в Задонщине: один раз в виде «ищут себе чести и славного имени»; в другой раз — «Чести есми, брате, добыли и славного имени». Второй рефрен Слова о полку Игореве: «О, Руская земле! уже за шеломянемъ еси», как мы уже сказали, не был понят Софонием и получил новое переос­мысление. Третий рефрен Слова о полку Игореве, не раз встреча­ющийся во второй части Слова: «за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святславлича» получил доволь­но широкое применение и в Задонщине, но с существенным переос­мыслением. В четырех случаях применения этого рефрена наряду с понятием «Руская земля» фигурирует понятие «вера христиан­ская», в пятом случае (в речи Дмитрия, Ольгердовича) к ним при­соединяется еще: «и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича», в шестом случае (в речи Осляби) упоминания о вере и обиде остав­лены, но упоминаний о Русской земле нет. Таким образом, в наи-


    более полном виде данное эмоциональное словосочетание мы ветре- чаем в обращении Дмитрия Ольгердовича к своему брату: «Брате Ондрей, не пощадим живота своего за землю за Рускую и за веру крестьяньскую и за обиду великого князя Дмитриа Ивановича». Творя в духе и стиле Слова о полку Игореве, Софоний рязанец об­наружил способность создавать новые эмоциональные словосочета­ния, получавшие у него повторное применение, например: «на поле Куликове, на речьки Непрядве», которое не раз находим в памятнике в таком виде и с некоторыми вариациями.

    Последняя важная композиционная особенность Слова о полку Игореве, состоящая в обращении к событиям и образам далекого прошлого и во включении поэтических реминисценций о прошлом в состав произведения, отразилась в Задонщине очень ограниченно. Следы ее наблюдаем только в образе Бояна, воссоздаваемом во вступительной части памятника, да в прозаической фразе в конце вступления: «А от Калагъския рати до Мамаева побоища лет 160»,

    В области символики между Задонщиной и Словом о полку Иго­реве, конечно, немало общего. В Задонщине встречается как сим­волика явлений природы, свойственная Слову, так и особенно сим* волика животного мира, получившая здесь дальнейшее развитие: кроме туров, волков, лисиц и различных птиц— орлов, соколов, кре­четов, своронов, галок, вегзиц и соловья, в ней упоминаются еще ястребы, гуси, щуры и жаворонок. Однако символика бытового характера воспроизводилась в Задонщине лишь частично и развита была только в одном направлении. Так, в произведении Софония рязанца мы совсем не находим картин боя, облеченного в образы земледельческих работ, но зато символика на тему «битва — пир» представлена в Задонщине разнообразно и по-норому. С ней мы встречаемся сначала в речи Дмитрия Ивановича боярам, воеводам и детям боярским, когда он говорит: «то ти, братие, ваши московъскыя сластныа меды и великия места», затем в обращении, к брату Владимиру Андреевичу: «туто испити медовыа чары поведе- ные» и, наконец, обнаруживаем ее в иронических словах фрягов Мамаю: «Нетто тобя, юнязи, руокие гор аз но подчивали: ;ни князей-


    с тобою нет, ни воевод. Нечто гораздо упилися на поле Куликове, на траве ковыли».

    Из выразительных и изобразительных средств, характерных для Слова о полку Игореве и для Задонщины, наиболее значительный интерес представляют словосочетания с эпитетами и формулы парал­лелизма.^ Ряд сочетаний с эпитетами перешел в Задонщину из Слова без существенных изменений. Таковы не раз встречающиеся сочета­ния: борзый комонь или борз конь, храбрая дружина, сильные полки, серый волк, вещаго Бояна, живыа струны, ратного духа, храбрыа плъки, великими полкы, черному ворону, черленьгми щиты, златое стремя, золочеными шлемы, синии молнии, черна земля, горы камен- ныя, поля широкыи, неуготованными дорогами. Следующую, неболь­шую группу составляют эпитеты Слова о полку Игореве, получив­шие в Задонщине хотя и не тождественное, но все же аналогичное применение. Таковы: поганый (поганого Мамая, погании татарове), храбрый (сынове храбрый, храбрых удальцов), дорогой (дорогое узорочье), сильный (сильная рать), златой (от златых колодец), золоченый (золочеными колоколы), крова-вый (кровавый тучи), ха­ралужный (копьи харалужными), хиновский (о шеломы хиновъския).

    Указанным двум группам эпитетов, роднящих Задонщину со Сло­вом, противостоит другая, более значительная категория эпитетов, которые не находят себе соответствия в Слове о полку Игореве и являются результатом самостоятельного поэтического творчества Софония на основе русского языка своей эпохи, т. е. языка второй половины XIV в. Некоторые из этих новых сочетаний с эпитетами очень показательны. Они свидетельствуют о том, что Софоний ряза­нец живо воспринимал впечатления, характерные именно для Севе­ро-Восточной Руси. Таково, например, словосочетание: «летьняа птица, красных дней утеха», применяемое к жаворонку, образ кото­рого впервые вводится Софонием. Не менее характерны словосоче­тания с эпитетами, относящиеся к городу Москве: каменный, силь­ный, славный, которые могли появиться в этом применении только после сооружения Московского каменного кремля. Эпитеты, связан­ные с предметами боевого снаряжения, как шеломы черкасьские
    щиты московъскые, сулицы немецкие, копия фрязския, байданы бесерменьскыя, также свидетельствуют об эпохе, современной Софо- нию. Сюда же относятся «и эпитеты, связанные с символикой «бит­ва — пир»: московские сластные меды, великия места, медовыа чары поведеные. В этом нельзя не видеть отображения московского феодального быта, нравов боярского местничества.

    Многие эпитеты Задонщины, совпадая с соответствующими эпи­тетами Слова о полку Игореве, в конце концов восходят к устному народному творчеству. Но любопытно, что Софоний не ограничился только эпитетами, взятыми из Слова, а обнаружил самостоятельное тяготение к народно-поэтическим словосочетаниям. Так, он ввел в Задонщину словосочетание «таково слово», типичное для былинно^ го стиля, новый эпитет Дона «быстрый», отсутствующий в Сло­ве о полку Игореве, но обычный в народной поэзии, и, наконец, сло­восочетание «сырая земля», которого нет в Слове о полку Игореве, но которое широко применяется в различных жанрах народного творчества.

    Формула отрицательного параллелизма в Слове о полку Игоре­ве встречается всего четыре раза: один раз в трехчленной форме — когда изображается игра Бояна, и три раза в двухчленной: «не буря соколы...», «не бологомъ бяхуть посеяни...», «а не сорокы втроско- таша...» Этот изобразительный прием, характерный для устного на­родного творчества, в Задонщине получает более широкое примене­ние, причем почти всегда в трехчленной форме, например: «Тогды аки орли слетошася со всея полунощныя страны. То ти не орли сле- тошася, съехалися вси князи руския к великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимеру Ондреевичю». Трехчлен­ная форма употребляется также, когда речь идет о стуке и громе войска, вое серых волков, гоготании гусей, пении щуров. Реже встре­чается двухчленная отрицательная форма, например: «Не тури воз- рыкають на поле Куликове, побежены у Дону великого, взопиша по­сечены князи рускыя и воеводы великого князя и князи белозерстии, посечени от поганых татар» (Не туры рычат на поле Куликовом, по­бежденные у Дона великого, застонали побитые князья русские и
    воеводы великого князя и князья белозерские, побитые погаными татарами).

    Итак, используя по примеру автора Слова о полку Игореве фольклорные изобразительные средства — эпитеты и отрицательные параллелизмы, Софоний рязанец этим не удовлетворился, а пошел еще дальше в сторону большего сближения своего произведения с устным народным творчеством.

    Выявляя специфические особенности Слова Софония рязанца, нельзя не обратить внимания еще на одну черту художественного метода Софония. Как известно, автор Слова о полку Игореве обла­дал не только способностью создавать близкие ему образы русских людей — Игоря, Всеволода, великого князя Святослава, Ярослава Осмомысла, Ярославны, Глебовны и других, но и способностью пе­реноситься воображением за рубежи родной земли и создавать обра­зы врагов — представителей половецкого лагеря. Тут и Тьмуторокан- ский болван, и готские девы, и половецкие ханы Гза и Кончак. Если мы теперь обратимся к произведению Софония рязанца, то увидим, что в создании образов врагов Софоний также следовал методу сво­его великого предшественника. Ему, как и автору Слова о полку Игореве, присуща широта художественного проникновения, но по­казал он ее по-своему. В этом смысле особенно интересна та часть памятника, в которой изображается поражение татар и их бегство. Софоний говорит, что поганые побежали «неуготованными дорога­ми в Лукоморье, а скрегчюще зубы своими и дерущи лица своа». Чтобы еще лучше раскрыть внутреннее состояние бегущих татар, он в их уста вкладывает причитание, сложенное по образцу причита­ния русских жен в Слове о полку Игореве, а именно: «Уже нам, братие, в земли своей не бывати, а детей/своих не видати, а катун своих не трепати, а трепати нам сырая земля, а целовати нам зелена мурова, а в Русь ратью не ходити, а выхода нам у руских князей не прашивати» (Уже нам, братья, в земле своей не бывать, детей своих не видать, жен своих не ласкать, а ласкать нам сырую землю, целовать нам зеленую мураву, а на Русь ратью не ходить, а дани нам с русских князей не спрашивать).

    Дальнейшее уяснение художественного метода Софония рязанца невозможно без постановки вопроса о его идейных позициях.

    В период Куликовской битвы наблюдалась неоднородность и противоречивость интересов отдельных княжеств, входивших в со­став тогдашней Руси. Несмотря на то, что вокруг Москвы началось государственное объединение, все еще сильна была феодальная раз­дробленность и разобщенность. Летописные известия, относящиеся ко второй половине XIV в., полны различных сведений о столкновени­ях областных тенденций с растущей, централизующейся властью Мо­сквы. Конечно, под грозным ударом Мамаева нашествия эта полити­ческая разобщенность была в значительной мере преодолена во имя единства интересов в деле защиты родной земли и веры, но все же имелись отдельные случаи удельного сепаратизма. Еще до 1380 г. Москва боролась с Рязанью, а теперь, в годину Мамаева нашествия, положение Рязани становилось поистине трагическим. На Рязан­скую землю, вследствие ее географического положения, прежде все­го должны были обрушиться удары татарских захватчиков, и есте­ственно, что в сознании рязанцев возникал грозный конфликт меж­ду понятием родины в узком смысле,— родной земли и понятием родины в широком и вместе с тем бо^яее прогрессивном значении — Русской земли вообще. Одни рязанцы — князь рязанский Олег и близкий к нему боярин Епифан Кореев — выше всего ставили свои, эгоистические, удельные интересы и в угоду им перешли на сторону Мамая, сделавшись таким образом изменниками Русской земли. Другие рязанцы, несмотря на всю тяжесть переживаемого, сохра­нили верность Русской земле. Безусловно, поэт-рязанец должен был глубоко и остро переживать то трагическое противоречие, кото­рое возникло в сознании его современников-земляков.

    В аспекте указанного трагизма идейные позиции Софония рязанца и многие особенности его Слова, прежде остававшиеся незамеченны­ми, теперь становятся более понятными. Нас не удивляет, напри­мер, почему Софоний рязанец в своем произведении ни одним сло­вом не упоминает об измене рязанского князя. Ведь факт этой из­мены, конечно, был особенно тяжел для каждого рязанца. Вместе
    с тем, преодолевая конфликт между понятием удельной Рязанской земли к Русской земли вообще, поэт-рязанец не мог не обнаружить некоторой двойственности. Он ясно видел, что одержана великая победа над татарами и что организаторы ее заслужили неувядаемую славу, но в то же время понимал, что эта победа одержана дорогой ценой, что слава куплена обильным кровопролитием. Поэтому и в своем произведении Софоний рязанец говорит о тяжелых потерях. Изображая первое столкновение с татарами — бой с утра до полуд­ня 8 сентября, он перечисляет всех погибших князей и воевод. Чув­ство рязанского патриота, по-видимому, вдохновило Софония и на то, чтобы широко дать в своем произведении причитания боярских и воеводских жен по убитым мужьям. Сначала плачут московские боярыни и среди них Марья Дмитриевна, жена убитого Микулы Ва­сильевича, коломенского тысяцкого, родная сестра великой княгини Евдокии. За плачем московских боярынь следует плач коломенских жен, той самой Коломны, которая еще недавно принадлежала Ря­занскому княжеству.

    Местный патриотизм поэта сказался не только в развернутом изображении тяжелых потерь, связанных с Куликовской битвой и особенно коснувшихся Рязани, но и в прямом указании на то запу­стение, какое постигло тогда именно Рязанскую землю. Перефрази­руя и по-новому применяя знаменитые слова поэмы XII в., Софоний говорит: «В то время по Резанской земли около Дону ни ратаи, ни пастуси не кличут, но толко часто вороне грають, зогзици кокують трупу ради человечьскаго. Грозно бо бяше и жалостъно тогда виде­ти, зане трава кровью пролита, а древеса тугою к земли преклони- шася». Интересно, что и в конце произведения, в подсчете потерь боярства по областным центрам, состоящем большею частью из цифр 20, 30, 40, 50, выделяется цифра потерь рязанского боярства, доходящая до 70 и таким образом являющаяся максимальной.

    Другая важная особенность идейных позиций Софония рязанца, по сравнению с идейными позициями автора Слова о полку Игореве, заключалась в новом отношении его к вопросам миросозерцания. Если Слово о полку Игореве имело чисто светский характер и в то
    же время богато было поэтическими образами, восходящими к древ­нерусскому анимизму и к древнерусскому язычеству на его последней стадии, то Задонщина не только не восприняла поэтических образов язычества, но определенно выявила свое положительное отношение к христианским представлениям. Это нашло свое выражение прежде всего во включении новых призывов к борьбе против поганых за землю Русскую и за веру христианскую, о чем мы уже упомянули раньше. Это сказалось также и в мотиве заступничества небесной силы в лице святых Бориса и Глеба. Запечатленное Задонщиной уча­стие в великой битве чернецов Пересвета и Осляби с сыном еще бо­лее усиливало значение прогрессивного тогда союза русской церкви и Российского государства, а упомянутая Софонием гибель Пересве­та и Якова Ослебятина скрепляла пролитой кровью единство целей в борьбе за Русскую землю |И за веру христианскую.

    Оставаясь рязанским патриотом, Софоний сумел в какой-то мере приблизиться к понятиям борьбы за родную страну и за националь­ную независимость русского народа, и произведение его в известной степени приобрело черты народности. В росте политического созна­ния поэту-рязанцу, конечно, большую помощь оказала та поэма все­побеждающей любви -к родине, которая прозвучала в конце XII в., но которая в сущности своей осталась неумирающей. Отсюда, из этой южнорусской традиции и вытекал художественный метод Софония. По необходимости он стал архаизующим, так как поэтические обра­зы конца XII в. поэт пытался применить к современным ему героям. Оригинальный архаизующий метод автора, разрешая внутренние противоречия в сознании поэта, в то же время имел серьезное зна­чение и в других отношениях. Пусть образы героев Куликовской битвы были освещены поэтическим светом прошлого, но все же они были вознесены на уровень героев великой поэмы. Вместе с тем архаизация стиля у Софония рязанца была достаточно гибкой в поэ­тическом отношении. Софоний как поэт прекрасно понимал, что Слово о полку Игореве явилось замечательным синтезом изобрази­тельных средств, в котором большую роль играла не только литера­тура, но и устная поэзия народа. И вот, проявив чуткость к этим:
    устно'поэтическим элементам, унаследованным от древности, Софо­ний, как мы уже видели, развил и дополнил их новыми устнопоэтиче­скими чертами, живо свидетельствующими о современной ему на­родной поэзии. С -поэтическим миросозерцанием автора поэмы XII в. роднила Софония рязанца не только чуткость к народной поэ­зии, но и самая способность к необыкновенному поэтическому подъ­ему, с высоты которого открывались далекие исторические перспекти­вы и развертывались огромные пространственные кругозоры. Пусть отдельные образы Слова о полку Игореве были чужды, быть может, даже непонятны Софонию, но живой поэтический дух этого произ­ведения был ему близок и помог ему творчески возвыситься над его местным, рязанским 'патриотизмом
    [57].

