Юридические исследования - ЛАТЫШСКИЕ СТРЕЛКИ В БОРЬБЕ ЗА СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ В 1917 — 1920 ГОДАХ. ЧАСТЬ 2. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ЛАТЫШСКИЕ СТРЕЛКИ В БОРЬБЕ ЗА СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ В 1917 — 1920 ГОДАХ. ЧАСТЬ 2.


    В 1962 году минуло 22 года со дня установления Советской власти в Латвии. Долгой и упорной была борьба латышского народа за Советскую власть, за свободу и независимость. Особенного обострения достигала она в период революции 1905 года и во время Великой Октябрьской социалистической революции, а также в годы гражданской войны и иностранной интервенции. В 1917 и 1919 гг. пролетариат Латвии добился лишь кратковременной победы: социалистическую революцию в Латвии подавили иностранные интервенты, опиравшиеся на местных контрреволюционеров. Однако борьба продолжалась, и в 1940 году латышский трудовой народ с помощью братского русского народа навсегда установил Советскую власть в Латвии, войдя в семью братских социалистических республик.


    ЛАТЫШСКИЕ СТРЕЛКИ В БОРЬБЕ ЗА СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ В 1917 — 1920 ГОДАХ

    ВОСПОМИНАНИЯ И ДОКУМЕНТЫ

                                                                                                                                                         ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК ЛАТВИЙСКОЙ ССР РИГА 1962


    Доктор исторических наук Я. П. К р а с т ы н ь, кандидат исторических наук А. И. Спресли

    ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР доктор исторических наук Я. П. Крастынь


    ФРАГМЕНТ ИЗ КНИГИ П. Д. МАЛЬКОВА «ЗАПИСКИ КОМЕНДАНТА МОСКОВСКОГО КРЕМЛЯ»

    Заговор Локкарта был одним из самых крупных контрреволюционных заговоров в первые годы существования Советской власти и, пожалуй, одним из наиболее ярких примеров необычайно наглого, беззастенчи­вого вмешательства иностранных держав в наши внутренние дела. В самом деле, ведь надо только подумать: официальный представитель иностранного государства в нашей стране, глава иностранной миссии, вопреки всем законам, нормам и правилам взаимоотношений между го­сударствами, вопреки элементарным требованиям совести, чести и мо­рали, пользуясь правами дипломатической неприкосновенности, готовит свержение того самого правительства, с которым поддерживает офици­альные отношения, и убийство его руководителей. Он подкупает граж­дан той страны, которая гостеприимно приняла его в качестве диплома­тического представителя, и швыряет им миллионы, требуя, чтобы они свергли свое правительство и уничтожили признанных вождей совет­ского народа. Что может быть циничнее и гнуснее? Причем ставится еще и цель —- страну, вышедшую из войны и заключившую мир, вновь втянуть в бойню, вновь погнать ее народ на поля сражений. Такова в основных чертах была суть заговора Локкарта, раскрытого и обезвре­женного благодаря мужеству советских людей, их беспредельной предан­ности делу революции.

    Локкарт развернул подрывную работу чуть не сразу после своего приезда из Англии в Советскую Россию. Уже весной, а особенно летом 1918 года, он установил тесные связи с целым рядом контрреволюцион­ных организаций, которым постоянно оказывал значительную финансо­вую поддержку. У него регулярно бывали представители белогвардей­ских генералов Корнилова, Алексеева, Деникина, поднявших восстание на юге России. Он был связан с белогвардейско-эсеровской организа­цией террориста Савинкова. Локкарт выдал представителям Керенского подложные документы, снабдив их штампами и печатями британской миссии, при помощи которых Керенский пробрался в Архангельск и был с почетом вывезен оттуда в Англию. Но всего этого Локкарту и его по­мощникам из британской миссии было мало. В конце лета 1918 года они попытались сами организовать государственный переворот, свергнуть власть Советов и установить в России военную диктатуру.

    Локкарт и его помощник Сидней Рейли, уроженец Одессы, а затем лейтенант английской разведки, намеревались осуществить свои дья­вольские замыслы следующим образом. Они решили подкупить воин­ские части, несшие охрану Кремля и правительства, с тем чтобы при их
    помощи на одном из пленарных заседаний ВЦИК, в десятых числах сен­тября 1918 года, арестовать Советское правительство и захватить власть. Будучи заранее уверены в успехе, агенты Локкарта установили даже связь с тогдашним главой русской православной церкви патриар­хом Тихоном, который дал согласие сразу же после переворота органи­зовать во всех московских церквах торжественные богослужения «в ознаменование избавления России от ига большевиков» и во здравие за­говорщиков.

    Сразу после переворота заговорщики намеревались, используя ими самими сфабрикованные фальшивые документы, расторгнуть Брестский мир и принудить Россию возобновить участие в мировой войне на сто­роне Англии, Франции и США.

    Членов Советского правительства заговорщики собирались отправить после ареста в Архангельск, захваченный в начале августа 1918 годи англичанами, там посадить на английский военный корабль и увезти в Англию. Так они намеревались поступить со всеми, кроме Ленина Ленина же, поскольку, как они говорили, его воздействие на простых людей столь велико, что он и охрану в пути может сагитировать, решили уничтожить, то есть попросту убить при первой же возможности.

    Для осуществления намеченных планов агент Локкарта англичанин Шмедхен в начале августа 1918 года попытался завязать знакомство с командиром артиллерийского дивизиона Латышской стрелковой диви­зии Берзиным и прощупать его настроение, чтобы определить возмож­ность использования Берзина в качестве исполнителя планов заговорщи­ков. (Кстати, мне за последнее время приходилось встречать всякую пи­санину, где Берзина изображают предателем, пособником Локкарта и т. д., и т. п. Все это — выдумка невежественных людей, взявшихся пи­сать о том, о чем они не имеют никакого понятия. Берзин — честный со­ветский командир, мужественно выполнивший ответственнейшее пору­чение и сыгравший большую и благородную роль в раскрытии заговора Локкарта.)

    При первых же разговорах со Шмедхеном Берзнн насторожился, хотя и не подал вида, но сразу же после встречи доложил обо всем ко­миссару Латышской стрелковой дивизии Петерсону, а тот сообщил в ВЧК Петерсу. Было решено проверить, чего добивается Шмедхен, и Пе­терсон возложил это дело на Берзина, поручив ему при встрече со Шмед­хеном прикинуться человеком, несколько разочаровавшимся в больше­виках. Берзин так и-сделал, тогда Шмедхен с места в карьер повел его к своему шефу — Локкарту, встретившему командира советского артилле­рийского дивизиона с распростертыми объятиями.

    Эта встреча произошла 14 августа 1918 года на квартире Локкарта в Хлебном переулке. Локкарт предложил Берзину 5—6 миллионов руб­лей: для него лично и на подкуп латышских стрелков. Дальнейшие сно­шения Локкарт предложил Берзину поддерживать с лейтенантом Рейлк, он же «Рейс», или «Константин», как быстро выяснила ВЧК-

    Берзин, отказавшийся вначале от денег, держал себя настолько ловко и умно, что полностью провел Локкарта, выведав его планы. Комиссар дивизии Петерсон представил Я. М. Свердлову после ликвидации заго­
    вора Локкарта подробный доклад, в котором, в частности, о встрече Берзина с Локкартом писал, что опытнейший дипломат «культурнейшей страны» Локкарт на этом экзамене позорно срезался, а товарищ Берзин, впервые в жизни соприкоснувшийся с дипломатией и с дипломатами,

    «выдержал экзамен на пятерку».

    17  августа Берзин встретился уже с Рейли, вручившим ему 700 тысяч рублей. Эти деньги Берзин тут же передал Петерсону, а Петерсон от­нес их непосредственно Ленину, до­ложив ему всю историю в малейших подробностях. Владимир Ильич по­советовал Петерсону передать деньги пока что в ВЧК, что тот и сделал.

    Через несколько дней Рейли пе­редал Берзину 200 тысяч, а затем еще 300 тысяч рублей, все на подкуп латышских стрелков и в вознаграж­дение самому Берзину. Таким обра­зом, в течение двух недель англичане вручили Берзину 1 миллион 200 ты­сяч рублей. Вся эта сумма надежно хранилась теперь в сейфах Всерос­сийской Чрезвычайной комиссии.

    В конце августа Рейли поручил Берзину выехать в Петроград и встретиться там с питерскими бело­гвардейцами, также участвующими в заговоре. 29 августа Берзин, получив соответствующие указания от Петер­сона и ВЧК, был уже в Петрограде. Там он повидался с рядом заговорщиков, явки с которыми получил от Рейли, и помог раскрыть крупную белогвардейскую организацию, рабо­тавшую под руководством англичан, которая после отъезда Берзина в Москву была ликвидирована.

    Всецело доверяя Берзину и рассчитывая осуществить переворот при его помощи, Локкарт и Рейли сообщили ему свой план ареста Совет­ского правительства на заседании ВЦИК- Осуществление ареста, как заявил Рейли, возлагается на руководимых Берзиным латышских стрел­ков, которые будут нести охрану заседания. Одновременно Рейли пору­чил Берзину подобрать надежных людей из охраны Кремля и обязать их впустить в Кремль вооруженные группы заговорщиков в тот момент, когда будет арестовано правительство на заседании ВЦИК- Рейли со­общил также Берзину, что Ленина необходимо будет «убрать» раньше, еще до заседания ВЦИК.

    Берзин тотчас же доложил Петерсону об опасности, грозившей Ильи­чу, и просил немедленно предупредить Ленина. Не теряя ни минуты.

