Юридические исследования - ДВЕ ВИЗАНТИЙСКИЕ ХРОНИКИ X ВЕКА. Часть 1. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ДВЕ ВИЗАНТИЙСКИЕ ХРОНИКИ X ВЕКА. Часть 1.


    В этой книге публикуются сочинения двух византийских историков первой половины X в. Одно из них, опубликованное в подлиннике под названием «Житие Евфимия» (Vita Euthy- mli), написано неизвестным монахом Псамафийского монастыря в Константинополе и потому издается под условным названием «Псамафийской хроники». Автор другого исторического труда — клирик и кувуклисий Иоанн Камениата. Его сочинение «Взятие Фессалоники» рассказывает о нападении арабов на Фессалонику —один из крупнейших городов Византийской империи. Произведение Иоанна Камениаты содержит ценнейшие сведения о внутренней жизни города, о занятиях населения, о торговле феосалоникийцев с окрестными славянами.
    Оба памятника интересны не только как исторические источники, содержащие нередко уникальные сведения о внутренней и внешней политике Византийского государства, но и как произведения средневековой литературы, отражающие идеологию далекого прошлого и знакомящие с жизнью, бытом и воззрениями давних поколений.
    Ни то, ни другое произведение до сих пор не издавалось в переводе на русский язык.


    ИНСТИТУТ ИСТОРИИ

    ПАМЯТНИКИ

    СРЕДНЕВЕКОВОЙ

    ИСТОРИИ

    НАРОДОВ

    ЦЕНТРАЛЬНОЙ

    И ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ


    ДВЕ ВИЗАНТИЙСКИЕ ХРОНИКИ X ВЕКА

    ПСАМАФИЙСКАЯ ХРОНИКА

    ИОАНН КАМЕНИАТА

    ВЗЯТИЕ ФЕССАЛОНИКИ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

    Москва 1959


    академик М. И. Тихомиров (главный редактор), академик Е. А. Косминский, член-корреспондент АН СССР П. //. Третьяков, доктор исторических наук С. А. Никитин, кандидат исторических наук 3. В. Удальцова

    ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР ТОМА доктор исторических наук М. Я. Сюзюмов

    'Сшей/1


    Светлой памяти Дмитрия Ефимовича Михневича


    ОТ РЕДАКЦИИ

    В этой книге публикуются сочинения двух византийских историков первой половины X в. Одно из них, опубликованное в подлиннике под названием «Житие Евфимия» (Vita Euthy- mli), написано неизвестным монахом Псамафийского мона­стыря в Константинополе и потому издается под условным на­званием «Псамафийской хроники». Автор другого историче­ского труда — клирик и кувуклисий Иоанн Камениата. Его сочинение «Взятие Фессалоники» рассказывает о нападении арабов на Фессалонику —один из крупнейших городов Визан­тийской империи. Произведение Иоанна Камениаты содержит ценнейшие сведения о внутренней жизни города, о занятиях населения, о торговле феосалоникийцев с окрестными славя­нами.

    Оба памятника интересны не только как исторические источники, содержащие нередко уникальные сведения о внут­ренней и внешней политике Византийского государства, но и как произведения средневековой литературы, отражающие идеологию далекого прошлого и знакомящие с жизнью, бытом и воззрениями давних поколений.

    Ни то, ни другое произведение до сих пор не издавалось в переводе на русский язык.

    П САМ АФИЙ С КАЯ ХРОНИКА


    Подпись: /л 

     



    ПРЕДИСЛОВИЕ, ПЕРЕВОД И КОММЕНТАРИЙ

    А. П. КАЖДАНА


    ПРЕДИСЛОВИЕ

    В 1888 г. немецкий филолог Карл де Боор опубликовал со­вершенно неизвестное ранее сочинение, посвященное истории Византии конца IX — начала X в. Оно было издано по един­ственной греческой рукописи, обнаруженной незадолго до того проф. Г. Гиршфельдом среди остатков монастырской библио­теки на одном из островков озера Эгердир (в южной части Малой Азии, к западу от города Конья) и купленной им для Берлинской библиотеки (Berol. gr. № 55). Рукопись была силь­но повреждена, не имела ни начала, ни конца, изобиловала описками, кое-где отсутствовали листы, названия не было, и де Боор издал ее под условным наименованием «Житие Евфи- мия» [1]. В настоящее время, насколько нам известно, эта ру­копись утеряна.

    Изданное де Боором сочинение излагает историю Византии с момента смерти императора Василия I (867—886) до первых лет правления малолетнего Константина VII (913—959); ины­ми словами, оно повествует о правлении Льва VI (886—912), затрагивая также некоторые события кратковременного цар­ствования его брата Александра (912—913). По содержанию эта рукопись значительно отличается от обычного жития. X. М. Лопарев совершенно правильно оценил этот памятник, видя в нем не житие святого, а историческое повествование о событиях, в которых константинопольскому патриарху Евфи-
    мию (907—912) отведена довольно большая роль[2]. Поэтому мы будем называть ее далее не «Житием Евфимия», а аноним­ной хроникой; это название — также, конечно, условное — все-таки ближе к характеру рукописи, нежели предложенное де Боором.

    Рубеж IX—X веков был переломным периодом в социаль­ной и политической истории Византийской империи.

    Византийская империя была в это время аграрной стра­ной; старые римские муниципии пришли в упадок, товарное производство сократилось, чеканка монеты значительно умень­шилась. Лишь несколько городов (прежде всего Константино­поль и в значительно меньшей степени Фессалоника, Эфес и Аморий) продолжали оставаться крупными по тем временам экономическими центрами, значение их определялось по преи­муществу посреднической торговлей с арабскими, болгарскими и итальянскими купцами.

    Основной ячейкой византийского общества была сельская община, члены которой совместно владели землей, хотя каж­дая семья обособленно возделывала собственные участки и имела право на их продажу (по преимуществу в пределах самой общины). Крестьяне-общинники платили большие государственные налоги, несли разнообразные повинности и поставляли солдат-стратиотов в армию византийских императоров.

    Прочность общинных связей замедляла процесс выделения вотчинников и превращения свободного крестьянства в фео­дально-зависимое; слой феодальных вотчинников — светских и духовных — был в это время еще незначительным.

    В VIII—IX вв. господствующее положение в стране зани­мала феодальная, по преимуществу столичная, знать. Она по­лучала в виде жалованья и всевозможных подачек львиную до­лю прибавочного продукта византийских крестьян, поступав­шего в казну в виде прямых налогов, имела доходы от кон­стантинопольской торговли и шелкоткацкого производства, владела землями, на которых эксплуатировала труд рабов, наемных работников, арендаторов. Эта столичная знать не замкнулась в узкий круг связанных родством аристократов, передававших по наследству свои титулы, но порой охотно принимала в свои ряды и наиболее энергичных выходцев из простолюдинов. Даже среди императоров IX в. было немало людей, происходивших из крестьян или городской бедноты.

    Иначе говоря, знатность определялась в это время не только родовитостью, но и способностями к военному делу.

    В этих условиях процесс феодализации принял своеобраз­ный характер: императоры в интересах столичной знати стре­мились отнять у крестьян свободу перехода и возложить на них обязанность уплачивать налоги за пустующие земли сосе­дей. Централизованный натиск на крестьянство привел к обо­стрению классовой борьбы, которая достигла наивысшего подъема в IX в. (восстание под руководством Фомы Славяни­на, восстание павликиан). Однако крестьянское движение по­терпело неудачу, и реакционная политика императора Васи­лия I (867—886) закрепила победу знати.

    Разгром крестьянских движений ослабил византийскую общину и содействовал росту феодальной вотчины. С конца IX в. все большее влияние в стране приобретают феодальные магнаты, владевшие значительными земельными угодьями в провинциях; именно с этого времени на страницах византий­ских хроник начинают упоминаться имена таких крупных фео­дальных фамилий, как Аргиры, Дуки, Фоки, Куркуасы. Фео­далы, крупные и мелкие, стремятся расширить свои владения, захватывая земли крестьян и стратиотов, превращая их самих в лично зависимых людей, в собственных париков. Разгром крестьянских движений IX в. положил начало массовому ра­зорению и закабалению византийских земледельцев.

    В то же время (с конца IX в.) начинается заметное ожив­ление ремесла и торговли; возрождаются старые и появляют­ся новые византийские города, открываются местные ярмарки, увеличивается товарность производства, денежное обращение становится более интенсивным. Это привело к ослаблению эко­номической монополии Константинополя — с X в. шелкоткац­кое производство постепенно переходит в города Пелопоннеса и Беотии, а торговля с окрестными странами сосредоточивает­ся в Херсоне, Фессалонике, Трапезунде, Арце и других цен­трах. Жители провинциальных городов стремятся добиться не­которой политической автономии, нередко поднимая восстания против императорской власти.

    Экономические и социальные перемены, естественно, отра­зились на структуре господствующего класса Византийской империи. Позиции столичной знати пошатнулись; это объяс­няется тем, что разорение и закабаление крестьянства умень­шало число налогоплательщиков и как следствие этого — до­ходы государства; потеря Константинополем монопольного положения также содействовала ослаблению столичной зна­ти. Наоборот, слой феодальных вотчинников все более крепнет.

    //

    С конца IX и особенно в X в. в самом «господствующем классе происходит ожесточенная борьба между столичной чи­новной знатью и провинциальной аристократией; столичная знать берет под свою «защиту» сельскую общину и, увеличи­вая подати и повинности, налагаемые на крестьян, стремится запретить передачу общинных угодий вотчинникам. В то же время провинциальные феодалы начинают активно бороться за власть, причем некоторые претендуют даже на император­ский престол.

    Политическая борьба находит отражение в борьбе церков­ной. Представители церковной знати, тесно связанные с про­винциальной аристократией, — такие, как Фотий и его ученик Николай Мистик, — разрабатывают основы нового идеологи­ческого учения в соответствии с интересами феодальной знати. В учении Фотия, крупнейшего политического деятеля, богосло­ва и ученого второй половины IX в., мы можем выделить две основные стороны: страстную полемику, направленную против демократического мировоззрения павликиан, и осуждение по­датной системы, своекорыстия чиновничества и даже самодер­жавия византийских императоров. Такая точка зрения выра­жала интересы растущей и крепнущей феодальной знати про­винций.

    Фотиане встретили сопротивление со стороны части духо­венства и особенно монашества, отстаивавшего интересы сто­личной знати. Вся вторая половина IX в. была заполнена ост­рой борьбой церкви, во время которой Фотий был дважды возведен и дважды низведен с патриаршего престола. Эта борьба осложнялась вмешательством римских пап, стремив­шихся использовать ее для укрепления собственной власти, и политикой императоров, искавших поддержки папства в борь­бе с арабами.

    Ослабление экономической мощи столичной знати, укреп­ление позиций провинциальных феодалов и усиление эксплуа­тации крестьян сопровождались ухудшением внешнеполитиче­ского положения империи: Василий I был последним импера­тором, которому удавалось вести успешные войны с помощью старого ополчения стратиотов. Разорение крестьянства крайне затрудняло набор ополчения: у стратиотов не было средств, чтобы приобрести коня и вооружение, нередко несколько хо­зяйств складывались и выставляли одного воина. Да и сами стратиоты неохотно шли на войну и подчас откупались от по­хода. Не удивительно, что со второй половины правления Ва­силия I Византия терпит одно поражение за другим, а к 902 г. окончательно теряет свои владения в Сицилии. В 904 г. араб­ский флот под командованием Льва Триполийского после нё-
    долгой осады захватил второй город империи — Фессалонику; в 907 г. Константинополь капитулировал перед русским фло­том; в начале 912 г. возле Хиоса византийский адмирал Име- рий был наголову разбит арабами; в 913 г. началось наступле­ние 'болгар, завершившееся их грандиозной победой у Ахелоя в 917 г. Все это показало непригодность стратиотского опол­чения в сложившихся условиях. К середине X в. постепенно создается иной тип войска — феодальная дружина тяжело вооруженных всадников-катафрактов, обеспечившая военные успехи Никифора II Фоки (963—969) и Иоанна I Цимисхия (969—976).

    Таким образом, рубеж IX—X столетий был переломным периодом в развитии византийского феодализма и ознамено­вался упорной политической и идеологической борьбой.

    Источники для изучения политической и идеологической борьбы в Византии на рубеже IX—X вв. крайне скудны. Един­ственным известным до 1888 .г. нарративным памятником, осве­щающим события этого времени, была хроника Симеона Ло­гофета, сохранившаяся в нескольких изводах (один из них на­зывается хроникой псевдо-Симеона), однако эти изводы лишь незначительно отличаются один от другого. Рассказ хроники Симеона Логофета о событиях конца IX и начала X в. донель­зя краток и ни в коей мере не дает оснований для восстанов­ления картины сложной политической борьбы той эпохи. Не­которым дополнением к хронике Симеона Логофета могли бы служить сохранившиеся речи и письма политических деятелей этого времени (Арефы Кесарийского, Льва Хиросфакта, Нико­лая Мистика и др.), но в них освещены лишь отдельные эпизо­ды. Только случайные, спорадические сведения можно почерп­нуть из агиографической литературы, например из «Жития Василия Нового».

    В отличие от всех этих разнообразных, но все же неполных памятников анонимная хроника содержит чрезвычайно под­робное и довольно последовательное повествование о событиях конца IX и начала X в.

    Сведения, которые сообщаются нашей хроникой, приобре­тают тем большее значение, что автор ее был современником описанных им событий и стоял довольно близко к главному ге­рою рассказа — патриарху Евфимию.

    Живость описания событий и знание деталей, имен второ­степенных действующих лиц свидетельствуют о том, что он имел возможность многое лично наблюдать, а о многом слы­шать от очевидцев. В то же время в хронике имеется и непо­средственное свидетельство, позволяющее определить некото­рые даты жизни анонимного автора; в главе IX он прямо го­
    ворит о своей принадлежности к братии Псамафийского мона­стыря во времена, когда его игуменом был Евфимий (стр. ЗО
    25) [3]; события, о которых идет речь в главе IX, относятся при­мерно к 900 г. Это свидетельство позволяет определить время составления хроники. Если автор ее в 900 г. был уже монахом, он вряд ли мог написать хронику позднее 950 г. Очевидно, хроника была составлена в первой половине X в. и могла быть завершена только после смерти патриарха Евфимия (917), ибо смерть Евфимия описана в этом памятнике; кроме того, в хронике упоминается о примирении сторонников Евфимия и Николая Мистика, состоявшемся в июле 920 г. Таким обра­зом, это сочинение времен Льва VI можно датировать пример­но 920—950 гг:

    Это анонимное повествование, написанное псамафийским монахом и ставившие в центре политических событий в Кон­стантинополе фигуру псамафийского игумена Евфимия, позд­нее избранного патриархом, с известным основанием может быть названо «Хроникой анонимного монаха Псамафийского монастыря в Константинополе», или, короче, «Псамафийекой хроникой».

    О себе автор не сообщает никаких сведений, кроме того, что он был монахом Псамафийского монастыря.

    Однако «Псамафийокая хроника» содержит некоторые данные, позволяющие судить о мировоззрении анонимного хрониста и вместе с тем выяснить социальные и политические воззрения той среды, с которой он был связан.

    По своему мировоззрению и политическим убеждениям анонимный историк принадлежал к господствующему клас­су и враждебно относился к народу. С сочувствием он рас­сказывает об опасениях Евфимия, который боялся, как бы его враги не напали на него вместе с «бродягами» (jiexa appTajv XaaW, стр. 6124); он повествует о том, что после низ­ложения Евфимия «простой народ и бродяги» (Ьг^6з8ес *ai appxaiSes, стр. 6612) поддерживали его врага— Николая Мистика, изображает сторонников патриарха Мистика «тор­гашами и поваришками» (стр. 6818).

    Господствующий класс Византийской империи состоял из двух основных групп: первая отстаивала интересы византий­ской знати, сплотившейся вокруг императорского престола (на­зовем ее условно чиновничеством); вторая выражала требова­ния провинциальной феодальной знати и близкой к ней церков­ной аристократии; к последней принадлежали такие политиче­
    ские деятели конца IX и начала X в., как упоминаемые в хро­нике Фотий, Николай Мистик, Лев Хиросфакт.

    Попытаемся выяснить, к которой из этих двух групп при­мыкал анонимный историк.

    В начале своего сочинения он назвал те социальные слои, для которых Евфимий был защитником и утешителем. К «от­цу», рассказывает он, стекались толпы обиженных Львом VI и особенно его фаворитом Заутцей спальников (китонитов), членов синклита и слуг императора (стр. 422).

    Но если Евфимий и его историк сочувственно относятся к столичной знати, то их отношение к провинциальной феодаль­ной аристократии более сдержанное.

    Представителя провинциальных феодалов Андроника Ду­ку Евфимий прямо называет изменником: «Он с каменным сердцем отверг благие призывы и предался ассириянам, оста­вив по себе у христиан недобрую славу» (стр. 36 12). О его сыне Константине он отзывается не так резко, но все же без всякого сочувствия, хотя Константин был прямым противни­ком злейшего врага Евфимия — Николая Мистика.

    Автор хроники проявляет верноподданнические чувства к императорской власти, что особенно ясно видно из слов Ев­фимия, обращенных к •императору Льву: «Мне ничего не хо­чется, кроме того, чтобы ты управлял подданными в духе справедливости и благочестия» (стр. 3 2б). Притом из контек­ста ясно, что справедливость императора должна распростра­няться не на бедноту и «бродяг», а лишь на членов синклита и вельмож, оскорбленных и обиженных временщиком За­утцей.

    Несмотря на многочисленные столкновения между Евфи- мием и императором Львом, Евфимий и его сторонники отно­сились к императору вполне лояльно. Это особенно отчетливо проявилось в спорах о четвертом браке, когда Евфимий в от­личие от патриарха Николая открыто выступил в защиту Льва VI.

    «Псамафийская хроника» в основном благожелательно рассказывает о Льве, подробно повествуя, например, о строи­тельстве Псамафийского монастыря по указанию императора, о ночном посещении императором Евфимия в этом монастыре и т. д. Анонимный автор подчеркивает скромность и простоту Льва, его уважение к Евфимию. Если Лев и совершал греш­ные поступки, то, по мнению автора хроники, виновниками этого были его дурные советчики, подобные Стилиану Заутце; когда же Лев внимал советам Евфимия, он творил одно лишь добро. В отличие от автора «Псамафийской хроники» и Нико­лай Мистик и его учитель Фотий — эти идеологи феодальной
    знати и высшего духовенства — очень сдержанно относились к императорской власти и стремились ограничить ее в пользу церкви[4].

    Автор хроники с несомненной симпатией относится к пат­риарху Игнатию (стр. 72 зо), тогда как Фотий не пользуется сочувствием анонимного историка. Правда, прямых выпадов против Фотия в хронике нет. Он был низложен по воле врага Евфимия — Стилиана Заутцы, и это обстоятельство в какой- то мере примиряло с ним анонимного историка, тем более что время фотианских споров было уже далеко в прошлом. Зато к ученику Фотия патриарху Николаю Мистику автор хроники относится с нескрываемой враждебностью.

    В тоне автора чувствуется презрение не только к бедноте, но и к торгово-ремесленным кругам Константинополя. Он, как и его герой, выступает на стороне высшего константинополь­ского чиновничества, защищая интересы членов синклита. Его отношение к провинциальной знати настороженное, если не оказать враждебное. Хотя резко выраженной антипатии к Фо- тию в хронике нет, автор гораздо ближе к Игнатию, чем к его просвещенному противнику. Эти политические взгляды от­ражаются и на мировоззрении анонимного автора, остающе­гося на почве традиционного церковно-богословского мыш­ления.

    Идеологи провинциальной феодальной знати, опираясь на языческие античные традиции, подвергали сомнению некото­рые принципы церковно-богословского учения, которые были необходимы прежде всего для идейного оправдания импера­торского деспотизма. Фотий и его сторонники ставили, хотя и робко, вопрос о свободе разума и критике авторитета [5]. В от­личие от них автор «Псамафийской хроники» утверждает, что авторитет выше разума и что тот, кто опирается на собствен­ный разум, близорук и слеп.

    Подпись: 17[6]; «Историческая плоть, — говорит он в другом месте,— бессодержательна и пуста, если она лишена причинности со­бытий» [7]. Особенно интересно предложенное им истолкование причин арабской экспансии: если обычно византийские хрони­сты и агиографы видели в арабах бич божий, карающий ви­зантийцев за грехи[8], то продолжатель Феофана объясняет нападение испанских арабов на Крит бедностью страны, в которой они жили, и ростом населения; по его словам, их стесняла численность населения и побуждала нехватка про­дуктов [9].

    Отношение анонимного автора к смерти также соответству­ет традиционному церковно-богословскому мировоззрению. По его представлениям, смерть — это переход от рабства к свободе (стр. 78б). Герой «Псамафийской хроники» с радост­ной душой идет навстречу смерти и горюет лишь оттого, что ему еще неведома его загробная судьба. В отличие от этого в эпосе о Дигенисе Акрите, отражавшем настроения феодальной знати (преимущественно восточных областей империи), совер­шенно по-иному описывается смерть героя:

    Врачи со вздохом молвили Василию Акрите:

    «О Дигенис, любимый наш, вот смерть твоя приходит*

    И .никогда оружия ты не поднимешь больше.

    Где сила беспредельная, где все твое богатство?

    Куда девалось мужество и дерзкая отвага?

    Никто, ничто теперь тебе помочь уже не может:

    Бессильны руки., некогда свершившие так много,

    И ноги, что дорогами далекими ходили.

    И близок час—душа твоя уйдет, оставит тело —

    Тогда тебя, могучего, в себе замкнет могила» 1°.

    Здесь автор печалится лишь о радостях земной жизни, с которой расстается его герой. Смерть — это конец жизни, за нею следует мрак могилы.

    Итак, мировоззрение автора «Псамафийской хроники» от­ражает ту ограниченную церковно-богословскую концепцию,, которая была характерна для высшего чиновничества и сто­личной знати в конце IX и начале X в.