    Как видно из текста Слова Софония рязанца, это произведение было задумано с целью воздать похвалу великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимиру Андреевичу, и в соответ­ствии с этим образы обоих князей проходят через все произведение. Однако они очерчены не одинаково. Образ великого князя Дмитрия Ивановича, хотя и стоит все время на первом плане, все же в изобра­жении Софония является довольно статичным, в то время как серпу- ховский князь Владимир Андреевич не раз проявляет свою активность и своими горячими призывами воздействует на великого князя. При­помним соответствующие места текста, особенно наглядно рисующие активность Владимира Андреевича. Упомянув о том, что великий князь «въступи въ златое стремя», т. е. выступил в поход, «взем свой меч в правую руку свою», Софоний рязанец в эмоционально-взволно­ванной форме так рисует выступление Владимира Андреевича: «Что шумит, что гримит рано пред зарями? Князь Владимер Андреевич полки уставляет и пребирает и ведет к Дону великому». Великий князь Дмитрий Иванович выступил в поход только при свете утрен­него солнца: «Солнце ему ясно на востоцы сияет, путь ему поведает». А Владимир Андреевич, как бы торопясь, задолго до утренней зари,
    «рано пред зарями», с шумом и громом поднимается со своей ратью, приводит ее в порядок и ведет к Дону великому. Мало того, большая устремленность его в этот момент находит свое выражение и в горя­чем обращении к Дмитрию Ивановичу: «Князь Дмитрей, не ослабляй, князь великый, татаром. Уже бо поганыя поля наступают, отъимають отчину нашу». В начале второго этапа битвы боевая активность Вла­димира Андреевича выражается еще ярче: «И нукнув князь Влади­мер Андреевич с правые рукы на поганаго Мамая с своим князьм Волыньским, 70-ю тысящами, гораздо скакаше по рати поганым, златым шеломом посвечиваше» (Вот крикнул князь Владимир Ан­дреевич с правой руки на поганого Мамая со своим князем Волын­ским, с 70-ю тысячами. Ловко скакал он в бою с погаными, золотым шлемом посвечивал). И далее следует развернутое обращение его к Дмитрию Ивановичу, с призывами не снижать боевой энергии, не поддаваться влиянию крамольников.. Эта речь Владимира Андрее­вича особенно интересна и заслуживает пристального внимания:

    «Брате, князь Дмитрей Йванович, то ты еси у зла тошна времени железная забрала. Не уставай, князь великый, с своими великими полкы, не потакай лихим крамолником: уже поганые поля наша наступают, а храбрую дружину у нас стреляли, а в трупу человечью -борз конь не может скоч^ти, в крови по колено бродят. Уже бо, бра­те, жалостно видети крови крестьянской. Не уставай, князь великый Дмитрий Иванович, с своими бояры» (Брат князь Дмитрий Иванович, ты в злое тяжелое время — железная оборона. Не уставай, князь ве­ликий, с своими великими полками, не потакай лихим крамольникам: уже поганые на поля наши наступают, а храбрую дружину у нас обстреляли, а среди трупа человеческого борзый конь не может скак­нуть, в крови по колена бродят. Уже ведь, брат мой, жалко видеть кровь христианскую. Не уставай, князь великий Дмитрий Иванович, со своими боярами).

    Слова Владимира Андреевича производят впечатление на Дми­трия Ивановича, и он сразу же обращается к своим боярам, в образ­ной форме напоминая им, что здесь, на поле битвы, они могут вы­двинуться, достигнуть высокого положения. Итак, в первом случае

    Владимир Андреевич призывает Дмитрия Ивановича не ослаблять сопротивления татарам, а во втором дважды зовет его не уставать в борьбе и не поддаваться влиянию лихих крамольников. Ясно, что соотношение центральных образов Задонщины мыслится Софонием очень оригинально: не Дмитрий Иванович дает указания Владимиру Андреевичу, а наоборот, Владимир Андреевич и в начале битвы и на последнем ее этапе руководит действиями великого князя. Ввиду этого у нас, естественно, возникает предположение, не является ли Задонщина произведением, созданным для прославления не столько' Дмитрия Ивановича, сколько Владимира Андреевича. Если теперь мы обратимся к другим образам, то наше предположение получит полное подтверждение.

    В самом деле, посмотрим, как изображены в Задонщине литов­ские князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, находившиеся в близ­ком родстве с Владимиром Андреевичем: последний был женат на их сестре Елене Ольгердовне. Софоний обращается к соловью, чтобы тот воспел братьев Ольгердовичей, так же как и воеводу Дмитрия Волынского, действовавшего под непосредственным начальством Вла­димира Андреевича. Он характеризует их, обращаясь к образам Сло­ва о полку Игореве: «Те бо суть сынове храбрии, кречати ъ ратном времени, ведоми полководцы, под трубами и под шеломы возлелияны, конець копия вскормлены в Литовской земли». И далее, также с при­менением образов Слова о полку Игореве, приводится разговор меж­ду братьями Ольгердовичами, который еще ярче рисует их боевую го­товность, геройство и боевой пыл.

    Таким образом, сама Система образов Задонщины подтверждает наше предположение, и мы можем сказать, что вслед за широким патриотическим замыслом — воспеть то' единение политических сил, которое привело к победе на поле Куликовом, Софоний ставил своей целью прославить серпуховского князя Владимира Андреевича и его ближайшее окружение. Интересно, что отношение великого князя Дмитрия Ивановича к его двоюродному брату, князю Владимиру Ан­дреевичу, рисуется в полном соответствии с феодальными правами серпуховского удельного князя в то время. Обратим внимание на то„

    что в конце произведения Дмитрий Иванович зовет своего брата: «И пойдем, брате князь Владимер Андреевич, во свою Залескую землю к славному граду Москве и сядем, брате, на своем княжение». Из этих слов видно, что Дмитрий Иванович считает Владимира Андреевича полноправным участником власти в Москве, что вполне отвечало реальным правам Владимира Андреевича, которому принад­лежала тогда треть Москвы.

    Для понимания Слова Софония рязанца важно и уточнение -вре­мени его создания. Литературоведы, касавшиеся этого вопроса, боль­шею частью отвечали на него приблизительно, относя Слово Софония или к началу XV в., или к концу XIV в. Только сравнительно недавно было обращено внимание на то, что в памятнике упоминается Торна- ва, т. е. Тырново, столица Болгарского царства, а так как в 1393 г. Тырново взяли турецкие войска, то отсюда был сделан вывод, что Слово Софония рязанца создано до 1393 г.[58] В целях уточнения этого положения также было использовано указание в Слове Софония и на то, что со времени битвы на реке Калке до Мамаева побоища прошло 160 лет. Если толковать это хронологическое указание как имеющее отношение к датировке произведения, то выходит, что Слово Софо­ния написано в 1384 г.[59] Так это или нет, сказать трудно. Необхо­димо, однако, признать, что попытки приурочить памятник ко време­ни, более близкому к 1380 г., представляются вполне целесообраз­ными. Они отвечают тому явно эмоциональному характеру, какой имеет Слово Софония с начала до конца. В связи с этим есть основа­ния считать, что Слово Софония появилось сразу же после Кули­ковской битвы, быть может, в том же 1380 г. или в следующем.

    Вопрос о месте создания Слова Софония рязанца в основном ясен. Это произведение было написано не в Рязани, а в Московском княжестре. Дальнейшее территориальное уточнение пока невозможно. Необходимо только признать, что оно возникло в сфере влияния сер­пуховского князя Владимира Андреевича.

    Когда мы говорили о композиционных особенностях Слова Софо­ния рязанца, мы уже до некоторой степени приблизились к уясненик> жанровой природы произведения. Наличие в нем мелких компози­ционных единиц с припевами эмоционального напевного характера, применение устнопоэтических эпитетов и еще более — формул отри­цательного параллелизма явно свидетельствовали о значительной роли в нем песенного начала. Если прибавить к этому увлечение ав­тора образом Бояна, искусного гусляра и песнотворца киевского, и если вспомнить, кроме того, ясно выраженное автором намерение восхвалить героев Куликовской битвы «песньми и гуслеными буйны­ми словесы», то преобладающий песенный характер Задонщины ста­нет совершенно очевидным. Можно сказать даже более: роль особен­ностей ораторского слова здесь менее заметна, чем в Слове о полку Игореве, только повествовательный характер заключения с перечис­лением понесенных потерь несколько ослабляет песенную стихию.

    Несмотря на преобладающий песенный характер Слова Софония рязанца, почти все исследователи склонны считать его прозаиче­ским, повествовательным произведением, а самого Софония рассмат­ривать как книжника. Только один из наиболее проницательных фи­лологов, И. И. Срезневский, еще в 1858 г., когда известны были толь­ко два списка Задонщины, высказал такой взгляд на это произведе­ние, который до последнего времени остается почти одиноким. А между тем к нему необходимо вернуться. Ввиду того, что сужде­ния И. И. Срезневского до сих пор не утратили своего научного зна­чения, припомним их полностью. В своей работе, посвященной За­донщине, он писал:

    «Сличая два списка Задонщины, вижу отличия, видоизменения- выражений, перестановки мест, подстановки имен и лиц такие, ка­ких переписчик делать не мог — по крайней мере так часто и так произвольно, как может делать только тот, кто пишет не с книги или с тетради, а с памяти. Вижу сверх того такое обилие и такую случай­ность грамматических неправильностей, каких нет в списках других памятников, как бы 'ни был безграмотен переписчик; и в этом видит­ся мне, что Слово писано не с готового извода, а по памяти, если не
    в эти сборники, где оно нашлось, то в другие, из которых оно попало^ в эти. Если же оно было записанным в книгу по памяти, то зна­чит было достоянием памяти, переходило от лиц к лицам как преда­ние, произносилось в каких-нибудь приличных случаях или напева­лось подобно былинам, думам, стихам, притчам, было в ряду с ними.. Если же справедливо это, то в Задонщине мы имеем образец особого рода народных поэм литературного содержания. Задонщина напоми­нает Слово о полку Игореве — не даром оба слова одного рода. За­щитить чистую книжность Слова о полку Игореве невозможно. Тем, менее можно найти повод думать, что для устного поэтического пере­сказа воспоминания о Куликовской битве нужно было искать образ­ца в таком слове, которое было достоянием одних книг, а не памяти. 'Опровергнуть, что Слово о полку Игореве .не было достоянием одних, книг,— задача нелегкая. Защитить, что Слово о полку Игореве не произносилось или не напевалось, как доселе напеваются притчи и стихи, думы и былины, сказки и баянки,— задача трудная. Гораздо, легче предположить противное. Так и я позволяю себе предполагать: думаю, что и Слово о полку Игореве принадлежит к числу достояний, памяти, к числу таких поэм, каково — Слово о Задонщине» [60].

    Точка зрения И. .И. Срезневского, высказанная давно и надолго забытая, .в настоящее время получает новое подтверждение. Три списка Задонщины, опубликованные после Срезневского, характери­зуются также таким обилием всякого рода неисправностей, ошибок,, непонятых мест, что вполне отвечают тем наблюдениям, какие сдела­ны были Срезневским над двумя списками, известными в его время.. Этот несомненный факт является красноречивым подтверждением того, что списки Задонщины писались на том или ином этапе по па­мяти. Еще один довод в пользу этого можно видеть в том, что отдель­ные неисправности текста в рукописи Исторического музея, № 2060 явно обнаруживают свое звуковое, а не графическое происхождение. В этом смысле особенно интересны такие неисправности этого текста,

    как: потрезвимся мысльми вм., проразимся мыслию, стяжав вм. из- тезавше, въсплещуть вм. въсклегчють, теряли вм. у нас стреляли. В подобных случаях неясное произношение отдельных звуков давало повод к ошибке или неправильному переосмыслению. Следовательно, надо думать, что одним из этапов, предшествовавших появлению тек­ста в рукописи Исторического музея № 2060, была запись его с голо- са и по памяти, которая не могла не способствовать увеличению количества ошибок. Если наши соображения о жанровой природе Слова Софония рязанца, или Задонщины, убедительны, то надо по­лагать, что Софоний подражал Слову о полку Игореве не книжным путем, а путем воспроизведения на слух и запоминания.

    Если идейную сущность Слова о полку Игореве, как признавал К. Маркс, составлял 'призыв к единению русских князей, то надо сказать, что призыв этот был выражен в нем с такой поэтической проникновенностью и ораторской силой, что вышел далеко за пре­делы своего времени и стал звучать по поводу других исторических событий в иной социальной среде.

    Особенно ожили мотивы и образы Слова о полку Игореве в эпо­ху после знаменитой Куликовской битвы, когда всей нашей стране нужно было единение, для того чтобы свергнуть ненавистное иго чу­жеземных захватчиков, сковавшее национальный гений великого народа.

    В. Ф. Р жиг а О СОФОНИИ РЯЗАНЦЕ

    О

    видетельства памятников о личности автора Слова о Куликовской битве, или так называемой Задонщины,

    , распадаются на три группы:

    1.                                                      Во всех списках Слова о Куликовской битве, или Задонщины, где только упоминается имя автора, в тек­стах основной редакции Сказания о Мамаевом побоище и в записи

    XV                                                 в. автор произведения называется Софонием и характеризуется эпитетом «рязанец», что значит уроженец Рязани, выходец из Ряза­ни. Этот эпитет неизменно встречается при упоминании имени Софо­ния. Поскольку эпитеты, указывающие -на происхождение лица из какой-нибудь области, давались обычно тогда, когда это лицо дей­ствовало в ином месте, то нет сомнения в том, что Софоний, ранее живший в Рязани, переселился в другой центр, в котором и создал произведение, сделавшее его известным.

    2.   Другая категория сведений о Софонии встречается гораздо реже: а) В некоторых списках Сказания о Мамаевом побоище, отно­сящихся к XVII в. и пользовавшихся в качестве источника Словом Софония рязанца, к имени Софония, кроме эпитета «рязанец», при­бавлен еще эпитет «иерей». Так, например, в рукописи Гос. библиоте­ки имени В. И. Ленина (собрание Румянцевского музея, № 378, XVII в.) после большой цитаты из Слова Софония рязанца на листе

    26   Повести о Куликовской битве
    127 читаем: «Сия убо оставим, на первое возвратимся, сие убо спи­сание, изложение Софония иерея рязанца», б) В списке Слова Софо­ния Исторического музея № 2060, конца XVI в., подвергшемся влия­нию Сказания о Мамаевом побоище, также находим, хотя искажен­ное, упоминание об авторе как иерее; так, на листе 216 читаем: «И я же помяну Ефония иерея рязанца».

    Иерейство Софония, о котором говорится в поздних памятниках, в нашей научно-исследовательской литературе вызвало серьезные сомнения. Еще в 1930 г. А. Д. Седельников писал: «Что касается иерейства Софония, то оно базируется на показаниях главным обра­зом списков Оказания третьей редакции... Придавать особенное зна­чение «иерейству»... вообще говоря, вряд ли приходится» К В самом деле, трудно представить себе, что автор чисто светского произведе­ния, ни разу не упомянувший в нем о церковных властях, был иере­ем. Надо полагать, что иерейство Софония является результатом позднего домысла, который мог возникнуть не ранее XVI в.

    3.    Последний вид сведений о Софонии рязанце встречается только один раз: в списке Тверской летописи, сохранившемся в рукописи По­годинского собрания, № 790, начала XVII в. Софоний рязанец харак­теризуется как брянский боярин. Чтобы выявить реальный вес этого свидетельства, необходимо подвергнуть анализу ту запись Тверской летописи под 6888 г., где оно находится, и припомнить то, что извест­но нам о составителе этой летописи.