    Петерсон отправился к Владимиру Ильичу и подробнейшим образом его обо всем информировал.

    Так, благодаря мужеству, находчивости и доблести Берзина, проник­шего в самое логово заговорщиков, планы и намерения Локкарта, Рейли и их сообщников были раскрыты и заговор был ликвидирован. Англи­чане намеревались сыграть на национальных чувствах латышей, думали, что латыши с неприязнью относятся к русскому народу. Матерым анг­лийским разведчикам было невдомек, что латышские трудящиеся свя­заны многолетней дружбой с рабочими России, что в рядах латышских стрелков преобладали стойкие, закаленные пролетарии Латвии, среди них было много большевиков и латышские стрелки были беззаветно преданы пролетарской революции.

    Комиссар Латышской стрелковой дивизии Петерсон, представив Я. М. Свердлову доклад о том, как был раскрыт заговор Локкарта, по­ставил вопрос: что делать с принадлежащими английскому прави­тельству 1 миллионом 200 тысячами рублей, выданными Локкартом и Рейли Берзину «для латышских стрелков», которые по указанию Влади­мира Ильича до поры до времени находились в ВЧК (Владимир Ильич в это время еще не оправился от болезни, вызванной ранением). Что ж, ответил Яков Михайлович, раз деньги предназначались латышским стрелкам, пусть их и получат латышские стрелки. Надо использовать деньги так:

    1.    Создать фонд единовременных пособий семьям латышских стрел­ков, павших во время революции, и инвалидам — латышским стрелкам, получившим увечья в боях против контрреволюционеров всех мастей и, в первую голову, против английских и других иностранных интервентов. Отчислить в этот фонд из суммы, полученной от английского правитель­ства через господина Локкарта, 1 миллион рублей.

    2.    Передать 100 тысяч рублей из той же суммы Исполнительному комитету латышских стрелков с условием, что эти деньги будут израс­ходованы на издание агитационной литературы для латышских стрелков.

    3.    Отпустить 100 тысяч рублей Артиллерийскому дивизиону латыш­ских стрелков, которым командует товарищ Берзин, на создание клуба и на культурно-просветительные, надобности.

    П. Д. Мальков. Записки коменданта Московского Кремля. Изд. «Молодая Гвардия», М. 1961, стр. 253—257.

    И. М. В АРЕН КИС.

    член Коммунистической партии с 1913 г., видный деятель Коммунистической партии и Советского государства

    УБИЙСТВО МУРАВЬЕВА'

    Об убийстве Муравьева ходит много вымышленных, неверных сказок и небылиц, которые, попадая в печать и отчасти даже в правительствен­ные сообщения, совершенно исказили действительную картину убийства

    Первоначально было сообщено, что «Муравьев покончил самоубийст­вом». Слишком много «романтики» для него. Совершенно неоснователь­ный повод окружать его имя некоторым ореолом благородства.

    На мою долю в ту ночь (при другом исходе, быть может, последнюю для многих из нас) выпала задача руководить арестом Муравьева и аги­тацией в частях, увлеченных им. Поэтому я постараюсь осветить всю эту короткую историю авантюры Муравьева в истинном свете.

    10    июля к 7 часам вечера на пароходе «Межень» приехали в Сим­бирск Муравьев со своей «свитой» и около 1000 красноармейцев. В это' время нам, в Совете, никому не было известно, с какими целями при­ехал Муравьев. Никаких предупреждений из Казани, откуда он выехал, мы не получали.

    Приехав на пристань, Муравьев потребовал, чтобы к нему на паро­ход немедленно явились члены президиума Совета, начальник связи С. Измайлов и председатель Чрезвычайной следственной комиссии тов. Левин. Ничего не подозревая, я и председатель Совдепа пошли в штаб «Симбирской группы войск», чтобы выехать оттуда вместе с остальными лицами, которых Муравьев требовал на пароход.

    В штабе пришлось несколько задержаться, пока нам подавали авто­мобиль. В это время на Гончаровской улице произошел взрыв бомбы. Мы бросились туда. Оказывается, шли три пьяных, еле державшихся на но­гах матроса, один из них около памятника бросил бомбу. Мы пытались их задержать, но они сели на извозчика и уехали.

    Мы снова направились к подъезду кадетского корпуса, где поме­щается Совет, с расчетом дождаться автомобиля. В это время прибегает молодой коммунист, работавший в Чрезвычайной следственной комис­сии. Он рассказал, что почту заняли какие-то вооруженные люди в мат­росских формах и расставляют на Гончаровской улице пулеметы.

    Вокруг нас собралось человек десять вооруженных латышских стрел­ков и настаивали, чтобы Совет немедленно потребовал убрать пулеметы

    1 Статья опубликована в сборнике воспоминаний «Симбирская губерния в 1918—1920 гг.», Ульяновское книжное издательство, 1958.

    с Гончаровской улицы. Мы им заявили, что это сейчас же выяснится. В это время на углу показался отряд, возглавляемый человеком в крас­ной черкеске и папахе. Отряд был человек в триста пятьдесят. Сзади везли по мостовой несколько пулеметов «максим». Человек в красном оказался адъютантом Муравьева, фамилия которого, каь я узнал впо­следствии, Чудошвили. Он подошел к нам и заявил:

        Кто здесь большевики и кто эсеры? Отходите в разные стороны.

    Кто-то ответил, что здесь не большевики и не эсеры, а просто «част­ная» публика.

    Тогда он спросил, где председатель Совета. Я заявил, что он может говорить со мной.

       Так я объявляю вам, что вы временно арестованы. Приедет глав­нокомандующий, тогда мы выясним.

    Я потребовал ордер на мой арест, ибо не может же каждый, кому только захочется, арестовывать.

        Дело, видите ли в том, — ответил он, — что «главнокомандую­щий» Муравьев объявил войну Германии, а с чехами мы «заключили мир», так как они наши братья (!) и тоже хотят воевать с Германией. Гражданскую войну дальше вести бессмысленно, а впрочем, мы разбе­рем, вы войдите пока в здание, — закончил он свою галиматью.

    В это время к Совету, пыхтя, подъехал броневик, а за ним другой и третий. Я быстро постарался скрыться в здании Совета, пока он говорил

    о  «блаженном мире с чехами» окружавшим его красноармейцам.

    В нижнем этаже помещалось несколько латышских рот — я напра­вился прямо к ним. Лишь только я появился, латыши меня окружили и, горячась, стали спрашивать, что случилось. Объяснил им, что Муравьев изменил, ибо его адьютант открыто говорил, что «главнокомандующий» заключил мир с чехобелогвардейцами и перешел на сторону белогвар­дейцев. Я их предупредил, чтобы никаких активных шагов они не при­нимали, чтобы не выдать себя.

    От латышей я направился в комнату президиума, но там никого не было. Подошел к телефону: центральная ответила, что сделано распо­ряжение никого не соединять. Мне еще яснее стало, что затевает Му­равьев. Я опять пошел вниз в латышскую часть. Там шли горячие споры между латышами и адьютантом Муравьева. Ко мне подбежал красноар­меец московского отряда тов. Медведь, который впоследствии оказал колоссальную услугу нашей фракции при аресте Муравьева, и, волнуясь, начал спрашивать, почему Муравьев арестовывает большевиков и правда ли это. Я ответил, что это правда. Он, размахивая кулаками, стал требовать объяснений у Чудошвили об арестах на Гончаровке.

       Как? Кто арестует? Кто говорит? — якобы удивился тот.

    Ему указали на меня.

       Я вас арестую, вы лжете- и агитируете, вам нельзя быть в частях.

    Я заявил, что у меня, конечно, больше, чем у него, прав находиться

    в части. Латыши меня окружили. Он, не ожидая такой картины, поста­рался поскорее выйти.

    Ко мне подошел тов. Медведь и просил разрешить ему убить Муравь­ева бомбой в автомобиле. Я посоветовал ни в коем случае не делать этого, ибо такое убийство может быть истолковано совершенно пре­вратно и муравьевские вооруженные части, а также броневики, окру­жившие Совет, сметут всех нас с лица земли. Самая выгодная позиция для нас пока —• это внешний нейтралитет, но все должны немедленно направиться в разные части для агитации, а также попросил, если меня арестуют, то чтобы они вынесли резолюцию протеста с тем расчетом, что этой резолюцией можно будет повлиять на отряды, идущие за Муравь­евым.

    Принимая во внимание, что фракция наша может оказаться вся арес­тованной, я послал одного товарища из московского отряда передать председателю Совдепа тов. Гимову, чтобы он скрылся п принял какие- либо активные шаги с внешней стороны.

    Часа полтора (между девятью и одиннадцатью) что-либо активного предпринять не пришлось, лишь всех красноармейцев коммунистического отряда разослали по частям для агитации.

    В 12 часов ночи пришло несколько членов Исполкома, и ими было решено созвать заседание Исполкома. Немедленно были разосланы по­вестки к отсутствовавшим членам Исполнительного комитета Совета, чтобы они собрались как можно скорее на заседание.

    Вскоре явились члены Исполкома товарищи Фрейман, Швер и Ива­нов (комиссар труда) от нашей фракции. Фракция «левых» эсеров со­бралась целиком и отправилась в Троицкую гостиницу на совещание с Муравьевым, который выдавал себя за «левого» эсера. Муравьев поехал со своим адыотантом на заседание фракции «левых» эсеров.