    Его политические убеждения — идейное оправдание импе­раторского деспотизма, враждебное отношение к народным массам и критическое суждение о виднейших представителях феодальной знати — позволяют нам с некоторым основанием высказать гипотезу о том, что автор «Псамафийской хроники» вышел из среды высшего константинопольского чиновничества. В пользу этой гипотезы можно высказать и еще одно сообра­жение: «Псамафийская хроника» отличается редкой точностью в употреблении терминологии, относящейся к деталям адми­нистрации, права, финансов и т. п. Автор всегда приводит соответствующие титулы и термины, не прибегая к описатель­ным выражениям. Наименования византийских должностей: протовестиарий, китонит, паракимомен и пр.— постоянна встречаются в хронике; если авторы IX—X вв. для обозна­чения командующего флотом пользуются описательным тер­мином о ТОО jkotXtxoo отоХоо йроиууаркх; [10], TO в нашей хронике мы встретим официальное наименование Зроиууаркх; той tuXcdijxo'j; нет в ней и таких неопределенных выражений, как «началь­ник дрома» [11] и т. п. Автор употребляет глагол avaypacpeTv, имеющий узкоспециальное значение: разыскивать непла­тельщиков налогов (комментарий к гл. 18, прим. 15). Очень точен он и в обозначении имущественных отношений: он поль­зуется специальными терминами тгроаатею V и oixorcpoao'ceiov, упот­ребляет восходящие к терминологии купчих грамот выра­жения хаРтФа ЗьхакЬ^ата и e!j otxeiac ауора<; ty]v xupioxYjxa e^eiv.

    Эти особенности языка «Псамафийской хроники» получат правильное, на наш взгляд, объяснение, если предположить, что ее автор, прежде чем стать монахом, принадлежал к мно­гочисленному византийскому чиновничеству.

    Следует отметить сходство языка и стиля нашей хроники с языком и стилем «Жития патриарха Игнатия», написанного Никитой-Давидом Пафлагонским в конце IX в. Отдельные эле­менты сходства указаны в комментарии; не входя сейчас в де­тали, отметим, что к «Житию Игнатия» восходят такие вы­ражения нашей хроники, как «поставить во главе светильника» (в значении — «сделать патриархом») или заимствованное из писания сравнение патриарха, пренебрегающего интереса­ми церкви, с мистием (наемным пастухом), который не печет­ся об овцах. Само по себе сходство двух византийских лите­ратурных памятников нельзя считать необычным явлением, однако в данном случае примечательно, что Никита Пафла- гонский, как мы узнаем -из самой хроники, после 908 г. нахо­дился под покровительством патриарха Евфимия и в течение некоторого времени жил в поместье Псамафийского мона­стыря [12].

    Таким образом, мы можем предположить, что анонимный автор вышел из среды византийского чиновничества и, нахо­дясь в Псамафийском монастыре, завершил свое образование под руководством Никиты Пафлагонского.

    Возникает вопрос, в какой мере эта историческая хроника является достоверным источником, насколько близко дей­ствительности изложены в ней события, какими материалами пользовался автор и т. д.

    Вопрос этот исследовали многие ученые (К. де Боор,

    В.   Грюмель, Р Дженкинз и др.); полученные ими результа­ты могут быть сведены к следующему.

    Если большую часть событий автор хроники описывал оче­видно, по памяти (что приводит кое-где к нарушению .гоно­логической последовательности), то в ряде случаев он, види­мо, использовал письменные источники. Мы можем отметить
    следы источников, двух типов: документов (по преимуществу дисем) и литературных, памятников того времени.

    В «Псамафийской хронике» довольно часто цитируются письма участников события: Евфимия, Стилиана Заутцы, Ни­колая Мистика. Возникает вопрос, являются ли эти письма подлинными или это лишь своеобразный литературный прием, который встречается в памятниках IX—X вв.[13]. У нас есть возможность по крайней мере в одном случае определить, на­сколько близко к подлинному тексту документа переданы эти письма анонимным автором. В хронике приводится текст от­речения Патриарха Николая Мистика, которое известно по дру­гим источникам (коммент., гл. 14, прим. 3): по мюнхенской гре­ческой рукописи № 277 и по посланию Николая, написанному, видимо, около 920 -г. Из сопоставления этих источников ясно, что автор нашей хроники очень точно передал текст отречения Николая, опустив лишь конец[14]. Другого типа источник был яспользован в рассказе о смерти императора Василия I: это утерянный с тех .пор антифотианский памфлет, фрагменты ко­торого сохранились также в хронике псевдо-Симеона.

    В ней много вставок, отсутствующих во всех других изво­дах Симеона Логофета. Значительная часть их содержит рез­кие нападки на патриарха Фотия. Однако антифотианская на­правленность этих вставок находится в резком несоответствии с благожелательным в, целом отношением к Фотию в перво­начальном тексте, почти без изменения сохраненном в хронике псевдо-Симеона. Хроника приводит (как и в других изводах Симеона Логофета) рассказ о мужественном поведении Фотия, который якобы не допустил в церковь императора Василия I, объявив его грабителем и убийцей, недостойным общения с богом [15]. Далее хроники рассказывают о клевете, возведенной на Льва, сына Василия I, епископом Сантаварином, добавляя, что Лев был бы ослеплен, если бы не заступничество Фотия [16].

    Хроника псевдо-Симеона сохраняет эти рассказы, несмот­ря на их недостоверность. Известны источники, которые от­нюдь не приписывают спасение Льва Фотию: в «Житии цари­цы Феофано», супруги Льва, спасителем Льва оказывается видный придворный Стилиан Заутца [17]. Эта версия, очевидно, более заслуживает доверия, так как Стилиан действительно играл большую роль в первые годы правления Льва VI* Фотий же в самом начале его царствования был отправлен в изг­нание.

    Весьма вероятно, что первоначальный текст хроники Си­меона Логофета, сохраненный во всех изводах, не имел антифо- тианской тенденции; более того, хроника освещала события в весьма выгодном для Фотия свете. Поэтому все замечания о «тирании» Фотия и т. п. следует рассматривать как поздней­шие вставки.

    К тому же и чисто формальные соображения позволяют считать эти антифотианские рассуждения вставками: в них встречается иное освещение тех факторов и событий, о кото­рых уже шла речь в первоначальном тексте. Так, говоря о Сантаварине, автор хроники псевдо-Симеона отмечает: «Его Фотий во время своей второй тирании сделал епископом Евха- итов» [18]; автор вставляет эту фразу, имевшую антифотианскую направленность, не замечая, что в первоначальном тексте уже было сказано: «Его Фотий после того сделал архиепископом Евхаитов»[19].

    В отдельных случаях начало некоторых «антифотианских» отрывков позволяет сделать заключение, что это позднейшие вставки. Так, подробный рассказ о происхождении и карьере Фотия вводится словами: «Следует кое-что поведать и о Фо- тии» [20].

    Все изложенное позволяет предполагать, что эти вставки были заимствованы автором хроники псевдо-Симеона из ка­кого-то антифотианского памфлета, послужившего в то же вре­мя источником (в большей или меньшей степени) и «Житию патриарха Игнатия», написанному Никитой-Давидом Пафла- гонским, враждебно относившимся к Фотию. Как предполагал де Боор, этот памфлет был использован и автором «Псама­фийской хроники». Действительно, рассказ хроники псевдо- Симеона о кончине императора Василия I, который якобы проклял перед смертью «нечестивого Фотия» и Сантаварина,

    текстуально близок соответствующему повествованию «Псама­фийской хроники»:

    XxuXtOCVOV &£... ETUXpOTCOVxaxaXtfxicavee xyjv xaiv oXcdv TTpaYfxaTtDV Sioi'XTjatv е^Хе1р^ааг? Te exxXy]* ataaxfx,<Lv ха! TtoXixty.tov, ea^axov тгрбс aiixov xe xal xou<; uioug 7ipoaet7i:a)v at

    ai, o ercaot&iaic xai fiaf- •yavEtatc          xepaxo7i:ot6<;

    EavxaSapYjvoc xou &eou u.e (i.a'x.puva*; -/loll атсахгр XoTc xat cpeu?)Eai Хб^ок: еЕатсахт^зяс xai aXXoxpiov хт)?               Yv^>fJLr|S

    aa;, et jxtj -кирюс e^oi]- ^T|G£ (lot, тгара jintpov et<; XTjv iaT|V auxou •x.axa- itptatv етсеатсааахсс.

    Подпись: Хронограф Георгия Монаха, изд. Э. Г. Муральта, СПб., 1859, стр. 76519
еу, &? хои старостой
voaTjXeu^Etg BaatXstoc xeXeuxoc y.axaXtTCcbv Aeovxoc xat ’AX^avSpov
Бе xou стсара^ой 'Xou eXacpou voar,Xeu0£t<; b paatXeu? BaitXeto?

    'teXauxa, сpctfievoc x<L alu> абхои ха! SiaSo^a)

    Aeovxi xat ExuXiavd) xto ёшхротеср xcl)v (3aat- Xecdc u'.a)v, oxt ФсЬхюс o avtepoc v.at aufifiuj- r/js aOxoa Eavxa3apr)vo<; xou &eou fie [1лу.рйа»хе<;, xat aXXcxptov xijs Bixatac 'у(Ьа£а)С icoi^aavxec, ei?

    XTjv laTjV jjlex’ auxa)v TtoXaaiv eTCeanaaavxo,

    Леи xauxa Etrcdiv е££фи(*Е,

    •xaxaXtrtuiv Asovxa xai Ixe^avov xat *AXe£av&po<;

    Текстуальное совпадение обеих хроник подтверждает, что рассказ этот восходит к общему источнику; при этом надо по­лагать, что псевдо-Симеон, автор вообще несамостоятельный, рабски следует за своим источником, тогда как в анонимной хронике псамафийского монаха имеется уже переработанное повествование, несколько отличающееся от антифотианского памфлета.

    Мера достоверности исторического источника определяется не только осведомленностью автора, но и тенденциозностью в описании событий и характеристиках действующих лип. «Пса- мафийская хроника» — отнюдь не беспристрастный памятник; симпатии и антипатии ее автора определены его политически­ми воззрениями и принадлежностью к окружению Евфимия.

    Враги Евфимия, разумеется, — враги и анонимного автора. Особенно острую ненависть он испытывает к Стилиану Заутце, временщику первых лет правления Льва VI, и к патриарху Николаю Мистику. По словам Евфимия, Заутца убивал, ослеп­лял, разорял и ссылал людей, опустошал церкви и изгонял священников (стр. 7 32); Евфимий обвиняет Заутцу в тайных кознях, в стремлении захватить престол (стр. 720). С нена­вистью говорит автор хроники о Николае: «В числе первых своих благих дел он благословил союз все более впадавшего в безумие императора с девкой, тогда как законную жену его

    патриарх, послав своего сакеллария, насильно постриг вместе -с ее матерью в женский Месокапильский монастырь, несмотря на то что она долго жаловалась и оплакивала эту несправед­ливость. Кто изобразит все ужасы, которые произошли за это время? Отлучение епископов и изгнание иерархов, перемеще­ние священников и игуменов!, осквернение трупов. Да будет это предано бесславию — мы ведь не слыхали, чтобы так по­ступали даже иноверцы» (стр. 6825).

    Анонимный автор, давая такую характеристику Николаю Мистику, находился в весьма затруднительном положении, ибо по вопросу о четвертом браке императора Льва VI патри­арх Николай с точки зрения церковно-канонической занимал более обоснованную позицию, нежели Евфимий, признавший З019 Карбонопсиду законной женой императора. Известно, что Николая украшал «мученический венец» — он был несправед­ливо низложен и заточен в монастырь. Поэтому автор аноним­ной хроники очень осторожно касается эпизода низложения Николая, отмечая лишь, что патриарха «с должными поче­стями» посадили в челн и отвезли в монастырь Галакрины (стр. 463о). Деликатного вопроса об отношении Евфимия к четвертому браку императора Льва он почти не затрагивает, но зато подчеркивает, что Евфимий — после низложения Ни­колая — принял кормило церкви «по божьему решению и с со­гласия собора» (стр. 54 20).

    Автору хроники, враждебно настроенному к Николаю, было неловко рассказывать о том, что Заутца — враг Евфимия — расправился с родней Фотия, в том числе с Николаем, кото­рому пришлось поспешно принять постриг в одном из про­винциальных монастырей (стр. 61); вместе с тем он старался высмеять этот поступок Николая, говоря, что патриарх изобра­жал свое бегство как некий подвиг.

    Такое пристрастное отношение к политическим деятелям своего времени иной раз заставляет анонимного автора иска­жать последовательность событий и устанавливать ложные связи между отдельными фактами. Так, неточен рассказ о смерти Феодора Гуцуниата, мужа Зои Заутцы, которая была любовницей императора Льва VI и которую псамафийский мо­нах хочет представить виновницей смерти ее собственного суп­руга [21]. Неточно, видимо, изложена и последовательность со­бытий, связанных с мятежом Андроника Дуки [22].

    Однако, несмотря на односторонность, тенденциозность «Псамафийской хроники», она содержит очень много сведений,
    которые подтверждаются другими источниками и, следователь- но, оказываются вполне достоверными: таковы рассказы о за­говоре Александра (стр. 294), о покушении в храме св. Мокия (стр. 35 и сл.), об изгнании Николая Мистика (стр. 46 и сл.), о низложении Евфимия (стр. 61 и сл.), о восстании Констан­тина Дуки (стр. 69 и сл.) и другие. Это позволяет нам с изве­стным доверием отнестись к тем событиям, которые сообща­ются только в «Псамафийской хронике» и не отражены в дру­гих памятниках. К ним относятся важные подробности о дея­тельности Стилиана Заутцы, о восстании Андроника Дуки и его связях с патриархом Николаем Мистиком, о «ересиархе» Никите Пафлагонском, о положении на болгаро-византийской границе и некоторые другие факты. Эти сведения, записанные анонимным историком, позволяют нам полнее и точнее пред­ставить себе историю политической борьбы в Византии на ру­беже IX и X вв. Конечно, приводимые им данные должны тща­тельно проверяться на основании всех доступных нам мате­риалов.

    Являясь важным историческим источником, «Псамафийская хроника» представляет собой и интересный литературный па­мятник, несколько отличающийся от других современных ему произведений византийской литературы. Разумеется, мы могли бы указать на некоторые черты, роднящие анонимную хрони­ку с житиями святых IX—X вв. Это заметно прежде всего в трактовке образа главного героя — Евфимия, которого автор наделяет типическими чертами агиографического подвижника: он незлобивый пастырь, лишенный всякой хитрости и лукав­ства (стр. 6Г ю; ср. стр. 628 и др.). Подобно другим «святым мужам», Евфимий отличается смирением: ради мира в церкви он готов принять мученическую смерть. «Пусть я буду избит каменьями, сожжен, изгнан, — говорит в хронике Евфимий, обращаясь к митрополитам, — вы только оставайтесь в мире и спокойствии» (стр. 611б). После своего низложения он сми­ренно переносит побои и в конце концов по своей незлобивости прощает Николая Мистика, виновника всех его несчастий. Ев­фимий стремится к уединению, много месяцев проводит в келье, смиряя свою и без того немощную плоть суровым по­стом и молитвой (стр. 179). Тем самым автор хроники придер­живается основного принципа агиографической литературы — спасение достигается только через смирение и терпение: муче­ник, сносящий побои и хулу, голод и лишения, приобретает вечную славу.

    Некоторые изобразительные приемы «Псамафийской хро­ники» сходны с обычными приемами агиографии: например, трафаретное сопоставление «святого» с адамантом (стр. 672в)*
    постоянно повторяющееся в житийных памятниках IX—X вв.[23]; игра слов, построенная на смысловом значении имени собствен­ного (
    ef>&v[ita и Евфимий, Феофилакт и Афилакт — стр. 43i и стр. 392i).

    Однако, несмотря на все эти черты агиографического шаб­лона, оказавшие влияние и на нашу хронику, она в целом зна­чительно отличается от обычного жития. Руководствуясь здра­вым смыслом, автор свел до минимума элемент сверхъесте­ственного, который характерен для всякого жития: хотя автор «Псамафийской хроники» и наделяет своего героя традицион­ным свойством — способностью творить чудеса, он ограничи­вает ее искусством предвещания, снижая до обычной прозор­ливости.

    Автору удалось нарисовать немало образов, быть может, далеких от исторической правды, но тем не менее ярких и от­нюдь не трафаретных. Нерешительный и сентиментальный, но вместе с тем вспыльчивый и увлекающийся император Лев, Феофано, страдающая и отвергнутая, дерзкий Стилиан Заут- ца и некоторые другие действующие лица обрисованы настоль­ко живо, что отчетливо видны их индивидуальные качества; в то же время агиографическая литература ограничивалась, как правило, шаблонным описанием «святого мужа», а авторы исто* рических сочинений X в. вообще не ставили себе задачей вос­создание индивидуального образа.

    Автор «Псамафийской хроники» не стремился к героизи­рованному изображению действующих лиц, характерному для его младших современников — писателей из окружения импе­ратора Константина VII Багрянородного: его герои действуют в самой обыденной среде, преследуют самые обыкновенные цели; даже монарх и вельможа оказываются под его пером прежде всего людьми с присущими им слабостями.

    Итак, в «Псамафийской хронике» описаны события, про­исходившие в Константинополе на рубеже IX и X вв.; в основе хроники лежат личные наблюдения и рассказы очевидцев, а также некоторые документы и литературные памятники. Не­смотря на явную тенденциозность, приводящую к искажению некоторых фактов, «Псамафийская хроника» является перво­степенным историческим источником. Анонимный автор, поми­мо своего желания, рисует произвол и беззаконие, царившие в византийской столице, и вводит нас в душную атмосферу по­литической борьбы того времени, когда конфискации, ссылки и ослепление были наилучшими средствами доказательства правоты. Он показывает также, к каким необоснованным »
    сомнительным аргументам прибегали политические деятели на­чала X в. для защиты своих позиций и сколь легко они меняли убеждения. Ценность «Псамафийской хроники» как историче­ского источника и состоит в том, что она дает почувствовать реальность давно ушедшего времени.

    Анонимная хроника Псамафийского монастыря представ­ляет важный источник для изучения истории политической борьбы в критическую пору византийского государства и яв­ляется памятником, отражающим идеологию столичной знати первой половины X в. До сего времени это сочинение еще ни разу не переводилось на русский язык. Перевод этого памят­ника и составление комментария представляли немалые труд­ности (не все из них, может быть, удалось преодолеть), и мы считаем долгом отметить, что товарищеская помощь коллег— Е. Ч. Скржинской, С. В. Поляковой, Э. Л. Казакевич, А. Я. Сыркина, — а также советы проф. Р. Дженкинза (Кингс - колледж, Лондон) во многом облегчили наш труд.


    ХРОНИКА АНОНИМНОГО МОНАХА ПСАМАФИЙСКОГО МОНАСТЫРЯ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ

    Глава 1

    [О КОНЧИНЕ ИМПЕРАТОРА ВАСИЛИЯ I]1

    ...Стоял месяц август, когда сам царь Василий 2 отправился ка охоту во Фракийские области, в окрестности Апамеи и Ме- литиады 3. Здесь он обнаружил стадо оленей и вместе с чле­нами синклита4 и ловчими устремился на них. Охотники рас­сеялись в разные стороны, а император стал преследовать во­жака стада, огромного и жирного. Он один гнал этого оленя, ибо свита его устала. И вот олень, почувствовав, что пресле­дователь одинок, прекратил бег и устремился на него, пытаясь поразить охотника. Император метнул копье, по напрасно: за­держанное рогами оленя, оно упало на землю. Оставшись без­оружным, император обратился в бегство; олень стал пресле­довать его и ударил рогами. Тут-то и оказался пойманным император, ибо олень, поддев его рогами за пояс, сорвал с коня и понес.

    Обо всем этом никто ничего не знал, покуда не увидели лошадь без седока. Тогда Стилиан по прозвищу Заутца5 и протовестиарий Прокопий6 оповестили всех о случившемся. Люди устремились в разные стороны и с трудом обнаружили олгня, который нес того, кого они искали. Хотя охотники пре­следовали зверя, стремясь во весь опор, все было тщетным: олень, уходя от них далеко, останавливался, чтобы перевести дух; когда же они пытались приблизиться, он мчался вновь, пока расстояние между ними не увеличивалось. Бессильные догнать его, некоторые из так называемой этерии7 незаметно отрезали оленю дорогу и, рассыпавшись цепью в окрестных горах, снова криком погнали зверя. В это время один из гсх. кого называют фарганами 8, поровнявшись с оленем, обнажил меч и перерубил зацепленный рогами пояс, — император без чувств рухнул на землю.

    Придя в себя, он приказал арестовать своего освободителя и расследовать подоплеку этого дерзкого поступка. Импера­тор сказал: «Не для того он поднял меч, чтобы спасти меня, а для того, чтобы убить». Он приказал измерить расстояние до того места, откуда олень понес его, и было установлено, что оттуда до Катасиртов 9, где он упал, считая отклонения в разные стороны, 16 миль. После этого, не только не поймав оленя, но даже и не сумев его ранить, они возвратились во дво­рец, неся израненного императора. У него мучительно болели внутренности, затем началось кровотечение из области желуд­ка, и через девять дней его постигла общая всем людям участь. Он процарствовал 19 лет и передал скипетр своему сыну Льву и Александру [24], его брату, хотя и не настроенному по-братски 10. Их младший брат, Стефан, имел уже духовный сан диакона и был облечен достоинством сиикелла п. Царь оставил опеку­ном Стилиана, армянское имя которого было Заутца (он был армянином, родившимся в Македонии, подобно самому импе­ратору12), поручив ему управление всеми церковными и свет­скими делами. Перед смертью Василий сказал, обращаясь к Стилиану и сыновьям: «Увы, если бы только господь не спас меня, маг и волшебник Сантаварин, отдалив меня от бога, об­манув фальшивыми и лживыми речами и отвратив от правед­ной веры, обрек бы на осуждение, которое сам он заслужил»13.


    РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ

    Глава 2 О ПРАВЛЕНИИ ИМПЕРАТОРА ЛЬВА

    Император Лев, взяв в руки бразды правления !, тотчас же дал Стилиану Заутце титул протомагистра, а немного спу­стя и василеопатора 2 (было известно, что этот Стилиан на­блюдал за управлением государством3 и заботился обо всем). Вскоре царь, считая недостойным призвать во дворец отца Евфимия, раньше чем он сам его не увидит и не оправдается 4, отправился в храм богоматери в Лиги5 и пришел к тому, о ком тосковал. Увидев Евфимия и склонив голову к его ногам, Лев коснулся его паллия6 и, целуя его, пролил на свое пор­фирное одеяние7 слезы радости. Поблагодарив Евфимия за силу его святой молитвы, за утешение в тяжелую минуту от­чаяния и за ясные предсказания его судьбы, император зая­вил: «Ты внушал страх видящим и внемлющим» 8.