    Запись под 6888 г. читается так: «А се писание Софониа рязанца, брянского боярина, на похвалу великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его Володимеру Андреевичи). Ведомо ли вам, рускым госу­дарям, царь Мамай пришел из Заволжиа, стал на реце на Воронеже, а всем своим улусом не велел хлеба пахать, а ведомо мое таково, что хощет ити на Русь, и вы бы, государи, послали его пообыскать, тут ли он стоит, где его мне поведали» [61].


    Эта запись по содержанию явно восходит не к Слову Софония рязанца, а к Сказанию о Мамаевом побоище. Следовательно, и све­дение о Софонии рязанце как брянском боярине не может быть воз­ведено к первоисточнику: оно или получено было из вторых рук, или возникло как домысел составителя Тверской летописи. Что касается составителя Тверской летописи, труд которого относится к 1534 г., то сам он характеризует себя как человека некнижного. В труде его имеются сведения, совсем не подтверждаемые другими исторически­ми источниками.

    Во всяком случае, данная биографическая подробность, отмечаю­щая происхождение Софония как брянского боярина, является до­вольно поздней по времени своего появления (не ранее 30-х го­дов XVI в.).

    Итак, мы можем сказать только одно, что Софоний был выходцем из Рязани. Определить же его социальное положение пока что труд­но. Некоторый намек в этом отношении дает как будто бы заглавие Задонщины по Кирилло-Белозерскому списку XV в., где Софоний назван не только рязанцем, но и «старцем». Слово «старец» в древней Руси имело двоякое значение: 1) старик, человек преклонного возра­ста; 2) монах. В каком смысле оно употреблено здесь? Если бы Со­фоний закончил жизнь монахом, то имя его изменилось бы, но он и позднее, как видно из заглавия краткой редакции, продолжал оста­ваться Софонием. Значит, слово «старец» в данном случае следует понимать как «старик», «человек преклонного возраста». Таким обра­зом, мы приходим к выводу, что Софоний, переехав из Рязани в дру­гую область, оставался лицом светским и не сделался ни иереем, ни монахом.

    Дальнейшее выявление облика Софония рязанца может быть до­стигнуто лишь путем анализа созданного им произведения.

    В своем Слове Софоний не только восхвалял великого князя Дми­трия Ивановича и серпуховского князя Владимира Андреевича и его ближайшее окружение, но и показал себя рязанским патриотом: он подчеркивал тяжелое положение Рязанской земли в период Куликов­ской битвы и указывал на большие потери со стороны рязанского


    боярства. Все это дает возможность предположить, не был ли сам Софоний до выезда из Рязани лицом, занимавшим там видное поло­жение, и не следует ли искать его в ближайшем окружении князя Олега Ивановича. Это тем более правдоподобно, что тогда само со­бой выяснились бы причины выезда Софония из Рязани. Мы должны были бы признать, что в условиях трагического 'конфликта, в каком оказалось Рязанское княжество во времена нашествия Мамая, Софо­ний не согласился поддерживать сепаратную политику рязанского князя и в связи с этим должен был отказаться от своего высокого положения и покинуть Рязань. Если наша гипотеза хоть сколько-ни­будь оправдана, то целесообразными должны считаться и поиски Со­фония среди ближайшего окружения рязанского князя Олега Ивано­вича в период, предшествовавший Куликовской битве. Надо сказать, что в отношении этих поисков мы находимся в довольно благоприят­ных условиях. Уцелел важный исторический документ — Жалован­ная грамота рязанского князя Олега Ивановича Ольгову монастырю близ Рязани, относящаяся ко времени около 1372 г., в которой пере­числяется боярское окружение князя Олега в момент дарования гра­моты. Грамота эта была дана князем Олегом Ольгову монастырю на село Арестовское с подтверждением права на владение погостами, землями и другими угодьями, которые дали обители его предки и бояре. Грамота начинается так: «Милосердьемь божьимь, молитвою святое богородици и молитвою отця своего, князя великого Ивана Олександровича, и благословеньемь епискупа рязаньского и муром­ского Василья, язъ, князь великий Олегъ Ивановичь, сгадавъ есмь съ своимь отцемь с владыкою Васильемь и съ своими бояры. А бояре со мною были» [62].

    Далее идет перечисление бояр. Их упомянуто всего девять: одни названы по имени и отчеству, другие по имени и прозвищу в соответ­ствии с исполняемыми обязанностями, причем вторым в этом переч­не назван Семен Федорович, третьим — Микита Аньдреевич, четвер­
    тым — Тимошь Олвксандрович, пятым — Манасея дядько, шестым — Юрий околничий, седьмым — Юрий чашьник, восьмым — Семен Ми* китьичь съ братьею, девятым — Павел Соробич.

    Все эти имена с отчествами и прозвищами не вызывают никаких вопросов и недоумений. Но боярин, названный в интересующем нас перечне первым, обращает на себя внимание и своим именем и своим отчеством: он имеет очень редкое имя Софоний, а отчество — Алтыкулачевич. И если мы отождествим этого документально за­свидетельствованного рязанского боярина с Софонием рязанцем, то должны будем признать, что отец Софония был выходцем из та­тарской среды. О рязанском боярине Софонии Алтыкулачевиче нам ничего не известно, так как, кроме упоминания о нем в жалованной грамоте Олега рязанского, других сообщений о нем не найдено. Ко­нечно, самое отождествление Софония рязанца с рязанским боярином Софонием Алтыкулачевичем является не более как гипотезой, но все же этой гипотезе нельзя отказать в продуктивности [63].

    Л. А. Дмитриев

    К ЛИТЕРАТУРНОЙ ИСТОРИИ СКАЗАНИЯ О МАМАЕВСКОМ ПОБОИЩЕ

    1

    Беличие битвы на Куликовском поле в 1380 г., осознание ее огромной роли и значения в историческом развитии Русской земли вызывали к этому событию неослабева­ющий интерес как в ближайшие годы после него, так и в последующие десятилетия. Ни одному историческому событию древней Руси не было посвящено такого количества литера­турных памятников, как Мамаеву побоищу. О Куликовской битве рассказывают Задонщина, Летописная повесть и Сказание о Мама­евом побоище

    Сказание о Мамаевом побоище дошло до нашего времени в очень большом количестве списков (в настоящее время известно 103 списка). Характерной их особенностью является наличие большого числа разночтений и вариантов в пределах одной и той же ре­дакции. С. К. Шамбинаго [64] разбил все известные в его время списки Сказания (56) на четыре основные редакции. Вновь найденные списки не вносят существенных изменений в предложенную С. К. Шамбинаго классификацию редакций памятника. Мы можем лишь разбить редакции произведения на большее количество вариан­тов и выделить некоторые списки как явно поздние переработки Ска­зания [65].

    С. К. Шамбинаго при классификации редакций Сказания исхо­дил из предположения, что в основе этого произведения лежит Лето­писная повесть, развитая путем введения в нее новых эпизодов и до­полнений. Поэтому первой редакцией, наиболее близкой к авторскому тексту памятника, он считал тот текст Сказания, где можно было обнаружить явное влияние Летописной повести. Таким текстом яв­ляется текст Сказания, находящийся в Никоновской летописи. Сле­дующей по хронологии редакцией, названной им второй, он считал такую редакцию, в которой не столь подчеркнуто, как в первой, про­славляется митрополит Киприан и где литовский князь, союзник Мамая, исторически правильно назван Ягайлом. Ту редакцию Ска­зания, которая по содержанию и текстуально была близка ко вто­рой, но несколько отличалась от нее стилистически и тем, что ли­товский князь был назван в ней исторически неверно Ольгердом, С. К. Шамбйнаго отнес к еще более позднему времени и обозначил ее третьей редакцией. Наконец, четвертой, самой поздней редакцией он назвал ту редакцию Сказания, в которой эпизоды, находящиеся во второй и третьей редакциях, дополнены подробностями и куда, кроме того, включены две большие повести: о посольстве от Дмит­рия в Орду и о новгородцах.

    Уже в рецензии А. Маркова, рассматривавшей исследование С. К. Шамбинаго [66], отмечалось, что приводимые исследователем тек­стологические сопоставления не подтверждают его гипотезу. Из них следует, считал А. Марков, что первая редакция более поздняя, чем вторая, и что, в сущности, первая редакция представляет собой ком­пиляцию из второй редакции и Летописной повести.

    Схему последовательности редакций и их хронологию, принятые С. К. Шамбинаго, подверг еще более подробной критике А. А. Шах­матов, который пришел к заключению, что нужно говорить не о про­исхождении одной редакции из другой, а об их происхождении от одного общего источника. Шахматов считает неправильным и опре­
    деление текста Сказания в Никоновской летописи как первой редакции. В данном случае мы имеем явную обработку текста Ска­зания на основе Летописной повести. А. А. Шахматов считает, что для определения старшинства второй редакции является недостаточ­ным то, что литовский князь назван в ней Ягайлом. «Если мы при­мем во внимание,— пишет он,— что 2-я редакция обретается в лето­писных сводах и притом, как оказывается, входит в состав самой летописи, то эту черту (т. е. то, что литовский князь носит имя Ягай­ло.—
    J1. Д.) можно объяснить себе и естественною, необходимою поправкой со стороны редактора летописи, только что сообщившего под 6885 годом о смерти Ольгерда» [67].

    Позже сам Шамбинаго, очевидно, под влиянием рецензии Шах­матова, изменил схему последовательности редакций, назвав первой редакцией ту, которую в своей диссертации считал второй [68].

    Таким образом, вопрос о генеалогическом соотношении редак­ций Сказания и их последовательности, а, следовательно, и о перво­начальном виде памятника в настоящее время требует пересмотра.

    Прежде "всего мы считаем более правильным дать иные наиме­нования редакциям Сказания. Обозначение редакций цифрами нецелесообразно, так как оно заранее предопределяет хронологиче­скую последовательность редакций и невольно заставляет считать, что вторая произошла из первой, третья из второй и т. д. Поэтому мы заменяем нумерную классификацию редакций такой классифи­кацией, которая характеризует наиболее существенный, общий при­знак всех вариантов, входящих в эту редакцию.

    Ту редакцию, которую С. К. Шамбинаго обозначил первой, мы назовем Киприановской, так как это название характеризует ее ос­новную особенность, тот признак, который выделяет ее в отдельную редакцию,— тенденциозное прославление митрополита Киприана.

    Редакцию, которая по классификации С. К. Шамбинаго называ­лась второй, мы обозначим Летописной редакцией, потому что текст ее входит в состав летописи.

    Редакцию Сказания, которая по классификации С. К. Шамбинаго именовалась третьей, мы назовем Основной, так как она может быть положена в основу всех остальных редакций Сказания.

    И, наконец, четвертую, по классификации С. К. Шамбинаго, редакцию Сказания мы назовем Распространенной, так как харак­терным признаком ее является включение новых подробностей в ряд эпизодов, присущих всем редакциям Сказания. К тому же в нее вставлены две большие самостоятельные повести, которых нет ни в одной из других редакций Сказания. Кроме четырех основных редак­ций памятника, должны быть отмечены поздние обработки Сказания: западнорусская обработка, редакция летописца Хворостинина, ре­дакция переходная к редакции Синопсиса и редакция Синопсиса.

    Каким же образом связаны между собой различные редакции Сказания и какая редакция может быть признана наиболее близ­кой к первоначальному авторскому тексту произведения?

    Во всех редакциях Сказания, кроме Киприановской, митрополит Киприан впервые упоминается в рассказе о посещении его великим князем и князем серпуховским уже после того, как на Москву стали собираться созванные Дмитрием князья. В Киприановской же ре­дакции говорится, что великий князь идет к митрополиту с извести­ем о Мамае сразу же после того, как сам узнает о готовящемся походе татар. Вслед за этим эпизодом вставлен краткий рассказ об истории поставления Киприана на русскую митрополию и о Митяе. Затем следует рассказ, где митрополит Киприан советует великому князю: «Испытай известно, аще тако есть, и собирай воинства, да не безвестно тя изыщут» (Узнай, и если действительно Мамай идет на Русь, то собирай войско, чтобы не напали на тебя врасплох). Идейный смысл этих слов очень важен для понимания направлен­ности Киприановской редакции: редактор подчеркивает, что великий князь начинает готовить военные силы для борьбы с Мамаем п о совету митрополита.

    Мысль о важности роли митрополита Киприана в событиях 1380 г. подчеркивается в Киприановской редакции в ряде эпизодов. Это придает рассказу о Куликовской битве церковный характер: война с Мамаем — прежде всего война за православную церковь, за христианскую веру. Церковная направленность Киприановской редакции Сказания проявляется еще и в том, что в ней с особой силой подчеркивается роль митрополита Петра как покровителя Москвы и русских. Церковная, официально-религиозная направлен­ность Киприановской редакции обнаруживается и в заглавии, где перечисляются все святые, которые помогли русским в битве с тата­рами на Куликовом поле.

    Киприановская редакция дошла до нас в составе Никоновского летописного свода. Есть все основания предполагать, что она была составлена редактором Никоновской летописи. С. К. Шамбинаго по­казал, что ряд других рассказов Никоновской летописи, связанных с именем Киприана, отличается тем же стремлением возвеличить роль митрополита в государственной жизни страны. И это связано, по всей вероятности, не со стремлением прославить именно митропо­лита Киприана, а с тенденцией всей Никоновской летописи. А. А. Шахматов писал по этому поводу: «Я отвечаю решитель­ным утверждением, что подобное прославление памяти митрополита (Киприана.— J1. Д.) дело не современника, а книжника XVI века, воспитавшегося в известной, определенной литературной среде и применявшего выработанные в этой среде приемы к обработке раз­личных литературных произведений. Составитель Никоновской лето­писи — типичный представитель этой литературной среды. Весь его труд изобилует примером благоговейного отношения к митрополитам и тенденциозной окраской событий в духе их прославления» [69].

    В Летописной редакции Сказания, восходящей, как считал С. К. Шамбинаго, к Киприановской редакции, нет отрывков из Лето­писной повести, которые читаются в Киприановской редакции. Шамбинаго объяснял это тем, что в Летописной редакции были
    выпущены все заимствования из Летописной повести, находящиеся в Киприановской редакции. Данное построение можно было бы еще в какой-то степени принять, если бы в Летописной редакции были выпущены только непосредственные текстуальные заимствования из Летописной повести, но мы не встречаем в ней и .переработок Киприа- новской редакции, сделанных на материале Летописной повести. Совершенно очевидно, что редактор Киприановской редакции, рабо­тая над текстом Сказания, пользовался при этом материалами Лето­писной повести, включая в свою редакцию отдельные отрывки из нее или перерабатывая на ее материале текст Сказания. Только этим и можно объяснить наличие в Киприановской редакции переработок текста Летописной повести и отсутствие их во всех остальных редак­циях памятника. Так как Киприановская редакция Сказания пред­назначалась для летописи, совершенно естественно, что текст этой редакции подвергся переработке по Летописной повести. Время воз­никновения Киприановской редакции нужно относить к середине

    XVI   в., поскольку составление основной части Никоновской летописи (до 1520 г. включительно) датируется 1539—1542 гг.

    Распространенная редакция Сказания, как уже отмечалось, отли­чается от всех остальных редакций включением в текст ряда новых эпизодов и расширением за счет более мелких подробностей общих для всех редакций эпизодов. Самыми существенными вставными эпизодами в этой редакции являются рассказ о посольстве Захария Тютчева в Орду и повесть о новгородцах.

    Развитие и расширение эпизодов в данной редакции производи­лось путем введения дополнительных подробностей, путем услож­нения содержания. Такого характера изменения построены на ма­териале уже существующем: во всех редакциях говорится только, что Ольгерд отправил посла к Мамаю, в Распространенной редакции называется имя посла — Бортеш и вводится его рассказ, характери­зующий Мамая в резко отрицательный тонах. Таким же осложнен­ным является в этой редакции и рассказ о приходе к великому князю его брата — великого князя Владимира Андреевича: сначала гово­рится о беседе между братьями, а затем о посещении ими Киприана.