    Встретив Швера, редактора «Известий» губисполкома, я пошел к нему в редакцию, чтобы обсудить, как нам в данных условиях ориенти­роваться. Ясно было, что мы стоим перед фактом измены, прикрытой «левыми» фразами.

    Я попросил пригласить двух наборщиков-коммунистов. Тов. Швер быстро их нашел. Мы им поручили приготовить шрифт и бумагу для воззвания. Я сел писать воззвание. В это время коммунистами-красно- армейцами велась усиленная агитация. Вскоре пришел в редакцию Шеленшкевич, который был сначала арестован Муравьевым на при­стани, а затем явились тт. Иванов и Фрейман, и мы открыли в редакции совещание. Встал вопрос, как держаться нашей фракции.

    В дверь комнаты редакции постучал тов. Медведь и заявил, что при­шла делегация от Курского бронированного отряда и хочет с нами по­говорить. Я их попросил войти. Делегация состояла из политического комиссара отряда тов. Иванова и одного шофера (фамилию не помню). Они заявили, что им кажется, что Муравьев затевает что-то неладное против Совета. Мы объяснили, что Муравьев перешел на сторону чехос­ловаков. «В таком случае, — заявила делегация, — ни один броневик не выпустит ни одного снаряда по Совету» (а броневиков было 6).

    Я их от имени нашей фракции и партийного комитета поблагодарил и вместе с тем попросил, чтобы они вошли в соглашение с другими от­
    рядами и пулеметной ротой, которая окружала Совет, Гончаровскую улицу и ряд учреждений, захваченных Муравьевым (почту, банки и др.). потому что им это сделать удобней, чем непосредственно нам — членам Совета.

    Долго ждать не пришлось. Не успел я дописать воззвание, уличаю щее в контрреволюционности Муравьева, как явилась делегация от пуле­метной команды, которая тоже быстро перешла на нашу сторону. Мы повеселели- перед нами уже были силы, которые постоят за себя. Посо вешавшись, мы решили немедленно же, как только придет Муравьев на заседание Исполкома, арестовать его.

    А фракция «левых» эсеров в это время тоже совещалась. Нам доне­сли, что она присоединяется к предложению Муравьева образовать По волжскую республику во главе с Муравьевым.

    Приступили к организации ареста. Члены фракции большевиков предложили мне руководить этой операцией. Прежде всего встал во­прос, как организовать надежную вооруженную силу, хотя бы человек в пятьдесят, которые могли бы в случае необходимости пожертвовать собой. Ясно, что, кроме латышей, другой вооруженной силы не найти. Но вместе с тем я заявил, что необходимы люди и из других отрядов, чтобы даже в случае неудачи не одни латыши, но и другие части ока­зались вовлеченными в борьбу на нашей стороне. Решили выделить по десять человек из бронированного отряда и из московского, хотя по­следний оказался настолько революционным, что не было ни одного красноармейца, который не принял бы участия или в агитации или в охране Совета.

    Всего набралось приблизительно 120 человек. Решили устроить за­саду в двух соседних комнатах (№ 5 и № 3), а в комнате № 4 должен был заседать Исполком. Потушили электричество. Я приказал немед­ленно коменданту тов. Спирину открыть кладовую и передать москов­скому отряду пулеметы. Их расставили в комнатах, где находилась засада, и в зале, через который проходили в комнату заседаний Испол­кома. Решили, что если Муравьев явится на заседание хотя бы с пол­сотней человек, все равно открыть пулеметную стрельбу, но не дать возможности выйти из комнаты живым Муравьеву и его банде.

    Иванов, «левый» эсер, по-видимому, узнал про засаду и предложил перейти в другую комнату. Но я, чтобы избежать этого, просто объявил собрание открытым. Таким образом, вопрос разрешился, мы остались в необходимой для нашей цели комнате.

    Сделав некоторое вступление, я предоставил слово Муравьеву Я не буду писать о том, что говорилось на этом заседании. Скажу только, что «левые» эсеры «закатили» такую декларацию, что во время россий­ского соглашательства правые эсеры и то выносили более ясные и более «революционные» декларации. Наша фракция, особенно товарищи Фрей- ман и Иванов, дали Муравьеву и фракции эсеров достойный отпор, на­зывая его авантюристом и шулером. Муравьев нервничал, кусал губы.

    3    заключительной своей речи я в резкой форме заявил, что «мы не за = ас, а мы против вас».

    Фракция «левых» эсеров, встретив такое сопротивление со стороны нашей фракции, потребовала перерыва. По-видимому, они догадыва­лись, что наша фракция что-то замышляет, готовит для них неожидае- мый сюрприз.

    Надо несколько слов сказать о том, что происходило во время засе­дания за дверью, в отряде, которому было поручено арестовать Муравь­ева.

    Лишь только Муравьев вошел в комнату и закрылась дверь, как от­ряд немедленно вышел из засады и окружил комнату за дверью, кото­рая до половины была закрыта газетой, чтобы из комнаты заседания не видно было, что происходит в зале. На дверь были направлены пуле­меты, полукругом расположилось 100 или 120 вооруженных людей.

    Во время заседания за дверью произошел шум. Меня стали вызы­вать в отряд. Открывают дверь и машут рукой. Мне несколько раз при­ходилось покидать место председателя и идти успокаивать.

    Муравьев начал смутно догадываться, что что-то готовится. В один из таких наиболее шумных моментов вышел «левый» эсер Иванов, ко­мандующий симбирской группой войск. С его появлением еще больше поднялся шум. Он вернулся бледный и попросил, чтобы я вышел и успокоил бойцов. Когда я вышел, то оказалось, что был разоружен адьютант Муравьева. Адьютант подошел ко мне и попросил возвратить ему оружие. Я ответил: «Мы сейчас, товарищи, разберем, а вы пока посидите», а ответственным товарищам их отряда заявил, чтобы они зорко смотрели за ним.

    Был еще ряд подобных моментов, которые усиливали тревогу «левых» эсеров и Муравьева с его тремя телохранителями. Муравьев к концу заседания страшно побледнел, растерянно посматривал по направлению к двери, на его лице не было ни улыбки «Наполеона», ни удали «Гари­бальди», с которыми он себя сравнивал в тот вечер перед красноармей­цами.

    Я объявил перерыв. Муравьев встал. Молчание.

    Все взоры направлены на Муравьева. Я смотрел на него в упор. Нуравьев тоже. Чувствуется, что он прочел в моих глазах что-то не­ладное для себя и сказал: «Я пойду, успокою отряд». Он повернулся и направился со свитой солдатским шагом к двери.

    Для слабых момент, психологически невыносимый.

    В это время за дверью приготовились для ареста. Тов. Медведь ждал условного знака, который я должен был ему подать в нужный момент.

    Муравьев подошел к выходной двери. Ему осталось сделать шаг, чтобы взяться за ручку двери. Я махнул рукой. Тов. Медведь скрылся... Через несколько секунд[1] дверь перед Муравьевым распахнулась, блес­тят штыки...

    Муравьев оказался поставленным лицом к лицу с вооруженными, со злобно сверкающими глазами красноармейцами-коммунистамн.

       Вы арестованы!

         Как, провокация? — крикнул Муравьев и схватился за маузер, который висел у него за поясом. Тов. Медведь схватил его за руку. Му­равьев выхватил из кармана браунинг и хотел стрелять.

    Увидев вооруженное сопротивление, отряд начал стрельбу. После шести-семи выстрелов с той и с другой стороны Муравьев свалился уби­тым в дверях Исполкома, из головы потекла кровь.

    Все это.произошло в одно мгновенье. Изменник, пытавшийся нанести удар в спину Советской власти, уничтожен.

    Так кончилась предательская авантюра неудачного «Бонапарта», авантюра, которая могла бы поставить Советскую Россию перед фактом беспрепятственного занятия белочехами всего Поволжья, а может быть привести и к удушению революции.

    Муравьевщина серьезно осложнила обстановку на Восточном фронте. Если армия оказалась непоколебимой, то среди командного состава име­лись и явные предатели, и люди, обманутые Муравьевым.

    Всех, кто был в зале, охватило оцепенение, когда оказалось, что Му­равьев убит. Многие не ожидали того, что произошло, хотя нам было ясно, что Муравьев живым не сдастся.

    Вбегаю в гимнастический зал и призываю всех к революционному порядку. «Как бы ни были неожиданными и, быть может, для многих тяжелы моменты, мы обязаны владеть собой и довести до конца начатое нами!» — крикнул я на весь зал, и все встрепенулись и обернулись ко мне. — «Сейчас в виду серьезности момента, мы должны как можно быстрей действовать. Управление войсками в Симбирске в настоящий момент беру на себя я. Итак, еще раз приказываю — к порядку! Часо­вые, по местам!» — Все соглашаются.

    Быстро занимают все выходы в здании Совета, лихорадочно расстав­ляют пулеметы. Интернационалисту Райсу поручаю разоружить те ча­сти, которые шли за Муравьевым; Предиту, начальнику 2-й латышской роты, ■— защищать здание Совета в случае нападения.

    Тов. Швер, член Симбирского комитета партии большевиков, редак­тор «Известий», в эту ночь действительно доказал свою революцион­ность и преданность делу революции. Молодой, шустрый, но вместе с тем серьезный, он явился незаменимым. И надо отдать должную спра­ведливость, что значительная часть успеха операции выпала на его долю. До этого я его очень мало знал.

    Наша фракция в Симбирском губисполкоме была незначительна — всего восемь-десять человек, но в эту ночь каждый из нас оказался на зысоте положения.