    Отец сказал несколько слов ради спасения его души и, бла­гословив, отпустил его. Император хотел и впредь встречаться с ним и беседовать и понуждал его прийти во дворец. Когда же Евфимий не согласился и обещал явиться лишь после че- тыредесятницы всечтимого и святого праздника9, император заговорил о нуждах и устройстве монастыря и просил Евфи­мия сказать, чего бы ему хотелось. Тот ответил: «Мне ничего не хочется, кроме того, чтобы ты управлял подданными в духе справедливости и благочестия, милостиво и с сочувствием, и постоянно помнил о том, от скольких несчастий избавила тебя десница царя царей. Ведь он еще более станет охранять тебя, если только ты окажешься послушным его заповедям и бу­дешь не только на словах, но и на деле проявлять заботу о божественном благе». Так Евфимий простился с императором и, напутствуя его многими молитвами, с благословением от­пустил.

    Миролюбивый отец наш Евфимий, испытывая затем мно­жество тягот из-за тех, кто приходил к нему, задумал вместе со своей братией тайно бежать на гору10. Тогда-то к нему явился почтеннейший муж, игумен святейшего Студийского монастыря Анатолий п, умоляя воспрепятствовать отправке к ним в монастырь Сантаварина: ведь был дан приказ заклю­чить его здесь, привезя из Евхаитов 12. Тот охотно согласился и, тотчас же написав письмо императору, воспрепятствовал
    водворению Сантаварина в Студийском монастыре; место его заключения было перенесено из Далматской тюрьмы
    13 в Афи­ны, где он по приказу Заутцы был сразу же ослеплен.

    Отец Евфимий, удержав почтеннейшего мужа Анатолия у себя на три дня, открыл ему свое намерение бежать. А тот, видя стекавшуюся сюда толпу обиженных на нового импера­тора спальников Василия 14, оскорбленных членов синклита и даже слуг самого императора (проще сказать, все стремились, как в недоступную волнам гавань, к блаженному Евфимию), возрадовался душой, славя бога, ко времени посылающего исполнителей своих заповедей. Ведь Евфимий, сострадая лю­дям, собственноручным письмом успешно примирял их с им­ператором; приходивших к нему он умел — согласно своему имени — от отчаяния привести к радости 15. Ведь, по слову апо­стола, для всех он был всем 16: для ооиженных еще более оби­женным или обиженным вместе с ними, для огорченных — огорченным вместе с ними и вместе страдающим; иногда же он обливался слезами, убеждая с благодарностью переносить все тяготы. Он был совершенным утешением и отдохновением, ибо для всех он сделался всем. Император же, получая его письма, все исполнял, послушный отцу, как благоразумный сын. Видя это, сказал ему великий среди отцов Анатолий: «Ес­ли ты сохранишь с божьей помощью это сочувствие ко всем, то сможешь, оставаясь здесь, удостоиться доли святых 'наших отцов 17 Если только и дальше будет достаточно сильной и сохранится чистой и от сердца идущей готовность всем оказы­вать помощь (ведь она выше горы и обширней пустыни), гос­подь примет милость, оказанную тобою людям». Этими и ины­ми словами укрепив Евфимия в его сострадании к людям, Анатолий удалился, простившись с ним.

    А Стилиан Заутца распалялся гневом и злобой из-за того, что видел царя постоянно кротким и склонным к добру; поэ­тому он стал враждебно относиться к Евфимию и старался помешать и противодействовать его просьбам. Конфисковав, у многих лиц имущество, он некоторых постриг в монахи и осудил на изгнание; среди них был и бывший друнгарий Лев Катакил18, приходившийся родственником тогдашнему патриар­ху Фотию 19. То же самое он совершил и в отношении других лиц, о которых я хотел бы умолчать. Самого Фотия он сразу же сверг с престола и, отправив его в позорную ссылку, при­нуждал к отречению 20; достигнув этого при помощи насилия, он выслал его за пределы столицы в так называемые Иерии21, приказав содержать в строгом одиночестве. Заутца подверг заключению не только его одного, но поступил так же со все­ми его родственниками: лишил их имущества и постриг в мо­
    нахи. Поэтому Николай, домочадец
    22 Фотия, боясь подобной участи, бежал в монастырь св. Трифона23, расположенный вблизи от Халкидонской митрополии. Там он в большом стра­хе поспешил принять пострижение и священную монашескую схиму. Впоследствии император Лев приблизил его, так как они были сотоварищами по учению и названными братьями 24, и, сочтя его пострижение великим подвигом, удостоил долж­ности мистика 25.

    Глава 3

    О СТОЛКНОВЕНИИ ОТЦА С ЗАУТЦЕЙ

    Такое и подобное и еще худшее совершал каждый день Заутца, и отец, слыша об этом, вознегодовал душой и собствен­норучно написал императору, доводя обо всем до его сведе­ния. А тот, получив письмо, вручил его Заутце и приказал прочитать. Заутца стал защищаться и клятвенно утверждал, что он не совершает ничего дурного или противозаконного. «Если ты действительно поступаешь во всем справедливо и благочестиво, — сказал император, — то пойди и оправдайся перед моим духовным отцом». Заутца согласился и через не­сколько дней отправился к отцу; увидев его, он сказал: «Не пристало тебегсвятой отец, заботиться о врагах императора и защищать их. Ведь твоя святость неопытна и совершенно не­сведуща в таких делах; тебе кажется, что ты правильно гово­ришь, однако ты не разузнал как следует об их кознях; испол­нись твои просьбы — и ты вызывешь несогласие в государстве и необычайную смуту в городе. Тебе не подобает просить им­ператора о подобных вещах и помогать его врагам». На это отвечал ему отец: «А ты, великий господин, имеющий, как ты говоришь, и опыт, и знания, разве хорошо поступаешь, когда обрекаешь на несчастия и мучения таких же, как ты, людей, добиваясь при этом только удовлетворения своей злобы и гнева?» Заутца возразил: «Да, я поступаю весьма и весьма хорошо».

    А отец сказал ему: «Согласно каким же установлениям твое желание, или лучше сказать страсть, становится, по- твоему, столь правильной и благой? Согласно велению закона или учению Евангелия? Или следуя толкованиям апостолов и увещаниям отцов? Ибо всякий, кто намеревается совершать что-либо без них, слеп, незряч и нуждается в поводыре. Таков и ты, великий господин, коли ты опираешься на собственный разум и свой суд». Рассерженный этими словами, Заутца от­вечал: «Вы, монахи, бездельники и не занимаетесь не чем дру-

    .?/

    гим, как только поносите нас и клевещете на нас. Поэтому и воображаете вы, что умнее нас, хотя всякий раз, как только приходил час испытания, мы оказывались и благороднее, и выше разумом, нежели вы. Так коли ты монах, и даже святой, как величает тебя император, пребывай в келье и занимайся своими делами, не вмешиваясь в мирские. Удовлетворись же наблюдением за исходом тех событий, -которые ты прежде пред­сказал императору, — нет теперь нужды в том, чтобы ты пред­сказывал и предвещал, даже если это тебе и захочется».

    «Уж не чувствуешь ли ты страха, — отвечал отец, — в своем полном ненависти сердце, что я выставлю у позорного столба тайное твое властолюбие, и поэтому прикрываешься такими речами? Смотри, предсказываю тебе, что никогда ты не осуществишь своих тайных замыслов, и умрешь прежде императора Льва *. Ибо святой господь, который защищает императора, низвергнет и уничтожит и тебя, и весь твой род, как это было открыто мне, недостойному».

    Отец уже собирался кончить, когда Заутца встал, восклик­нув: «О, несчастен тот день, когда я задумал идти сюда! Итак, отец напутствовал нас своими молитвами, и мы уходим». Евфимий же сказал ему кротким голосом: «Раскайся, челове- че, в том, что ты убивал, ослеплял, разорял, ссылал; прекрати опустошение церквей и изгнание священников, откажись от этой своей дерзости. Неужели ты презираешь неизмеримую доброту, долготерпение и великодушие бога? Не обманись — бог не даст над собой насмехаться, он отмстит». Воскликнул Заутца: «Старче! Тот, кто мог бы тебе иначе ответить, уподо­бился бы тебе». И с этими словами он тотчас же удалился.

    Вернувшись к пославшему его, Заутца сказал: «Где, гос­подин, отыскал все это твой самоуверенный и хвастливый монах?

    Если внять его велеречивым рассуждениям, пожалуй, и заключенных в темнице сарацин2 отошлешь на родину, оде­лив дарами, а покушающихся на твою жизнь и врагов твоей царственности одаришь блестящими титулами3 и высшими наградами. Никогда не видывал я такого монаха, о если бы мне его и вовсе не встречать! Не имея в этих делах и малого опыта, он убежден, что хорошо осведомлен во всем и все по­нимает. Да бу.^т ведомо твоей царственности, он никогда не приобретет смирения — хотя бы в речах — покуда ты не ста­нешь пренебрегать им и не лишишь своего великого располо­жения. Ибо покуда он защищен твоей любовью, он сохраняет высокомерную гордость».

    Император сказал: «Я думаю, что он не таков, как ты го­воришь; напротив, он неизменно благочестив и полон смире­
    ния, выступая всегда поборником истины и справедливости. Коли ты не знаешь о его делах, послушай, что я расскажу. Евфимий справедливый и святой отец, который изнурил свое тело многими испытаниями и великим подвижничеством и освободил дух от плоти; он всегда говорил мне о грядущем, словно о настоящем, — и безошибочными оказывались сказан­ные им слова. Поэтому мне и думается, что я не одну только царскую власть имею по его молитвам, но и самую жизнь. Несправедливым -кажется мне в счастье оттолкнуть и отверг­нуть того, кто дал мне утешение в пещи огненной моих неизме­римых мучений 4, особенно потому, что его молитвы и пред­сказания, как видишь, воистину осуществились для меня. По- ,этому-то я в точности разузнаю обо всем, когда сам увижу его».

    Когда наступил праздник преполовения пятидесятницы5, император посетил храм великомученика Мокия 6. Призванный им отец заявил, что он не может войти в город из-за множе­ства творимых там беззаконий: «Лучше мне оставаться в из­любленном мною покое, чем говорить имеющим уши, но не слышащим». Император, услышав эти слова, промолчал. Ког­да же наступило святое вознесение7, весь синклит да и все мо­лодые 8 явились вместе с царем и новым первосвященником Стефаном 9 в храм богородицы в Пиги, и не только импера­тор стал призывать отца Евфимия, но и патриарх, упрекая, посылал за ним, — ведь и он весьма любил его. Евфимий, хотя и против желания, все-таки вышел навстречу им. Узнав о его приходе, царь направился к нему и со слезами стал оп­равдываться, клятвенно утверждая, что все произошло без его ведома и вопреки его воле. Испросив прощения, император пригласил Евфимия явиться в город, во дворец. Тот не согла­шался, и царь едва убедил его разделить с ним трапезу. Когда же во время еды он вновь стал упрашивать Евфимия прийти в город, тот снова отказался, сказав: «Если меня смущает и огорчает то, что я слышу издали о творящейся там несправед­ливости, то многим больше буду страдать, своими глазами увидев оскорбленных». После этого он пробыл с ними еще немного времени и, простившись, удалился к святому Фео­дору 10.

    Когда император вернулся во дворец, Стилиан Заутца был обеспокоен, не повторил ли отец императору все, что он пред­сказал Стилиану; поэтому на следующий день, войдя к царю, он сказал: «Я знаю, господин, что этот твой болтливый монах, исполненный самомнения и издавна привыкший лживо пред­сказывать, сообщил твоей царственности, оговаривая меня, будто я намереваюсь захватить в свои руки управление цар-

    3       Подпись: 33Глава 4

    О ПРИБЫТИИ ОТЦА В ГОРОД ПО ПРОСЬБАМ АВГУСТЫ i

    В это время благочестивая и христолюбивая императрица Феофано2, покинув дворец, пребывала во Влахернском храме богородицы 3, предаваясь посту и молитвам; оттуда она отпра­вилась на моление в святой храм в Пиги. Увидев отца Евфи­мия, она стала просить его явиться в город и умоляла прийти во дворец, отчего, сказала она, произойдут две прекраснейшие вещи: душевное выздоровление императора и помощь неспра­ведливо обиженным. Когда она говорила, слезы потекли у нее из глаз, и этим она убедила величайшего сострадальца явить­ся во дворец после двух с половиной лет отсутствия 4. Импера­тор вышел за врата, называемые Серебряными5, и радостно его встретил. Радушно принятый царем и всем священным синклитом и самим почтенным патриархом Стефаном, он оста­вался там в течение трех дней. Тогда сказал ему первосвящен­ник Стефан: «Почтенный отче! Так как мне еще по отцов­скому дару принадлежит должность синкелла 6, я желаю, что­бы ты занял ее вместо меня, ибо ты раб божий и наш духов­ный отец. Не отвергни, подчинись нашему решению — ведь ты не примешь от этого никакого беспокойства или неприятно­стей. Право, это благое, незатруднительное и справедливое дело». Когда первосвященник кончил, император, повторив его слова и одобрив его просьбу, заклинал отца согласиться. Убеж­денный ими, незлобивый Евфимий принял должность синкел- ла и, пробыв вместе с патриархом в великом храме премудро­сти божьей7 еще три дня, простился с ним и оставил храм.

    Прошло некоторое время, а отец все не появлялся в горо­
    де и, хотя его приглашали часто, откладывал свой приход:, тогда царь, постоянно жаждавший его видеть, рассердился к поручил Заутце выяснить, в чем дело. Заутца объявил об этом отцу, а когда тот не внял ему, написал следующее: «Кажется.. отче, твоя святость забыла, что ты принял от царя должность и, подобно нам, которые вместе с тобою причислены к свя­щенному синклиту, не должен уклоняться от участия в обыч­ных торжественных приемах8. Неужели ты, чрезмерно долго пребывая в уединении, глумишься над царской властью, пре­зирая самих императоров? Достаточно, если ты будешь пребы­вать в уединении в течение одного только великого и святого поста. Разве ты не знаешь слов: „Отдавайте кесарево кесарю, а божье богу"? 9. Пр^о, лучше тебе ежедневно являться пе­ред царями, вдохновляя их на благие дела, нежели, упор­ствуя, побуждать к греху. Прощай, почтенный отче. — Настав­ляющий тебя в этой твоей ошибке».

    Прочитав это, отец огорчился и на следующий день явился в город. Тут он обратился к императору с упреком: «Нечего сказать, хорошо вы со мной поступаете, когда во вред бого­служению и святой схиме причисляете меня к синклиту и к тому же требуете от меня участия в торжественных приемах. Это ли есть легкое и справедливое дело, как вы утверждали? Знай же, что теперь я ухожу, оставив все. Мне никогда не было нужды в этом, да и -не будет».

    Добрейший царь, смягчая его любезными словами, сказал: «Отче, если бы мы не сделали так, то не могли бы лицезреть твой честной лик». После царской трапезы Евфимий простился с августой; он обещал являться каждый месяц и с этим уда­лился в свой монастырь великомученика Феодора.

    Случилось так, что император занемог, и отца стали чаще вызывать, чтобы он пребывал вместе с царем; и вновь, после того как он удалялся, за ним поспешно посылали, а иной ра$ не вовремя, даже в полночь, с факелами и светильниками от­правлялись посланцы, -неся ключ от городских ворот. Так как император тяготился расстоянием и считал, что нехорошо отцу жить вне города, то сказал Евфимию: «Отче, если твоей свято­сти будет угодно, я передам тебе монастырь св. Сергия 10, что­бы ты, став нашим близким соседом, был с намй неразлучен».

    Услышав это, отец воспротивился: «Не пристало мне на­поить чужие плоды и. Но если уж угодно твоей божественной царственности позаботиться о моем смирении, то повели зано­во построить монастырь и подарить его мне. Ведь мне не го­дится вступать в созданное до меня чужими трудами и стара­ниями и все это разрушать или изменять согласно своим уста­вам и правилам, — как не захотел бы я, чтобы -кто-либо так
    поступил со мной. А если есть на то воля твоей царственности, позаботься о сооружении монастыря там, где я живу: ведь в городе невозможно найти место достаточно уединенное»12. Император сказал: «Не пристало жить вне города тебе, кого я столь часто призываю; мне хочется, чтобы в городе был мона­стырь твой, основание «которого мы с божьей помощью заду­мали; пусть он будет недалеко от моря, чтобы мы часто пре­бывали вместе с тобой и твоей братией. Итак, если бог по твоим честным молитвам дарует нам успех и даст силы 13, мы выполним твое желание и волю». Так договорившись с отцом, или, лучше сказать, достигнув полного согласия, Лев, лучше себя чувствовавший, отпустил Евфимия из дворца.

    Когда,, покаявшись в своих прегрешениях, по советам и молитве отца император освободился болезни, он испове­дался во Влахернском храме богородицы, возгласив во все­услышание:

    «|Как пред страшным судом твоим, господи,

    Стоит осужденья достойный» 14,—

    и пролил горячие слезы, чем вернул себе духовные и телесные силы. Когда он морем возвращался во дворец и обращал свой взор вокруг, задавая вопрос за вопросом и раздумывая, где бы в городе найти подходящее для монастыря место, удален­ное от шума и спокойное, Ваан, первый актер, даже не ожидая конца [его?] речей, сказал ему: «Если, господин, ты хочешь гюстроить монастырь, нет другого места, более пригодного для этого, нежели владение15 Катакила, близкое16 Студийскому монастырю, весьма уютное и спокойное».

    Глава 5

    ОБ УСТРОЙСТВЕ НОВОГО МОНАСТЫРЯ В ПСАМАФИИ i

    Император немедленно поспешил туда и явился 2 в указан­ное место. Восхищенный его красотой и тишиной, он тотчас же послал за отцом. Увидев Евфимия и подойдя к обычному благословению 3, он сказал: «Вот, святой отче, с богом и ме­сто твоего отдохновения». А тот ответил ему обычным своим выражением: «Да будет воля божья», и прежде всего прошел в церковь для молитвы. В апсиде он нашел такую надпись: «И будет последняя слава дома этого больше первой 4, — го­ворит господь-вседержитель». Весьма обрадованный этим об­стоятельством, он вышел к императору, говоря: «Благо, гос­подин, подчиниться твоим приказаниям и принять твое реше­ние, словно божественное попечение и волю. Ибо сердце царево в руце божьей 5. А ты прежде часто предпочитал, чтобы наше

    зв

    ничтожество обдумало и установило название церкви, разме­ры и план, поэтому-то я и осмеливаюсь просить тебя, чтобы исполнилось пророчество, древле начертанное в этом храме, и ты украсил его блеском мраморных колонн и мозаиками, увеличил и убрал этот храм, носящий имя святых чудотворцев Бессребреников Косьмы и Дамиана, равно как и стоящие по обеим сторонам часовни 6, носящие имена Предтечи и архан­гела» 7.

    Император спросил: «А как же тогда быть с твоим прежним желанием строить храм во имя богоматери и великомученика Климента?» А он отвечал: «Да, я высказал некогда такое же­лание, но мне любезнее то, что бог, правящий вместе с тобой, вложил тебе в сердце». Так он сказал и весьма обрадованный выбором места многократно благословил императора; затем он отправился в монастырь св. Феодора.

    А император, вернувшись во дворец и назначив надзирате­лей работ8, тотчас же послал их, приказав начать строитель­ство в соответствии с его распоряжением. Он часто приходил туда и сам руководил строительными работами. Тогда явились к отцу родственники Катакила, рассказали о его ссылке и кон­фискации имущества Заутцей и о том, как Катакил против воли был пострижен в монахи. «Да и монастырь, который те­перь император приготовляет тебе, вместе со всем остальным враги отняли у 'него, хотя он приобрел право собственности на него путем покупки9; так же они поступили и в отношении его проастия 10 на Стене11, называемого Агафов 12. Так что, свя­той отче, если у тебя есть возможность, примири его с импера­тором, и тогда будет принадлежать тебе и его дыхание, и его жизнь. Если только можешь, помоги ему».

    Выслушав это, Евфимий собственноручно написал импера- тору: «Льву, благочестивому императору и самодержцу, от ничтожнейшего Евфимия. Ты в полной мере оказывал мне иду­щее от души и сердца расположение твоей справедливой цар­ственности — не только на словах, но и на деле, как раньше, так и особенно теперь, при строительстве нового Псамафий­ского монастыря. Поэтому мы должны непрерывно молиться за твою царственность, и когда мы приходим туда, и когда остаемся здесь. Но знаю я, что небезызвестно твоей мудрей­шей царственности свидетельство Иоанна Златоуста 13, общего отца нашего, о том, что подобен проливающему кровь люби­мого сына тот, кто приносит богу дары награбленные, и что отвергнет и презрит господь подобное приношение. Поэтому, если вообще у твоей царственности есть желание порадеть о моем смирении, пусть будет возвращен из ссылки владелец того участка, где ты мне возводишь монастырь, пусть, прими-
    ривишсь с твоей царственностью, он получит за этот участок справедливую плату и передаст грамоты и документы на него 14. Иначе нам будет невозможно уйти отсюда и пересе­литься во вновь отстроенный монастырь. Прощай, богохрани- мый господин!» Император, получив послание и познакомив­шись с содержанием написанного, оказал в присутствии мо­наха, принесшего письмо: «И эту просьбу, о. святой отче, твой сын исполнит». И тотчас же приказал вернуть Льва Ка­такила из ссылки 15.

    А Стилиан Заутца тяготился этим и в глубине души гне­вался на святого отца. Однажды, встретив его во дворце, Сти­лиан сказал: «Не так уж, отче, заботься о врагах императора, не стремись примирить его с ними; это ведь не к лицу тебе, его духовному отцу, пекущемуся о его спасении» 16. Но Евфи­мий громко упрекнул Стилиана, что он нарушает христианские заповеди, превращая святую схиму в наказующий меч и да­вая возможность дурным людям так поступать. «Святой гос­подь, человеколюбец, терпит твою дерзость, но когда-нибудь воздаст». Так сказав, он оставил его и ушел.

    Когда все было выполнено по желанию отца, а лучше ска­зать совершилось по воле божьей, когда устройство храма было завершено и окончились строительные работы, импера­тор, благорасположенный к отцу, настоятельно заявил ему, что нужно совершить торжественный вход во храм. А тот ответил ему: «Да будет известно твоей царственности, что праздник об­новления 17 по обычаю справляется в этом храме 6 мая, как мы узнали от местных людей. Поэтому, как только придет этот день, мы будем праздновать обновление, двинемся отсю­да с литанией 18 и пойдем к церкви. Конечно, и твоя могуще­ственная царственность, и почтенный патриарх будут присут­ствовать и участвовать в перенесении божьего престола — в меру своих сил». Добрейший царь, согласившись все сде­лать по его желанию, отправился к новому Псамафийскому монастырю, чтобы все узнать и осмотреть. Одобрив труды и исправив упущения, он вернулся во дворец.