    В остальных же редакциях подразумевается, что Владимир уже знает о нашествии Мамая, поэтому беседы между братьями нет, а сразу рассказывается о том, что они пошли к митрополиту.

    Рассказ о посольстве Захария в Орду в полном виде встречает- ся только в Распространенной редакции, в остальных редакциях лишь говорится, что великий князь послал Захария Тютчева в Орду с дарами Мамаю. В Распространенной же редакции это характер­ный эпизод, встречающийся во всех ее списках. Такой большой вставной рассказ по своему содержанию и характеру представляет,, в сущности, законченную повесть. В отношении самостоятельности он еще более независим от общего развития действия и всего содержа­ния Сказания, чем включенная в эту редакцию повесть о новго­родцах.

    Трудно сказать, был ли автор Распространенной редакции Ска­зания и автором повести о посольстве Захария или же он ввел в свою редакцию, в литературно обработанном виде, устный эпиче­ский рассказ о хитроумном русском после. Но то, что этот рассказ не случайная вставка в текст, а эпизод, введенный автором данной редакции с определенной литературно-художественной и идеологи­ческой целью, подтверждается наличием во всех списках Распростра­ненной редакции рассказа о посольстве Бортеша. Не приходится сомневаться, что между этими двумя рассказами если и нет тесной зависимости в развитии сюжета, то внутренняя связь между ними существует: в обоих случаях перед читателями предстает в непри­глядном виде противник Дмитрия Мамай, только в первом случае идет рассказ о посольстве враждебной Дмитрию стороны, а во вто­ром — о посольстве от самого Дмитрия.

    Литовский посол рассказывает своему князю о том впечатлении, которое произвел на него Мамай. Из этого рассказа видно, что Мамай, несмотря на свою силу и свое высокоумие, глуп. Повесть о посольстве Захария наглядно иллюстрирует глупость Мамая: ум­ному и находчивому русскому послу без труда удается его одурачить.

    Рассказ о посольстве Захария, как и рассказ о посольстве Бор­теша, не является механическим включением в повествование нового

    интересного эпизода, оба они подчинены общей тенденции рассмат­риваемой редакции — стремлению еще полнее, шире и увлекательнее рассказать о событиях 1380 г. Это определялось тем, что тому же автору принадлежал и рассказ о новгородцах, являющийся, в конечном счете, основным из вставных рассказов в Распространенной редакции. Хотя повесть о новгородцах имеет самостоятельный харак­тер, что подчеркивается ее началом, тем не менее ни в коем случае нельзя говорить о ее случайности и несвязанности с общим содержа­нием Сказания в данной редакции.

    Если какие-то детали или эпизоды повести о новгородцах и мо­гут восходить к устной традиции, то вся она в целом, ее книжная обработка во всяком случае, принадлежит тому же автору, кото­рый составлял Распространенную редакцию Сказания. Связь по­вести о новгородцах с содержанием Распространенной редакции за­метна на всем протяжении памятника. Так, в рассказе об уряжении полков на Коломне, общем для всех редакций, в Распространенной редакции особо отмечаются новгородцы: «...(великий князь.— J1. Д.) приихав к полком к новгородцкым и видев их подивися им, яко чюдно зрети учрежение их нарочито зело к боеви». В соответствии со вставной повестью о новгородцах говорится, что при уряжении полков великий князь «левую руку уряди новгородцъких посадни­ков...» (В остальных редакциях на этом месте стоит Глеб брянский, в Распространенной же редакции этого имени нет вообще). Эта же новгородская окраска памятника дает себя знать и в ответе бояр Олегу рязанскому, когда он был удивлен тем, что Дмитрий осме­лился пойти против Мамая. После слов бояр о том, что Сергий вооружил Дмитрия на битву с татарами, прибавлено: «А се, княже, кажут, яко -приидоша к нему на помощь новогородцом с многыми силами своими, и воинство же их, княже, сказывает крепко вельми и храбро зело». Все это указывает на то, что повесть о новгородцах принадлежит редактору Распространенной редакции.

    Можно думать, что стремление автора Распространенной редак­ции внести в свой рассказ новые подробности о событиях, связан­ных с походом против Мамая, объясняется тем, что он как бы под­
    тверждал эпизодами, введенными им, что рассказ о новгородцах так же исторически правдив, как и все остальные сообщаемые им све­дения о походе Мамая, что новгородцы на самом деле сыграли зна­чительную роль в разгроме татарской силы.

    Не вызывает никакого сомнения новгородское происхождение- повести о новгородцах в Распространенной редакции: об этом сви­детельствует ее тон, ее фразеология. Это чувствуется с первых же строк: «Тогда же бысть Великий Новгород самовластен, не бысть над ними государя, егда сиа победа бысть Донская. Ноугородци тогда владящи самы собою. Воиньства же их бысть тогда у них избранного 80 ООО и с многыми странами во смирении живущи, храбрости ради своея...»

    В приведенном начале повести о новгородцах еще так остро зву­чит сожаление автора о былом величии Новгорода, еще так свежа память о самостоятельности и независимости Новгорода от Москвы, что время создания этой повести должно определяться как очень близкое к 70-м годам XV в. Очевидно, повесть о новгородцах была создана вскоре после окончательного падения самостоятельности Новгорода в 1478 г. Таким образом, время возникновения Распрост­раненной редакции должно быть отнесено к 80—90 годам .XV в.

    Рассмотрим теперь ту редакцию Сказания, которую С. К. Шам­бинаго сначала считал второй, а затем первой и которую мы назвали Летописной редакцией.

    Сказание в этой редакции встречается в трех списках Вологод­ско-Пермской летописи: в Кирилло-Белозерском (ЛОИИ, № 251), в Синодальном (ГИМ, № 485) и Чертковском (ГИМ, № 362). Все три списка XVI в. В их составе имеется ряд статей, которые отсутст­вуют в Никаноровской и так называемой Великопермской летопи­сях, имеющих сходство с Вологодско-Пермской. К числу таких ста­тей относится и Сказание о Мамаевом побоище. В Никаноровской и Великопермской летописях вместо него помещен текст Летопис­ной повести о Мамаевом побоище.

    А.  А. Шахматов считал, что статьи Вологодско-Пермской ле­тописи, отсутствующие в Никаноровской и Великопермской лето­
    писях, заимствованы составителем Вологодско-Пермской летописи из какого-то другого летописного свода: «Итак, составитель прото­графа Синодальной, № 485 и Кирилло-Белозерской, № 251, положив в основание труда текст Великопермской летописи, с одной стороны, продолжил летописный рассказ событиями 7037—7046 (1529— 1538) гг., а с другой,— дополнил его вставками нескольких обширных статей, частью опущенных в Великопермской, сравнительно с други­ми летописными сводами, частью же изложенных в ней в более крат­кой редакции. Источником для дополнений служил летописный свод, близкий к Софийской 1-й и между прочим именно к первой ре­дакции этой летописи. Но при этом текст этого летописного свода значительно уклонялся местами от текста Софийской 1-й летописи, как видно, например, из сказания об убиении Михаила Чернигов­ского и из послания новгородского архиепископа Василия. Ввиду этого нельзя допустить, чтобы составитель оригинала Синодальной, № 485 и Кирилло-Белозерской, № 251 руководствовался именно Со­фийскою 1-й. Имея в виду близость этой летописи (и притом в пер­вой ее редакции) к Московскому летописному своду, а также и то, что пользование Московским сводом доказывается и известиями 1529—1538 гг. я полагаю, что источником, по которому был допол­нен текст Великопермской летописи, должен быть признан Москов­ский свод в редакции, доходившей, по-видимому, до 1538 г.» [70]

    На основании этих наблюдений над историей летописных текс­тов, в составе которых находится Сказание в Летописной редакции, можно утверждать, что данная редакция Сказания уже существова­ла к началу XVI в.[71]

    Основное отличие разбираемой редакции от Основной, как мы уже сказали, заключается в том, что литовский князь назван в ней Ягайлом. Кроме того, в Летописной редакции в рассказе о том, как

    Мамай собирается на Русь, говорится, что кроме татар он «понаймова бесермены и армены, фрязи, черкасы и ясы, и буртасы...» Это перечисление нанятых Мамаем сил попало в Летописную редак­цию из Летописной повести.

    Можно высказать два предположения: 1) вставка из Летописной повести была уже в оригинале Летописной редакции Сказания, 2) она попала позже — в список оригинала Синодальной и Кирилло- Белозерской рукописей. Второе предположение более вероятно. В оригинале этих летописей Летописная редакция Сказания заме­нила собой Летописную повесть, и проникновение в текст Сказания каких-то отрывков из Летописной повести вполне возможно. В остальном текст Летописной редакции близок по сюжетному раз­витию и по своему содержанию к Основной редакции.

    Поздний характер Киприановской и Распространенной редакций Сказания несомненен. Но для того, чтобы решить вопрос, какая ре­дакция — Основная или Летописная — ближе по чтению к автор­скому тексту памятника, необходимо определить, в какой из этих ре­дакций текст по отношению к другой первоначален и в какой вто­ричен. Для того чтобы решить этот вопрос, необходимо выяснить, является ли имя Ягайла в Летописной редакции первоначальным или же, как считал А. А. Шахматов, уже в первоначальном виде Сказания имя литовского князя 'было названо неправильно — Оль­герд, которое затем заменили на исторически верное Ягайло.

    Если мы убедимся, что имя литовского князя заменено не в Ос­новной, а в Летописной редакции, то станет ясным, что текст Основ­ной редакции ближе к чтению авторского текста и никак не может восходить к Летописной редакции.

    Текстологические сопоставления показывают, что имя литовского князя переменено в Летописной редакции и что в первоначальном тексте памятника литовский князь назывался Ольгердом.

    Исторически правильно — Ягайлом — литовский князь назван в Летописной и Киприановской редакциях Сказания. Автор КипрЦа- новской редакции перерабатывал протограф Сказания, пользуясь Летописной повестью, в Летописной же редакции эта замена также

    произошла под влиянием летописи и Летописной повести, которую в летописи заменила собой Летописная редакция Сказания. Так как такая замена нужна была лишь для того, чтобы сменить одно имя, исторически неправильное, на другое — правильное, то никакой коренной переработки текста не -потребовалось, было только заме­нено в местах, где говорится об Ольгердовичах, слово «отец» на «брат». Если бы менялось исторически правильное имя на другое, то это вызвало бы соответствующие перемены и в тексте, но таких перемен в Основной редакции Сказания мы не найдем. Вместе с тем, те места Летописной редакции Сказания, в которых речь идет о литовском князе, заставляют думать, что в них первоначальное имя Ольгерд было заменено на Ягайло, так как текст этих обрывков в целом теснее связывается с именем Ольгерд, а не с Ягайло.

    Сравнивая по Основной, Летописной и Киприановской редак­циям все те отрывки, где говорится о литовском князе, мы можем убедиться, что содержание их совершенно одинаково. Близки они друг другу и текстуально. Говорить о каких-либо существенных из­менениях текста в связи с переменой имени литовского князя нет ни­каких оснований. Но если мы сопоставим те места различных редак- цйй, где упоминаются дети Ольгерда — Андрей и Дмитрий, которые пришли на помощь великому князю московскому, то увидим, .что первоначальное имя Ольгерд было заменено на Ягайло. (Мы не при­влекаем для сравнения Киприановскую редакцию, так как в ней эти места опущены вообще, а об Ольгердовичах сказано словами Лето­писной повести).

    Основная редакция       Летописная редакция

    В то же время слышав князь В то же время услышели княз Андрей полотскый и князь Дмит-    Ондрей полотцкии и княз Дмит­рей брянский Волгордовичи, яко рей брянский Олгердовичи, что велика туга... Беста бо те князи        велика туга... беста бо есми от- отцом своим князем Волгордом цем и братом ненавидимы, но бо- иенавидимы были, мачехи ради... гом возлюблены, бе бо есма еди­

    но крещение от мачехи своея...

    27   Повести о Куликовской битве

    Андрей посылает брату грамоту, в которой написано:


     


    Основная редакция

    Веси, брате мой възлюбленный, яко отец наш отвърже нас от се­бе, нъ господь бог, отец небесный, паче възлюби нас... пойдем, бра­те, на помощ великому князю Дмитрию московскому и всему православному христианству. Ве­лика бо туга належыть им от по­ганых измаилтян, нъ еще и отец нашь и Олег резанскый приложы- лися безбожным... нам, брате, по­добаеть святое писание съвръши- ги, глаголющее: братие в бедах пособиви бывайте. Не сумняй же ся, брате, яко отцу противитися нам, яко ж евангелист Лука рече усты господа нашего Исуса Хрис­та: иредани будете родители и братиею и умрътвитеся, имени моего ради...

    Летописная редакция

    Веси ли, брате мои милый, яко отец наш отверзе нас от себе, но паче отец небесный присвои ны к себе... пойдем, брате, к великому князю на помощь. Ныне, брате, великому князю московскому ве­лика туга належит от поганых измалтян, но еще а брат наш Ягайло порапотает ему, но Олег рязанский приводит их. Нам же подобает апостольское слово скончати: братиа, в бедах пособ­ники бывайте. И помыслив, что нам родителем противитися, ;и евангелист Лука рече усты Спа­сителя нашего: предани будете родители ваши и братею, умрети имате имяни моего ^ади.


     


    Сравнивая эти отрывки, мы убеждаемся, что замена имени была произведена в Летописной редакции Сказания, а не в Основной.

    В самом деле, фраза первого отрывка, где говорится о томг что Ольгердовичей ненавидел отец, вполне уместна в Основной редакции, так как там речь идет об Ольгерде, отце литовских князей.

    Она как бы дает первый намек на то, почему Ольгердовичи реши­лись перейти на сторону князя Дмитрия и почему между ними и отцом существует вражда.


    В Летописной редакции эта фраза также есть, но в ней прибав­лено: «отцем и братом». Это — первое упоминание об Ольгерде в Летописной редакции Сказания. Хотя по имени он не назван, понятно, что речь идет о нем. В сущности, наличие этого места закономерно и в Летописной редакции, ибо автор говорит «отцем и братом». Добавление «и братом» было сделано потому, что в этой редакции говорится не об отце Ольгердовичей, а о их брате Ягай- ле. Непонятно только, почему упоминается в ней отец, когда речь все время идет о Ягайле. Если с самого начала говорилось лишь о том, что брат Ольгердовичей соединился с Мамаем, то упомина­ние об их отце ничем не оправдано. Если же в первоначальном тексте речь шла об отце Ольгердовичей и данный отрывок как раз и объяснял причину того, почему сыновья восстали на отца, то становится ясным, откуда в Летописной редакции появилось упоминание о нем: оно взято из первоначального текста, где гово­рилось не о брате, а об отце. Автор Летописной повести перенес этот рассказ, объясняющий причину того, почему дети восстали на отца, в свой текст из первоначального, не подвергая его существен­ным изменениям, но так как всюду он заменял имя отца на имя его сына и брата Ольгердовичей, а здесь он этого сделать не мог, то ему и пришлось прибавить к старому тексту слова: «и братом».

    С еще большей убедительностью подтверждает замену имени Ольгерд на имя Ягайло второй отрывок: Ольгердовичи, присоеди­нясь к Дмитрию, восстают против своего отца, и автор разъясняет, как это могло произойти, оправдывает с морально-религиозной точки зрения эту измену детей родному отцу. Андрей Ольгердович в письме к брату говорит о том, что отец отверг их от себя, но зато их возлюбил небесный отец. Это рассуждение об отце земном и отце не­бесном понятно и объяснимо в Основной редакции, но неясно, для чего оно вставлено в Летописную редакцию, где весь конфликт про­исходит между братьями. Ниже Андрей в письме к брату оправды­вает то, что они будут «отцу противиться», цитатой из евангелиста Луки. В Летописной редакции вместо «отцу» — «родителем». Ясно, что первоначально здесь было «отцу», а автор Летописной редакции
    переменил это на «родителем» под влиянием приводимой ниже цитаты: «предани будете родители ваши...»