    После убийства Муравьева я встал на площадке лестницы второго зтажа. Принесли воззвания, которые были отданы до заседания в типо- "рафию. Через очень короткий промежуток времени появились одна за другой делегации из отрядов с вопросом: «Где Муравьев?» Я объяснял м. что произошло, и раздавал воззвания. Они сравнительно быстро рисоединялись к нам.

    К матросам, которых Муравьев выпустил из симбирской тюрьмы и -зял для своей личной охраны, я написал от президиума записку, в
    которой предложил немедленно сдать оружие и присоединиться к Совет­ской власти.

    Матросы отдали оружие и прокричали три раза «ура» Советской власти.

    Через несколько часов освободили арестованного Муравьевым тов. Тухачевского, которому я передал командование.

    Стало совершенно светло, тихо, появились объезжавшие отряды члены нашей фракции и сказали, что все тихо, все сделано, все готово.

    Дан приказ снять все пулеметы, броневики, все принимает прежний, обычный вид.

    Закипела обычная революционная работа.


    к. И. ИОКУМ,

    политработник Латышской дивизии

    ЛАТЫШСКИЕ СТРЕЛКИ В БОЯХ НА ВОСТОЧНОМ (ЧЕХОСЛОВАЦКОМ) ФРОНТЕ[2]

    во ВРАЖЕСКОМ КОЛЬЦЕ

    Летом 1918 года положение Советской России было чрезвычайно тя­желым, можно даже сказать — критическим. Со всех сторон наседали многочисленные враги, видевшие свою цель в уничтожении молодой ра боче-крестьянской республики.

    Южную Россию оккупировали германские империалистические вой­ска. В Донской области и на Северном Кавказе генерал Алексеев только что оттеснил советские войска к Волге и Каспийскому морю и теперь проводил мобилизацию своих сил для дальнейших боев. Отняты были богатства Юга и Юго-востока, н Советская Россия остро ощущала эту утрату

    На западе — от Украины до реки Наровы — с угрожающе занесен­ным мечом в руках стояла армия Германии. На севере — в Архангель­ске и Мурманске — свои десанты высадила Англия, вместе с русскими реакционерами начавшая борьбу против Советской России. На востоке все более опасным становился чехословацкий фронт, который, как мы видим это позднее, превратился в один из самых угрожающих фрон тов.

    Империалистические тиски, как раскаленный железный обруч, охва­тывали республику Советов со всех сторон.

    Внутри страны также происходила ожесточенная борьба. Внутрен няя контрреволюция мобилизовала все свои еще не сломленные силы. Хотя Советская власть готова была твердой рукой ликвидировать вся -чую попытку выступления против пролетарской революции, враги проле ~ариата все же устраивали восстания и волнения, пытаясь свергнуть су­ществующий строй. После неудачного мятежа левых эсеров в Москве контрреволюционные волнения перебросились в провинцию, отдаваясь эхом во всех концах республики.

    Критическим было и продовольственное положение государства. Тя­желый продовольственный кризис охватил всю страну Белогвардейские восстания отрезали хлебородные области и тем самым обострили про
    доволъственный вопрос Столицы и ближайшие к ним промышленные губернии остались без хлеба, поэтому для пролетариата и беднейшего крестьянства до сбора нового урожая настали тяжкие времена. Контр революция и ее попутчики всюду, где это только оказывалось возмож­ным, старались использовать возникшие осложнения в своих целях. Надо было напрячь все силы и энергию, чтобы пережить этот мучитель ный момент.

    Настоящей регулярной армии, которую можно было бы иротивопо ставить врагу, у Советской власти еще не было. Работе по организации Красной Армии в сильной степени препятствовало то обстоятельство, что имеющиеся силы все время приходилось разбрасывать, так как не успе вал какой-либо отряд, рота или батальон сформироваться, как его сразу же бросали в бой, не обучив как следует, не объединив с другими подоб­ными отрядами в более или менее крупные войсковые части

    Только латышские стрелковые полки без сравнительно больших труд ностей уже прошли процесс организации и превратились в дисципли­нированную и организованную силу. Именно поэтому им уже с самой весны пришлось развернуть весьма энергичные боевые действия, прини­мать активнейшее участие в борьбе на многих фронтах, где шли бои с контрреволюцией. Латышские стрелковые полки были рассеяны по всей Советской России и всюду вели кровопролитнейшие бои за укрепление Советской власти.

    ЧЕХОСЛОВАЦКИЕ БРИГАДЫ

    Главные силы контрреволюции на востоке вначале набирались из так называемых чехословацких бригад, из бывших пленных империалистиче ской войны, которых российская и международная реакция ловко ис пользовала в своих целях.

    Уже в первый год империалистической войны в России был создан чешский «Национальный комитет», целью которого было основание но вого Богемского королевства под скипетром русского царя или кого нибудь из великих князей. Этот комитет взялся за создание чешских полков, которые должны были воевать против австрийцев. В этих целях велась агитация в лагерях военнопленных, но сколько-нибудь значитель ных результатов она не дала...

    Уже с самого начала 1917 года между чешским Национальным со­ветом и Францией происходили переговоры о переводе чешских войск во Францию. Однако осуществление этого перевода затягивалось, во первых, потому, что чехословаки боялись, что верховное командование французской армии может включить их подразделения в общую фран цузскую армию и тогда сформированные части совершенно утратят на­циональный характер; во-вторых, переводу чехословаков во Францию противилось русское верховное командование, которое надеялось ис пользовать их в качестве ударных отрядов на фронте. В марте Нацио­нальный совет получил от Франции значительные суммы, и это сделало чехословаков полностью зависимыми от французского империализма.

    После июльских дней 1917 года, с ростом влияния кадетской партии на правительство Керенского, последнее было вынуждено отменить свое решение о запрещении формирования чешских полков. Вербовка продол­жалась. А когда началась гражданская война и фабрики были закрыты, многие пленные оказались выброшенными на улицу, так что им волей- неволей пришлось вступить в создаваемые войска.

    Уже с самого начала Октябрьской революции между Советской нтастью и чешскими бригадами происходили столкновения. Чехов упре­кали в том, что в гражданской войне они идут против рабочих, заклю­чая различные соглашения с кадетской буржуазией, что действительно [мело место. Кадетов и командный состав бригад связывала старая .ружба. Октябрьская революция, целью которой был мир, не могла ’рийтись этим людям по вкусу, ибо путем продолжения войны они на­нялись достигнуть своей цели — создать свое королевство. Большевики ^ыли против этих стремлений. В полках чехословацких военнопленных £ыли организованы коммунистические ячейки, в Москве стала выходить 'азета чешских коммунистов, которая вела беспощадную борьбу против стремлений реакционных элементов полков. Были опубликованы доку- нты, доказывавшие, что полки эти снабжаются французским и англий- ■viiм правительствами.

    После Брестского мира полки утратили всякое значение. Они были созданы для войны с Австрией. Что же следовало делать теперь, когда Россия заключила с Австрией мир?

    Чешские полки хотели ехать через Сибирь во Владивосток, чтобы оттуда морским путем направиться во Францию. Когда германская ар­мия вторглась на Украину, чехословаки отступили к Волге. После остав­ления Украины эшелоны чехословаков начали отправляться в Сибирь и Владивосток. Большинство чехословацких солдат оказалось в поистине тяжелом положении. Отказ подчиниться союзникам означал бы прояв­ление симпатий по отношению к Советской власти и переход на ее сто­рону. Национальная вражда к Германии, а также довольно большое влияние социал-демократии на чехословацких солдат не позволяли им перейти на сторону революции. Необходимость держаться вместе и со­хранять свою боевую организацию вынуждала их быть дисциплиниро­ванными и подчиняться командному составу.

    Здесь в их среду проник также совершенно новый элемент — рус­ские контрреволюционные офицеры, вербовавшие охотников в войска Корнилова, Дутова. Определенное влияние оказывала и агитация эсе­ров, которые старались убедить чехословаков в том, что большевики-де уничтожили демократию и по Брест-Литовскому мирному договору обе­щали выдать чехословаков немцам Поскольку чехи не знали русского языка и были оторваны от общей политической жизни, их легко можно было настроить против Советской власти.

    Помимо того, в это время Советское правительство издало распоря­жение о временном задержании чехословацких эшелонов, так как оно опасалось возможного соединения чехословаков с японским десантом, что привело бы к созданию грозной и серьезной силы. Контрреволюцио­неры демагогически использовали это распоряжение в своих целях, стремясь внушить чехословакам, что Советское правительство препят­ствует их выезду, хотя оно все время старалось мирным образом до­ставить их на родину.

    После своего съезда в Челябинске чехословаки приняли решение восстать против Советской власти по всей Сибири, от Волги до Влади­востока. Это вдохновило все русские контрреволюционные силы.

    После восстания в Челябинске (26 мая) Советская власть издала приказ о разоружении эшелонов, обещая всем, кто добровольно сложит оружие, помощь и поддержку в деле возвращения на родину. Команд­ный состав чехословаков задержал этот приказ; развернулась энергич­ная контрреволюционная агитация, которая вызвала целый ряд столкно­вений и дала чехословакам возможность овладеть многими пунктами на Сибирской железнодорожной магистрали. Особенно упорную борьбу Красной Армии пришлось вести с последним эшелоном в Пензе, которую чехословаки заняли после двухдневного ожесточенного боя и отступле­ния красноармейских частей. Овладев Пензой, чехословаки отправились дальше и в начале июня с боем взяли Самару.