    Наступил месяц май, и отец собственноручным посланием уведомил императора о празднике обновления. С вечера при­звав всех близко живущих монахов из богородичного мона­стыря Пиги и из Аврамиева монастыря 19, он провел ночь без сна во всенощных молитвах и славословиях, не прекращая песнопений до рассвета; с -неудержимо льющимися слезами призывая посредником мученика Феодора, молил он всемило­стивого бога устроить и сохранить невредимым от врагов вновь учрежденный монастырь. Когда появились императорские факельщики, все с литанией двинулись в путь; впереди несли
    крест20, и святое Евангелие указывало им пряхмые пути; с пе­нием гимнов все пришли во вновь устроенный Псамафийский монастырь и вступили в святой храм Бессребреников. Можно было видеть самодержца 21, вышедшего им навстречу и роняю­щего на землю слезы радости, ибо он, бодрствуя, ожидал их прихода, призвав избранных студийских монахов и славя бога; был вместе с ним и Стефан, святейший патриарх, хотя и юный возрастом, но совершенный разумом, богобоязненный и добродетельный.

    Глава 6

    О ПРАЗДНИКЕ ОБНОВЛЕНИЯ МОНАСТЫРЯ И ЦАРСКИХ ПОДАРКАХ ДЛЯ НЕГО

    Когда таким образом закончилось освящение божьего хра­ма и все священнодействия, отец не пожелал выйти из храма и разделить трапезу с императором и сказал, что он не поки­нет храм до истечения сорокадневного срока. Так он и посту­пил. А император, всем чрезвычайно довольный, удалился во дворец, получив напутственное благословение отца. Почтен­ный патриарх Стефан участвовал в празднествах три дня в храме вместе с Евфимием и затем 1, простившись с ним, уда­лился. О тех испытаниях, которые блаженнейший отец наш Евфимий перенес в эти дни, никому не под силу ни рассказать, ни написать2. Не употребляя не только вина или масла, но даже фруктов и овощей, довольствовался он едва ли не одни­ми только антидорами 3, которые ежедневно посылал ему ие­рей, и водою дважды в неделю. На бок он даже и не ло­жился 4.

    Когда же настал сороковой день и окончилась заутреня, он, прежде чем завершить обычную молитву, начал плакать и во все/слышание говорить, и слова, шедшие из глубины души, выдавали великое умиление: «Благодарю тебя, милосердный господи, щедрый податель благих даров, состраждущий и сострадающий! Кто я такой, недостойный и ничтожнейший сре­ди всех людей, что так обильно изливаешь ты на мое смирение и недостойность твое безмерное милосердие? Умерь поток твоих неисчислимых даяний, удержи безмерные дары! Пусть остановится и не преступит меры щедрое обилие твоего мило­сердия. Оставь долю благодеяний и для будущей моей жизни. От прегрешений, которые тебе ведомы, спаси меня — не по де­лам моим, но по милосердию твоему. Эту вновь отстроенную ограду духовных овец твоих укрепи, сохрани неколебимой, сбереги прочной. Пусть не проникнет алчущий крови зверь
    к этому малому стаду твоему, но будет отражен могучей дес­ницей твоей, дабы оно сохранялось невредимым и, следуя за­ветам моего ничтожества, имело опору в твоей всемогущей помощи...»

    [Отсутствует лист]

    ...император счел их невинными и так сказал о них: «Неко­торые заботятся — они, пожалуй, знают, с каким умыслом — о нашей жизни и ей устанавливают предел, как будто они вла­деют нашим дыханием, а не находится оно в руках создателя; не знаю, откуда взяли они срок в тридцать три года. Впрочем, „ищите и обрящете” 5 и так далее, и вы удивитесь его прони­цательности». После этого Заутца досадовал и негодовал и клялся, что не -перенесет дерзких речей отца.

    Так вот во вновь устроенном Псамафийском монастыре все процветало и царил образцовый порядок и спокойствие, одна­ко не мог вра-г блага, диавол, перенести это великое распро­странение и торжество добра и поторопился напасть [на оби­тель?] и погубить ее своей клеветой. И вместо радости он по­верг всех в печаль, и вместо спокойствия посеял смятение и раздор. Вот каково было уготовленное им искушение. Почтен­нейшая императрица Феофано, призвав отца во дворец, рас­сказала ему о гонениях, которым она подверглась. Она сказа­ла, что хочет уйти из дворца и что открыла это императору. «После того как я лишилась моего любимого ребенка б, мне нет никакой нужды оставаться здесь и терзать себе сердце. И я не прошу ни о чем другом, как о позволении пребывать мне во Влахернском храме св. ковчега7. Им на радость я дам книгу пущения 8 — только бы исполнилось мое желание». Отец ответил ей: «Не смей, чадо мое, даже и говорить так. Не го­дится тебе оставить супруга и стать виновницей его блуда. Разве ты не знаешь слов апостола: „муж не властен над своим телом, но жена его, как и жена не властна над своим телом, но муж” 9. И если отпустивший свою жену виновен, то и отпустив­шая своего мужа такому же подлежит наказанию. Неужели ты хочешь сделаться причиной блудодеяний того, кто с юноше­ских лет был твоим мужем? Не делай этого, чадо мое, убеж­даю тебя. Если только ты стремишься к вечному благу, по­старайся достойно перенести огорчения и не становись винов­ницей мужнина греха. Ты ведь понесешь наказание за него перед страшным судилищем господним». Ее убедили уговоры отца, и, получив его благословение и прощение, она никогда больше ничего подобного не говорила.


    О СМЕЛОМ РАЗГОВОРЕ ОТЦА ЕВФИМИЯ С ИМПЕРАТОРОМ

    Когда отец вошел к императору, тот, встретив его, сказал: «Знаешь ли ты, отче, что августа намерена покинуть нас и удалиться отсюда?» А он ответил: «Что же тому причиной?» И сказал император: «После смерти ее ребенка она это ре­шила». Тут отец возразил: «Не говори — ее ребенка, но ска­жи —нашего ребенка. Ведь я вижу, что характер речей твоих выдает недовольство и отвращение к ней. Однако не допускай и мысли, чтобы она оставила тебя когда-либо. Ведь ради испы­тания [твоего?], говорила она мне, что собирается пригрозить- тебе этим. И разве не знает твоя царственность, что ежели произойдет недолжное, ты будешь виновен в грехе прелюбо­деяния?» Император ответил: «Не я ведь по своему желанию отталкиваю ее. Кроме того, законы и каноны разрешают мне взять другую». Отец возразил ему: «Как ей невозможно, по­куда ты жив, соединиться с другим мужчиной, так и тебе нель­зя сойтись с другой женщиной».

    На это император отвечал, несколько помедлив: «По-види­мому, не знает твоя святость, сколько страшного я из-за нее пережил К Придя к блаженному моему отцу2, она возвела на меня клевету, будто я общался с Зоей, дочерью Заутцы. А ка­ким мой отец себя [показал, послушай. Не внимая оправда­ниям] 3, ни простым просьбам, тотчас же он выдрал меня за волосы и, бросив на землю, избивал и топтал ногами, покуда я не стал обливаться кровью; Зою же,, ни в чем не виновную, против воли приказал выдать замуж 4. Я ее никогда не забуду, но настанет день5, когда я смогу выказать ей сострадание».

    При этих словах Евфимий изменился в лице и сказал ему: «И впрямь ты питаешь в д^ше своей это нечестие? Разве ты не знаешь этих слов: «Пей воду из твоих сосудов и из колод­цев твоего источника. Пусть «будет собственным твоим источ­ник твоей воды и радуйся вместе с женой, данной тебе от юности»6. А император ответил: «Все это я хорошо знаю, как известно и твоей святости». Тот сказал ему: «Сего ради боль­шее примешь осуждение» 7. Император отвечал: «Всем членам синклита известно, что женился я на ней не по своей воле, но из страха перед отцом и испытывая большое огорчение» 8. На это возразил Евфимий, рассерженный и разгневанный: «Я, ча­до мое, забочусь о душевном твоем спасении и боюсь, что бог от тебя отвернется, да и люди тебя осудят, и из-за этого я сер­жусь и уговариваю, имея благие надежды отвлечь тебя от по­добного греха. Если же ты настаиваешь на своем, если помыс­лы твои таковы, да будет тебе известно, что я не явлюсь сюда

    больше и от меня ты ничего не услышишь, покуда не осудишь себя и не раскаешься».

    Так оказал он и, не простившись, ушел от царя. Зайдя к императрице Феофано, он объявил ей: «Хочу, чтобы ты знала, чадо мое, что близок день твоего ухода к богу, и нужно тебе пройти трудные испытания, однако сколько ты испытаешь, столько тебе и воздастся. Наступил для тебя час подвига и испытания, и, если ты хочешь сподобиться вечной жизни, ра­достно и достойно перенеси выпавшее тебе на долю, не будь слабой, не падай духом — и святой господь будет тебе опо­рой. Итак, чадо мое, будь здорова: здесь ты никогда уже меня не увидишь». А Феофано, заплакав при этих словах, сказала: «Разве ты опять хочешь затвориться в келье и стать недоступ­ным?» У склонного к уединению отца был такой обычай: он на три или четыре месяца, а иногда и на целый год затворял­ся в келье, и хотя дверь оставалась открытой, он никогда не выходил, пребывая там, пока не истекал установленный срок. Боясь этого, она и просила, чтобы он так не делал. «Ты ведь знаешь, отче, — сказала она, — что нет у меня никого, кроме твоей святости, на кого бы я могла обратить свои взоры, кому бы я раскрыла печаль сердца и от кого получила бы утеше­ние».

    Сказав обычные свои слова, Евфимий удалился из дворца. А император, ожесточенный смелыми речами отца, не послал ему обычных подарков, какие отправлял постоянно; постепен­но из-за клеветы Заутцы он переменил отношение к Евфимию и лишил его своего расположения.

    Немного спустя скончался блаженнейший патриарх Сте­фан, бывший первосвященником в течение семи лет9. Тогда- то Заутца с неслыханным рвением принялся хлопотать, чтобы был избран патриархом близкий ему человек. Ведь он боялся, как бы император не поставил во главе церкви любезного се­бе Евфимия. Заутца пылал против Евфимия таким гневом, что даже актеров, по обычаю выходивших к императорской тра­пезе, побуждал говорить против него. Первый актер, по име­ни Титливакий, не поддался дурному совету, хотя Заутца и посулил ему многое. Другой же, негодяй, звавшийся Лампу- дием, сказал: «Я такое устрою, что даже имя его всем людям покажется ненавистным и противным». Тогда Заутца ответил ему: «Посмотрю, Лампудий, как ты послужишь мне».

    Когда подали на стол, Лампудий стал изрыгать по злобе своего сердца такие подлые поношения на безупречного отца нашего, что сидевшие вместе с императором покраснели, сам же царь в гневе вытолкал Лампудия и прогнал. После окон­чания трапезы явился Лампудий просить обещанную награду,

    Заутца же дал ему, как второму Иуде, 30 сребреников, а с ними он нашел подобие иудиной петли — позорную смерть. Выходя со своими друзьями из дворца через Слоновые ворота, где основана часовня св. мученика Афиногена 10, внезапно он в судорогах упал на землю и тут же у дворца отдал душу, умерев жалкой и ужасной смертью — от кровавого поноса. Всем стало ясно, что вздорная клевета, возведенная на отца, была причиной гибели Лампудия.

    Наступил ноябрь, и почтеннейшая императрица Феофано заболела во Влахернском монастыре богоматери; призвав ту­да отца Евфимия, она рассказала ему все о себе, так что зап­лакал этот исполненный сочувствия старец и ответил ей: «О почтенная госпожа и владычица моя Феофано, это последние прощальные слова: -никогда больше в этой жизни ты не уви­дишь моего ничтожества. Но если, как я надеюсь, твой голос будет услышан в небесах, вспомни и обо мне»11. Почтенная императрица вынула из своего ларца и передала ему священ­ные сосуды, сделанные из яшмы, и покровы к ним, на кото­рых она золотом вышила имя отца. Вместе с этим передала она как приношение покрывало, которым в церкви облекала голову и плечи. Впоследствии император потребовал эти свя­щенные сосуды и, дивно украсив их, вновь отослал отцу.

    10 ноября почтенная императрица, покинув земной мир, ушла в небесный, к господу12. Немного спустя скончался и Фео­дор Гуцуниат, муж Зои, дочери Заутцы 13; был слух, что имен­но она виновна в смерти августы и своего супруга.

    Глава 8

    О ЗОЕ, ДОЧЕРИ ЗАУТЦЫ, И О Т~'* ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ИЗ-ЗА НЕЕ С ОТЦОМ ЕВФИМИЕМ

    И вот отец Зои Стилиан, немедленно приведя ее во дворец, старался женить на ней императора. Став необычайно дерзким, он убеждал царя призвать во дворец отца Евфимия, — чтобы все это произошло с его благословения и одобрения. А Евфи­мий, весьма гневаясь и негодуя на императора, только закри­чал на посланцев и отправил их назад, не дав -никакого отве­та. Василеопатор встретил посланцев и, подучив говорить в своих собственных интересах, возбудил в царе гнев. И импе­ратор тотчас же приказал посадить Евфимия в челн и против его воли и желания везти во дворец. Когда все это произошло, Евфимий без обычных почестей, даже никем не встреченный, вошел в спальню императора и сказал ему: «Я никогда не пе­рестану говорить истину о том, из-за чего ты на меня разгне-
    зался, не перестану называть это нечестием и сущим беззако- нием; я молюсь господу, чтобы он как можно скорей отвратил тебя от подобных намерений». Император, успокаивая его и усадив, сказал: «Выслушай, отче, и не говори таких странных, вещей. Моя супруга, как ты знаешь, умерла, и мне, как и вся­кому, следует, согласно словам апостольским, заключить вто­рой брак 1. Точно так же и она —я имею в виду Зою — пере- жила то же самое и теперь свободна. Вот что гласят законы и само повеление апостольское — кто же ты такой, чтобы сверх: этого выносить решения?»

    Но Евфимий стоял на своем, называя этот брак беззакон­ным и нечестивым. «Никто не воспротивится, если ты женишь­ся на ком-нибудь другом, но только не на ней, уличенной в~ недобрых делах. Ведь иначе все будут считать правдой то, что говорили о ней». Сказав так, он поднялся и ушел. Рассержен­ный этим император призывает василеопатора. И когда тог еще больше распалил его гнев, он приказывает немедленно сослать Евфимия в Диомидовский монастырь своего отца Ва- силия 2, что и было сразу же исполнено.

    Таким образом, отец наш пребывал в течение двух лет в> этом чистом храме, в милом ему уединении. Когда же импера­тор известил его, что сожалеет о случившемся, Евфимий не удостоил посланцев ни словом, ни ответом и продолжал назы­вать брак с Зоей 3 беззаконной дерзостью. Услышав это, царь еще более смутился. Однажды он послал протовестиария и приказал перевести отца в палаты4 своего брата патриарха Стефана и убеждал взять с собою тех учеников, которых он захочет...

    [Отсутствует лист]

    ...Кого же ты велишь мне остерегаться?» Евфимий в от­вет: «Мне думается, родственников твоих по жене». На эта возразил император: «О святой отче, убеждаемся мы, что все мы люди, все человеки и подвержены гневу и ярости. Вот и ты признался, что, неприязненно настроенный к моей супруге,, ты ненавидишь и ее родственников. А если бы ты был к ней благорасположен, то, пожалуй, объявил бы ее родню защит­никами моей царственности».— «Я ведь, господин,— отвечал отец,— думая о твоем спасении и заботясь о христианах, ска­зал тебе о том, что открылось моему ничтожеству. А уж ты сам посмотришь, что произойдет».

    Не прошло и шести месяцев со смерти Заутцы 5, еще был патриархом во святых Антоний по имени Калей6, как Зоя ли­шилась жизни от ужасной болезни и головокружения 7. Тогда из дома ее отца бежал ничтожнейший юноша, евнух, обязан-
    яостью которого было подносить те-плую воду, родом агарянин, ;по имени Самона 8. Ворвавшись во дворец и разыскав само­держца, он сказал: «Если сегодня же ты не арестуешь родст­венников моей госпожи, то потеряешь, о господин, не только свое царство, но и самую жизнь» 9.

    При этом он указал и на некоторых других придворных, действовавших заодно с заговорщиками. Когда несколько чело­век было арестовано, они, получив от императора обещание простить их, подтвердили справедливость всего сказанного Самоной. К тому же он показал тайник с большим количест­вом оружия. За это он сразу же был произведен в кувикуля- рии 10. Ему была пожалована и третья часть имущества тех, на кого он донес. Немного спустя Самона был назначен нипси- •стиарием п.

    Тогда император явился к отцу нашему с мольбой, воскли­цая: «Прости, святой отче, от беззаботности возникло грешное мое недоверие к тебе», и, проливая слезы, просил о прощении. Евфимий, обратившись к нему с радостными и кроткими сло­вами, достойными слуха царя, даровал ему прощение и отпу­стил его. А царь сказал: «Не будет твое прощение полным, если не последуешь со мной во дворец». И Евфимий отправил­ся вместе с ним и пробыл там три дня. Тогда император пере­дал ему церковную серебряную утварь, и белейшие церковные одеяния, и дивную книгу в пурпурном переплете, украшенную серебром и золотом 12, которая, он сказал, была его труда­ми переписана. «Я дарю это для того, чтобы твоя святость и те, кто придет после тебя, никогда меня не забывали». Так, попрощавшись с императором, отец вернулся' ^^ем в Псама- фийский монастырь. С тех пор и император стал часто появ­ляться в монастыре, нередко неожиданно.

    Глава 9

    О НЕОЖИДАННОМ ПРИХОДЕ ЦАРЯ В МОНАСТЫРЬ

    Решил царь как-то в вечерние часы 1 тайно прийти [в мо­настырь] и дошел до входа, ибо ворота были открыты; не было слышно обычных приветствий, и потому его появление осталось незамеченным. Собственными руками царь взял ко­лотушку2 и начал сильно стучать. Отец сидел вместе с братией за ужином, и, когда кончилось обычное чтение, он сказал: «Тот, кто так нещадно стучит,—-ктитор» 3. Когда же остиарий 4 спро­сил изнутри: «Кто ты и что тебе надо?» — император ответил: «Я из дворца и послан к синкеллу». Отец, извещенный об этом, немедленно велел монаху встретить его и сказать: «Не
    погнушайся, господин мой и брат, кто бы ты ни был, войти и отужинать с нашим ничтожеством, затем и объявишь, что тебя к нам привело». Монах пошел и сказал это прежде, чем открыл дверь, но затем, увидев императора, смутился. Тот же, запре­тив сообщать о своем приходе, вошел неожиданно и у стола приветствовал отца и всю братию. Когда же монахи стали суе­титься, он приказал всем сидеть, как и прежде, соблюдая и в- его присутствии обычный чин трапезы.

    Отец предложил, чтобы император сел обедать с первыми из братии5, но тот отказался, сказав: «Не следует мирянам быть выше монахов, чтобы не показалось это обидным для отцов». Так как чаши6 были приготовлены для всех, он оты­скал свою. Когда же был подан знак7, виночерпий возгласил: «Благослови, отче!»—он, взяв кратер8, подошел к императору,, говоря: «Господин, благослови вино». Тот спросил, повернув­шись: «Что это?» Ему ответил отец: «Если хочешь пить, гос­подин, дай чашу».— «Очень хочу»,— сказал император. Когда затем красовулий был опорожнен только в его чашу, он сказал отцу: «Такова ли, отче, величина этой чаши, что она целиком вмещает содержимое медного сосуда — ни больше, ни мень­ше?» А тот отвечал: «Не беспокойся, господин, все получают достаточно» 9.

    Затем император спросил: «Вы пьете холодное?» — «От­нюдь нет,— ответил Евфимий,— вот и подносчик теплой воды». Тут император услышал: «Благослови теплую воду», и, обер­нувшись, сам смешал вино и воду в своей чаше. Так как напи­ток стал слишком горяч, император оглядывался в ожидании,, не нальют ли ему несмешанного. Но отец сказал ему: «Не при­нято у нас добавлять холодное вино, а каждый сразу смеши­вает по собственному вкусу: один потеплее, другой похолод­нее». Император оказал отцу: «Отныне твой устав будет разре­шать щедро вливать холодное вино в горячую воду; я обещаю тебе это и исполню».

    Отведав из чаши, он спросил: «Откуда такое вино?» Они же отвечали: «Из произведенного здесь рабами 10 твоими, гос­подин». Тогда он сказал: «О жалкий виноград! Сколько же они ежедневно получают таких медных сосудов». Отец отве­тил: «Два утром и один вечером, в соответствии с размерами владений»11. А император сказал: «Вот, отче, подарю я этому вновь устроенному монастырю владение в Пилиатике12, при­надлежавшее моей покойной жене, к которой ты был враж­дебно настроен,— подарю, чтобы вы постоянно поминали меня и ее. Я передам это владение по дарственному хрисовулу 13». Это он и совершил впоследствии.

    Немного спустя — новые неприятности, вновь у императора

    ссора с отцом. Узнав, что его собственный брат Александр 14 попытался устроить заговор против, него, император разлучил его с женой и обрек всяким ветрам 15. Отец Евфимий непре­станно ходатайствовал, убеждал, призывал пожалеть брата и смилостивиться над несправедливо обиженной женщиной. Так как император не внимал ему, он написал собственноручно следующее послание: «Это говорит тебе господь через меня, ничтожнейшею.— Каким судом судишь, и сам будешь судимг какой мерой меришь, и тебе отмерится» 16. А царь, прочитав письмо, разорвал и сказал принесшему: «Передай пославшему тебя: —О чем, отче, я, придя к тебе, по своему желанию гово­рю с тобой, о том и заботься и думай — ибо не хочу я иметь в тебе второго Заутцу, приказывающего и распоряжающегося. Посему —сиди в своей келье и размышляй, но не суйся дальше».

    Отец не столько был огорчен этим письмом, сколько обра­дован приказанию пребывать в одиночестве в своем монасты­ре. Наступил святой пост 17, и отец наш не явился во дворец, хотя и призывал его император; так он ответил царю: «Боль­ше, чем когда-либо, ты меня обрадовал, приказав сидеть в уединении и размышлять о своих делах, что я с божьей по­мощью и выполняю, молясь за тебя и размышляя о своем». Так как его не убедили прийти, император прислал ему свечи и благовония и умолял молиться за него.