    Сущность этих двух больших отрывков заключается в оправда­нии с точки зрения христианской морали поступка Ольгердовичей, пошедших против родного отца; поэтому автор так долго и подробно останавливается «а этом. Выступление -против брата не потребовало бы такого подробного рассуждения.

    В письме к литовскому князю Олег пишет о том, что, зная его давнишнее желание владеть Москвой, он спешит сообщить ему о готовящемся походе Мамая и советует присоединиться к татарам. В этом письме мы читаем такую фразу (цитируем ее по Летописной редакции, где литовский князь назван Ягайлом): «Вем бо, яко издав­на мыслил еси московского князя Дмитрея изгонити и московскою отчиною владети». Так можно было сказать только об Ольгерде, который трижды пытался взять Москву, но у него ничего из этого не получилось, а не о Ягайле, который ни разу не ходил на Москву. Это говорит о том, что в первоначальном тексте фигурировал Ольгерд, а не Ягайло.

    Итак, на основе текстологических сопоставлений становится яс­ным, что в авторском тексте памятника было имя Ольгерд, а за­мена его на Ягайло — индивидуальная особенность Летописной и ^Киприановской редакций Сказания. Из всего вышесказанного сле­дует, что текстом, наиболее близким к авторскому, должен быть признан текст Основной редакции Сказания.

    Все списки Основной редакции Сказания, дошедшие до нас в наибольшем количестве, разбиваются на несколько "групп, которые, оставаясь по содержанию близкими друг другу, имеют различия в отдельных эпизодах, сокращениях, дополнениях и т. п., но такого ха­рактера, который не меняет основной идеи всей редакции. Поэтому эти группы мы выделяем как варианты внутри редакции, а не как редакции.

    Наиболее близки друг другу две группы списков Основной редак­ции, которые мы условно обозначим по наиболее исправным спис­кам этих групп группой О и группой У Группой О мы обозначаем
    все те списки, которые сходны по чтению со списком ГПБ, О. IV 22, группой
    У— списки, сходные по чтению со списком Гос. Библиотеки им. В. И. Ленина, собрание Ундольокого, № 578.

    Группа У отличается от О иным окончанием, поздний характер которого легко обнаруживается. Окончание списков группы У пред­ставляет собой рассказ о возвращении великого князя и его воинст­ва с поля боя на Москву. Сюжетно он повторяет в обратной после­довательности сведения о пути великого князя из Москвы на Кулико­во поле. Такое окончание могло принадлежать и автору памятника, но о его позднем происхождении говорит то, что этот рассказ не только сюжетно повторяет начало произведения, но в значительной степени совпадает с ним и текстуально. Текстуальные повторения* не могли принадлежать автору памятника.

    Это могло быть сделано только редактором более поздней пере­писки первоначального текста.

    Все остальные варианты Основной редакции представляют собой развитие текста этих двух групп данной редакции путем введения дополнительных эпизодов и стилистических изменений.

    2

    В какое же время было написано Сказание о Мамаевом побои­ще? Мы видели, что Летописная редакция, являющаяся переработ­кой Основной редакции, существовала уже в начале XVI в. Следо­вательно, Сказание было написано не позже самого начала XVI в. Анализируя содержание Сказания, получаем возможность более точно установить время его возникновения.

    Есть ряд очень веских данных, которые отодвигают время соз­дания Сказания к началу XV в. Так, можно утверждать, что Сказа­ние не могло быть написано позже 1456 г. В этом году произошел резкий разрыв дружественных и союзнических отношений между княжествами Московским и Серпуховским; этот год был последним годом существования княжества Серпуховского. После того, как московский князь заключил в заточение князя серпуховского, автор

    Сказания не мог бы так усиленно подчеркивать братскую любовь и дружбу между московским и серпуховским князьями.

    Кроме того, в Сказании ни разу не назван митрополит Алексей среди святых, помогавших Дмитрию в его битве с Мамаем. Это ука­зывает на то, что Сказание было написано до канонизации митропо­лита Алексея, т. е. до 1431 г., так как после этого года рядом с име­нем Петра автор обязательно назвал бы и митрополита Алексея.

    Упоминание в Сказании имен гостей-сурожан, часть из которых восстанавливается по различным историческим документам как лица, действительно жившие в то время и которых несовремен- ник событий знать не мог, также свидетельствует о том, что это про­изведение было написано вскоре после Куликовской битвы[72].

    То, что в Сказании Ольгерд и митрополит Киприан представлены как участники событий 1380 г., не ошибка автора, а сознательное отступление от исторической действительности, и потому это не может свидетельствовать о позднем возникновении памятника. Введение в число действующих лиц повествования Ольгерда и Киприана не слу­чайно. Это не эпизодические персонажи рассказа, они тесно связа­ны со всем его содержанием. Заменить из политических соображений имя действительного союзника Мамая Ягайла Ольгердом автор Сказания мог только при жизни Ягайла (ум. в 1434 г.). Вместе с тем, это могло быть сделано пока была свежа память об Ольгерде: в конце XIV— начале XV в.

    В то же время включение в число участников событий 1380 г. митрополита Киприана едва ли могло иметь место до его-смерти; при жизни Киприана говорить вопреки исторической правде о том, что он находился в 1380 г. в Москве, было неудобно. Для Киприана это являлось бы напоминанием об одном из самых неприятных моментов в его деятельности на Руси, напоминанием о том, что во время столь важного для истории Москвы, Русской земли и русской церкви со­бытия, как Куликовская битва, он находился в Киеве, так как был изгнан из Москвы в 1378 г. великим князем.

    Итак, изображение Ольгерда и Киприана лицами, принимаю­щими участие в событиях 1380 г-, свидетельствует о том, что Сказа­ние не могло быть написано раньше 1406 г., года смерти Киприана* и позже 1434 г., года смерти Ягайла.

    Сообщение о том, что икона Владимирской богоматери нахо­дилась перед Куликовской битвой в Москве, упоминание в памятнике снохи великой княгини, перечисление среди участников похода кня­зей кемских, андомских, карголомских, Прозоровских и курбских — все это общепринято считать анахронизмами Сказания о Мамаевом побоище.

    Однако тщательная проверка этих фактов убеждает нас в том, что это не анахронизмы, а отражение действительности в таких под­робностях, которые могли быть известны только современнику. Ико­на Владимирской богоматери могла в 1380 г. временно находиться в Москве. Снохой великой княгини названа в Сказании жена князя сер­пуховского Владимира Андреевича, двоюродного брата Дмитрия Донского, которому Дмитрий по феодальным представлениям прихо­дился «в отца место». Княжества Кемское, Андомское, Карголом- ское,чПрозоровское и Курбское появились в составе княжеств Бело­зерского и Ярославского в конце XIV — начале XV в., и в том же XV в. они вообще прекратили свое существование. Таким образом, •есть все основания -приурочить возникновение Сказания к опреде­ленному времени, а именно к первой четверти XV в. 10

    После смерти Дмитрия Ивановича Донского в 1389 г. на москов­ский великий княжеский стол сел его сын Василий Дмитриевич. Чем же характеризовалось время его княжения?

    Во внутренней жизни страны Василий Дмитриевич продолжал политику своего отца: укрепление Московского княжества, увеличе­ние территории за счет присоединения к Москве новых земель, за­ключение союзов с самостоятельными княжествами и подчинение их своему влиянию.

    В 90-х годах XIV в. Орда была сильно ослаблена нашествием Тамерлана. Это вызвало изменение политики московского князя. Об отношении великого князя московского к Орде в этот период мы мо­жем судить, исходя из текста грамоты Едигея, посланной им Ва­силию Дмитриевичу после 1408 г. В ней он упрекает московского князя за его пренебрежительное отношение к ордынским послам, за то, что Василий Дмитриевич сам ни разу не бывал в Орде и бра­тьев и детей своих не присылал с тех пор, как там сел на царство Темир-Кутлуй, наконец, за то, что Василий перестал давать «вы­ход», т. е. дань.

    В 1408 г. эмир Едигей, объединивший большую часть Орды, орга­низовал военный поход на Москву. После Тохтамышева разорения- 1382 г. нашествие Едигея было самым сильным и жестоким. Хотя ему не удалось взять Москву, но ее окрестности он начисто разорил. Были сожжены и разграблены Переяславль, Ростов, Дмитров, Сер­пухов, Верея, Нижний Новгород. С Москвы был взят «окуп» в раз­мере 3000 рублей. Из высказываний летописца в эти годы можно сделать вывод, что нашествие Едигея и его успех объяснялись внут­ренними раздорами между русскими князьями, хитрой политикой Едигея, который сумел поссорить великого князя литовского Витов- та и Василия Дмитриевича и, ослабив тем самым княжество Москов­ское, нанести ему поражение. В известиях летописи о событиях 1408 г. проводится мысль о необходимости объединения вокруг Москвы для борьбы с внешним врагом.

    С Литвой у русских княжеств, без сомнения, было гораздо боль­ше общего, чем с Ордой: московский князь был тесно связан с ли­товскими князьями родственными отношениями (Василий Дмитрие­вич был женат на дочери великого князя литовского), в состав Ли­товского великого княжества входило большое количество княжеств и земель с коренным русским населением. Православная часть на­селения Литовского великого княжества подчинялась митрополиту, имевшему свою резиденцию в Москве. Особенно сильно обозначилась близость православного населения Литовского великого княжества к единоплеменному населению Северо-Восточной Руси после Крев-

    ской унии 1385 г., в результате которой в Белоруссии и на Украине упрочилось положение католической церкви и усилилось значение литовских и польских магнатов. Это вызвало усиленный переход рус­ских князей, имевших владения в пограничных землях Литовского великого княжества на востоке, на сторону московских князей.

    Но нельзя забывать и того, что литовские князья угрожали само­стоятельности русских княжеств. Литва была так же враждебно на­строена к Москве, как и Золотая Орда. Все это создавало двойствен­ное отношение к Литовскому великому княжеству: с одной стороны, стремление к союзу с украинским и белорусским населением Литов­ского великого княжества, с другой — настороженное, враждебное отношение к Литве, как к старому врагу Русской земли.

    Новым в политике Василия Дмитриевича, по сравнению с поли­тикой его отца, было отношение к митрополиту Киприану. Время кня­жения Дмитрия после смерти митрополита Алексея характеризуется неурядицами на митрополичьем столе, что явилось в какой-то мере нарушением традиционного для московских князей прочного союза с митрополитом. Особенно тесный союз и взаимная помощь установи­лись в свое время между митрополитом Петром и Иваном Кали­той, что, без сомнения, способствовало усилению власти московского князя. Дмитрий же Иванович Донской находился во враждебных отношениях с митрополитом Киприаном. Василий Дмитриевич пы­тается возродить традиционные дружественные отношения — тесный союз и дружбу — между митрополитом и великим князем москов­ским. Одним из первых мероприятий в начале его княжения явился вызов в Москву митрополита Киприана, находившегося в Киеве. В 1390 г. Киприан вернулся в Москву, где ему была устроена торже­ственная встреча. Во все время своего княжения Василий Дмитрие­вич стремился привлечь на свою сторону митрополита. В этом нужно видеть проявление тонкой и умной политики московского князя: мит­рополит Киприан был связан узами дружбы с литовскими князьями. При возрастании литовской опасности для западной окраины Руси московскому князю было выгодно иметь на своей стороне такого че­ловека, как митрополит Киприан. Вопрос о роли митрополита

    в государственной жизни того времени имел чрезвычайно важное зна­чение. И это отразилось на Сказании о Мамаевом побоище.

    После Едигеева нашествия в 1408 г. вопрос о взаимоотношениях с Ордой, о татарской опасности вновь остро встает в общественной и политической жизни Руси. Нашествие Едигея показало, что Орда еще сильна и опасность татарских набегов на Русь была реальной и страшной. Но пример Куликовской битвы свидетельствовал о том, что с этой опасностью можно успешно бороться, что Москва спо­собна нанести сильное поражение Орде.

    Именно в это время, когда ордынская опасность как бы была за­быта, а потом со страшной неумолимостью вновь дала себя знать после грандиозного Едигеева нашествия, должен был появиться уси­ленный интерес к недавнему прошлому, когда московский князь, объ­единив вокруг Москвы остальные княжества Северо-Восточной Руси, нанес жестокое поражение татарам. Нашествие Едигея снова про­буждает мысль о необходимости единения русских князей для борьбы с внешним врагом, так как в победе Дмитрия Донского видели силу единения русских князей, русских земель во главе с Москвой, вели­ким князем московским. Эта мысль отчетливо звучит в высказыва­ниях летописца тех лет. Она же является и основной мыслью Сказа­ния о Мамаевом побоище.

    3

    В соответствии с этой основной идеей памятника строится и вся его образная система. Это не только рассказ о битве с татарами, но своего рода панегирик великому князю московскому, приближаю­щийся к агиографическим похвалам.

    Для произведений древнерусской литературы особенно характер­на публицистичность. Публицистическая заостренность Сказания о Мамаевом побоище определила выбор автором действующих лиц своего повествования, характер освещения тех или иных событий.

    Все действия произведения, все персонажи группируются вокруг центрального образа—Дмитрия Ивановича Донского. Это обуслов­лено как самой исторической действительностью, так и публициста-
    ческой задачей Сказания: показать первенство великого князя мос­ковского. Особенно ярко публицистичность проявилась в характере изображения великого князя московского.

    Средневековый автор, рассказывая о том или ином событии, о том или ином персонаже, давал оценку описываемым им событиям, оцен­ку поведения и поступков действующих лиц рассказа, обращаясь к формулам и штампам религиозных текстов, сравнивая их с образами библейской истории. Этот прием широко используется и автором Ска­зания о Мамаевом побоище.

    Желая возвысить своего героя, заострить на нем внимание чита­теля, стремясь нарисовать идеальный образ великого князя москов­ского, автор Сказания при его изображении пользуется формой из­ложения, усиливающей публицистичность произведения,— религиоз­ной трактовкой образа Дмитрия Донского. При первом же упомина­нии имени великого князя автор рисует его в ярко выраженных религиозных тонах. Эта характеристика скорее похожа на характери­стику святого, чем государственного деятеля: Дмитрий Иванович представляется смиренным христианином, помышляющем только о небесном и уповающим во всем на бога. В то время как на него опол­чаются враги, великий князь московский, ничего не зная об этом, полон смирения и благоговейной кротости. Разумеется, подобная си­туация целиком принадлежит автору Сказания, а никак не является отражением действительного положения: Дмитрий, конечно, заранее знал о приготовлениях Мамая и только благодаря этому сумел ор­ганизовать силы на борьбу с татарами. Но автору необходимо было показать моральное превосходство великого князя московского над его врагами: в тот период, когда против него замышляются ковар­ные планы, он занят лишь мыслями о боге. Говоря о моральном пре­восходстве Дмитрия над Мамаем, автор Сказания тем самым проти­вопоставляет захватническую, враждебную Русской земле политику Орды мирным устремлениям московского князя. Дмитрий будет бо­роться не ради захвата, не из личных корыстных побуждений, ■а встанет на защиту Русской земли. Для этого-то автору и нужно показать Дмитрия смиренным человеком. Мамай жесток и коварен.

    он идет разорить, разрушить Русь, захватить русские города. Проти­вопоставляя гордости и «высокоумию» Мамая «смиреномудрие»- и «кротость» Дмитрия Донского, автор показывает то главное, по его* мнению, различие между двумя враждебными силами, которое яви­лось основой победы русских над татарами.

    Р'аскрывая моральное превосходство Дмитрия над Мамаем, Оле­гом и Ольгердом, автор Сказания, таким образом, поддерживал- необходимость всей объединительной политики московских князей, проводившейся отнюдь не смиренными средствами. И хотя автор и говорит, что Дмитрий победил своих врагов «милостию божиею», тем не менее из всего содержания произведения следует, что помогли не молитвы, а реальная политика Дмитрия: подчинение своему влия­нию всех князей, объединение сил для борьбы с татарами, военные' мероприятия, подготовившие победу над Мамаем.