    К чехословакам стали присоединяться различные контрреволюцион­ные банды и казачьи отряды, поэтому восстание все нарастало и шири­лось. В Омске под защитой чехословаков образовалось «Сибирское вре­
    менное правительство», в Самаре было возрождено Учредительное со­брание, при поддержке чехословаков белогвардейцы принялись за орга­низацию «Народной армии», встречая при этом самую, активную под­держку со стороны меньшевиков и эсеров. С согласия Антанты было ре­шено «создать в Поволжье и на Урале фронт, который стал бы основой будущего антинемецкого фронта».

    Для того чтобы выполнить эт директиву, чешские эшелоны повер­нули обратно на запад и, соединившись в Заволжье с частями «Народ­ной армии» и казаками генерала Дутова, образовали таким образом Восточный фронт, который тянулся вдоль Волги и охватывал весь район Урала; ликвидация его потребовала от Советской власти большой энер­гии и усилий.

    ПЕРВЫЕ БОИ

    В первый период боев на востоке определенной линии фронта не было. Как и повсюду, в этом районе стояла так называемая завеса, т. е. пограничная охрана. Эта завеса большей частью группировалась вдоль важных дорог и главным образом вдоль железнодорожных линий. В шоне и июле бои с чехословацкими полками вели различные рассеянные русские армейские части и 4-й латышский стрелковый полк, прибывший на Восточный фронт уже в мае и с тех пор непрерывно находившийся в боях. Большинство фронтовых частей были слабо обучены и имели пло хой командный состав.

    Подпись: IllСоветам, напротив, недоставало в Поволжье очень многого. Наскоро сгруппированные боевые отряды были слабо обучены, недисциплиниро­ванны, а главное — у них отсутствовал хороший командный состав. Не было ни одного штаба, который стоял бы на уровне своих задач, много­кратно приходилось даже сомневаться в политической благонадежности штабистов. Следствием этого были неудачи и ненужные жертвы.

    Сказанное очень хорошо иллюстрируется обороной Самары, где, между прочим, латышские стрелки явились одними из первых, кто энер­гичнейшим образом преградил путь чехословакам и кому в связи с этим пришлось также понести наибольшие потери.

    Для того чтобы чехословаки не смогли перейти Волгу по Сызран- скому мосту, Самарский губернский революционный штаб выслал на­встречу им Латышскую коммунистическую дружину в составе примерно _00 человек с одной пушкой. Однако пушка испортилась, в результате чего мост был захвачен и дружина была вынуждена отступить. От Сыз- панского моста противник продвигался вперед вдоль железнодорожной
    линии фронтом, фланги которого были удалены друг от друга на 10 верст. На этом фронте протяженностью 10 верст у Безенчука советские войска, приблизительно 500 человек, предприняли наступление, и, есте­ственно, шеститысячная армия белочехов их разбила. Следующая по­пытка оказать сопротивление имела место у железнодорожного полу­станка Липяги, где советские войска установили батареи, заняли позиции и силами 800 человек организовали фронт. Все это уже заранее свидетельствовало о неравенстве сил, которое полностью подтвердилось исходом боя, — советские войска были разбиты, частью загнаны в воды реки Самары и утоплены. Здесь была окончательно уничтожена Латыш­ская коммунистическая дружина, а также мобилизованные и отправлен­ные на фронт боевые взводы местного латышского партийного района. В бою у Липяг была истреблена лучшая часть членов латышского рай­она. Причиной этого было вступление в бой в совершенно неподходя­щих условиях.

    Главнокомандующим Восточным фронтом был назначен бывший полковник Муравьев, штаб которого находился в Казани. Муравьев был типичным неустойчивым интеллигентом, из социал-демократа превра­тившимся в социалиста-революционера и наконец принявшим левоэсе­ровскую ориентацию. Подкупленный англо-французскими империали­стами, он сбежал от Реввоенсовета в Симбирск и объявил всем армейским частям Восточного фронта, что, дескать, Советское правительство в Мо­скве свергнуто (эсеровским мятежом), к власти пришли левые эсеры и что Германии объявлена война. Муравьев приказал всем воинским частям повернуть фронт на запад и направиться против немцев, которые якобы уже заняли Оршу и перешли в наступление. Предательской целью приказа Муравьева было открыть путь на Петроград, Москву и всю Советскую Россию для наступления чехословаков и белогвардейцев.

    Весь Восточный фронт, который тянулся в то время от Тюмени на Челябинск—Орск—Оренбург—Уральск, после этого приказа отодви­нулся в сторону Волги.

    В Симбирске перед его падением стоял один батальон 4-го латыш­ского стрелкового полка с одной батареей и одним эскадроном конницы. Эти боевые подразделения Латышской дивизии отказались выполнить приказ Муравьева, так как ясно видели его бессмысленность и преда­тельский характер. Зная, какую роль играют латышские стрелки в ре­шающей борьбе, Муравьев лично явился к ним в агитационных целях. Тем не менее, стрелки остались верны своей клятве, данной Советской власти, а изменник Муравьев понес заслуженную кару: он был за­стрелен.

    ОТСТУПЛЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

    Все упомянутое оказало на Восточный фронт крайне дезорганизую­щее влияние. Особенно большое смятение вызвала муравьевская аван­тюра. По всему фронту войска отступали. Сызрань и Самара были в руках чехословаков. На местах организовывались разного рода контр­революционные силы, присоединявшиеся к чехословакам. Формирова-
    лнсь новые белые полки, батареи, эскадроны, причем особое внимание уделялось флотилии.

    Немного лучшим было положение на Северном Урале, на Красно- фимско-Екатеринбургском фронте, хотя и здесь довольно сильно давали себя чувствовать неорганизованность и нехватка войск. Насчитывавшие 16 000 человек части Красной Армии были разбросаны на фронте про тяженностью в 900 верст.

    Во второй половине июля на Приволжский фронт стало посылаться все больше частей Латышской дивизии. Около 20 июля в Казань при был 5-й латышский стрелковый полк, полурота 4-го латышского стрел­кового полка и штаб 2-й бригады.

    В целях усиления обороны Екатеринбурга туда был направлен 6-й Торошинский латышский полк с батареей и кавалерийским эскадроном. В район Ижевска—Воткинска был послан также 7-й латышский стрел­ковый полк. Таким образом, на территории от Красноуфимска до Чис тополя находилась группа численностью до 3000 человек. От Чистополя до Тетюшей никаких войск не было. Между Симбирском и Саратовом находились различные формирования, созданные для борьбы с ураль скими и оренбургскими казаками.

    Было совершенно очевидно, чтр задержать продвижение противника и уменьшить панику неорганизованной массы могут только естественные преграды.

    Чехословаки напирали значительными силами. У них было много кавалерии, в то время как у нас ее не было почти совсем. В других от ношениях противник также обладал большим перевесом сил. Части Красной Армии совершенно не имели никаких резервов, и это еще более ухудшало положение.

    Вскоре после падения Симбирска в руках противника оказалось все Среднее Поволжье от Сызрани до Симбирска со всем богатым военным имуществом и судоходным инвентарем. Так, например, в Симбирске чехословаки завладели патронным заводом, в Самаре — мастерскими по изготовлению снарядов. Почти вся Волжская флотилия попала в руки противника.

    Можно было ожидать двух стратегических возможностей. Первая заключалась в том, что противник после занятия Среднего Поволжья двинется по Волге в сторону Казани с намерением после взятия Казани направиться в сторону Нижнего Новгорода—Костромы—Ярославля чтобы соединиться с английскими войсками и контрреволюционерами Севера. Вторая — что противник попытается использовать бассейн верхней Волги как самый прямой путь к центру Советской России. Ос - ществление как одной, так и другой возможности поставило бы Совет­скую власть перед лицом угрожающе рокового, решающего момента.

    Для того чтобы проиллюстрировать положение, в каком находился наш фронт, отметим хотя бы ситуацию в Казани, где располагался штаб фронта Казань фактически находилась в руках двух недисциплиниро ванных частей Красной Армии, которые соперничали друг с другом за власть в городе. Командиром одной из этих частей был левый эсер Тро фимовский, в распоряжении которого было около 700 пехотинцев и один
    эскадрон кавалерии. Он держал в своих руках весь город со всеми складами интендантства. В его личном распоряжении находилась база, состоявшая из 82 вагонов с различными продуктами и военным имуще­ством, а в порту Казани стояли два его корабля. Трофимовский не со­блюдал никаких законов и установлений Советской власти и в своей части был абсолютным владыкой. С населения он взимал контрибуцию, которую использовал для своих нужд и нужд своего батальона.

    Ничем лучшим не был и находившийся в Казани «Социалистический матросский батальон», который устроился в лучших помещениях города и получал от правительства большее жалованье и лучшее довольствие. Батальон терроризовал население и отказывался выходить на по­зиции.

    Одна артиллерийская часть приняла резолюцию, что в гражданской войне она участвовать не будет, а готовится воевать с Германией. Развал дисциплины в этой части дошел до того, что артиллеристы не хотели сами ухаживать за лошадьми и чистить конюшни. Учений не было

    Подобных частей было много. Отказ выходить на позиции и невы­полнение боевых приказов были нередким явлением. Сам штаб фронта находился в состоянии крайнего хаоса. Наводненный шпионами и раз- шчными контрреволюционными агентами, он не был в состоянии на­вести порядок на фронте и создать прочный тыл. Само собой разуме­ется, что в такой обстановке нельзя было ожидать ничего другого, кроме потерь и отступлений.

    «ВПЕРЕД! ЗАБУДЬТЕ ПРО ОТСТУПЛЕНИЕ!»