    Расскажу я нечто достойное простоты и чистосердечия отца. В те времена управлял святейшим Студийским монасты­рем во святых Аркадий, который настолько был славен благо­честием, что сам император благоговел перед величием его до­бродетели. Этот муж высокой святости относился к отцу на­шему Евфимию с такой дружбой и чистой любовью, что они поверяли друг другу свои мысли и чувства. В сыроястное вос­кресенье 18 упомянутый Аркадий, занятый благочестивыми де­лами, не явился к отцу, чтобы они, как это было принято, про­стились друг с другом. Отец же, как и всегда, с вечера помо­лившись и простившись с братьями, удалился в свою одинокую келью. На следующий день, когда закончился третий час 19> явился названный игумен студийский для того, чтобы наве­стить, помолиться вместе с отцом и извиниться. Отец же наш любезно принял его: вышел из своей кельи и, встретив его, об­нял и -стал радостно говорить ему: «Благо, что ты пришел, па­стырь духовных агнцев Христа! Воистину принимаю тебя, как самого предтечу»20. Они беседовали до шестого часа и, как обычно, наставляли друг друга и побуждали к испытаниям. И сказал ему великий Аркадий: «Так как мы ничего не упу­стили из установленных правил, то не упустим и упражнения в
    скромности» 21. Он тотчас же приказал ударить в било и после девятого часа купно спеть вечернюю молитву, а также приго­товить стол, вино и масло, что и было исполнено. Итак, скром­нейшие отцы наши, простившись друг с другом и отдав распо­ряжения, начали свои подвиги в дни этой святой четыредесят- ницы. Читанные им в первую неделю гомилии
    22 Евфимий, написав собственноручно, дал нам, братии монастыря23.

    Тогда и тело Петра, во святых епископа Гордоринии24, по­гребенное вне города в приморской часовне блаженного отца Николая 25, из-за страшного видения Евфимий перенес в город и прославил его и возвеличил в похвальных словах, ибо он точно узнал о его подвигах от его учеников и во время своего переезда из Селевкии 26. И прославляя многих других, и обнов­ляя в своих гимнах память о святых, он переписывал книги и так провел свое уединение.


    РАЗДЕЛ ВТОРОЙ

    Глава 10

    О ПРЕДСКАЗАНИИ, ПОЛУЧЕННОМ СВЯТЫМ ОТЦОМ, И О ПОСТИГШЕМ ИМПЕРАТОРА ГОРЕ

    Наступил светлый честной праздник благовещения непороч­ной владычицы нашей присно девы Марии и отец наш справ­лял его как обыкновенно. Явились к нему и упомянутый отец Аркадий, и Епифаний, муж, отличающийся святостью слов и поступков. При нечестивом Феофиле2, претерпев заточение, побои, голод, неоднократные ссылки, Епифаний не оставил службы святым отцам Симеонию, славному исповеднику, и Григорию Декаполиту, чудотворцу3. Он приходился отцу Ев- фимию родственником и, пользуясь родственной близостью, часто навещал его. Были здесь многие из монашеского чина и в том числе игумен монастыря св. Диомида. В их присутствии блаженный Аркадий сказал во всеуслышание: «Вот, отче Ев- фимйй, возвещаю я тебе в этот радостный день, что ты будешь патриархом в Константинополе. Открылось мне это прошлой ночью. И если—-по воле божьей — это случится, прошу тебя исполнить одно желание, которое я ношу в сердце». Отец ска­зал ему: «Назови, отче, это желание и, если господь даст силы, знай, что оно исполнится». Аркадий ответил ему: «Прощу ° честную главу Предтечи» 4. А тот сказал: «Сколько я понимаю, просьба свыше моих сил,— но да будет воля божья». И доба­вил отец: «То, что ты нам возвестил, свято и честно—ясно, что мы этого недостойны. Но ясно также всякому, что то, о чем ты просишь,— сверхсвятое и сверхчестное. А так как от души и сердца идет желание, которое ты нам открыл, и по­скольку ты вручаешь мне кормило церкви, то я уверяю твою святость, что по моей воле ты можешь надеяться иметь ее в своем святом монастыре, если только одно мое слово будет услышано. Ничего прежде этого я не скажу и не попрошу. Но как мне думается, отче, если правитель сохранит свое само­управство и дерзость, он нас, пожалуй, вновь сделает изгнан­никами’».

    Когда почтенные гости, попрощавшись друг с другом, рас­ходились, славный Епифаний сказал отцу наедине: «Да будет тебе известно, владыка Евфимий, что ты сделаешься констан­тинопольским патриархом и что император Лев вновь станет молить у тебя милости и ничего не будет предпринимать про-

    4       Подпись: 49

    тив тебя, а в великий и светлый день святой пасхи он станет весьма угрюмым и печальным и испытает несказанное горе и невыразимое несчастье, так что будет плакать и горевать во время общего праздника. А я отправляюсь в Солунь простить­ся со св. Димитрием 5 и с тамошними учениками Симеона — отцами моими. А во время обратного пути завершится и моя жизнь». Так простившись с отцом нашим и получив у него бла­гословение для тамошних братьев, пошел он своим путем.

    Наступило воскресенье ваий 6, и отец, которого раз и другой призывали царь и патриарх, медлил, ссылаясь на слабость и утомление. Император был весьма рассержен этим и послал к нему своего ппнкерна 7 с упреками. А Евфимий открыл ему, что царю грозит великое и несказанное несчастье, и заявил: «Только творя милость и благие дела, освобождая должников и заключенных, ты избежишь грядущего гнева». Выслушав до­несение, император сказал: «Видимо, сбегаются к нему какие- то должники, и из-за этого он вновь докучает мне: а я ведь ни с востока, ни с запада не получаю дурной вести8. Боюсь я, как бы действительно чего-нибудь не случилось, ибо он всегда говорит истину». И был император в непрестанном волнении.

    Когда же наступил святой день воскресения христова9, су­пруга императора Евдокия, называемая Вайана 10, умерла ро­дами, доставив печальное зрелище и несказанное горе импера­тору, с которым жила только год. Синклит, сочувствуя само­держцу, превратил этот радостный, светлый день в траурный. Император хотел, чтобы ее отвезли и похоронили в недавно отстроенном по его приказу монастыре св. Лазаря п, но этому воспротивился святой муж — тамошний игумен Иерофей, ко­торый возвратил тело во дворец, не допустив его к монастыр­ским воротам. Поэтому-то на завтра синклит перевез его в храм св. Апостолов 12.

    Тогда император просил отца Евфимия прийти во дворец; он приказал своему посланцу передать такие слова: «Вот, отче, мы видим, что исполнилось твое предсказание относи­тельно меня. Так не медли же явиться на погребение, которое совершится завтра». А тот ответил ему: «Святой господь, уве­щание горюющим и утешение отчаявшимся 13, сам да исцелит печаль твоего сердца, даровав тебе отраду терпения. Не горюй, ведь ты сам навлек на себя все невзгоды, ибо что заслужили, то и получаем мы от того, кто справедливо взвешивает наши дела. Не стремись в светлый и почтеннейший день святого вос­кресения омрачить тобой управляемый город и заменить пла­чем и жалобными воплями ясную радость по поводу нашего общего спасения и воскресения. Такой поступок был бы недо­стойным чистой веры христиан. А ежели хочешь послушать

    старого смиренного монаха, предай ее земле в спокойствии — что пользы ей в криках и нестройном плаче провожающих? Даже если все это будет соблюдено — ее все равно погребут в том же самом гробу. Знаю я, что ты слова моего ничтожества почтешь пустой болтовней, но судить будешь позднее».

    Император, услышав это известие, несмотря на поздний вечер, тут же написал ему: «Мы видим, сколь полно осуще­ствилось то, что давно было предсказано тобою, и мы благода­рим с любовью за то, что ты писал раньше и что теперь от­крываешь, ибо справедливо наказание и в нас самих причина всего происходящего. Но где же прочитала твоя святость, что в день воскресения господня нельзя хоронить умерших? Я не нашел истины в написанном тобою, кроме как: — За пустую болтовню почтешь мои слова. Так я и поступлю, не послушав того, что ты мне указываешь. Завтра .в присутствии синклита! я предам ее земле по-царски, как и подобает царице, и объяв­лю этому многолюдному городу, что умерла Евдокия, царица ромеев,—объявлю, чтобы в жителях города найти себе со- страждущих и сочувствующих. Ты же будь здоров, пребывай в своем уединении и молись за меня».

    Отец, прочитав это послание, ответил в обычных словах и в следующее воскресенье удалился с шестью братьями в Ага- фов 14, избегая беспокойства.

    Следует знать, что после встречи 15 папы 16 и Стилиана Нео- кесарийского и объединения всей церкви 17 Антоний, проведя блаженную и славную жизнь, умер в том же году 12 февраля и вместо него кормило церкви принял Николай, в то время ми­стик 18.

    Глава 11

    ОБ УДАРЕ, НАНЕСЕННОМ ИМПЕРАТОРУ В ХРАМЕ СВЯЩЕННОМУЧЕНИКА МОКИЯ

    Немного спустя наступил праздник преполовения пятиде­сятницы, и сам император со священным синклитом направил* ся согласно обычаю во всесвятейший храм священномученика Мокия К Прибыв туда, он вошел в храм вместе с патриархом Николаем. Внезапно некий Стилиан, человек безвестный, нико­му не знакомый, выскочил с амвона на солею 2 и сильно уда­рил императора по голове палкой. И если бы удар не был смяг­чен (палка задела за висевшие в этом месте поликандила), им­ператор, пожалуй бы, упал мертвым — ведь и от ослабленного удара весь он залился кровью. Всех охватил страх, и из храма стали убегать и члены синклита и служители святого алтаря 3,
    так что возле императора не осталось никого, кроме шести че­ловек— все они принадлежали к средней этерии. Один из них но имени Хандарис, опрокинув на землю этого негодяя, тотчас же обнажил меч и спросил: «Ударить, господин?» А он запре­тил, сказав: «Свяжите его покрепче и стерегите».

    В тот день он очень сильно рассердился на патриарха Ни­колая за то, что не остался никто из его клира — ни из служи­телей святого алтаря, ни сам Николай. Тогда даже Александр, соправитель его и брат, хотя и не испытывавший братских чувств, сделал вид, что хочет броситься вниз с «атихумений 4.

    Император лечился в Петрионе 5 у моря, а дерзостный Сти- лиан был предан ужасным пыткам, но не назвал ничего, .кроме своего имени, и был сожжен6. Тогда император, постигнув предсказания, открытые ему отцом, стал снова искать у него поддержки, и не через кого-либо, но сам пришел, чтобы при­мириться. Отец радостно принял его раскаяние и даровал про­щение. А император убедил его покинуть Агафов и провести три дня во дворце.

    Немногим спустя беспокойство охватило город из-за бес­чинства Дуки. Он собрал заговорщиков, бежал в город Кава- лу, выдерживал осаду в течение шести месяцев и перешел к агарянам7 Хотя его многократно призывал император, посы­лая ему хрисовулы, полные страшных клятв, и даже собствен­ные амулеты, он с каменным сердцем отверг эти благие призы­вы и предался ассириянам8, оставив по себе у христиан не­добрую славу. От этого огорчился и опечалился император, раздумывая, что же делать.

    В это время явился некий перебежчик от Дуки и заявил, что у него есть известие для императора. Представ перед им­ператором, он вручил питтакий9, который Андроник, осажден­ный в Кавале, получил из царственного града; было у него еще три других. Взяв их в руки, император в раздумье изучал их содержание и почерк. Ему бросился в глаза один, который не только по складу речи, но и по почерку принадлежал патриар­ху Николаю 10. Император, узнав руку патриарха, изменился в лице и, дрогнув, приказал прочитать питтакий вслух. Вот что там было сказано: «Славнейший и многодостойный Дука, бу­дущий август11 Андроник! Убеждаю и упрашиваю тебя: не сдавайся, не подчиняйся людям императора, не доверяй прихо­дящим к тебе: все это обычная ложь — и то, что они говорят, и то, что пишут. Ведь еще гневается на тебя носящий сатанин­ское имя Самона 12. Итак, оставайся твердым и свершай дела, достойные твоего имени 13, а город скоро по моим молитвам призовет тебя. В счастье не забудь наше ничтожество. Будь здоров».

    При чтении писем, направленных Дуке, были названы име­на находившихся в городе лиц; император был изумлен и ве­лел их призвать. Они подтвердили ему все, но он скрыл в себе скорбь и ничего не -сказал патриарху. Был ведь тот ему назван­ным братом и сотоварищем по учению.

    Однако от патриарха ничего не скрылось: ни поступки, ни слова — некоторые из спальников сообщили ему обо всем. На­пуганный этим патриарх сделал вид, что соглашается с импе­ратором и помогает во всех задуманных им делах — настоль­ко, что Константина, рожденного Зоей 14, .нового императора, он в Великой церкви и принял и крестил своими руками, не­смотря на сопротивление Епифания и Лаодикийского 15 и неко­торых других митрополитов. Считаясь воспреемником этого юного Константина, отец наш Евфимий присутствовал там, но из-за старости его и слабости плоти приказано было Само- не. нести юного императора. Там-то и сказал отцу Евфимию патриарх Николай: «Вот, святой отче, этот ребенок, которого ты видишь,— плод молитвы. Ведь и среди нашего поколения есть люди, воистину рабы божьи. Это мы приказали семи свя­щенникам столько же дней пребывать в святом этом и вели­ком храме премудрости божьей и ежедневно приносить в божь­ем алтаре молитвы, и сделали так, что царь обрел желаемое. И вот мы радуемся вместе с ним, получившим милого сына».

    Тогда патриарх, желая еще больше сблизиться с импера­тором (ведь они были связаны цепью своих грехов), стал еже­дневно доносить царю все то, что говорили ему митрополиты, и пытался давать советы, и противопоставлял то, что он ска­зал им, и объяснял, как каждого митрополита он привлечет на свою сторону. И вот он согласился в праздник обновления ве­ликого храма во дворце 16 совершить вместе с императором вход 17 и обещал, даже не дожидаясь этого, еще во время праздника преображения господня 18, немедленно принять его 19 в церковь. Это он объявил при многочисленных свидете­лях, однако миролюбивейший император, стремившийся к умиротворению церкви, отложил вход, сказав: «Если я не уви­жу прибывших римских епископов 20, я без них не послушаюсь Вашего разрешения войти во храм». Но патриарх по-прежнему говорил: «Я позволю императору войти, не заботясь ни о ком и не дожидаясь послов ни из Рима, ни с востока». И он пока­зывал книгу, говоря, что она целиком состоит из посланий ве­ликого Афанасия21. Ссылаясь на нее, он сказал: «Если этот отец, которого остальные отцы называли учителем и настав­ником, считал, что не подлежит эпитимье третий брак, чего же мне бояться, разрешая четвертый с эпитимьей? Я буду суетным и бесчестнейшим,, если допущу какую-нибудь отсрочку, или

    стану кого-нибудь слушать, или буду ждать прибытия рим­лян,— нет, я все равно позволю императору войти в церковь». Так бы все и случилось, если бы некий скверный и злой демон не раздул бы в церкви пламя, о котором речь пойдет ниже.

    Глава 12

    О СТОЛКНОВЕНИИ ИМПЕРАТОРА С ПАТРИАРХОМ

    Вот как оно разгорелось. Говорят, что император Лев ска­зал некоторым спальникам, которым он доверял: «Никак нель­зя не прогнать патриарха с престола — ведь душа моя при нем не успокоится. Как только он допустит меня во храм, я тотчас найду свидетелей, знающих дела мятежного Дуки, и изгоню Николая из церкви, обвинив его в оскорблении моей царственности Ибо невозможно мне приходить к нему, моему врагу и неприятелю, замышляющему против меня, и у него причащаться пречистых тайн, в то время как я восстаю в глу­бине сердца и гневаюсь на него. Думаю я, и нападение на меня в храме священномученика Мокия произошло с его ведо­ма. В этом убеждает меня то, что он не приказал никому из клириков наложить руку на злодея и схватить его, но сам убежал вместе с остальными. Наступит день, когда я отомщу за себя!»

    Один из слушавших, кого лучше называть Афилактом, чем Феофилактом2, обо всем сообщил патриарху. А тот втайне стал раздумывать, что же ему делать. Созвав наиболее влия­тельных митрополитов, он убедил их подписать клятву (а позд­нее принудил всех поступить так же) и уговорил противодей­ствовать императору — он, который недавно обещал позабо­титься 3 об императоре и принять в церковь. Не скрылось это от императора Льва.

    Наступил день рождества спасителя нашего господа-бога Иисуса Христа4, и все сошлись у церкви вместе со священным синклитом (был и сам император), имея благие надежды, что император будет допущен внутрь храма. Но патриарх, встре­тив его у царских врат5, с такими словами обратился к нему: «Пусть твоя царственность в соответствии с обычаем пройдет правой стороной 6, не гневаясь из-за этого; а в праздник бого­явления 7 ты войдешь вместе со мной, и я допущу тебя без ко­лебания. Если же ныне ты войдешь насильственно, мы все по­кинем храм».

    Заплакал царь и, оросив слезами святой пол, вернулся, не сказав ни слова, и через правые врата вошел в митаторий. Тогда, призвав некоторых митрополитов, он узнал от них все,

    что было ими сказано и подписано. Им он отвечал со стоном из глубины сердца: «Надеюсь на Христа, сына божия, который сошел с небес ради спасения нас грешных. Да сжалится он надо мною, самым грешным из всех, и обнимет, как блудного сына, и вновь примет меня в свою вселенскую апостольскую церковь — благодаря молитвам общего отца нашего патриарха и всего вашего святого сонма». Как раз в это время стали чи­тать святое Евангелие, и стоны императора, проливавшего обильные слезы, заставили слышавших плакать и горевать вместе с ним — и не только синклит, но и самих митрополитов. И он поднялся во дворец, никому ничего более не сказав,— он решил выполнить желание патриарха.

    Наступал день богоявления, но патриарх, ссылаясь на при­ступ слабости, не пришел в навечерие праздника совершить согласно обычаю освящение воды8. На другой день император вместе со священным синклитом появился у церкви, добиваясь многократно обещанного ему первосвященником входа. Оправ­дываясь перед ним, патриарх сказал: «Я бессилен, когда нет согласия митрополитов и особенно первопрестольного Арефы 9. Если же ты войдешь самовольно, я тотчас же вместе со всеми моими уйду 10 отсюда». Император сказал ему: «Кажется, вла­дыка патриарх, издеваясь над моей царственностью, так гово­ришь ты и делаешь п. Уж не презираешь ли ты нас, ожидая из Сирийской земли мятежника Дуку и надеясь на него?»

    Услышав это, патриарх остановился в царских вратах, поте­ряв дар речи, не в силах ни войти, ни вернуться. Тогда импе­ратор Лев поступил по-царски: бросившись на землю и долго проплакав, он встал, сказав патриарху: «Войди, владыка, я не помешаю тебе. Из-за неизмеримого множества моих грехов я справедливо и заслуженно страдаю». Сказав это и простив­шись с патриархом, он повернул в боковые врата, ведущие в митаторий. Члены синклита стали противиться и закричали: «После того, как он пройдет, пройди и ты, словно один из нас», но он мановением руки заставил их замолчать и ушел в митаторий. Там снова призвав митрополитов, он о многом с ними беседовал и после чтения святого Евангелия в волнении прошел во дворец.

    Так как патриарх медлил принять приглашение к акуви- там 12, император объявил ему: «Приходи, владыка: мы призы­ваем тебя не в церковь, но па сегодняшнюю трапезу, которую ты по обычаю благословляешь». То же он объявил с извине­ниями и митрополитам; из них первопрестольный Арефа и Епифаний Лаодикийский удалились в гневе, остальные же по­следовали за патриархом. Позднее, когда они сидели за цар­ским столом, в конце трапезы, император во всеуслышание об­
    ратился к патриарху: «Почему, владыка, ты, обещав — не раз и не два, но многократно —допустить меня в церковь, теперь медлишь и откладываешь вопреки собственным словам? Ведь ты сказал мне прежде: — Хотя бы занялись этим Рим и Антио­хия, а также Александрия и Иерусалим
    13 — никто из них не запретит тебе ни войти во храм, ни причаститься святых тайн. Когда я послал к ним послов 14 и все случившееся со мной изло­жил патриархам со всей искренностью и в страхе божьем, то узнал я, что они прониклись сожалением, милостью и сострада­нием, и уже отправились оба посла с местоблюстителями, везя послания, посвященные моему делу. И это доподлинно мне известно из писем тамошних стратигов 15. Если бы я тебя слу­шал и выполнял твое желание, разве я не вошел бы в празд­ничный день обновления Новой церкви 16 в этот храм вместе с тобою? Разве не сам ты тогда приглашал меня и принуждал войти, а я откладывал, говоря: — Вот приедут патриаршие ме­стоблюстители, и тогда, как бог решит и они рассудят, пусть так и будет. Тогда ты перед всем священным синклитом за­явил: — Я нашел каноны великого Афанасия, поддерживающие тебя и не препятствующие [снятию эпитимьи?], и я не допущу вмешательства ни Рима, ни патриархов востока, но без даль­них слов приму тебя в церковь».

    Услышав этакое, митрополиты онемели, да и сам перво­священник не мог ничего сказать. А император в слезах мол­вил ему: «Побойся бога, владыка! Не твои ли это слова, не ты говорил мне это?» И патриарх ответил: «Но тогда я еще не ве­да/- об упорном сопротивлении братьев и сотоларишей, радею­щих о пользе и поддержании матери нашей церкви». А импера­тор возразил: «Когда ты повелел, чтобы в Великой церкви семь дней читались молитвы и своими руками благословил чрево моей жены, ты сказал: — Церковь еще более возвели­чится и расцветет при рожденном от тебя императоре — и утверждал, что у нее в чреве мальчик. Тогда ты каждый день называл ее невестой, обедая вместе с ней. И вновь, когда ты хотел возродить ребенка святым крещением, ты сообщал мне о речах и даже о мыслях всех митрополитов и учил, каким способом убедить их. А сейчас ты говоришь: — Мы сопротив­ляемся ради матери нашей церкви. Разве не у меня твои по­слания против первопрестольного митрополита17 и епископа Лаодикийского, а также запросы и ответы относительно других престолов? Но об этом из-за великого отвращения я умолчу».

    Затем император, встав из-за стола и пригласив епископов во внутренние покои дворца, начал с болью в сердце и в сле­зах рассказывать о своих непрестанных несчастьях в супру­жеской жизни. Тут принесли сына, и император давал каждо­
    му благословить его, что все и сделали. Взяв его на руки, им­ператор, проливая слезы, обратился к нему с анакреонтически­ми стихами , вызвав у слышавших сожаление и слезы. Когда же епископы уходили, он сказал, что ничего у них не просит и ни о чем не умоляет, как только о входе во храм до священ­ной преграды 19.