    Дмитрий Иванович перед походом на Куликово поле призывает всех русских князей бороться за православную веру. В этом обра­щении он называет своих сподвижников «гнездом» Владимира киев­ского, образ которого, в соответствии со всей окраской памятника, рисуется с церковно-религиозных позиций. Владимир просветил Рус­скую землю святым крещением и заповедал всем русским князьям «ту же веру святую крепко дръжати и хранити и поборати по ней». Но самая суть этого эпизода Сказания заключена в последних сло­вах обращения князя московского: «Аз же, братие, за веру христову хощу пострадати даже и до смерти». Князь московский изображался как продолжатель дела, начатого Владимиром киевским, как преем­ник киевских князей. Все русские князья — потомки киевских князей, но старший среди них — великий князь московский, и поэтому именно он напоминает русским князьям об их великом предке и имеет право сказать, что стоит на страже того дела, которое было начато Владимиром киевским.

    В период обострившихся отношений с Ордой, после того как вели­кий князь московский Василий Дмитриевич во время Едигеева на­шествия оставил Москву на попечение вассального князя, а сам не выступил против врага, автору Сказания необходимо было показать

    воинскую силу, боевую отвагу и мужество великого князя москов­ского Дмитрия Донского, которого он 'считал идеалом князя. Поэто­му Дмитрий, кротость, богобоязнь и смирение которого подчеркну­ты автором, предстает перед нами одновременно и как талантливый полководец, отважный и смелый воин. Узнав о том, что на него идет Мамай, он начинает принимать энергичные меры: созывает князей в Москву, рассылает по Русской земле грамоты с призывом идти на битву против Мамая, посылает в поле «сторожи», «уряжает» полки и призывает воинов сражаться, насмерть с врагом. Показав великого князя как полководца, автор рисует его личную доблесть и муже­ство. Перед началом битвы Дмитрий Донской переодевается: свое великокняжеское одеяние он отдает любимому боярину Михаилу Бренку, а на себя надевает боевые доспехи, чтобы биться с врагом :наравне со всеми, как простой воин. Когда войска начинают схо­диться, великий князь московский хочет быть впереди всех. Он сра­жается в самом центре боя, как богатырь, сразу с несколькими [Врагами, и, как богатырь, он не убит, но настолько утомлен боем, что вынужден отъехать в сторону, где падает почти замертво.

    Автор Сказания показал сплоченность всех русских князей во­круг великого князя московского, их верность ему и беззаветную пре­данность. Вассальная зависимость одного князя от другого в период написания Сказания о Мамаевом побоище определялась термином «брат» — старший и младший, независимо от кровных отношений ■между этими князьями. Так, Владимир Андреевич — князь серпу­ховской — в Сказании все время называется братом великого князя, :и хотя автор имеет в виду и родственные отношения между этими князьями, тем не менее основной смысл слова «брат» — обозначение 'феодальных отношений: Владимир Андреевич — младший, подчинен­ный князю московскому «брат». Всех русских князей великий князь московский^называет «братьями», они же его, в том числе и Влади­мир Андреевич,— или великим князем, или государем, или гос­подином.

    Идеальным примером «братской» верности младшего князя «старшему, т. е. примером вассальной верности удельного князя вели­
    кому князю московскому, является в Сказании изображение предан­ности серпуховского князя Владимира Андреевича своему двоюрод­ному брату Дмитрию Донскому. Автор настойчиво подчеркивает, что* Владимир Андреевич — младший князь, подчиненный великому кня­зю московскому. В Сказании он — постоянный спутник Дмитрия Дон­ского, "человек безынициативный, лишь выполняющий волю великого- князя. Даже в эпизоде с засадным полком он очень несамостояте­лен. В сущности, весь этот эпизод прославляет не серпуховского^ князя, а воеводу князя московского — Дмитрия Боброка Волынца. Формально старший в засадном полку — князь серпуховской, но во^ всех своих действиях он подчинен Волынцу. Время, когда полк дол­жен выехать из засады, определяет Волынец, он же направляет вои­нов в битву («а стязи их направлены крепкым въеводою Дмитреем-; Волынцем»). Судя по ряду летописных записей, Владимир Андре­евич был незаурядным храбрым полководцем. При чтении же Сказа­ния создается впечатление, что автор преуменьшил роль Владимира, серпуховского в событиях 1380 г. Это объясняется публицистической' направленностью произведения.

    Основное идейное значение этого образа в памятнике определяет­ся заданием показать пример вассального служения младшего княз5£ старшему, удельного князя великому князю московскому. Поэтому как самостоятельная личность князь серпуховской для автора Ска­зания не представлял интереса.

    Верными вассалами, безупречно служащими великому князю * московскому, рисуются в памятнике также и остальные русские князья, принявшие участие в походе Дмитрия.

    Хотя главной задачей автора Сказания о Мамаевом побоище былл восхвалить, прославить воинскую доблесть Дмитрия Донского, показать на примере Куликовской битвы силу князя московского,, его первое место среди Всех князей русских, тем не менее, рассказы­вая о битве с татарами, он не мог не сказать о главном герое эпопеи 380 г.— о русских воинах. Простые воины выступают в памятнике- о преимуществу общей массой, характеризуются автором ^как еди- ая грозная сила.

    Первое описание русского войска дается в рассказе о сборе кня­зей с воинами на Москву. В одной поэтической фразе в стиле Задон­щины автор характеризует силу и отвагу русских воинов: «Ту же, братие, стук стучить и аки гром гремить в славнем граде Москве, то идеть силнаа рать великого князя Дмитрея Ивановича, а гремять русские сынове своими злачеными доспехы».

    В таком же поэтическом стиле рисует автор и выезд русских вои­нов из Москвы. Здесь говорится, что русские воины рвутся в бой., как соколы, им не терпится схватиться с врагом: «хотять наехати на великую силу татарскую». И этот поэтический эпизод, как и преды­дущий, характеризует удаль, отвагу русского войска, единодушное желание разбить врага.

    Торжественно, красочно описывает автор Сказания общий вид русского воинства: «И взьехав на высоко место, и увидев образы святых, иже суть въображени в христианьскых знамениих, акы некии. светилницы солнечнии светящеся в время ведра, и стязи их золоче- ныа ревуть просьтирающеся, аки облаци, тихо трепещущи, хотять промолвите. Богатыри же русскые и их хоругови, аки жыви пашутся. Доспехы же русскых сынов, аки вода в вся ветры колыбашеся. Шоло- мы злаченыя на главах их, аки заря утреняа в время ведра светя- щися. Яловци же шоломов их, аки пламя огньное пашется». После этого автор говорит, что «умилено» и «жалостно» смотреть на такое собрание русского воинства и что все воины «равнодушьни (т. е. еди­нодушно.— JI. Д.) един за единого, друг за друга хощеть умрете».

    Наряду с общими характеристиками всего русского войска отме­чаются имена и отдельных, наиболее отличившихся простых, не из­вестных нам по другим источникам, людей. Данный факт представ­ляет для нас особый интерес, так как на основании этих, хотя и очень скудных, сведений Сказания о Мамаевом побоище мы можем утверждать, что в битве на Куликовом поле принимали участие са- .мые различные слои населения.

    Характерен в этом отношении эпизод Сказания, в котором рас­сказывается, как ночью накануне битвы русский воин, бывший раз­бойник, сподобился «видети видение велико»— святых Бориса и

    Глеба, побивающих татар. Этим эпизодом как бы подчеркивается, что на борьбу с Мамаем встали все, и даже разбойник, который пошел на защиту Русской земли от «поганых», получил отпущение гре­хов — ему было открыто божественное видение. Автор как бы дает понять, что борьба с татарами — это «святое» дело, за которое бу­дут отпущены самые тяжкие грехи, и что на борьбу с ними должны идти все. Интерес автора к простым участникам героических собы­тий 1380 г. проявился в перечислении имен воинов из состава «сто­рож», имен «самовидцев» великого князя. Называя по именам дру­жинников, которые после боя нашли великого князя, автор говорит, что они «от простых сущи». Рассказывая о Захарии Тютчеве, он от­мечает, что этот юноша «доволно сущь разумом и смыслом». Но все sto единичные случаи, а обычно русские воины упоминаются авто­ром как мощное, храброе войско, мужественно сражавшееся на поле битвы. Такая характеристика войска создает картину единения все­го народа, всех воинов, выступивших на битву с Мамаем.

    В числе действующих лиц Сказания встречается имя митрополи­та Киприана, который на самом деле никакой роли в борьбе с Ма­маем не сыграл, так как в 1380 г. в Москве его не было. Мы уже говорили выше об отношении к митрополиту Киприану Василия .Дмитриевича, во время княжения которого было написано Сказание о Мамаевом побоище. Но не только это обстоятельство объясняет введение митрополита Киприана в число действующих лиц событий 1380 г. вопреки историческим фактам.

    Объединение княжеской и духовной власти было типичным для -средневековья. И для того, чтобы подчеркнуть силу великого москов­ского князя, чтобы полнее обрисовать его образ, автор Сказания должен был 'показать тесный союз между князем и митрополитом, показать, что все поступки и действия Дмитрия Донского были согласованы с митрополитом всея Руси и одобрены им. В произведе­нии не документальном, историческом, а художественном, каким является Сказание о Мамаевом побоище, из соображений публицис­тических автор мог ввести в число действующих лиц и митрополита .Киприана, хотя это и противоречило историческим фактам. Для него

    имело значение не имя митрополита, а сам факт благословения похо­да Дмитрия митрополитом «всея Руси», и поэтому он ввел в число действующих лиц Киприана.

    Исторической обстановкой времени написания Сказания опреде­ляется изображение автором поведения литовских союзников Дмит­рия Донского — детей Ольгерда Андрея и Дмитрия. Мы уже от­мечали двойственный характер взаимоотношений между Москвой и Литвой в начале XV в.

    Рассказ об Ольгердовичах, трактовка автором взаимоотношений между великим литовским князем, его сыновьями и московским князем с публицистической заостренностью отражает это двойствен­ное отношение к Литве. Автор Сказания своим рассказом об Ольгер­довичах как бы говорит, что литовские князья, исповедующие право­славную веру, должны идти на службу к московскому князю, быть на стороне русских князей, защищать интересы Русской земли во имя этой веры. Он старается подчеркнуть, что выступление Ольгер­довичей на стороне московского князя в его борьбе с татарами — угодное богу дело.

    Врагов Русской земли автор Сказания рисует в резко отрица­тельных тонах. Мамай изображен как полная противоположность Дмитрию Донскому. Если всеми поступками Дмитрия руководит бог, то Мамаем — дьявол: «От навождениа диаволя въздвижеся князь от въсточныа страны, имянем Мамай... И начат подстрекати его диавол...». В отличие от великого князя московского Мамай наделен непомерной гордостью и «высокоумием». Так же прямолинейно рус­скому войску противопоставлено войско врага.

    В числе врагов Москвы изображены в Сказании также Олег рязанский и Ольгерд литовский, присоединившиеся к Мамаю, чтобы вместе с ним идти на московского князя.

    Если в Летописной повести автор не жалеет самых бранных эпи­тетов, чтобы высказать свое отношение к рязанскому князю, назы­вая его «льстивым сотоныциком», «дьяволим советником», «лукавым сыном», врагом, изменником, иудой, предателем, то в Сказании о Мамаевом побоище отношение автора к нему насмешливое и прене-

    28   Повести о Куликовской битве
    брежительное. Автор Сказания всячески старается подчеркнуть ску­доумие рязанского князя, отмечает, что Олег рязанский, нарушив долг вассальной верности великому князю московскому, просчитался и потерпел поражение. На примере этого образа автор показывает, что защита местных интересов толкает к измене общерусскому делу, приводит русского православного князя к выступлению против пра­вославной веры. Такое изображение князя рязанского в Сказании обусловлено всем идейным смыслом этого произведения, призывом к единению князей, к полному подчинению великому князю москов­скому. Идти против князя московского значит идти против всей Русской земли, против христианства.

    Как мы убедились при рассмотрении редакций Сказания, в его авторском тексте литовский князь был назван Ольгердом, что проти воречило исторической правде: Ольгерд умер в 1377 г., а в 1380 г. великим князем лйтовским был его сын Ягайло. Почему же автор Сказания, как и в случае с Киприаном, исказил исторические факты?

    Для руского человека конца XIV — начала XV в., а особенно для москвича, имя Ольгерда было связано с воспоминаниями о его многочисленных походах на Московское княжество. Ягайло же ни разу не воевал против московского князя. За именем Ольгерда стоял целый ряд представлений о конкретных исторических событиях, в которых он выступал как грозный враг Москвы, Русской земли. По­этому у читателя Сказания о Мамаевом побоище образ литовского князя, врага Русской земли, вступившего в союз с Мамаем, скорее мог ассоциироваться с именем Ольгерда, так как все его походы на Русь происходили незадолго до Мамаева побоища. Спустя немного времени автор художественно-публицистического произведения тем более мог позволить себе соединить двух врагов Москвы в столь важный для истории Московского княжества и всей Руси период — период битвы на Куликовом поле. Автор памятника, разумеется, произвел замену имени литовского князя не в силу того, что и у него в сознании произошло «перемещение» исторических имен, а совер­шенно сознательно. И татары, которые угнетали Русь со злополуч-


    ного года битвы на Калке, и литовский князь, который дважды угрожал России и принес столько бедствий ее жителям, на этот раз потерпели поражение, так как с московским князем объединились почти все русские князья и биться вышел весь русский народ. Оль­герд, старый опытный полководец, о воинской хитрости, и добле­сти которого с уважением и даже некоторым восхищением отзывает­ся русский летописец, в Сказании предстает обманутым и посрам­ленным. Эта насмешка над врагом Русской земли унижала в глазах читателя литовского князя, показывала превосходство. Руси над Литвой.

    4

    В период становления Российского государства идея сильной княжеской власти являлась прогрессивной идеей, в какой-то мере отражавшей интересы широких народных масс. И автор Сказания, выступивший сторонником единовластия, тем самым отразил народ­ные интересы, что свидетельствует о прогрессивности его произве­дения.

    Героический характер битвы, изображенной в Сказании, прогрес­сивность основной идеи .памятника обусловили обращение автора к устным преданиям и легендам о Мамаевом побоище. Это обраще­ние к фольклорным материалам объясняется и тем, что автор Сказа­ния стремился как можно полнее осветить все события на Кулико­вом поле.

    К устным рассказам о событиях 1380 г. скорее всего восходят такие эпизоды Сказания: единоборство Пересвета с татарским богатырем, испытание примет Дмитрием Волынцем^ проводы рус­ских воинов из Москвы на поле битвы, переодевание великого князя и поиски его среди убитых.

    Влияние устной народной поэзии на Сказание о Мамаевом по­боище мы можем обнаружить и в использовании его автором от­дельных изобразительных средств, восходящих к приемам устного народного творчества. Русских воинов он постоянно сравнивает с соколами, врагов русские побивают «аки лес клоняху, аки трава
    от косы постилается». Фольклорные образы подвергались в Сказа­нии книжной обработке, и в ряде случаев за этой книжной обработ­кой даже нельзя обнаружить первоначальной эпической основы. Но много и таких примеров, где за книжной, риторической оболочкой мы все же можем распознать эпическую основу того или иного эпизода, образа.

    Иногда эпическая основа, фольклорная сущность как бы вступает в борьбу с той риторической формой, которую автор Сказания пы­тался ей придать. В этом отношении чрезвычайно показателен тра­диционный образ — символ народно-эпического творчества — «бит­ва — пир». В Сказании этот поэтический фольклорный образ пере­плетается с религиозным образом «смертная чаша».