    После ликвидации муравьевской авантюры командующим Восточ­ным фронтом был назначен начальник Латышской дивизии П. И. Вацие­тис, один из тех старых офицеров, которые в дни революции шли вместе с Советской властью и сражались за нее. Одновременно с его назначе­нием и прибытием в Казань, где заново организовывался штаб фронта, прибыл также, как уже упоминалось, 5-й латышский стрелковый полк. В это время в штабе Восточного фронта в качестве члена Реввоенсовета Российской Советской Республики работал Ю. К. Данишевский. Им обоим принадлежат большие заслуги в восстановлении Восточного фронта и в создании здесь такого положения, что стало возможным ор­ганизовать решительное противодействие чехословакам, начать контр наступление, которое окончилось так плачевно для одураченных плен­ных.

    Первый приказ Реввоенсовета войскам Восточного фронта в роковой момент после столь тяжелых неудач был кратким и категорическим: «Вперед! Забудьте про отступление!»

    5-й латышский стрелковый нолк, прибывший в Казань около 20 июля, состоял приблизительно из 400 штыков и 4 пулеметов. Ему была при­дана одна тяжелая батарея.

    Прибытие латышских стрелков в Казань вызвало настоящую сенса­цию. Популярность латышских стрелков уже успела опередить их самих.

    Каждый враг Советской власти почувствовал, что прибыла преданная советскому строю сила, с которой придется считаться. Штаб фронта, чувствуя за собой реальную вооруженную опору, смог смелее приняться за работу по реорганизации и за восстановление дисциплины в дезорга­низованных частях гарннзона.

    В Казани было введено осадное положение. Латышским стрелкам было доверено несение гарнизонной службы. Началось формирование надежного гарнизона для защиты города.

    О   том, насколько прибытие латышских стрелков подняло престиж местной власти, свидетельствует хотя бы такой сам по себе незначи­тельный случай. Еще раньше был издан приказ о сдаче всего оружия, это было необходимо для того, чтобы обезопасить тыл. Но никто не об­ращал на этот приказ никакого внимания. Стоило, однако, 5-му латыш­скому стрелковому полку промаршировать со сверкающими на солнце штыками по улицам Казани, как на следующее утро сразу же началась поспешная сдача оружия.

    Стало возможным, опираясь на стрелков, взяться и за восстановле­ние дисциплины в других частях. Трофимовскому было приказано от­правиться вместе со своим отрядом на позиции. Лишь с помощью тяже­лой батареи латышских стрелков, после того как орудия ее были наве­дены на корабли Трофимовского, удалось заставить его выполнить приказ. Все же позднее он со своими кораблями бежал из Казани и в целях грабежа захватил Чебоксары. Лишь в сентябре агентам Всерос­сийской чрезвычайной комиссии удалось поймать его и расстрелять. Штаб фронта получил теперь возможность более или менее организо­вать тыл и приобрести подобающий такой организации авторитет.

    В начале августа для охраны Свияжского моста через Волгу был на­правлен 4-й латышский стрелковый полк. После падения Симбирска враг стал угрожать тылу Казани, поэтому 4-му латышскому полку было поручено охранять железнодорожный мост через Волгу, а также желез­нодорожную линию от Казани до населенного пункта Шихраны.

    3-      й латышский полк уже все время сражался против чехословаков, неся очень большие потери. Поэтому личный состав его не мог быть многочисленным и не превышал 500 штыков. Зато в распоряжении полка пыли одна легкая и одна тяжелая батареи — всего 8 орудий, а это уже превращало полк в сильную боевую единицу.

    Работа по реорганизации проводилась быстрыми темпами и на всем фронте. Все войска Восточного фронта в эти дни были разбиты на пять армий, причем последнюю, V, организовали в районе Буинска—Чисто­поля совершенно заново.

    Из центра и других концов Советской республики пока что никаких новых подкреплений не прибывало. Положение в общем продолжало ос­таваться критическим.

    Ряду латышских стрелковых полков было дано распоряжение при­быть в район боев на Среднем Поволжье. 2-й батальон 6-го латышского полка был переформирован в полк (6-й Тукумский) и спешно перебро­шен в сторону Свияжска.

    Латышские стрелковые полки уже успели кровью подтвердить свою
    преданность Советской власти. Советское правительство было уверено, что там, где сражаются латышские стрелки, нет измены и отступления, поэтому-то в самый критический для Восточного фронта момент ош> обратило свой взор на латышских стрелков.

    Вместе с тем велась лихорадочная подготовка и внутри страны. С заводов и из деревень рабочие и крестьяне вливались в формируемые части Красной Армии; все внимание было обращено на Восточный фронт

    БОРЬБА ЗА КАЗАНЬ

    4   августа два корабля Волжской флотилии перешли на сторону про­тивника, другие в ходе столкновения были отброшены, а несколько от­казались продолжать борьбу и по Волге отправились в Нижний Нов­город.

    Флотилия противника с помощью десанта пробилась сквозь плавучие посты V армии, вечером 5 августа высадила десант в порту в Казани и заняла его. Навстречу вышли подразделения 5-го латышского полка, которые разбил,и десант и часть его взяли в плен. Корабли противника огнем нашей артиллерии были изгнаны из порта.

    Однако противника эта неудача не испугала. Рано утром 6 ав­густа Казань со стороны Волги снова начала обстреливать вражеская флотилия. Появление противника для всех явилось неожиданностью; в- штабе фронта также работа протекала обычным порядком вплоть до того момента, когда неприятельские снаряды начали падать на город. Как курьез следует отметить тот факт, что наши на станции приняли выстрелы чехословацкой флотилии за учебную стрельбу Красной Армии. Только ко времени полдника было уже известно совершенно точно, что в порту столт неприятельские корабли, которые обстрели­вают город. Оказалось, что вражеская флотилия прорвалась сквозь посты нашей охраны, вызвала среди наших войск панику и теперь от­крыла огонь по городу.

    На пристань было послано несколько рот из местного гарнизона, ко­торые попытались воспрепятствовать высадке вражеского десанта. Все же наши силы были слишком слабыми, чтобы сдержать неприятеля. Особенную отвагу проявила местная татарская рота, сражавшаяся с невиданной энергией.

    В конце концов против врага было послано также несколько рот 5-го латышского стрелкового полка. Стрелки сами всей душой рвались в бой с назойливым противником. Несколько стрелков, которых напра­вили охранять местный банк, отказалось это сделать, стремясь пойти на помощь своим товарищам. (Как известно, в банке в Казани находился эвакуированный из Москвы золотой фонд. Из Казанского порта ушли все суда и баржи, в том числе и те, которые должны были в ночь с 5 на 6 августа принять золотой фонд для перевозки его в Москву, поэтому юлотой фонд остался в Казани и попал в руки белых.)

    Неприятельские цепи были очень стойкими. Несмотря на разящий пулеметный огонь, они напирали с удивительным упорством. Вот уже группа латышских стрелков, отрезанная от остальных товарищей, посте­пенно оттеснена вдоль берегов Волги вверх...

    Зажатые в кольцо, выход из которого был только один — отогнать назад вражескую цепь, латышские стрелки с обычным хладнокровием лежа, прижавшись к земле, посылали залп за залпом в ряды против­ника, который, видя безвыходность их положения, напирал с исключи­тельной энергией и упорством.

    Стал ощущаться недостаток патронов, так как не было никого, кто бы мог их доставить.

    Приходилось отступать... Несколько десятков шагов назад — и уже за спиной приток Волги...

    Без лишних размышлений часть стрелков бросилась в реку вплавь, другая часть отправилась вверх — в сторону моста, где стрелков встре­тил жестокий огонь врага. Провожаемая непрерывным градом пуль из пулеметов противника, часть стрелков переплыла речку, многих погло­тили прохладные волны... Из стрелков, которые шли вдоль набережной, часть пробилась сквозь заграждения противника и двинулась к желез­ной дороге, по которой один за другим постепенно уходили поезда.

    Тем временем противник приблизился к городу со стороны станции. Гонимые больше паническим страхом, чем неприятелем, наши рассеян­ные части отступили в город.

    Рано утром 6 августа чехословаки высадили подкрепления на обоих берегах Волги. Колонна, шедшая по правому берегу, спешила занять холм Верхний Услон, на котором были позиции, удобные для обстрела Казани. Вторая колонна заняла Нижний Услон, откуда посты Красной Армии отступили, не приняв боя.

    Вскоре противник укрепился и на Верхнем Услоне, овладев здесь двумя нашими батареями; через короткий промежуток времени белые начали обстреливать из этих орудий станцию, город и весь левый берег Волги. Несколько вражеских кораблей направились вверх по Волге в сторону Свияжска, чтобы овладеть важным в стратегическом отноше­нии Свияжским мостом. Но здесь они натолкнулись на батарею 4-го татышского стрелкового полка и вынуждены были убраться обратно.

    Часам к пяти пополудни уже были заняты все позиции, находив­шиеся за городом. Части наших войск в беспорядке отступали в север­ном направлении, а также вдоль железной дороги — на запад. Белые сконцентрировали все силы и внимание на занятии центра города и кремля.

    Вскоре в городе один квартал за другим стал переходить в руки вра­га. В конце концов и штаб Восточного фронта в гостинице Щетинкина был окружен неприятелем. Штаб защищали стрелки 5-го латышского полка, в распоряжении которых было некоторое количество пулеметов

    1    несколько орудий. Под вечер в окрестностях города показалась вра жеская кавалерия.