    Некоторые из бывших там митрополитов, слыша слова пат­риарха, сжалились над рыданиями императора и, движимые со­чувствием к нему, обещали позаботиться об этом и допустить его в церковь. Они прислушивались к словам патриарха, ко­торый сказал: «Когда все договорятся и позаботятся об этом, тогда и я вместе со всеми позабочусь и допущу императора в церковь». Но покинув дворец и вместе со всеми придя в пат­риаршие палаты, он заставил митрополитов снова подписать и подтвердить страшными клятвами то, что уже было подписа­но прежде; он укрепил единение епископов, получив от всех письменные обещания не пренебрегать своими обязанностями, не прегрешать и не отрекаться от своих престолов, но сопро­тивляться до самого смертного приговора; он убеждал, чтобы все были тверды и верны, не отказывались от церкви, не усту­пали желанию властителя, но, оставаясь непреклонными, стро­го соблюдали каноны; тот, кто окажется не столь тверд и не выполнит клятвы, да будет ему анафема от отца и сына и свя­того духа и да не имеет он с тех пор власти священствовать 20, и да пусть обвинит он себя сам перед этим святым сонмом. Об­ратившись ко всем с такими словами, патриарх первым поста­вил подпись и всех отпустил, говоря: «Смотрите, отцы и братья, храните доверенное вам» 21.

    Глава 13

    О ПРИГЛАШЕНИИ ПАТРИАРХА И МИТРОПОЛИТОВ И ИХ ССЫЛКЕ

    Наступил февраль, и император, как обычно, соблюдая па­мять святого Трифона 1, призвал патриарха и виднейших мит­рополитов. Тот не колебался и не откладывал своего прихода, рассчитывая с помощью хитрых уловок примириться с импе­ратором. Но в конце трапезы император сказал патриарху: «Доколе, владыка, задержки? Доколе ложные посулы и пустые обещания? Доколе лживые, тобою вымышленные заботы? Ты дал мне знать, более того, ты сам сказал, чтобы я в праздник обновления Новой церкви пришел и совершил вход вместе с тобою. Но не зная еще воли патриарших престолов и прежде всего заботясь о тебе, я медлил 2, боясь — если говорить тво­
    ими же словами — возмущения твоих сотоварищей против тебя. Когда впоследствии и они проявили попечение, ты обе­щал допустить меня в день преображения господня. Затем, вновь отложив, обещал допустить нас в церковь в праздник рождества христова. И на этот раз оказалась бесплодной на­ша попытка: ты унизил и опозорил меня у самых царских врат в то время, как все там были — и священный чин, и весь свя­щенный синклит. В их присутствии ты извинялся передо мной и обещал допустить меня в день богоявления. Затем, когда и он наступил, ты повел себя так же и даже еще хуже, отвергнув то, что в святом храме изрек твой язык. Какое унижение ты нам причинил, ты и сам знаешь, ибо был при этом. Но тщетно ты придумываешь предлоги
    3 и стараешься скрыть от меня свое коварство. Сколь злокозненным ты всегда был, я знаю по годам общего нашего учения. Объясни же мне, как это ты, прежде обещав допустить меня в храм, теперь медлишь и чи­нишь этому препятствия». Патриарх отвечал: «Я медлю, следуя воле епископов. Вот если бы они дали согласие или, лучше сказать, выразили свое желание, тогда бы и я сам вместе со всеми позаботился о тебе и допустил тебя в храм. А без согла­сия моих братьев и сотоварищей невозможно допустить тебя». Император возразил ему: «А как быть с недавними донесения­ми твоей святости о том, что каждый из них говорит, и совета­ми, что им отвечать? — Это делалось по воле твоих братьев и сотоварищей или ты -сам так решил? А когда ты злоумышлял против нашей царственности, побуждая и поощряя вероотступ­ника Дуку 4,—с какими сотоварищами ты дерзнул на столь великое нечестие?» Патриарх стоял, бессильный что-либо воз­разить. Тогда император обратился ко всем. «Согласно тому, что вы сами вначале мне предложили, я, господа мои и влады­ки, вручаю мои дела святому собору, и с нетерпением ожидаю местоблюстителей патриарших престолов: ведь и общий наш отец патриарх часто говорил: — Когда прибудут местоблюсти­тели с патриаршими посланиями, никто из нас не станет пре­пятствовать, чтобы ты совершил вход во храм. Но уже пришли от них и сообщили: вот-де они приближаются. И Лев Хиро* сфакт 5 писал нам, что едут вместе с ним местоблюстители, ве­зущие послания из Антиохии, Александрии и Иерусалима. К тому же и Симеон, достойнейший и почтеннейший наш аси- крит 6, написал из Отранто, что он и папские легаты7 из древ­него Рима отправляются в путь, имея с собой послания, содер­жащие соответствующие предложения8. Пусть же все утвер­дится так, как будет угодно решить мои дела всемилостивому богу и святому собору. Как заша святость знает, завтра в .праздничное утро мы справляем день сретения великого госпо­
    да и спасителя нашего Иисуса Христа в святом храме всепе- той богородицы во Влахернах9. Допустите же меня внутрь храма, до священной преграды, чтобы я стоял и, плача, каялся» 10.

    Первым воспротивился патриарх Николай, и только затем и весь сонм митрополитов. Кое-кто, однако, не сочувствовал им, хотя и не осмеливался проявить свое попечение о госуда­ре п. Император, глядя на них, обливаясь слезами, сказал чле* нам синклита: «Вручая мое дело святому собору, я стану ждать до тех пор, пока он не решит его; так же повелеваю поступить и этим почтенным отцам и владыкам моим — пусть они пребывают вместе со своим патриархом вне столицы н уединенном месте, пока не соберется весь собор и не вынесет свой приговор». Сказав это, он в слезах вышел в свою опочи­вальню.

    Тотчас же слуги вывели митрополитов из дворца, отвели з Фиалу 12 у моря и, посадив на корабли, всех отправили в ссыл­ку, а патриарха, с должными почестями проведя через Вуко- леон 13, посадили в челн и отвезли в его монастырь в Галакри- нах 14. На четвертый день после изгнания митрополитов импе­ратор, возвратив тех из них, кто не хотел надолго откладывать его покаяние, сказал: «Вы, господа мои и владыки, знаете, какую чистую любовь и достойное первосвященника почтение я воздавал этому коварному и злобному человеку, а он, как показали события, никогда не переставал покушаться на мою жизнь». Митрополиты обратились к царю с кроткими речами, полагая, что он говорит в гневе и раздражении. Поэтому они сказали: «О господин, когда твоя царственность вновь прими­рится с патриархом, все обвинения исчезнут, как мираж, и развеются, как паутина». Он же со всем пылом уверял их, кля­нясь, что его душа при этом патриархе не успокоится. И снова митрополиты заявили: «Когда соберется собор и позаботится о твоем покаянии и о входе во храм, а патриарх не станет боль­ше медлить, что помешает ему вновь получить свой престол?» Царь же сказал им: «Явитесь к нам завтра, и мы сумеем по­казать вам, что это за человек».

    Согласно приказанию императора епископы явились на сле­дующий день, и он принял их во дворцовой церкви и, пригото­вив животворящее древо 15, призвал перебежчиков от Андро­ника Дуки. Их было девять благороднейших мужей: два стра­тега, а остальные протоспафарии 16— все люди значительные и достойные доверия. Взяз в руки честное и пречистое древо, они заверили, что все обстоит так, как сообщил нотарий 17 Дуки. Они сказали: «Мы сами слышали и видели эти послания в Кавале». Император горевал, слушая это, и готов был при­
    казать, чтобы патриарха тут же привезли и подвергли наказа­нию. Все бы так и исполнилось, если бы митрополиты не удержали императора, говоря: «Достаточно с него и изгнания из церкви. Ведь сказано в писании, что господь никогда не отмстит дважды за одно и то же»16. Так они увещевали царя и смирили его великий гнев, а затем, простившись, покинули! дворец.

    Еще не прошло и пятнадцати дней 19 после изгнания пат­риарха, как император сообщил ему: «Так как ты отвергаешь решение патриархов, не следуешь каноническому постановле­нию святого собора относительно моего покаяния 20, но лишь удовлетворяешь свое стремление ко злу, бунтуешь и проти­вишься святым отцам и патриархам, приговаривая каждый день, что ты и вздохнуть не смеешь при моей царственности 2 то пришли нам отречение от престола. Все твои речи мы, не уподобляясь тебе, столь склонному ко гневу, терпеливо перено­сим и только лишаем тебя престола». А патриарх, прикинув­шись больным, заявил, что не может писать, и отпустил под этим предлогом посланца с пустыми руками.

    Глава 14 ОБ ОТРЕЧЕНИИ ПАТРИАРХА НИКОЛАЯ

    После этого император вновь посылает к Николаю митропо­литов и вместе с ними Самону, своего протовестиария чтобы он объявил патриарху следующее: «Я хочу, чтобы ты понял, Николай, что если ты в сей же час не пришлешь мне свое от­речение, я, представив священному синклиту и священному чину твое собственноручное послание, открою, что ты виновник гибели многих благородных людей, и обвиню тебя в преступ­лении против императора. Ведь все знают, что Дука погубил наших соплеменников и единоверцев 2, а ты, святой владыка,, побуждал его к этому, как мы со всей очевидностью знаем из твоего собственноручного послания. Мы еще не показали его* митрополитам, ибо не уподобляемся мы тебе, -чтобы испускать яд, подобно аспиду, и никому не покажем, буде ты отречешься. Итак, или пришли отречение, или явись, чтобы оправдаться в. жестокости, которую явно выдает твое письмо».

    Тогда патриарх, не зная, как ему поступить, и понимая, что- обвинение справедливо, сказал протовестиарию: «Повели, что­бы вошли митрополиты». После взаимных поклонов он спро­сил, что им нужно. Они оказали, что ничего не знают: «Импера­тор ничего нам не сказал, лишь повелел, чтобы мы отправи­лись с протовестиарием». Тогда патриарх воскликнул: «Я-то
    знаю, чего вы хотите». С этими словами он достал спрятанное на груди отречение и отдал им, добавив: «Я написал это своей рукой — ведь и вы, и царь знаете мой почерк. Возьмите то, чего добивались, и уходите». Когда митрополиты стали настаи­вать, говоря, что мол не стоит давать письменное отречение, а нужно оттягивать и упорствовать, патриарх собственноручно отдал его протовестиарию, а Самона принял и вручил импера­тору. Гласило оно следующее3: «Так как в неблагоприятных и тяжелых обстоятельствах, постигших божью церковь, стало не­возможным попечение о христолюбивом императоре4, то я отре­каюсь от престола, предпочитая уединение
    5 и замкнутую жизнь мирскому непостоянству6. Но я не сложу епископского сана7, где бы мне ни пришлось влачить смиренные дни мои». После долгой беседы с патриархом митрополиты простились с ним и удалились опечаленные 8.

    Немногим спустя Николай составил по собственной воле еще одно собственноручное отречение и послал его императо­ру. Оно гласило следующее: «Хотя я обещал с согласия церк­ви простереть свое попечение о христолюбивом императоре на дела, касающиеся сожительствующей с ним женщины, я вижу великое разногласие среди епископов относительно того, как это решить. Поэтому я отказываюсь от престола, уступая тому, кто может превратить разногласие в единомыслие. А епископ­ский сан9 и связанные с ним обязанности я принимаю по ми­лости божьей на всю жизнь».

    Царь, вручив митрополитам послание, повелел разыскать человека, достойного патриаршего сана. А они все, словно сго­ворившись, назвали великого Евфимия. Они говорили: «Луч­шего, чем он, мы не найдем среди современников. И твоей цар­ственности лучше, чем кому-нибудь известно, что он муж непо­рочный, святой, украшенный великим совершенством». И импе­ратор сказал: «Я ценю этого святого схимника, но вместе с тем опасаюсь, ибо он часто противился мне. Однако да будет воля божья. Итак, отправляйтесь в его Псамафийский мона­стырь и поведайте обо всем, умоляя и упрашивая от нашего имени. Ведь я как-то намекал ему на патриаршество, но он назвал себя непригодным для такого сана. Если же вы полу­чите его согласие, то завтра как можно скорее поспешите ко мне».

    И вот митрополиты отправились в Псамафийский мона­стырь и сообщили Евфимию о своем решении, а он ответил им: «Помилуйте, господа мои владыки, меня, ничтожного, недо­стойного столь великого и высокого сана; позвольте мне остать­ся в уединении со здешними моими учениками. Вы бы из ва­шей среды выбрали достойного и поставили его». Они же воз-

    ражали: «Это, святой отче, невозможно — нет, с божьего со­изволения мы изберем тебя нашим пастырем и патриархом. Если ты возглавишь церковь, не останется в ней ни вражды, ни борьбы, ни соперничества, но будет она на общее благо единым стадом при едином пастыре». Вновь сказал им отец: «Если вы друг с другом враждуете и не можете подчиняться друг другу, почему бы вам не призвать вашего патриарха?» Они отвечали: «Он в своем самоуправстве и упрямстве [не?]' 'послушался наших уговоров 10 и выдал 'книгу пущения п, соб­ственноручно написал отречение, покинув беззащитной вверен- ную ему церковь, и стал отныне ей чуждым». Евфимий спро­сил у них: «Кто же распорядился об этом?» Они отвечали: «Его собственная совесть. Ведь если бы он был всей душой расположен к вверенной ему церкви, он не стал бы отрекаться от нее письменно единожды и дважды и трижды — из-за од­них только пустых угроз царя. Ради церкви он дал нам пись­менные заверения и заставил вместе с ним подписаться, гово­ря: — Если даже мне придется подвергнуться смертельной опасности, церковь, которую вручил мне бог, не брошу и не отрекусь от нее. Вы только будьте тверды и непоколебимы. Хотя именно он наставлял нас таким образом, он первым от­ступился и в нашем присутствии отверг крест 12, передав соб­ственноручное отречение, хотя мы и противились; однако мы не смогли воспрепятствовать осуществлению его желания». На это отец ответил: «Пусть, святые отцы и владыки мои, бог судит об этом, а нам следует простить ему отречение». И не сказав ничего более, он попрощался о ними и удалился в свою одинокую келью. Они же были поражены его непреклонностью: хотя и долго его просили, все же ушли ни с чем.

    На другой день император, встретив их опечаленными, сказал: «Не предрекал ли я, что вам его не убедить? Что же вы о нем думаете?» Они отвечали: «Если твоя царственность не посетит его и не уговорит согласиться, пожалуй, и мы оста­вим церковь. Ведь никогда мы не видели мужа, подобного ему остротой ума и мягкостью нрава. Кто поведает о прият­ности и сладости тихого общения с ним? Да что нам долго го­ворить о достоинствах этого мужа, —прежде всего и в первую очередь нужно добиваться его согласия».

    Глава 15

    О ТОМ, КАК ПОБУЖДАЛИ ЕВФИМИЯ ИМПЕРАТОР И МИТРОПОЛИТЫ

    Император, выслушав митрополитов, на следующий день морем отправился к отцу. Он то упрашивал, уговаривал, мо­
    лил и побуждал, то приносил страшные клятвы в священном храме святых Бессребреников, говоря, что, если Евфимий отвер­гнет предложение и не примет патриаршего сана, у импера­тора не останется надежды на спасение и он будет повергнут в бездну отчаяния. «Забыв страх, я стану творить злые дела и дойду до ереси, и господь бог отступится от души моей, и все мои близкие погибнут от руки твоей». Так говорил он, сер- дясь и плача. Отец же, видя егЪ смятение, сказал: «Не столь, сильно, господин, печалься — это ведь не пристало тебе. Но если слова твои — приказ, выслушай меня терпеливо». А тот отвечал: «Скажи, отче, что ты хочешь». — «Пока патриарх Николай жив и не отстранен от церкви ни по канону, ни по решению собора, невозможно вместо него кого-нибудь другого поставить во главе церкви, ибо это не угодно богу, да и не одобрят ни люди, ни наше ничтожество».

    Тогда рассказал ему император обо всем, что произошло между ним и Николаем, поклявшись на своем ковчежце что точно передает их разговор, и добавил: «Заботясь о его инте­ресах, я без скандала получил его отречение, тогда как он за­служивает публичной казни, ибо отважился на столь великое преступление». Сказав так, он дал Евфимию собственноручное отречение патриарха, присланное митрополитам и гласившее следующее: «Так как вы перешли от разногласий и споров, не­свойственных епископам божьим, к согласию и любезному единомыслию и потому приняли общее решение относительно' христолюбивого императора и сожительствующей с ним жен­щины 2, я не возражаю против вашего решения, но, ценя мир и согласие, отказываюсь от престола как потому, что я чело­век и испытал удел человеческий,'истомив в течение долгого времени душу в ваших спорах и раздорах, так и будучи не в силах понять, как я, испытывавший добрые чувства преданно­сти к христолюбивому императору, претерпел такое несчастие, что и его огорчил, и он против меня ожесточился 3. Поэтому, желая спасти себя, а не погрязнуть в делах мирских, я отка­зываюсь от престола, предпочитая уединенный покой суете жи­тейской» 4.

    Прочитав это, Евфимий сказал императору:. «Итак, госпо­дин, если римский папа и остальные патриархи не окажут тебе попечения, я не послушаюсь твоих слов. Ибо кто я, нич­тожнейший среди всех людей, чтобы нарушать постановления канонов и преступать установленное отцами? Если же они по­заботятся, и я не стану противиться и медлить. Обещаю эта. и прошу твою царственность: не огорчайся и не падай духом, но возложи на господа печаль твою, а он все сотворит» 5. Им­ператор ответил: «Так же, отче, и я думаю, этого желаю и

    молю об этом. Только ты уж не отступись от церкви». Так, простившись с ним и убедив всю надежду возложить на бога, отец отпустил Льва повеселевшим.

    Через несколько дней император с грамотами вновь явился к Евфимию, а вместе с ним и сами местоблюстители. Следова­ли за императором и его послы: Лев Хиросфакт6 и Симеон, муж боголюбивый, почтеннейший и во всем достойный удив­ления. Когда Фессалоника по допущению господа и множеству грехов наших была взята измаилитом по имени Триполита- нин 7, намеревавшимся ее разрушить, Симеон был там про­ездом и своими глазами видел падение Фессалоники. Будучи человеком дальновидным и умным, он отдал арабам подарки, предназначенные для болгар, и в придачу золото8 и таким способом убедил измаилита не сжигать город и отпустить большую часть пленных. Я сказал об этом для того, чтобы все знали о добродетели и честности этого мужа. Ныне он прибыл из Рима, привезя папских легатов с соборными грамотами, бла­госклонно относящихся к покаянию императора и сочувственно решавших его дело на соборе. «Нет ведь, — говорили они, — греха, который бы превзошел милосердие господа, как ска­зано в писании» 9 Так же порешили и прибывшие с грамотами из Антиохии, Иерусалима и Александрии, да и большинство византийских митрополитов 10 постановило и письменно изло­жило свое решение допустить императора в церковь, подверг­нув его эпитимье.

    После этого отпали все предлоги и возможности для того, чтобы отец колебался. И вот склоненный, а лучше сказать принужденный просьбами императора и уговорами епископоз и самих местоблюстителей,—в особенности римских11, которые принуждали его и непрестанно повторяли: «Domine 12 Евфи­мий, послушай нас, помоги церкви», — по божьему решению и с согласия собора он принял кормило власти. Возведенный на престол и поставленный во главе церкви 13, он проявил все добродетели и стал всем настолько приятен и любезен, что не только приверженцы, но и сами его противники радостно его приняли и встали на его сторону; больше того, они предпочли скорее общаться с ним, нежели с теми, кто возражал против покаяния императора. Тем, кто насмехался и порицал его, Евфимий — согласно словам Евангелия: «Любите врагов ва­ших и добро творите» 14 — раздавал всевозможные подарки, и тем более щедро, чем сильнее человек возводил на него кле­вету и очернял хулой; поэтому иные стали говорить: «Тот, кто захочет, чтобы новый патриарх облагодетельствовал его, бу­дет бранить первосвященника, презирать и порицать, и так станет одним из его любимцев». Но не думайте, что, одаривая
    их, он пренебрегал теми, кто не клеветал на него. Он ведь,- будучи столь внимательным к врагам, еще больше заботился о друзьях. Если же император арестовывал и наказывал кого- нибудь из его хулителей, не было в том вины отца; он так сме­ло вступался за них, что возвращал их из ссылки и утишал гнев императора.

    Некоторое время спустя, когда повсюду распространилась весть о его безупречной жизни, о его милосердии и любви к ближним, слава его добродетели дошла и до Арефы, Кеса­рийского предстоятеля, который был в ссылке во фракийских краях 15. Он захотел повидать Евфимия и побеседовать с ним и решил написать об этом императору. Тот позволил Арефе вернуться в город и поселиться, где ему угодно, и чтобы никто ему ни в чем не препятствовал и его ни в чем не упрекал. При­дя в патриаршие палаты, Арефа беседовал с патриархом в те­чение достаточного времени и после того не захотел с ним расстаться и даже сказал, уходя: «Благословен господь, да­ровавший нам такого первосвященника, который может исце­лять не только тела, но и души». Он пришел во дворец и ска­зал императору: «Я подчиняюсь, но не ради твоей воли, и возвращаюсь в церковь не в страхе перед твоими угрозами, но почитая добродетель этого мужа и особенно возлюбив его кротость, милосердие и бесхитростность. О, если бы ты преж­де поставил его патриархом! Пожалуй, мы с вами примирились бы без взаимных обид». Тогда и Гавриил, предстоятель Ан- кирской церкви , узнав о любви нового патриарха к святому священномученику Клименту, подарил ему священный омо­фор 17 Климента. Евфимий поместил его в Псамафийском мо­настыре, в выстроенной им часовне, вместе с останками муче­ника Агафангела. В день его памяти 18 Евфимий распорядился

    о  положении реликвий 19 и, присутствуя при сем, почтил муче­ника похвальным словом.

    Глава 16

    О ФИЛОСОФЕ НИКИТЕ ПАФЛАГОНСКОМ

    Некто Павел, человек праведнейший* был в это время са- келларием 1 и игуменом монастыря св. Фоки 2; происходил он из Пафлагонии. У него был племянник по имени Никита, ко­торого он воспитывал и обучал. Наделенный от бога талан­том, он превосходил всех сотоварищей и сверстников; он вра­щался среди учителей и завоевал себе в царственном граде3 громкое имя, а слава его дошла до императора. Но Никита, презрев все мирское, разделил имущество между бедными и

    Подпись: 65

    учениками и удалился в некое место близ Понта Евксинского, где уединился в жилище, подобном пещере.