    В.  П. Адрианова-Перетц показала, что соединение фольклорного образа «битва — пир» с религиозным образом «смертная чаша» вообще характерно для древнерусской литературы. В этой связи она пишет: «Украшенное заимствованиями из Задонщины Сказание о Мамаевом побоище нередко пользуется образом битвы — пира и смерти в бою — чаши, причем сопровождает слово «чаша» то книжным эпитетом «смертная», то перенесенными из «Задонщины» — «медвяная, поведеная» п. Великий князь накануне боя обращается к воинам с такими словами: «Уже бо гости наши приближаются... Утре бо нам с ними пити общую чашу, межу събою поведеную, ея же, друзи* мои, еще на Руси въжделеша». Начало этой цитаты по­строено на эпическом образе «битва — пир»: враги названы гостями, вторая же ее половина строится на религиозной символике «смерт­ная чаша». Но эпический, народно-символический характер этого образа преобладает, и в дальнейшем, в тех случаях, когда автор снова возвращается к мотиву «битва — пир», символика библейской смертной чаши окончательно затемняется эпической окраской. После поединка Пересвета с татарским богатырем Дмитрий гово­рит: «Се уже гости наши приближилися и ведуть промеж собою по- ведёную, преднии уже испиша и весели быша и уснуша». Волынец, удерживая русских воинов от преждевременного выезда из засады, обращается к ним с такими словами: «...будеть ваше время коли .уте- шитися, есть вы с кем възвеселитися». В этих примерах мы видим эпический, народно-символический характер образов.

    Такое переплетение, смешение риторических образов с эпически­ми, включение их в эпизоды по своей сути эпические мы находим не только в сравнении битвы с пиром. Например, описывая зловещие предзнаменования природы перед боем средствами, заимствован­ными из Задонщины и фольклора, автор оканчивает это повествова­ние такими словами: «...ждуще того дни грознаго, богом изволенаго, в нь же имать пасти трупа человечя». В какой-то мере являясь отра­жением фактов реальной действительности, реальных обычаев, плач великой княгини должен рассматриваться и как отражение народно­го, фольклорного воздействия на Сказание. И хотя автор дает этот плач в форме молитвы, все же наряду с яркой религиозной окраской мы видим в нем и отражение элементов не книжного, а живого на­родного плача-причитания. Это та часть плача великой княгини, где она говорит о своих детях: «...Аз бо, грешная, имею ныне две отрасли, еще млады суще, князи Василиа и князя Юриа. Егда поразить их ясное солнце с юга или ветр повееть противу запада, обоего не мо- гуть еще тръпети».

    Наиболее поэтические картины в Сказании — это те места памят­ника, в которых автор рисует природу. Описания природы в нем не­многочисленны, но тем не менее они играют большую роль и в идей­ном содержании и в художественной системе произведенйя. Для изображения природы автор в значительной степени пользуется ма­териалом Задонщины, но в тексте Сказания этот материал приобре­тает уже самостоятельное значение.

    Природа в Сказании символизирована, она выступает как сила, сочувствующая русским воинам. Описывая выезд русского войска из Москвы, автор говорит, что «солнце ему (Дмитрию Донскому.— J1. Д.) на въстоце ясно сиаеть, путь ему поведаеть». Эта картина природы символизирует успешный исход предстоящего сражения.

    Ласковое, сочувствующее «поведение» природы по отношению к рус­скому войску отмечается автором и в других местах Сказания. Так, когда Дмитрий, после разделения войска между несколькими князьями, идет к Коломне, то «напреди же ему солнце добре сиает», а по нем кроткый ветрец вееть».

    Автор красочно изображает поведение зверей и птиц, природу ^накануне боя. В какой-то мере здесь отразилась реальная действи­тельность, но все же главная цель чисто поэтическая: передать на­строение тревожности, напряженности и настороженности перед сражением. Кроме того, это описание представляет собой символи­ческое предзнаменование предстоящего кровопролитного боя. Дан­ный символ в письменной древнерусской литературе имеет своими истоками устную поэзию [73].

    Символическая роль природы с наибольшей силой показана в рассказе об испытании примет Дмитрием Боброком Волынским. Перед боем Дмитрий Волынец приникает ухом к земле и слышит, как земля плачет «надвое»: «Едина бо сьстрана, аки некаа жена, напрасно плачущися о чадех своихь еллиньскым гласом, другаа же страна, аки некаа девица, единою възопи вельми плачевным гласом, аки в свирель некую, жалостно слышати вельми». Этот образ — одухотворение земли — окрашен человечностью, гуманностью, яр­кой лиричностью. Земля, на которой сейчас произойдет кровопро­литная битва между русскими и татарами, горюет о гибели людей. Татарская земля, откуда пришли татары, плачет о погибели своих чад, русская земля горюет о своих детях — русских воинах, мно­гие из которых должны пасть на поле битвы.

    Автор еще раз в Сказании говорит о земле, как об одухотворен­ном существе: «И в то время, братье, земля стонеть вельми, грозу ве­лику подавающи на веток нолны до моря, а на запад до Дунаа; великое же то поле Куликово прегибающеся; рекы же выступаху из мест своих, яко николй же быти толиким людем на месте том». Без
    сомнения, образ стонущей и плачущей земли — это не просто меха­нически употребленная поэтическая гипербола, а продуманная кар­тина с глубоким смыслом. Земля олицетворяет собой мирный труд: ведь воины, которые сейчас начнут биться, это — простые труженики, дети земли, которую они обрабатывают и которая питает их своими плодами. И вот вместо мирного труда предстоит жестокое сражение на матери-земле, и поэтому она плачет и стонет. Уже само употреб­ление этих слов говорит о желании автора подчеркнуть горе и стра­дание, постигшие людей.

    Окончание вышеприведенной цитаты представляет собой гипер­болическое описание Куликова поля, на которое пришло огромное войско. Здесь литературный образ особенно отчетливо выступает в слиянии поэтической метафоричности с реальностью. Вышедшие из берегов реки символизируют предстоящее кровопролитие, но сам же автор переносит этот символический образ в реальный план: реки вышли из берегов благодаря огромному числу воинов, собравшихся на небольшом пространстве.

    Наряду с метафорическим изображением природы, в Сказании встречаются и чисто реалистические картины, создающие зритель­ный образ вполне реального пейзажа. Эти места в памятнике про­никнуты глубоким чувством, мягкостью и лиризмом. Таково, напри­мер, описание утра в день битвы: «Приспевшу же, месяца септевриа в 8 день, великому празднику рожеству святыа богородица, сви- тающу пятку, въсходящу солнцу, мгляну утру сушу...» Или картина ночи накануне боя: «Осени же тогда удолжившися и деньми светлы­ми еще сиающи. Бысть же в ту нощ теплота велика и тихо вельми, и мраци роении явишася...»

    Наблюдая над спецификой изображения природы в древнерус­ских литературных памятниках, Д. С. Лихачев пришел к такому выводу: «Она (природа.— JI. Д.) вступает в древнерусские литера­турные произведения только тогда, когда она теснейшим образом связана с судьбою действующих лиц повествования, когда она оказывает на них влияние, когда она проявляется в действии: в грозе, в буре, в разливах рек, в засухе, в затмениях солнца, в явле­
    ниях комет, в темноте ночи, мешающей сражающимся, в жаре, истомляющей воинов, и т. д. и т. п.

    В древнерусских произведениях нет описаний бездействующей природы, нет статического литературного пейзажа, служащего фоном для повествования. В тех немногих случаях, когда природа присут­ствует в древнерусских произведениях,— описываются только ее изменения, ее влияние на человека, она включена в самый ход повествования» [74].

    Именно в таком плане изображена природа и в Сказании о Ма­маевом побоище. Она выступает в нем главным образом как актив­ная, действенная сила, принимающая непосредственное участие в делах людей, в исторических событиях. Но вместе с тем в Сказании уже начинает намечаться и стремление дать чисто описательные картины природы. Таковы картины вечера накануне боя и утра в день битвы..

    Глубокой лиричностью и художественностью проникнуты все те места памятника, которые посвящены русским воинам.

    При описании русского войска автор пользуется традиционными формулами воинских повестей, эпитетами, метафорами и сравнения­ми, взятыми из народной поэзии. Используя эти изобразительные средства, он создает яркую картину отваги, мужества и силы. Изоб­ражение боя также дается в традиционных формулах воинских по­вестей: «И съступишася грозно обе силы великиа, крепко бьющеся, напрасно сами себе стираху. Не токъмо оружием, нъ и от великиа тесноты под коньскыми ногами издыхаху, яко немощно бе вместитися на том поле Куликове: бе место то тесно межу Доном и Мечею. На том бо поле силнии плъци съступишася. Из них же выступали кровавыа зари, а в них трепеталися силнии млъниа от облистаниа мечнаго. И бысть труск и звук велик от копейнаго ломлениа и от мечнаго сечения, яко немощно бе сего гръкого часа зрети никако же и сего грознаго побоища».

    Наряду с формулами воинских повестей автор привлекает и сред­ства народно-эпической поэзии, чтобы ярче и красочнее обрисовать бой: «Уже бо от сановитых мужей мнози побиени суть. Богатыри же русскыа и воеводы и удалыа люди, аки древа дубраЁнаа клонятся на землю, под коньскка копыта». «И обратишася погании и даша плещи и побегоша. Сынове же русскые, силою святого духа и помощию святых мученик Бориса и Глеба, гоняще, сечаху их, аки лес клоняху, аки трава от косы постилается у русскых сынов под конскые копыта».           _

    В последней цитате мы видим соединение формулы воинской повести «даша плещи и побегоша» с образами народной эпической поэзии — сравнение битвы с земледельческими работами, и вместе с тем в это соединение проникает и элемент риторики — упоминает­ся сила святого духа и помощь святых мучеников.

    Можем ли мы считать слабостью, художественной беспомощно­сть^ ббращение средневекового автора к постоянным приемам, к од­ним и тем же словесным образам в своем творчестве? Разумеется, нет. А. С. Орлов, анализируя постоянные формулы древнерусских воинских повестей, писал: «Однообразное повторение и незначи­тельность видоизменения повествовательного шаблона не может, однако, свидетельствовать о скудости поэтического творчества в древней письменности» [75]. В этом отразился определенный этап ху­дожественного мышления. Формулы, общие места, выработанные в результате длительной письменной практики, наиболее ярко и об­разно выражали обобщенное представление о том или ином явлении. «Господствующие в средневековой русской литературе постоянные метафоры — символы подчеркивают не индивидуальное восприятие объекта автором, а тот общий подход, общую оценку, которая была свойственна определенным социальным слоям в данный историче­ский момент и которая опиралась на их мировоззрение, чем и упро­чивалось постоянство образа» [76].

    Использование автором средневекового литературного памятника постоянных формул в своем произведении было явлением тради­ционным, но чем талантливее и оригинальнее был автор, тем свобод­нее он обращался с этими формулами и общими местами, тем больше он вносил в них от себя, переосмыслял их по-своему. В этом заключалось его новаторство. На высшей ступени в этом отношении стоит такой памятник древнерусской литературы, как Слово о полку Игореве. Достаточно напомнить ставший своего рода классическим пример оригинального переосмысления автором Слова традицион­ного трафарета воинских повестей «стрелы летяху, аки дождь» в «итти дождю стрелами».

    Автор Сказания о Мамаевом побоище, разумеется не с таким талантом и силой, как автор Слова о полку Игореве, но тоже твор­чески осмысляет и передает формулы воинских повестей в памят­нике.

    Прежде всего это обнаруживается, как мы уже видели, в соеди­нении воинских формул с фольклорными образами и с элементами риторики. В рассказе о выезде из дубравы засадного полка сравнение, взятое из народно-эпического творчества, ставится рядом со сравне­нием риторическим, причем второй, библейский образ здесь тоже принимает эпическую фольклорную окраску: «Единомыслении же друзи выседоша из дубравы зелены, аки соколи искушеныа урвали- ся от златых колодиц, ударилися на великиа стада жировины, па ту великую силу татарскую. А стязи их направлены 'крепким въеводою Дмитреем Волынцем. Бяху бо, аки Давидови отроци, иже сердца имуща, аки лвовы, аки лютии влъци на овчии стада приидоша».

    В традиционную воинскую формулу автор вносит несколько сво­их слов, которые переключают это традиционное описание в план конкретного рассказа именно о данном событии. Так, словами фор­мулы он говорит о тесноте во время боя — это общее место, но прибавив к нему: «яко немощно бе вместитися на том поле Кулико­ве — бе место то тесно межу Доном, и Мечею», он тем самым при­дает этому общему месту совершенно иное звучание.

    Подобного же типа переосмысление образа, взятого из народно поэтической символики, перевод его в реалистический план мы нахо­дим и во фразе, где говорится о том, что на Куликовом поле реки выступили из берегов. Таким же ярким примером творческого использования традиционных поэтических образов является и рас­сказ о плачущей земле.

    Но даже и в тех случаях, когда мы в авторском тексте встречаем почти не переработанные постоянные сравнения, метафоры и эпите­ты, мы не можем считать их только шаблонами и образами, лишен­ными оригинальности. Будучи введены в данный памятник, эти постоянные приемы включаются в его общую образную поэтическую систему и приобретают самостоятельный характер. При описании русского войска автор приводит традиционные выражения, харак­терные для воинской формулы: «вооружение сияет, освещает, оно — как вода, лед, солнце, заря и т. п.» [77]. Но употреблены они им не безразлично, не применительно к войску вообще, а к войску вели­кого князя московского. И в данном случае соединение в один образ и подбор этих традиционных выражений таковы, что ими подчерки­вается красота русского войска, его могучая сила, направленная на правое дело: латы переливаются на/ солнце, как блеск воды; яловцы на шлемах .воинов колеблются, как огненное пламя. Этими сравне­ниями создается картина яркая, светлая, жизнерадостная. Вместе с тем при помощи этих трафаретных приемов передается реальность общего вида русского войска: металлические латы воинов под солн­цем во время движения войска действительно, создают впечатление колеблющихся волн, развеваемые ветром красные лоскутки, в навер- шиях шлемов воинов удачно сравниваются с колебанием язьжов пламени.

    Все эти образы говорят о высоком поэтическом мастерстве не только тех, кто был первым создателем их, но и тех, кто их исполь­зовал в своих произведениях, о высоком поэтическом мастерстве автора Сказания о Мамаевом побоище.

    Поэтической красочности автор Сказания о Мамаевом побоище в значительной степени достигает тем, что использует в своем произ­ведении изобразительные средства Задонщины. Обращение автора Сказания к Задонщине объясняется прежде всего совпадением ос­новной идеи этих двух памятников — их стремлением показать силу объединения всех князей русских под главенством великого князя московского. Эта идейная близость определила и совпадение более мелких деталей в обоих произведениях: в том и другом показана дружба и союз между Дмитрием и Владимиром, их внимание к Ольгердовичам, исход боя и в Задонщине и в Сказании решает засадный полк. Кроме того, влиянию Задонщины на^ Сказание как в авторском тексте, так и в последующих редакциях способствовала художественная специфика этих произведений: оба они являются произведениями художественного творчества.

    Автор Сказания не только вставлял в свой текст отрывки из За­донщины, но свободно оперировал отдельными словами, фразами и образами этого памятника древнерусской литературы. Можно думать, что он делал не выписки из письменного текста Задонщины. а, зная его наизусть, вставлял в свой текст либо целые отрывки, не подвергая их изменению или переработке, либо отдельные фразы и слова из различных мест, объединяя их в собственные поэтические картины.

    Влияние Задонщины на Сказание не прекратилось и в дальней­шем. Переписчики и редакторы новых списков Сказания включали в переписываемый ими текст новые вставки из Задонщины, посвя­щенные описанию битвы, воинства, иногда даже оговаривая, что это выписки из Задонщины. В свою очередь, в поздних списках Задон­щины мы встречаем такие места, которые явно восходят к Сказанию

    о Мамаевом побоище.

    5

    Многочисленность дошедших до нашего времени списков Сказа­ний о Мамаевом побоище свидетельствует о большом интересе к этому памятнику у средневекового читателя. Изменения, вносимые
    в текст Сказания его переписчиками, как мелкие, так и крупные, ука­зывают на то, что это произведение на протяжении многих десяти­летий жило активной жизнью.