    На улицах происходили ожесточенные бои, в которых латышские стрелки сражались с обычным самообладанием и пылом. Помоши не было ниоткуда. Надежды, возлагавшиеся на кремль и его гарнизон, оказались неоправданными: матросы и курсанты военного училища сбе­жали, а сербский «интернациональный» батальон перешел на сторону белых.

    5-й латышский стрелковый полк, уже два дня сражавшийся за Ка­зань, был рассеян и раздроблен на маленькие группки. Но хотя полк и понес большие потери, он продолжал борьбу, постепенно отступая Hi север.

    Командующий фронтом И. И. Вациетис вместе с группой стрелков, ведя уличный бой, также успешно прорвался сквозь кольцо неприятель­ских цепей в северную часть города.

    Как только советские войска начали готовиться к оставлению го рода, даже еще раньше, восстала местная буржуазия, которая, несмотря на все предшествовавшие репрессии, все же осталась несломленной. Из окон домов на уходящих красноармейцев и стрелков посыпались пули. Враги стреляли из винтовок, пулеметов, бросали ручные гранаты. Даже из окон третьего этажа штаба в стоявшие внизу автомобили и в шофе­ров полетели бомбы. Оказалось, что царские офицеры и здесь успели пробраться в ряды Красной Армии, чтобы вести свою предательскую работу изнутри

    Рассеянные части Красной Армии отошли на запад и север. Неболь шие хозяйственные части успели выехать по железной дороге. За пол часа до занятия станции провожаемый орудийными выстрелами уехал и штаб 2-й бригады. Часть стрелков 5-го латышского полка попала в плен. В Казани остались также командир 5-го полка Бриедис и началь­ник штаба 2-й бригады Штейнберг.

    Командующий фронтом Вациетис с частью стрелков отступил в Ар­замас, отдавая по пути распоряжения и приказы о мерах укрепления пришедшего в хаотическое состояние фронта.

    В Казани вместе с учредиловцами и социал-примиренцами стала властвовать реакционная буржуазия. Временно были ликвидированы Советская власть и завоевания революции. Началась зверская расправа с пролетариатом. Тюрьмы были забиты красноармейцами и рабочими местных заводов.

    РЕШАЮЩИЙ МОМЕНТ

    Положение было серьезным, чтобы не сказать — критическим. За­хват белогвардейцами Казани, этого политически-стратегического центра, был последним предупреждением, последней серьезной утратой, после которой ситуация должна была решающим образом измениться в ту или иную сторону. Дальнейшее продвижение врага к центру России угрожало всем завоеваниям революции и ставило Советскую власть пе­ред дилеммой — быть или не быть. Восточный фронт превратился в самый опасный фронт; в этом районе все силы контрреволюции были окрылены своими успехами. Неудачи на фронте вызывали сомнение п малодушие не только в менее стойких частях армии, но и в некоторых крестьянских и рабочих районах. Помимо потерь в районе Казани, не­удачи имели место и в районе Екатеринбурга, где III армия была раз­бита и оттеснена в сторону Перми. (Под Екатеринбургом был также почти полностью уничтожен 6-й Торошинский латышский полк.) Среди многочисленных волнений следует упомянуть восстание в Ижевско-Вот-
    кинском заводском районе, что в общей совокупности сделало наше по­ложение критическим. Над всей социалистической Советской респуб­ликой прозвучал громкий клич: «Революция в опасности!» Пролетариат России, приняв вызов международной контрреволюции, с удвоенной энергией встал на защиту своего социалистического государства.

    В этот момент на Восточный фронт один за другим прибыли другие полки Латышской стрелковой дивизии (1-й, 6-й Тукумский, подразде­ления 2-го полка и др.). Были посланы новые подкрепления, чтобы соз­дать возможность решительного противодействия противнику.

    Свияжск, маленькая железнодорожная станция на берегу Волги не­подалеку от Казани, превратился в целый военный лагерь. Сюда прежде всего съезжались все политработники, которых посылали из Петрограда в Москву и другие центры, чтобы затем отправиться дальше на фронт. Ежедневно здесь останавливался эшелон за эшелоном с новыми воин­скими частями, которым предстояло объединиться в соединения, спо­собные погнать назад наседающего противника.

    Но чехословаки, овладев Казанью, продолжали двигаться вперед по обоим берегам Волги, хотя уже и не с такой энергией, не с такой стре­мительностью, как в первый момент, когда наши войска не успели еще прийти в себя после первых тяжелых ударов. Заметно было, что даль­нейшие операции противника не. будут развиваться в столь благоприят­ном направлении, как он, может быть, предполагал, опьяненный по­бедой.

    Главным, что на момент сделало нас слабыми, был стремительный дар, с помощью которого чехословаки одержали победы под Казанью н тем самым дезорганизовали наши ряды. В первую очередь надо было позаботиться о революционной дисциплине и организации.

    Чтобы вернуть Казань, следовало развернуть контрнаступление по боим берегам Волги, ибо противник занимал на правом берегу выгод­ные позиции — Верхний и Нижний Услон, с которых он мог господство­вать над Казанью.

    Боевой группой, оперировавшей на левом берегу Волги, руководил командир 3-й латышской стрелковой бригады Юдин, а на правом бе­регу — командир 4-го латышского стрелкового полка Сауле.

    Началось концентрированное наступление на обоих берегах Волги. Латышские стрелковые полки в составе обеих групп являлись одними лучших боевых единиц. Наши ряды были пополнены новыми подкреп­лениями, среди которых теперь было уже немало дисциплинированных. >рошо организованных, политически выдержанных боевых отрядов. Но уже в самый первый момент на нас обрушился ряд неудач. В од- из боев погиб командир левобережной группы Юдин, были ранены питы также несколько его ближайших соратников. Ситуация ухудши­лась потому, что в первый момент не оказалось способного командира, ■огорого можно было бы назначить на место павшего товарища.

    На правом берегу некоторые части после непродолжительных боев * шли, поэтому больше всего пришлось пострадать ряду групп латыш- -4лх стрелков. Это вызвало среди известной части стрелков недоволь- "л для ликвидации которого нужны были обдуманные действия, хлад­
    нокровие и революционная выдержка, чтобы предотвратить нежелатель­ные эксцессы.

    Начатое наступление медленно подвигалось вперед. Ряд боевых от­рядов проявил в боях особенную отвагу, стойкость и воодушевление В одном петроградском коммунистическом рабочем отряде, насчитывав­шем около ста человек, после одного из боев осталось лишь семеро... И таких частей было много.

    НЕЗАБВЕННЫЕ МОГИЛЫ

    Павший командир левобережной группы Я. А. Юдин был одним из тех самоотверженных латышских революционеров, которые уже с ран­ней юности жертвовали своей жизнью ради освобождения рабочего класса.

    Юдин родился в Видземе в семье безземельного и в партии работал еще до 1905 года. После наступления реакции, когда многие револю­ционеры были вынуждены эмигрировать, Я- А. Юдин был единствен ным, кто руководил оставшимися в данной местности членами партии и умело организовывал их, В дни Февральской революции Юдин был офи цером в 4-м Видземском латышском стрелковом полку. После майских дней, когда пропасть между офицерами и революционными стрелками становилась все шире, Юдин решительно стал на сторону стрелков и уже в июле был избран в Исполнительный комитет латышских сгрелко вых полков — Исколастрел, где он все время работал в юридической комиссии.

    Вскоре после своего назначения командиром 3-й латышской стрел­ковой бригады Юдин уехал в Петроград и с величайшей энергией при нялся за формирование бригады. Едва он успел закончить эту работу, как из Петрограда на Восточный фронт был послан один довольно зна чительный боевой отряд, командование которым доверили ему.

    Товарищ Юдин с одним из эшелонов своего отряда подъехал к Ка­зани в тот вечер, когда город заняли чехословаки. Уже на следующее утро Юдину поручили руководство нашей группой. Работая без отдыха в течение нескольких дней и ночей почти один, без какого-либо штаба, чтобы привести в порядок дезорганизованные группы, Юдин здесь страшно переутомился и стал очень нервным.

    Уже ранним утром 12 августа, когда рассвет еще только забрезжил и поднимался густой туман, начали греметь орудия. И когда вскоре стали трещать винтовочные выстрелы и заговорили пулеметы, почувст вовалось, что день действительно будет жарким. Вскоре оказалось, что противник идет в атаку. Винтовочный и пулеметный огонь все усили­вался.

    Товарищ Юдин с несколькими своими соратниками находился в нескольких десятках шагов от дачи, где размещался штаб. Одному полку было приказано идти на помощь нашим передовым отрядам. Вдруг вблизи разорвался снаряд. Юдин со своими товарищами были сбиты с ног и осыпаны осколками снаряда. Товарища Юдина ранило смертельно. Через полчаса он скончался. .

    Юдина и еще трех товарищей привезли на станцию Свияжск.

    ...Солнечный осенний день клонится к вечеру. Глухо звучит музыка, провожая павших товарищей к находящемуся поблизости месту захо­ронения. Стрелки несут на плечах простые белые гробы, в которых по­коятся изуродованные тела товарищей. Осколки шрапнели сильно изу­родовали и истерзали товарища Юдина.

    Павших провожают командующий V армией Славен, представитель Московского Совета рабочих депутатов, много ответственных штабных работников, стрелки и красноармейцы. Оркестр играет «Вы жертвою пали в борьбе роковой...»

    Позднее постановлением Всероссийского Центрального Исполнитель­ного Комитета станция Красная Горка, которая находится неподалеку от Казани и близ которой погиб Я. А. Юдин, была названа его име­нем —• станция Юдино.