    Император, желая видеть его возле себя и достойно оце­нить его знания, спросил о Никите его 4 дядю. Тот сказал, что Никита удалился, но неизвестно, где он. Прошло некоторое время, он был обнаружен, схвачен стратегом Фракии и обви­нен в том, что собирался бежать к болгарам 5; его связанным доставили императору6. Царь принял его и стал расспраши­вать, зачем он бежал к болгарам. «Если ради их пользы, ■— оказал он, — то должен был нас известить; а если злоумышлял против нас, соплеменников, то какого же ты слушался зако­на?» Он отвечал, что и в мыслях у него такого не было. Тут император спросил: «И в том не признаешься, что называл себя Христом?» Никита отверг и это обвинение, клятвенно утверждая, что неповинен. Но так как император настаивал, он сказал: «Пусть это не смущает твою царственность; ведь стоит в писании: — Я сказал: все вы боги и сыны всевыш­него» 7.

    Император, разгневанный этим, призвал тех, кто привез его, и спросил, где они его отыскали. Когда же узнал, что в Мидии8, вблизи от болгарской границы, то приказал подверг­нуть Никиту бичеванию и заключить в тюрьму, чтобы точно все выяснить. Ведь Никита писал против первосвященника и самого царя в весьма враждебном и оскорбительном тоне. Это сочинение один из его учеников тайно похитил и принес императору. Прочитав, Лев изменился в лице и совершенно потерял самообладание. Назавтра, призвав патриарха со всем святым собором, в присутствии священного синклита он при­казал привести Никиту и воскликнул: «Скажи мне, безумец, не против ли общего отца нашего ты писал и всего этого свя­щенного собрания? Не против меня ли и моей царственности ты изощрял свое перо? Говори по совести. А если не будешь, я умножу боль твоих ран». Никита отрицал, сказав, что ниче­го не знает. Тогда разгневанный царь приказал во всеуслыша­ние прочитать его сочинение. После этих слов Никита, видя, что все на него гневаются и негодуют, признал свою вину и раздумывал, что же ему делать. Бывший в то время логофе­том Фома 9, присутствовавший там, кивнул Никите, чтобы он припал к ногам императора. Он тотчас же это сделал. Разгне­ванный император, сурово угрожая ему, приказал заключить его в тюрьму.

    Тогда можно было увидеть поступок, соответствовавший ве­личию души патриарха. Ведь вот он сразу же сходит с кресла м бросается к ногам императора, плача, увещевая и умоляя

    1      ^я, чтобы он пощадил этого человека. Сходит с трона и сам
    император и, собственноручно подняв Евфимия, говорит ему: «О владыка, разве ты не слышал, как, издеваясь, оскорбил нас этот безумец, и не только меня, но и твою святость, и всю церковь. Посему невозможно освободить его из моих рук». А патриарх отвечал: «Поэтому-то я, припав к ногам твоим, умоляю твое могущество, чтобы ты даровал прощение этому грешнику ради моего ничтожества». Император отказал, го­воря: «Не принято так легко отпускать человека, злоумыш­лявшего против моей царственности и всего священства. Тем не менее ради твоей мольбы я пренебрегаю направленной про­тив меня хулой — за это он не подвергнется каре. Но оскорб­ления тебя и церкви не оставлю без наказания».

    Многие из присутствовавших со смехом просили патриарха позволить императору отомстить за церковь, особенно сакелла- рий Павел, дядя Никиты, и Арефа, Кесарийский предстоятель, который говорил, что мятежник был его учеником. Но патри­арх заявил императору и всем присутствовавшим: «Если Ни­ките не простят того, что он говорил против меня, я не войду в патриаршие палаты». Тогда и император нехотя даровал свое прощение и, призвав Никиту, принуждал его оставаться во дворце 10, но видя, что тот не хочет, отпустил. Никита же, страшась своих врагов, удалился в проастий Псамафийского монастыря, называемый Агафов, где и пребывал в уединении два года п.

    Тогда император в положенные праздничные дни стоял в церкви у священной преграды и плакал 12.

    Глава 17

    О ТОМ, КАК ПАТРИАРХ НЕ ДОПУСКАЛ ПРОВОЗГЛАШЕНИЯ ЗОИ В ЦЕРКВИ

    Немногим спустя члены синклита Имерий1, бывший тогда друнгарием флота 2, и патрикий Николай — оба родственни­ки Карбонопсиды3 — спросили патриарха, нельзя ли августу провозгласить в церкви 4. А тот возразил: «Не суждено этому когда-либо случиться. Мы ведь не можем узаконить грех им­ператора; хотя мы и отнеслись к нему с сочувствием и попе­чением, но отнюдь не постановили, чтобы с этих пор грех дру­гих людей встречал попечение и сочувствие. Поэтому мы и ли­шили сана священника 5, благословившего этот брак». После этих слов они смолкли рассерженные. Узнал об этом и царь, хотя делал вид, что не знает. И вновь Самона6 и другие спаль­ники пришли в патриаршие палаты, словно добрые советчики, и повторили речи тех, кто приходил прежде. Так как и они не
    добились от патриарха4.благоприятного решения, царъ негодо­вал и сердился, говоря: «Если мы ему скажем что-либо не­приятное, он покинет церковь, и последнее будет хуже перво­го»7. Сама императрица обратилась к Евфимию с послания­ми, содержащими слова мольбы, и раз и второй. На первое письмо он ответил, утверждая, что невозможно удовлетворить ее желание, а получив второе, и вовсе промолчал. Тогда, охва­ченная гневом, она обратилась к нему через одного из своих евнухов: «Разве ты не знаешь, отче, кем ты был прежде и ка­кой чести достиг благодаря мне? Что же ты не провозгла­шаешь меня в церкви, а чуть ли не поносишь и не издеваешь­ся с презрением надо мной, чей муж — император и самодер­жец, а сын также багрянородный венценосец
    s? Ты, конечно, знаешь, что я послужила причиной тому, без чего ты бы, по­жалуй, не поднялся на патриарший престол. Поэтому поспеши провозгласить меня, как это уже сделал синклит. Не то и ты, подобно твоему предшественнику, раскаешься, но будет ра­скаянье бесполезным».

    Выслушав это, патриарх отвечал ей: «Я получил этот жре­бий не от людей и не ради людей, но по воле божьей, что не­однократно открывалось мне; -по воле и неизреченному прови­дению бога, отделившего меня от чрева матери моей и по не­изведанным своим решениям призвавшего меня к этому жре­бию, церковь, которую он спас своею кровью, была вручена мне — то ли на мое испытание, то ли для моего осуждения, то ли — если осмелюсь так сказать — от преизбытка его доб­роты на пользу моей смиренной душе. Я страшусь этого и в страхе дрожу (ибо не знаю, что ждет меня в будущем веке) и 'Никогда не буду внимать говорящим: — Возьми блага твои в жизни твоей9. Как же ты осмелилась сказать мне это?! По­размысли не страшно ли тебе? Не трепещешь ли? Не це­пенеешь ли, подумав, кто ты и что ты содеяла? Пожалуй, когда ты увидишь своего сына всеми прославляемым импера­тором с диадемой на голове, ты не будешь возносить молитвы, не восславишь, не возблагодаришь так судившего господа на­шего, коль скоро ты в гордыне презираешь церковь, требуя не­возможного, возвеличиваясь и возносясь сверх меры. Да бу­дет тебе известно, что никогда в те немногие дни, какие я про­веду в церкви, имя твое не будет ни провозглашено ни вписа­но в священные диптихи 10. Что же касается того, о чем ты мне писала, делай, как хочешь, а я не стану раскаиваться. Готов я не только сойти с престола, но и быть изгнанным из самого города». Выслушав это, она разгневалась в сердце своем и вскоре объявила ему: «Как твоя святость знает, благословив­ший нас священник, изведав оковы эпитимий, добивается раз­
    решения от них. Итак, поспеши послужить святому императо­ру, и н;Ш, и особенно твоему преемному сыну Константину Багрянородному. Ужели и в этой малой просьбе мы не будем иметь успеха? Тебе ведь дана власть — кого разрешать, а ко­го и вязать» п* :А он отвечал ей: «Мой ответ ясен из содержа­ния его повелительного письма. Ибо, как ты сказала, мне да­на власть вязать и разрешать, и его, поступившего вопреки канону, я не только связал, но и вовсе лишил сана священника и отстранил от богослужения. Он ведь изгнан, как все знают, и из-за него не затрудняй меня никогда, ибо я не стану тебя слушать...»

    [Потеряна целая тетрадь]

    Глава 18

    [ОБ ОСКОРБЛЕНИЯХ, НАНЕСЕННЫХ ПАТРИАРХУ И МИТРОПОЛИТАМ]1

    «...[Когда призовут?] тогд и мы явимся, имеяих[?1в руках, и он услышит от нас, чего не ждет». Долго они спорили между собой и обдумывали и, наконец, разделившись на партии, ре­шили сопротивляться. А пастырь, воистину незлобивый и ли^ шенный всякой хитрости и лукавства, говорят, сказал им: «Гос­пода мои, владыки и братья, если из-за меня происходит вся эта смута, угрожающая церкви и вашей святости, пусть уж я* оставив церковь, брошусь в пучину, вы только спасайтесь, и примиритесь между собой. Пусть я буду избит каменьями; сожжен, изгнан — вы только оставайтесь в мире и спокой­ствии».

    Тогда сказал ему великий в речах2 Арефа: «О владыка, если так ты поступишь, ты ото всех услышишь: Бежал ми- стий3, ибо он мистий и не радеет об овцах». А почтенный ста­рец отвечал ему: «Если вы усматриваете пользу в моем пребы­вании здесь, то я — ради церкви, ради любви к вам — не по­щажу и своей жизни. Того, однако, боюсь, — если они нагря­нут на нас с нищим народом 4, — как бы мы сами не оказа­лись причиной обрушившихся на нас бед. Однако да будет воля божья».

    Так все упорядочив и простившись друг с другом, они pav зошлись. Не скрылось это от патриарха Николая 5. И на еле? дующий день, явившись к императору 6, он сказал: «Твои по­становления презрел не только Евфимий, но и митрополиты. Они даже не удостоили ответа просьбу твоей царственности относительно, грамот об отречений». А тот заявил ему: «Ты
    патриарх и знаешь точный смысл канонов: поступай с этими людьми, как хочешь». Услышав эти слова, Николай восполь­зовался желанными обстоятельствами, и чего он только не придумал, чего не совершил во вред и самому незлобивому от­цу Евфимию и его епископам7. Тотчас же он приказал послать вооруженных мечами сатрапов, чтобы они привели к нему в катихумении
    8 Великой церкви митрополитов, но лишь пяте­рых. Ведь он опасался иметь дело с большим числом отцов, боясь, что они, получив возможность говорить, выдвинут про­тив него серьезное обвинение. Привели только четверых, а именно: Димитрия Ираклийского, Григория Никомидийского, Гавриила Анкирского (который подарил патриарху Евфимию омофор священномученика Климента) и Илариона Иераполь- ского, который затем получил шесть пощечин; Петр Сардский 9 бежал и не был найден, хотя его больше других разыскивали; сидя у себя, Николай начал их поносить 10. Они стали ему ре­шительно противоречить, и тогда он, перестав, велел прочитать то, что сам сочинил. Когда же они возразили и против этого, обличая его во лжи, он в гневе поднялся и, пройдя к импера­тору, сказал: «Эти отрешенные, забыв о -своей жизни, говорят вздор о том, что жизнь твоя скоро-де будет пресечена, и твер­дят мне: — Не слишком заботься об императоре, который ско­ро погибнет. Станешь ты искать его в будущем году и не най­дешь» 11.

    Тогда легкомысленнейший император,, охваченный гневом, готов был приказать тотчас же избить их и сослать, только один из спальников, как бы побужденный богом, остановил его гнев, сказав: «Не пристало тебе, господин, по словам одной стороны без расследования осуждать другую». Тут царь оду­мался и отложил наказание. Когда враг увидел, что его же­лание не осуществилось, он попытался повредить им другим способом и, придя к императору, сказал: «Я знаю, что твоя царственность нуждается в золоте на государственные расхо­ды. Когда я раздумывал над этим, мне пришла в голову одна мысль: осуществив ее, ты сможешь внести в царскую казну 12 до 150 кентинариев» 13. А царь, обрадовавшись, спросил: «От­куда их взять, скажи нам?» Николай продолжал: «Твоя цар­ственность пошлет подходящих людей для сбора податей. Пусть они, взяв с собою закованных в кандалы митрополитов, отправятся в их области 14, обследуют их и составят опись по­датей 15 начиная с того времени, как меня свергли с престола, и до сегодняшнего дня. Когда это будет сделано, государство получит значительную помощь». Выслушав его, легкомыслен­нейший царь приказал немедленно это выполнить. Явились сборщики, всегда готовые притеснять, но нигде не нашли ни
    единой золотой монеты. Рукоположенные Евфимием иерархи, раздавшие все беднякам, убедили сборщиков возвратиться, не добившись успеха, хотя те и не-хотел», — сами 'бедняки уверя­ли их, что ежедневно получали милостыню. Услышав это от облагодетельствованных, посланные ни с чем явились назад, весьма восхваляя почтенных иерархов16.

    Тогда, потерпев неудачу с митрополитами, творец раздо­ров двинул все войско против незлобивого пастыря. Воссев на судейское кресло17 во дворце, в колоннаде, называемой Магнавра 18, он приказал, чтобы вместе с ним заседали и не­которые члены синклита. Большинство, зная замыслы Нико­лая, покинуло дворец, остались лишь немногие. Когда он уви­дел, что приготовленные кресла пусты, а приглашенные мед­лят, он вместо тех, кого ждали кресла, призвал присутствовав­ших там людей, прибывших из Сирии, по виду измаилитов19. Затем Николай приказал, чтобы предстал Евфимий, божий иерарх, со своими епископами. И он прибыл, нисколько не гневаясь и не сердясь, но невозмутимо стоял, совершенный ра­зумом. А враг его, бросая убийственные взгляды, заявил ему: «Скажи мне, неразумнейший из всех людей, толкователь снов покойного, когда-то царствовавшего Льва, почему ты еще при моей жизни присватался к обрученной со мною церкви и, изгнав меня, внес в нее мерзость?» Евфимий отвечал: «Ты сам и внес в нее мерзость и сам себя изгнал из нее, прислав вместо одного три отречения. И если прикажешь, я скажу и об этой мерзости, и о причине твоего изгнания. Я ведь могу, ес­ли бог даст силу, обличить тебя и представить перед лицом твоим твою несправедливость». Ошеломленный этими словами и пораженный его смелостью, Николай кипел гневом и тот­час приказал пригодным для этого служителям тут же, в си­недрионе, нарушив порядок, сорвать с него одежды и отлу­чить от церкви.

    Глава 19

    ОБ ОТЛУЧЕНИИ ПАТРИАРХА ОТ ЦЕРКВИ И ОБ ОСКОРБЛЕНИИ

    СВЯТЫНЬ

    Тогда можно было увидеть жалостное зрелище, печальнее которого никогда и не бывало. Ведь сорвав с него омофор, они, подобно диким зверям, стали попирать его, презрев изобра­жение креста1. Так и всю священную одежду, разорвав в клочья, топтали, не пощадив монашеской мантии. Когда же прислужники увидели, что господин их веселится и радуется этому, они стали рвать Евфимия за бороду, ударами опроки­
    нули его наземь и, пока он лежал на полу, били ногами в бок, оплевывали, ударяли кулаками в лицо. В это время судья приказал своим оруженосцам поднять Евфимия, чтобы тот отвечал на его вопросы. Один из его подручных, великан, об­ладавший огромной телесной силой, Иоанн, по прозвищу Ма- нолимит, стоял, ожидая знака господина, чтобы проявить свое искусство. И вот он нанес Евфимию два удара, и выпали у него два зуба, а затем так стукнул по затылку, что оставил его бездыханным и безмоланым. И упал Евфимий на ступени Магнавры 2.

    Если бы не подобрали его достойный муж по имени Пет- рона, происходивший из Трифиллиев3, и еще трое других, он бы, пожалуй, лишился жизни в мученическом подвиге. Подняв Евфимия, они вынесли его и едва смогли привести в чувство, плеснув в лицо водой. После этого старец снова хотел пойти на суд, но ему воспрепятствовали знаменитый Трифиллий и бывшие вместе с ним богобоязненные мужи. Но когда они ста­ли горевать и оплакивать то, что произошло, обратился к ним отец с такими 'Словами: «Не огорчайтесь, дети: нынешние вре­менные страдания ничего не стоят в сравнении с грядущей славой. Нет ничего приятнее, я думаю, чем с благодарностью принимать все превратности, нет ничего слаще, чем умереть невинным» 4.

    И вот снова враг призывает его на борьбу. Однако от бога посланный ему в помощь Трифиллий не позволил Евфимию идти одному, но вошел вместе с «им, благородно и смело об­личая врага и возражая ему. И вновь сказал Евфимию судья: «Где теперь твои олимпийские оракулы, прорицания, открове­ния и бесконечные пророчества, которые ты давал своему за­щитнику Льву, ныне покойному? Воистину, все преходит, все погибает. Попробуй-ка возразить мне». Евфимий отвечал ему: «Если бы кто-нибудь другой был судьей, а ты находился в числе тяжущихся, я бы с божьей помощью имел силу возра­жать и противостоять тебе. Но поелику это не так, напомню тебе пророческое слово и ничего больше не скажу: — Доколе нечестивый предо мною... — и дальнейшее»5. И хотя многое после того говорил ему враг, он не удостоил его даже единым словом, но пребывал в полном молчании. Тогда тот повелел немедля осудить Евфимия на ссылку в Агафов монастырь, чта тут же и было сделано.

    ■После этого владыка Николай вышел из дворца на глав­ную улицу 6 и явился на так называемый Форум7, чтобы пред. всеми показать себя главой патриархии и первым среди епис­копов. И вот, окружив себя одним .простонародьем и нищими 8, он вошел в церковь, чтобы отслужить божественную литур­
    гию9. Вступив в алтарь божий10, он прогнал священников,, остановил богослужение; сняв священные одежды с престола, приказал вымыть его водой и губками, провозглашая в то же время: «Боже, язычники пришли в наследие твое» п; не ведал мудрейший, что тот язычник, кто совершает языческое. Воисти­ну, по делам своим он нашел подходящее пророчество. Затем он приказал возлиять святое миро 12.

    Всем, кого новомученик Евфимий на основании обвинений отрешил от священнослужения, он без всякого расследования повелел служить. Тогда пришел к нему священник13, который бесславно совершил беззаконное благославление императора, и как только стал обвинять Евфимия, тотчас же получил об- ратно свой сан и священство — за то, что поносил патриарха Евфимия. Но и после всего этого не прекратился великий гнев и мщение врага, и он приказал удавить принадлежавшего Евфимию осленка 14. Когда помощники Николая стали гово­рить, что это недостойное деяние, которое принесет ему вели­кий; позор, он сказал им: «Что ж! Если вам это не нравится, пусть будет написан и повешен ему на шею питтакий, глася­щий, что человек, уличенный в попечении о пище и питье это­го осленка, сделается врагом самодержца и императора Алек­сандра и безупречного патриарха Николая. Если вина его будет доказана, его подвергнут побоям, остригут, лишат иму­щества и вышлют из города». О глупость и гневная бесчув­ственность! Не хватало, чтобы таким образом имена их были выставлены к позорному столбу на злорадство и осмеяние жи­телей Константинополя. Невинный этот осел скитался повсю­ду, был нещадно бит, умирая с голода забрел на ипподром, и тогда кто-то из бедняков 15, сжалившись, бежал вместе с ним ночью.

    Наступило воскресенье, и Николай, собрав всех своих, пре­дал анафеме, изгнанию и отлучению не только Евфимия, но и всех окружавших патриарха, и тех, кто рукоположил его, и служивших вместе с ним, и им рукоположенных, скрепив это решение ужасными клятвами и собственной подписью. Это было неугодно его близким, однако они, хотя и пытались поме­шать тому, чтобы это было записано, не отвратили вспышки его мстительности.

    Глава 20

    О  ПЕРВОПРЕСТОЛЬНОМ АРЕФЕ И БЫВШИХ С НИМ МИТРОПОЛИТАХ

    Первопрестольный Арефа был известен не патриарху, а императору того года 1. И вот Николай попытался подвергнуть
    эпитимье и Арефу. А тот объявил ему: «Я не столь велик ду­шой, как патриарх Евфимий, и не столь прочный адамант2, чтобы все достойно сносить, не возражая. Да будет тебе изве­стно, что ни я, ни единодушный со мною святой собор не при­знаем и не называем тебя ни первосвященником, ни иереем, никто из -нас никогда не станет служить вместе с тобой, ибо прежде ты смутил и потряс божью церковь, затем представил собственноручные отречения, и не раз, и не дважды, но триж­ды, и все они у нас сохраняются. Что же ты не одобряешь то, как было решено твое дело в соборе? Как только ты не уби­ваешь, подобно Каину, который захватил Авеля одного в до­лине
    ?3 Настанет все-таки день4, когда вновь запоют лебеди и галки умолкнут5. Какими канонами ты руководствовался, когда проник в церковь? Собрание каких иереев подготовило твой вход в храм? Мы ведь знаем, что беспорядочная и отвер­женная толпа лавочников и поваришек6, вооруженная палка­ми и дубинами, встала на твою сторону и восстановила в церк­ви. Тебе, так мыслившему, и надобно было иметь подобных спутников, сопровождавших тебя и посадивших на престол. Раздумывая об этом, разве ты не дрожишь и не боишься, что по-разбойничьи вломился в церковь и все совершил вопреки канонам? Кроме того, отлучаешь епископов и священников, ты, который раньше, нежели всех других, себя отлучил, отторг и отнял от честного тела церкви! Но что много говорить? При­дет и наш черед говорить в уши слушающих».

    Когда патриарх Николай услышал это от референдария7, он, словно из уважения к добродетели Арефы, на некоторое время притих. Затем в числе первых своих благих дел он бла­гословил союз все более впадавшего в безумие 8 императора с девкой, тогда как законную жену его патриарх, послав свое­го сакеллария, насильно постриг вместе с ее матерью в жен­ский Месокапильский монастырь 9, несмотря на то что она дол­го жаловалась и оплакивала эту несправедливость. Кто изо­бразит все ужасы, которые произошли за это время? Отлуче­ние епископов и изгнание иерархов, перемещение священников и игуменов, осквернение трупов! Да будет это предано бессла­вию — мы ведь не слыхали, чтобы так поступали даже ино­верцы.

    Отец же наш Евфимий удалился после многих надруга­тельств не только из церкви, но и из города и сменил почесть первосвященства на философское смирение; снова, предав­шись истинно мирной и спокойной жизни, он проводил время в многоразличных подвигах в основанном им Агафовом мона­стыре. Он ничего другого не говорил, как только: «Да будет воля господня» и «Да будет благословенно имя господне»*

    Праведник, перенесший такие испытания, он пребывал в по­стах и молитвах. Однако не следует оставлять без внимания события, которые произошли далее; должно посмотреть, что случилось с нечестивцами, какая гибельная пучина их погло­тила.