    Мы можем проследить, как те или иные образы, эпизоды в Ска­зании со временем осложнялись новыми деталями, подробностями эпического характера. Посмотрим, как изменилось в нем описание татарского богатыря, противника Пересвета. В основном списке Основной редакции Сказания татарский богатырь характеризуется так: «Подобен бо бысть древнему Голиаду: пяти сажен высота его, а трех сажен ширина его». В некоторых списках Сказания различ­ных редакций, генеалогически не связанных с Основной редакцией, слов о том, что Голиаф пяти сажен в высоту и трех сажен в ширину, нет. На основании этого можно судить, что и в авторском тексте па­мятника говорилось лишь о том, что татарский богатырь был подо­бен древнему Голиафу. Но уже в очень раннее время появилась потребность конкретизировать описание татарского богатыря, дать более яркое определение его внешности: огромной величины по срав­нению с обыкновенным вид^м русского воина-богатыря. В более поздний период литературной жизни Сказания о Мамаевом побоище образ татарского богатыря стал ассоциироваться у читателей и переписчиков этого произведения с былинным образом Идолища поганого. В некоторых списках мы встречаем уже такое описание противника Пересвета: «Таврул татарин приметами уподобился древнему Гольяду: высота того татарина трех сажен, а промеж очей локоть мерный» (список конца XVII в., БАН. 21. 10. 17). И уж совер­шенно как Идолище поганое рисуется татарский богатырь в списке

    XVII       в. Уваровского собрания, № 802: «Трею сажень высота его, а дву сажень ширина его, межу плеч у него сажень мужа добраго, а глава его, аки> пивной котел, а межу ушей у него стрела мерная, а межу очи у него, аки питии чары, а конь под ним, акл гора велия».

    Поскольку оба упомянутых списка относятся к XVII в., то, исходя из этого, можно предположить, что такое описание татарского богаты­ря в Сказании появилось под воздействием устного народного твор-

    чества в XVII в. Приведем для сопоставления описание Идолища поганого в былине:

    Идолищо нечестивый:

    Голова у нево с пивной котел,

    В плечах косая сажень,

    Промеж бровми доброва мужа пядь,

    Промеж ушми калена стрела [78].

    Подобного рода эволюция образов Сказания о Мамаевом побои­ще может быть прослежена на ряде других примеров. Особенно характерно это явление для тех мест памятника, которые наиболее близки к эпическому творчеству — рассказ о посольстве Захария в Орду, описание битвы, плач великой княгини и т. п.

    В свою очередь, и Сказание о Мамаевом побоище оказало влияние на устное народное творчество. Можно предположить, что оно нало­жило свой отпечаток на былину «Илья Муромец и Мамай» [79], а так­же на одну из записей былины о Сухмане [80]. И уж непосредственно на материале Сказания о Мамаевом побоище создана сказка «Про Мамая безбожного», записанная А. Харитоновым в Архангельской губернии Шенкурского уезда и напечатанная в сборнике сказок А. Н. Афанасьева [81] Кроме того, Сказание о Мамаевом побоище оказало влияние и на ряд памятников древнерусской литературы, на такие, как «Иное сказание», «Повесть об Азовском осадном си­дении донских казаков», «Казанская история». В переработанном, сокращенном виде Распространенная редакция Сказания вошла в,

    состав Синопсиса, начиная с его третьего издания в 1680 г., став с этого времени неотъемлемой частью этой книги. Сказание в редак­ции Синопсиса являлось основным источником ряда литературных произведений на тему о Куликовской битве. В частности, Синопси­сом пользовались при создании своих трагедий М. В. Ломоносов — «Тамира и Селим» и В. А. Озеров — «Дмитрий Донской».

    6

    Как мы могли убедиться, Сказание о Мамаевом побоище испы­тало на себе влияние устного народного творчества уже в авторском тексте и во время своей дальнейшей литературной жизни. Кроме того, само Сказание оказало влияние на фольклор и на ряд литера ­турных произведений древней Руси. О неослабевающем интересе к этому произведению русского читателя средних веков, XVIII и даже Х1Х_б. свидетельствуют не только факты воздействия устного народного творчества на его поздние списки и самого Сказания на устное народное творчество, но и многочисленность сохранившихся до нашего времени списков этого памятника, который переписывался вплоть до XIX в. То, что от XVIII и XIX вв. до нас дошло наимень­шее количество списков Сказания, отнюдь не свидетельствует об уменьшении интереса к нему в этом время. В этот период рассказ Синопсиса о битве на Куликовом поле заменил рукописные списки Сказания. Кроме того, текст Сказания в редакции Синопсиса был полностью перепечатан в подписи к лубочной картине «Мамаево побоище», выгравированной в первой половине XVIII в.[82]

    Причина такой популярности Сказания в широких читательских кругах на протяжении нескольких веков объясняется прежде всего тем, что оно более полно, красочно и просто, чем все остальные па­мятники Куликовского цикла, рассказывало о блестящей победе русских над татарами, имевшей громадное значение в истории страны.

    Сама тема Сказания о Мамаевом побоище — рассказ о битве на Куликовом поле, прогрессивность основной мысли произведения, близость ее к интересам трудовых масс, наличие в памятнике, не­смотря на всю его риторичность, эпических в своей основе картин и эпизодов делали его в -какой-то мере памятником народным.




    [1]  Полное собрание русских летописей (далее сокращенно: ПСРЛ), т. XI, стр. 96.

    22   Повести о Куликовской битве

    [2]  См. «Акты социально-экономической истории северо-восточной Руси конца XIV — начала XVI в.», т. I. Изд-во АН СССР, М., 1952, стр. 29, № 6.

    [3]          Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение^ М.—Л., 1950, стр. 12.

    [4]  ПСРЛ, т. XVIII, стр. 115—116.

    *  ПСРЛ, т. XVIII, стр. 116—117.

    [6]  См. «История Татарской АССР», т. 1. Казань, 1955, стр. 80.

    [7]          По-видимому, речка Волчьи воды — приток Донца (см.: «Книга Большому Чертежу». Подготовка к печати и редакция К. Н. Сербиной. Изд-во АН СССР. М.— JL, 1950, стр. 66). Были и другие Волчьи воды у Днепра (cwf. там же, стр. 65).

    [8]  ПСРЛ, т. XVIII, стр. 126—127, т. XXV, стр. 199—200.

    [9]   ПСРЛ, т. XVIII, стр. 129—1311.

    [10]  ПСРЛ, т. XXIII, стр. 124—127.

    [11]  ПСРЛ, т. IV и т. VI.

    [12]  См. также С. Шамбинаго. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906.

    [13]  Н. Тихонравов. Древние жития Сергия Радонежского, т. I. М., 1892, стр. 70—71.

    [14]  Там же, стр. 59.

    [15]  По Новгородскому хронографу издан Забелинский список.

    [16]  Например: «Мнози же бесермени и татари» (ПСРЛ, т. XVIII, стр. 221); «побита татар и бесермен» (там же, стр. 170). Здесь и в ряде других летопис­ных свидетельств бесермены и татары считаются особыми народами.

    [17]  Фряги в данном случае — генуэзцы.

    [18]  ПСРЛ, т. XI, стр. 45.

    [19]  ПСРЛ, т. XXIII, стр. 118.

    [20]          «А что Ивановы села Васильевича и Некоматовы, а в ты села тебе ся не вступати, а им не надобе, те села мне»,— говорит Дмитрий Донской в договоре 1375 г. с тверским князем («Духовные и договорные грамоты великих и удель­ных князей». Изд во АН СССР, М.—Л., 1950, стр. 27).-

    [21]  ПСРЛ, т. XI, стр. 43.

    [22]  Екатерина II, например, приказала называть расстриженного ростовского,, митрополита Арсения Мациевича арестантом Андреем Вралем.

    [23]  Очерки истории СССР. Период феодализма IX—XV вв. Изд-во АН СССР, М.—Л., 1953, стр. 222 и 224.

    [24]   ПСРЛ, т. XXV, стр. 202.

    [25]         Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Изд-во АН СССР, М.—Л., 1950, стр. 376.

    23    Повести о Куликовской битве

    [26]         См. Сказание по Забелинскому списку настоящего издания, стр. 188, 198;

    перевод — стр. 312, 322.

    [28]         С. Шамбинаго. Указ. соч., Приложения, стр. 155. См. также ПСРЛ, т. IV, 2-е изд., список Дубровского.

    [29]          Имеется, впрочем, и другое перечисление полков, сравжавшихся на Кули­ковом поле, но оно носиг легендарный характер, хотя и помещается в тех же ска­заниях о Мамаевом побоище, откуда нами взято распределение полков и воевод. В списке русских бояр, погибших в сражении, названы серпуховские, переяслав­ские, костромские, владимирские, суздальские, муромские, ростовские, дмитров­ские, можайские, звенигородские и углицкие бояре. Этот реестр убитых бояр еще более разнообразен в позднейших списках.

    [30]         См. С. Шамбинаго. Указ. соч., Приложения, стр. 96. В издании С. Шамбинаго она дана по неисправному списку, в котором улицы превра­тились в улусы и т. д. В настоящем издании см. стр. 130—134.

    [31]  ПСРЛ, т. XV. Первый выпуск (Рогожский летописец), 2-е изд., стр. 139.

    [32]  ПСРЛ, т. VI, стр. 90—92.

    [33]  ПСРЛ, т. VIII, стр. 35.

    [34]  См. Сказание по Забелинскому списку настоящего издания, стр. 169.

    [35]  В сказаниях обычно указываются день и месяц рядом с «памятью» свя­того, праздновавшейся в этот день. Это дает возможность проконтролировать точ­ность дат.

    [36]  См. стр. 255 настоящего издания.

    [37]         «Стан Брашева. На левом берегу Москвы, смежный с московскими двор­цовыми волостями» (Ю. В. Готье. Замосковный край в XVII веке. М., 1906. стр. 567).

    [38]          Ранее я считал, что трасса Рязанского шоссе это и есть бывшая Брашев- ская дорога, направление же Болвановской дороги определить затруднялся. Но- войско, шедшее на Куликово поле, по старинному преданию, проходило мимо Николы на Угреше. Этим войском мог быть только отряд Владимира Андреевича.

    [39]  «Книга Большому Чертежу», стр. 59.

    [40]  Эта версия вероятнее всего самая близкая к истине.

    [41]  См. стр. 186 настоящего издания.

    [42]  ПСРЛ, т. XXIII, стр. 125.

    [43]         ПСРЛ, т. XXIII, стр. 125—126. Здесь содомлянами названы татары; это презрительное их название, заимствованное из Библии, а не название местности.

    24    Повести о Куликовской битве

    [44]  ПСРЛ, т. XXIII, стр. 126.

    [45]  Там же.

    [46]  Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Изд-во АН СССР, М.—Л., 1950, стр. 376—377.

    [47]  Псковские летописи, вып. первый. Изд-во АН СССР, М.— Л., 1941, стр. 24; вып. второй, М., 1955, стр. 29.

    [48]  ПСРЛ, т. XVII, стр. 41—42.

    [49]  ПСРЛ, т. XXIII, стр. 126.

    [50] Устюжский летописный свод. Подготовка к печати и редакция К. Н. Сер- биной. Изд-во АН СССР, М.—Л., 1950, стр. 61.

    [51]  ПСРЛ, т. XXIII, стр. 126; Устюжский летописный свод, стр. 60.

    [52]         Н. М. Карамзин. История Государства Российского, т. V. СПб., 1817, стр. 428, прим. 81.

    [53]         «Воинские повести древней Руси», под ред. чл.-корр. АН СССР В. П. Ан- дриановой-Перетц. М.— JI., 1949, стр. 37; см. в настоящем издании стр. 13.

    [54]  См. Н. М. Карамзин. Указ. соч., т. V, стр. 428, прим. 81.

    [55]  См. об этом подробнее в книге: М. Н. Тихомиров. Средневековая Москва в XIV—XV веках. М., 1957.

    [56]  «Воинские повести древней Руси», стр. 33, 40; в настоящем издании см. также стр. 16.

    [57]        См. критику биографических сведений о Софонии рязанце в статье данной книги «О Софонии рязанце».

    [58] М. Н. Тихомиров. Древняя Москва. М., 1947, стр. 202.

    [59] Там же, стр. 203.

    [60]        Задонщина великого князя господина Дмитрия Ивановича и брата его Владимира Андреевича. Чтение И. И. Срезневского. СПб., 1858. (Из 5-го вып. VI т. «Известий Второго отделения Академии наук»), стр. 6 и 7.

    [61] ПСРЛ, т. XV, столб. 440.

    [62]         Жалованная грамота Олега рязанского. Древнейший документ Московского архива министерства юстиции. Снимок и текст со статьями Д. В. Цветаева и А. И. Соболевского. М., 1913, стр. 5 и 8.

    [63] Когда наши работы о Задонщине и Софонии рязанце были закончены и сданы в издательство, появилась интересная статья А. В. Соловьева «Автор «Задонщины» и его политические идеи» («Труды Отдела древнерусской литера­туры», т. XIV, 1958, стр. 183—197), положения которой отчасти совпадают с нашими: и о времени создания Задонщины, и о жанре произведения, и по некоторым текстологическим вопросам. Не понимание облика автора Задонщи­ны у нас иное, чем у А. В. Соловьева.

    [64]       С. К. Шамбинаго. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906.

    [65]        Подробную характеристику всех списков Сказания см. в данной книге в археографическом обзоре.

    [66]        А. Марков. Рецензия на диссертацию С. Шамбинаго — Повести о Ма­маевом побоище. (Журнал Министерства народного просвещения, ч. XIV. СПб., апрель 1908, стр. 433—446).

    [67] А. А. Ш а х м а т о в. Отзыв о сочинении С. К- Шамбинаго — Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1910, отдельный оттиск из Отчета о двенадцатом присуждении премий митрополита Макария, стр. 85.

    [68]  «История русской литературы», т. II, ч. I. Изд-во АН СССР. М.—Л., 1945, стр. 215—219.

    [69] А. А. Шахматов. Отзыв..., стр. 156—157.

    [70]        А. А. Шахматов. Обозрение русских летописных сводов XIV—XV вв. М.—Л., 1938, стр. 346—360.

    [71] Иную схему возникновения Вологодско-Пермской летописи дает М. Н. Ти­хомиров («О Вологодско-Пермской летописи. Проблемы источниковедения», т. III, 1940, стр. 225 и далее).

    [72]        См. М. Н. Тихомиров. Средневековая Москва XIV—XV вв. М., 1957, стр. 150—154.

    [73]         См. В. П. Адрианова-Перетц. Очерки поэтического стиля древней Руси, стр. 48.

    [74]         Д. С. Лихачев. Слово о полку Игореве. Историко-литературный очерк. М.— Л., 1950, стр. 130.

    [75]         А. С. О р л о в. Об особенностях формы русских воинских повестей (кончая XVII веком). М., 1902, стр. 50.

    [76]         В. П. Адрианова - Перетц. Очерки поэтического стиля древней Руси. стр. 117,

    [77]         А. С. О р л о в. Об особенностях формы русских воинских повестей (кончая XVII веком), стр. 14.

    [78]         Н. С. Тихонравов и В. Ф. Миллер. Русские былины старой и но­вой записи. М., 1894, стр. 23 (из рукописи XVIII века).

    [79]         См. Н. С. Тихонравов и ‘ В. Ф. Миллер. Русские былины старой и новой записи, № 8.

    [80]         См. С. К. Шамбинаго. Исторические переживания в старинах о Су- хане. «Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому». М., 1909, стр. 503—515; Б. М. Соколов. Непра в русском эпосе. «Известия ОРЯС», 1919, т. XVII, кн. 3—4.

    [81]  См. А. Н. Афанасьев. Русские народные сказки, 4-е,изд. под ред. Грузинского. М. 1914, т. IV, № 182, стр. 233—239.      ^

    [82]         См. Д. Ровинский. Русские народные картинки, кн. II. СПб., 1881, стр. 23—54.