    Император Александр, потеряв мужскую силу 10, обратил­ся iK магам, и они довели его до нечестивых поступков. Мед­ные изображения зодиака на ипподроме он облачил в одеж­ды, воскурял им фимиам и освещал поликандилами и тогда- то получил невидимый удар в самой кафисме 11 на ипподро­ме, точно второй Ирод12. Страдавшего от страшных и невыно­симых мучений его подняли и внесли во дворец 13.

    Глава 21

    О  СМЕРТИ АЛЕКСАНДРА И ПРИБЫТИИ В КОНСТАНТИНОПОЛЬ КОНСТАНТИНА ДУКИ

    Когда патриарх увидел, что император при смерти, он на* писал Константину, сыну Андроника Дуки ху чтобы тот поспе­шил овладеть городом прежде, чем кто-либо другой захватит царскую власть. На следующий день император, уже умирав­ший, призвал патриарха и назначил его опекуном царства вместе с магистром Стефаном, магистром Иоанном по прозви­щу Элада, ректором Иоанном 2 и Евфимием 3. В это время Зоя, воспользовавшись обстоятельствами, явилась во дворец, что­бы в последний раз повидаться с умиравшим царем. Тут пер­восвященник стал раскаиваться, что писал сыну Дуки, и раз­думывал, как бы погубить его, когда тот прибудет. Александр же, страдая от гниения и болезни срамных частей, умер по­стыдной смертью на тринадцатом месяце своего правления 4.

    Еще не была совершена церемония третьего дня 5, как явил­ся сын Дуки — Константин и стал показывать всем письмо патриарха. Когда тот, находившийся во дворце, услыхал об этом, он разгневался в сердце своем и стал поднимать и вос­станавливать людей против Константина; он носил на руках и показывал в палатах и на площади еще юного самодержца- императора, не переставая побуждать людей сразиться за царя и предать бунтовщика смерти. Все и произошло согласно его желанию, или, лучше сказать, по его приказу. Сперва во вратах Халки6 был убит патрикием Гаридой сын бунтовщика Григора; затем и самому Константину, отцу его, в то время, как он громко бранил патриарха, воины этерии отсекли голо­ву, воспользовавшись тем, что его конь поскользнулся на сту­пенях Халки7. Я умолчу о том, как гибли другие люди, об уда-

    pax, нанесенных палицами и копьями, о виселицах, которые были поставлены повсюду, о множестве умерших от стрел. Что мне много рассказывать? Ведь в тот день из-за великого •нечестия [Николая?] погибло 800 человек, как говорили те, кто хоронили мертвецов и потому были хорошо осведомлены 8. Та­ковы благие дела безупречного первосвященника.

    Иерарх, избавившись от забот, порожденных этой смутойг вооружился против Зои, матери нового самодержца, и, изгнав ее из дворца, заставил всех членов синклита и епископов соб­ственноручно подписать обещание, что они ее отныне не при­мут, не станут считать царицей, не допустят во дворец и не бу­дут прославлять как императрицу. Но не прошло и четырех месяцев, как он по своей воле привел ее обратно и во дворце постриг, дав ей имя Анна и объявив своей духовной дочерью. Она же, считая принятие монашества нежелательным, притво­рилась больной и испросила себе мясной еды, каковую иерарх: и приказал ей дать в самый день пострижения 9.

    Враждебно относясь к своему духовному отцу, она искала подходящий случай, чтобы не только вывести его из дворца„ но и изгнать из города. Так как все управление дворцом нахо­дилось в его руках, он сделался всем ненавистен — не только чужим, но и тем, кто считался ему близким. Зоя составила против него заговор и приказала его запугать, послав в спаль­ню иерарха 50 человек, грозных своим видом и поведением: они обнажили мечи и толпились в олочивальне. Перепуган­ный этим, Николай тотчас поднялся с постели и, быстро пройдя через верхние переходы, побежал в церковь, где он не был уже около восьми месяцев 10. Он пробыл в святом алтаре 22 дня как беглец11, подолгу молясь каждый день и прося, чтобы ду­ховная дочь разрешила ему вернуться. Она не соглашалась на просьбы Николая, опасаясь его лукавства.

    В это время она объявила блаженному Евфимию: «Наша царственность вместе со всем синклитом и через меня вся цер­ковь приглашают тебя снова занять престол. Забудь то, что ты прежде говорил обо мне, возгласи меня вместе с сыном- самодержцем в церкви, и ты получишь престол. Мы ведь не считаем священником того, кто теперь служит, — он убийца и грабитель. Не медли, отче, господин мой и владыка, прийти в. твой Псамафийский монастырь, и там мы тебя примем».

    Он же ответил ей: «По непостижимым божьим решениям я нашел мой путь, о котором давно мечтал, и не следует мне оставлять его и менять на другой; молюсь я богу, чтобы здесь мне дано было встретить конец жизни. Ты же не старайся с та­ким рвением, чтобы твое имя было возглашено в этом непроч­ном и преходящем мире, но лучше позаботься о вечном, беско-

    Печном' и -бессмертном веке. Ты ведь и сама знаешь, что здесь- все тень и сон,.все ненадолго является и скоро исчезает. Итак, да не будет у тебя обо мне никакой думы и заботы, и не по­носи ты архиерарха, не язви его. И я уговариваю, прошу и умоляю тебя, не тревожь меня по таким делам»-

    Тотчас же после того как Евфимий таким образом ответил, в Агафов монастырь стали являться толпы епископов и свя-- щенников, изгнанных Николаем из церкви. Они привозили святому отцу благие, как им казалось, вести. А он решитель­но заверял их, что это не может произойти: «Ведь если я по­слушаюсь ваших просьб, то тогда я, пожалуй, буду изгнан с престола, который я больше всего люблю — с престола раская­ния. Ведь я знаю, что вас толкает желание возвратиться в цер­ковь и получить ваши престолы. И вот я свидетельствую вам перед лицом здесь присутствующих ангелов и людей, что вы самим архиерархом будете приняты в церковь и получите свои престолы — только благодарите бога и терпите. Это мне ■сегодня ночью, когда я молился, открыл господин и владыка мой Игнатий 12, объявивший, что в десятый год правления принявшего теперь скипетр царя будет установлен полный мир и совершенный порядок 13. А вы, когда это случится, помяните мое ничтожество». Сказав это, он отпустил их.

    Глава 22

    О  ПРИМИРЕНИИ ОБОИХ ПАТРИАРХОВ

    Не осталось это неизвестным патриарху Николаю. До сих пор он не переставал строить козни, употребляя все средства, чтобы изгнать отца из Агафова монастыря и сослать в дале­кие и недоступные места; теперь же, полностью убежденный в его отказе от власти, неоднократно посылал к нему просить примирения и уговаривал открыть ему свои желания. Когда истекли 22 дня после бегства владыки, явилось к нему несколь­ко спальников: они принесли патриарху прощение от Зои (не­когда Анны) и потребовали, чтобы он дал письменное обеща­ние возгласить ее в церкви вместе с сыном-императором, бла­гословить ее как августу и никогда без приглашения не при­ходить во дворец. Скрепив обещания своей подписью, иерарх вышел из святого убежища.

    Через некоторое время он пришел в Агафов монастырь, чтобы увидеть своими глазами заключенного там и примирить­ся с ним; он попросил у него прощения за все, хотя кое в чем и поспорил. И вот, побеседовав с ним об установлении проч­ного мира, он обнял Евфимия и, попрощавшись, ушел. С тех

    пор он часто приходил и понуждал отца поведать ему о своих желаниях. Однажды, когда они беседовали, возразил ему бла­женный Евфимий: «Я никогда не имел желания, владыка, вы­ступать против тебя- Когда же я начинаю раздумывать, как это у нас случилось, ум и рассудок мои страдают, и я прихожу в ужас; да и ты, если захочешь вспомнить о прежних днях, увидишь, мне кажется, что я часто вместе с тобой выступал на защиту друзей и тебя защищал против твоих обвинителей. Ты сам знаешь, что 'когда Самона стал непристойно бранить тебя, то я решительно воспрепятствовал, угрожая эпитимьей. Ты знаешь, что когда на тебя пытались возложить ответствен­ность за нападение на императора в храме священномученика Мокия, ты явился в мой Псамафийский монастырь, прося ме­ня быть твоим посредником, — и тогда я, придя во дворец, долго умолял и убеждал императора, который горячо любил и уважал тебя, совершенно не обращать внимания на тех, кто связывает твое имя с этим делом. Не стану говорить о повино­вении и благорасположении к тебе самому и к церкви, о чем и ты, владыка, и все твои знают». А Николай отвечал ему: «Мне известны все эти благие твои дела. Но под конец, отче, ты погубил меня и поступил со мной наисквернейшим обра­зом». — «О чем это ты?» — спросил Евфимий. «Ты изгнал меня с престола и занял его».

    Тогда Евфимий воскликнул громким голосом: «Господи боже мой! Если я это сделал, если я старался изгнать его с престола, если есть грех этот на руках моих, пусть буду я ли­шен вечного царствия твоего! Однако ведь всем известно, что я принял власть не по своему желанию, но покорившись на­стояниям и уговорам царя и всего синклита, более того — по побуждению собственных твоих епископов и по решению пат­риарших местоблюстителей. Они бы принудили тебя принять ее, если бы своими тремя отречениями ты сам не отделил себя от церкви, которая, осиротев, пребывала в беспорядке. Все уп­рашивали меня принять заботу о ней, и не только люди мир­ские, но и самый собор. И я принял бремя первосвященства, подчинившись им во всем: не пренебрег я решениями патриар­ших престолов и не вверг церковь в смуту. Из-за этого меня постигли величайшие испытания, порожденные ненавистью — слава святому богу, столь обо мне заботившемуся!» — «Но прелюбодейный брак, — вновь сказал Николай, — ведь он противоречит канонам». А Евфимий отвечал ему: «А этот брак, хороший или дурной, произошел в твои дни. Поэтому и свя­щенника, который дал бесславное благословение, я, разыскав, связал нерушимыми оковами, как дерзнувшего действовать без решения собора,— ты же, святой владыка, разрешив его
    от оков, позволил ему совершать богослужение. Что же я сде­лал противозаконного, допустив в церковь до священной пре­грады императора, плачущего и раскаивающегося, наказан­ного 1 и любящего, да и то по решению патриархов и всего святого собора?» Сказал Николай: «Ведь собор собрался не для установления справедливости, а для отвержения ее»- Тог­да возразил ему отец: «А собор, созванный тобою в Магнавре, чтобы предать нас незаслуженной смертной казни, разве имел лучших отцов?» Сказал Николай: «Отче, в твоих словах скво­зит гнев на нас». А тот ответил: «Отнюдь нет, только ты слу­шай, что говоришь, и не так уж обвиняй нас, выставляя себя совершенно невинным. Все мы люди и все подвержены греху». После этого он замолчал, ничего больше не добавив, и они, вместе откушав, установили полный мир, и, попрощавшись, расстались2.

    С тех пор в Агафов монастырь стали каждый день прихо­дить многочисленные посланцы из патриарших палат, и пат­риарх Николай настолько полюбил блаженного Евфимия, что если бы не помешали его решению некоторые митрополиты, он бы, пожалуй, побудил его перейти в Псамафийский мона­стырь. Они же так ему говорили: «Если ты побудишь его пе­рейти в город, все будут убеждены, что его ужасные страда­ния были несправедливы и незаслуженны; ведь уж и так — пока он еще живет вне города — все его за них восхваляют и прославляют. Не следует и после смерти привозить его тело в город, ибо он действовал против нас и вопреки канонам». Выслуша<в это и следуя их желанию, Николай оставил Евфи­мия в изгнании на пять лет и шесть месяцев.

    В июле месяце патриарх Николай отправился в монастырь великомученика Пантелеймона на Стене3. Отец наш Евфимий просил его после окончания праздника прийти к нему и в пос­ледний раз проститься. Патриарх, не откладывая, на другой же день пришел к нему. Когда он увидел, что Евфимий болен и едва может говорить, он промолвил: «Скажи, отче, что случи­лось, скажи что-нибудь». Сделал он это, желая побудить его к речам. А тот сказал: «Не для смуты и раздора затрудняем мы твою святость, владыка, но чтобы увидеть тебя и обсудить с тобою дела мирные и полезные». Патриарх заметил: «Все сло­ва твои для меня дороги: говори же, что ты хочешь». Евфи­мий ответил: «Ты, владыка, говоришь и правильно говоришь, что я недостойный: да, я таков. Знаешь ведь, что оба мы на­ходимся -перед престолом Христа и один он, судья нелицепри­ятный, ведает достойного и недостойного». Сказав это, он по­пытался приподняться на ложе и, склонившись, просил проще­ния. «Итак, я отправляюсь, владыка, — сказал он, — по пути
    отцов моих, удаляюсь в иной мир, к царю, который никогда не, ошибается».

    Тут и патриарх Николай бросился наземь, говоря: «Скорее должен просить прощения я, причинивший тебе много зла по. клевете злорадных». И можно было видеть, как долгое время просили они друг у друга прощения. И всех, кто там находил­ся, охватило изумление, так что все о*ни восславили бога, во­истину позаботившегося об их делах в своем неизреченном ми­лосердии. Наконец, после того как Николай и Евфимий дали друг другу прощение, они, плача, обнялись в последний раз и я -расстались, проливая слезы-

    Глава 23

    О  ПОСЛЕДНЕМ УВЕЩЕВАНИИ ОТЦОВ ПСАМАФИЙСКОГО И АГАФОВА МОНАСТЫРЕЙ

    Наступило второе августа, когда справляется память пер­вомученика Стефана *, и наш во святых отец призвал всех мо- яахов Псамафийского монастыря в Агафов; точно так же он призвал к себе всех находившихся в Агафове монастыре. Он заговорил об устроении обоих монастырей, сказав, что в Пса- мафийском должно быть 24 брата, посвятивших себя богу и ревностно преданных церкви. «Я убеждаю вас вручать управ­ление по очереди троим, служившим мне, мною избранным. По общему решению братьев после них вы поставите пастырем того, кого бог одобрит и вы захотите. Также повелеваю я, что­бы в Агафовом монастыре было 12 братьев, посвятивших себя богу и ревностно преданных церкви, и чтобы трое, которых указало мое ничтожество, передавали друг другу власть игу­менства. А после того как они преставятся, вы поставите эко­номом 2 одного из псамафийских братьев ваших, чтобы управ­лялись оба монастыря по одному уставу3 и канону тем, кто по божьему провидению имеет власть игумена в Псамафий- ском монастыре, — все это подробно описано в моей рукопи­си об объединении 4. Чада мои! Наследие, которое вы от меня получаете, сохраняйте в согласии и братской любви и, сколько у вас есть силы, молите, да не отклониться вам от божеского пути. Итак, молитесь о моем ничтожестве, дабы исполнилось то, чего я горячо желал. Ибо если оно исполнится, я не пере­стану молить и просить за вас и каждого буду обнимать и .принимать. Знайте же, что после моей смерти вы будете пре­бывать в таком стеснении и нужде, что прикоснетесь даже к самим священным сосудам. Но господь бог пошлет вам помощь лсвыше, защитит, поддержит и не даст вам почувствовать мое
    отсутствие — только не отвергайте заповеди, которую дал вам я, ничтожнейший, и не презрите наследие, которое я в великих испытаниях и трудах скопил для вас». Так сказал отец, и все заплакали; затем он погрузился в беспамятство. Поэтому, пока он лежал молча, они вышли.

    На следующий день (это было 4 августа) отец наш Евфи- мий почувствовал себя изнуренным: начал тяжело дышать, и силы покидали его. Тогда он, понимая, что наступает конец, громко обратился к самому себе: «Итак, ничтожный Евфимий, наступило время твоего отшествия, и приблизился топор, что­бы обрубить твое бесплодное древо. Чего же ты медлишь? Что ты боишься, будучи призванным к нетленности, перейти от рабства к свободе? Ведь в том мире нет ни зависти, ни враж­ды, ни клеветы, ни полчищ опасных и злых людей. Ты уда­ляешься к всемилостивому господу. Не отчаивайся [в опасе­нии], не падай духом! Ведь он добр, великодушен, милосерд. Пусть даже ты, ничего не свершив, оказался недостойным свое­го призвания,’ все же ты пробыл 75 лет в иноческом чине. И вот ты отправляешься теперь к твоему господу-богу, к вла­дыке, которого любил с младенчества, которому служил с дет­ских лет. Поэтому не медли и не печалься. Ступай, уповая не на дела свои, но на его человеколюбие и милосердие, на не­сказанное сострадание и беспредельную доброту» [25]. Подозвав своего племянника Василия, он сказал: «Приготовь все для моего погребения, ибо завтра я отправлюсь отсюда в иной мир — так открылось мне». Тогда Василий молвил ему: «Где же ты прикажешь приготовить могилу для твоего тела?» А тот сказал: «В Псамафийском монастыре, возле священного храма Бессребреников, в расположенной с правой стороны ча­совне Предтечи, рядом с господином моим и владыкой Петром, исповедником и епископом Гордоринии». На это ответил ему Василий: «Патриарх сказал, что неугодно ми[трополитам, что­бы тело твое было перенесено в город]0

    [Рукопись обрывается]




    [1]     VE. Издание де Боора было положено в основу нашего перевода. См. также конъектуры Н. Вейса вПрат/пУл тrji 'A^abr^lazA$Yjvd>v. т. 19, 1944, аеХ. 105—136. Когда наша рукопись уже находилась в издатель­стве, вышло в свет новое издание, подготовленное П. Карлин-Хейтер и снабженное английским переводом. В меру сил мы постарались использо­вать и это издание. Помимо литературы, указанной Д. Моравчиком (Gy. Moravcsik, Byzantinoturcica, Berlin, 1958, Bd. I, S. 563), см.: H. Г. Попов, К византийской истории X века, Летопись Ист.-филол. об-ва при Новоросс. ун-те, т. IV, ч. 2, 1894.

    [2]    X. М. Лопарев, Греческие жития святых VIII и IX вв. Опыт клас­сификации, ГТг., 1914, стр. 203. — Следует учитывать также, что патриарх Евфимий никогда «е считался святым православной церкви.

    [3]    Ссылки в предисловии даются на греческий оригинал по изданию К. де Боора.

    [4] Николай Мистик утверждал, что епископы выше царей. «Еписко­пы, — писал он в послании болгарскому царю Симеону, — хотя и греш­ны, все же не имеют в вашем лице судей, iho сами являются вашими судьями, коль скоро вы принадлежите к хр.истовой пастве» *(Migne, PG, t. CXI, col. 81 А). По словам Николая, император должен был подчи­няться законам; следовало повиноваться только тем приказаниям импе­ратора, которые справедливы (например, бороться с врагом, заботиться о безопасности своего народа и т. д.). «Но если император, — продол­жает Николай Мистик,— .по наущению диавола прикажет что-либо про­тивное закону господнему, ему не следует повиноваться [Ibid., col. 200 sq.; В. Сокольский, О характере и значении Эпанагоги (ВВ, т. 1, 1894), стр. 36; М. Mitard, Le pouvoir imperial au temps de Leon VIMelanges Ch. Diehb, vol. I, Paris, 1930), p. 218].

    [5] См. об этом подробно: А. П. Каждан, Социальные и политические взгляды Фотия («Ежегодник Музея истории религии и атеизма», вып. II, 1958), стр. 107 сл.

    [6] Theoph. Cont., p. 2122.

    [7] Ibid., p. 167 ,8.

    [8] Э. Г фон Мур альт, Хронограф Георгия Амартола, СПб., 1859, стр. 699i7.—Очень резко эта точка зрения проводится в известном про­должателю Феофана «Житии сорока двух аморийских мучеников» (изд. В, Васильевский и П. Никитин, «Записки им п. Акад. наук», серия VIII, т. VII, вып. 2, 1905, стр. 6432; ср. также суждение Иоанна Камениаты.— Theoph. Cont., p. 503 17).

    [9] Theoph. Cont., p. 74 s-— Близкие к этому мысли развивал и Нико­лай Мистик, который подчеркивал, что не состояние церкви (наличие в ней единства или раскола и т. п.) определяет ход исторического процесса, а поступки и ошибки людей (Migne, PG, t. CXI, col. 276 D—277 В).

    2       Две византийские хроники

    » Migne, PG, t. CV, col. 516 С.

    I2   AASS, Novembris, t. IV, p. 225 E.

    [12]     В отличие от этого мы не могли бы отметить существенных эле­ментов сходства между нашей хроникой и, скажем, похвалой патриарху Евфимию, написанной Арефой Кесарийским в 917 г. и повествующей о тех же событиях.

    [13] См., например: *Житие Афанасия Афонского» («Analecta Bollan- diana*, vol. XXV, 1906, p. 25 20-27 ), где приведено письмо Никифора Фо- "йи Солунскому «судье»; см. также: «Житие Михаила Синкелла» [Ф. Шмит, Цахриэ-”,1сами («Известия Русского археол. ин-та в Кон­стантинополе», т. XI, 1906), стр. 227 и].

    [14] П. Маас считает, что письмо Арефы Кесарийского, которое аноним­ный автор приводит .в гл. 20 нашей хроники, также является подлинным посланием: О'Н приходит к этому выводу ма основании стилистического анализа текста послания Арефы^ (комменг., гл. 20, прим. 2).

    [15] Xv)7iY|v yovia. IXe^ev ъа ava£iov xfjs bs'iazX.oivama; (Theoph. Cont., p. 68823; ср.: Э. Г. фон Муральт, Хронограф Георгия Амартола, стр. 754,А).

    [16] Theoph. Cont., p. 697 i9; ср. Э. Г. фон Муральт, Хронограф Георгия Амартола, сгр. 763 17.— Эту версию передает и Константин Багряно­родный (Theoph. Cont., p. 35013).

    [17]    Ed. Kurtz, Zwei griechische Texte йЬег die hl.Theophano («Записки имп. Акад. наук», серия VIII, т. II, вы.п. 2, 1898), стр. 11 и сл.

    *9 Theoph. Cont. p. 693 15

    [19] Ibid., p. 6922i.

    Ibid., p. 668I5.

    [21] Коммент., гл. 7, прим. 13.

    [22] Коммент., гл. 11, прим. 7 и гл. 12, прим. 2.

    [23]     Коммент., гл. 20, прим. 2.

    [24] Так в подлиннике.

    [25] Две византийские хроники



  • стоимость ремонта iphone