    «БЕЙ ЛАТЫШЕЙ!»

    Белогвардейцы и казаки сумели по достоинству оценить роль, кото­рую играли латышские стрелки в борьбе за Советскую власть. Они по­нимали, что латышские стрелки являются могучей силой в руках Совет­ского правительства, что стрелки вместе с русским пролетариатом не на жизнь, а на смерть сражаются за завоевания пролетарской револю­ции. Белогвардейцы понимали, что если бы удалось убрать с пути ла­тышских стрелков, то попасть в Москву было бы несравненно легче. Поэтому они использовали все возможные средства, чтобы обезвредить латышских стрелков.

    Будучи не в состоянии победить латышских стрелков силой оружия, белогвардейцы на Восточном фронте осыпали их с самолетов своими прокламациями... Однако латышские стрелки знали цену сладким, как патока, речам, которые источали белогвардейцы и контрреволюцио­неры, — за этими речами скрывались черные, как деготь, зверства па­лачей. И поэтому на призыв сложить оружие они отвечали еще более энергичным продолжением борьбы, высоко неся боевое красное знамя.

    Видя, что стрелков не удается ни сломить в открытом бою, ни при­влечь на свою сторону с помощью лживых обещаний и обмана, бело­гвардейцы ухватились за третье средство, к которому в соответствую­щих условиях всегда прибегали русские черносотенцы. Белогвардейцы начали избиение латышей. Уже в Сибири, сразу же после создания пре- ■’овутого «правительства Учредительного собрания», были случаи, когда ненависть к латышским стрелкам возбуждалась настолько, что слуги реакции учиняли резню всего латышского населения. Несколько '■тышских колоний в Сибири было разгромлено так, что там не ^талось камня на камне. Избиение евреев сменилось избиением латышей

    Буржуазия и контрреволюционеры стремились возбудить против латышских рабочих и особенно стрелков русские народные массы. На

    Восточном фронте агенты буржуазии и кулаки распространяли о ла­тышских стрелках различные слухи и басни, начиная с того, что, мол. Советское правительство выплачивает им особое жалованье, и кончая тем, что все они якобы продались немцам.

    Эта белогвардейская агитация против латышских стрелков в отдель ных случаях имела определенный успех. При занятии нескольких при­волжских городов взятые в плен латышские стрелки были безжалостно' перебиты. Лозунг «бей латышей!» воплотился в самых нелепых и отвра­тительных формах и стал ведущим лозунгом в борьбе против бойцов революционной власти.

    «МЫ СТОИМ ЗДЕСЬ ЗА ВСЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО!»

    На все махинации белогвардейцев латышские стрелки отвечали только одно: «Своей кровью мы защитим Советскую власть!» — как было 'записано в одной из их резолюций. Они связали свою судьбу с лозунгом Советской власти еще в дни Февральской революции, поэтому и в самый критический момент они не могли поступить иначе, кроме как жить или умереть за пролетарскую революцию — за будущее всего че­ловечества.

    На Восточном фронте стрелки вместе с остальными рабочими России также нерушимо стояли на своих постах, понимая, что враг, идущий с этой стороны, столь же опасен для пролетарской революции, как и тот,, который навалился на плечи трудящихся Латвии.

    Борьба была жестокой и потребовала многих жертв, которых латыш­ский стрелок никогда не боялся. В бой на Восточном фронте латышские стрелки бросили свои лучшие силы. Туда отправлялись как целые полки,, так и отдельные работники, многие из которых не вернулись больше- назад. Среди последних надо упомянуть и тогдашнего председателя Ис­коластрела Зариня, который пропал без вести в одном из боев на пра­вом берегу Волги.

    Много трагических, тяжелых моментов пришлось пережить стрелкам в этих грандиозных сражениях. Встречались и такие, которые оказыва лись не в состоянии выдержать тяжесть этих боев. Незакаленные и не­убежденные, они на полпути оглядывались назад. Здесь следует упомя­нуть часть стрелков 4-го латышского полка, которые на Симбирском фронте после продолжавшихся несколько месяцев непрерывных боев потребовали отдыха и тем самым дезорганизовали ряды остальных то­варищей. Но для усталости не было места. И поэтому все остальные стрелки осудили подобные действия своих товарищей. Это был единст­венный «инцидент», единственное недоразумение, случившееся на Вос­точном фронте летом 1918 года.

    Единство и железная дисциплина, связавшие ряды авангарда проле­тариата России, сделали его непреклонным. В рядах Красной Армии царила сердечная дружба. Попытки различных провокаторов путем раз­жигания национальной розни вызвать разлад в рядах русских и латыш­ских трудящихся не имели никакого успеха. Об этой дружбе, которая:

    наилучшим образом засвидетельствована кровью стрелков на многочис­ленных полях битв, говорит н следу'ющее обращение Казачьего коми­тета к латышским стрелкам в период боев на Восточном фронте:

    «Привет вам, доблестные сыны Красной Латвии!

    Вольные сыны степей Дона, Кубани, Урала и Сибири, хранящие за­веты доблестных атаманов — Степана Тимофеевича Разина и Емель­яна Ивановича Пугачева, шлют вам горячий привет как братьям по оружию.

    Мы видим вашу непреклонную волю бороться с врагами трудового народа, видим, как вы мужественно защищаете факел революции от внешних и внутренних врагов, и сердца наши наполняются радостью и надеждой на то, что наше правое дело не будет погублено, пока оружие находится в таких надежных руках, в руках храбрых сынов Красной Латвии.

    Часть наиболее мужественных, наиболее революционных казаков, так же как и вы, лишены своего крова, лишены возможности устраи­вать свою жизнь на основах былой вольности среди вольных степей.

    И вы, и мы хорошо знаем, что часть наших товарищей служит Крас­нову, Дутову и буржуазии. Но вам известно, что многие исполняют это
    преступное дело но принуждению, другие по несознательности, а более сознательные изгнаны или вынуждены были покинуть родные степи, но это еще более придает им решительности, и они, так же как и вы, верят в победу и крепко держат в своих руках оружие.

    Мы знаем, что вы и во время самодержавия боролись с засильем местных баронов, но это не остановило вас встать на защиту своего края от новых поработителей.

    Когда же трудящиеся России не устояли против хищников, вы не хо­тели остаться под игом новых завоевателей и не бросили оружие, а еще крепче сдавили его в своих мозолистых руках и мужественно боретесь за раскрепощение трудящихся всего мира.

    Привет вам и вечная слава!

    Держите крепче свое оружие, как и до сего времени, и пусть не сму­щает вас малодушие многих товарищей, позорно сдающих позиции, ок­тябрьских завоеваний. Вечный позор и проклятие потомства будет им в награду.

    Много есть еще сознательных и революционных товарищей, и мы верим, что победа будет за нами.

    Пусть не смущает вас временная потеря вашей родины, недалек тот час, когда мы общими усилиями разобьем ненавистного врага и на­всегда укрепим завоевания Октябрьской революции.

    Пусть много несознательных, но вы своим примером покажете им и всему миру, что вы умеете защищать интересы трудящихся, и грядущее поколение не забудет ваших заслуг.

    Всему же тому, что порождало несознательность, а теперь, оскалив зубы, силится задушить революцию и навязать новую кабалу трудя­щимся, шлем проклятия, а оставшиеся в жйвых тираны не избегнут спра­ведливого наказания.

    Вечный позор и проклятие всем тунеядцам!

    Меч трудящихся еще не притуплен!

    Привет вам, братья, сыны Красной Латвии, и слава!

    Казачий комитет при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете».

    Это единство было залогом нашей победы. И пролетариат России сумел оценить боевые заслуги латышских стрелков. За оборону Казани ВЦИК наградил 5-й латышский стрелковый полк Почетным красным знаменем. Это был первый подобный, случай за время существования нашей молодой формировавшейся армии.

    После боев на Восточном фронте ход развития революции поставил перед латышскими стрелками новые задачи... Волны революции кати­лись на запад: в Германии произошла революция, которая также в окку­пированной Латвии дала возможность, хотя, к сожалению, лишь на ко­роткий срок, свергнуть иго буржуазии. Часть стрелковых полков поспе­шила на помощь пролетариату Латвии, а часть еще долго продолжала сражаться на фронтах Советской России, пока на Западном и Южном фронтах им снова не пришлось вписать новые страницы в историю.


    И. И. ВАЦИЕТИС

    Казань расположена на левом берегу Волги, в том месте, где река поворачивает на юг, следуя по меридиану, неподалеку от устья Камы, которая течет с севера и в 65 верстах от Казани впадает в Волгу. Волга представляет собой естественную и весьма серьезную преграду в тех случаях, когда приходится обороняться малыми силами.

    К западу от Казани Волга течет по географической параллели, своими притоками и системами каналов достигая самого центра Евро­пейской России — Москвы, а на севере — Петрограда.

    Эта часть Волги имела большое стратегическое значение как для Восточного фронта, так и для противника. Мы могли использовать ее как линию коммуникаций: из портов волжских городов можно было отправлять интендантское имущество и военные материалы, и даже войска. В Нижнем Новгороде, Кинешме, Костроме, Ярославле, Ры­бинске, а также в других городах было очень много торговых судов и барж. Особенно большое значение имели такие города, как Москва и Петроград с их фабриками и заводами, на которых изготовлялись раз­личные предметы для военных нужд.

    Для обороны волжского пути красные располагали так называемой Волжской военной флотилией — вооруженными торговыми пароходами с довольно значительной артиллерией, но плохим командным составом и матросами. При первом же столкновении с противником один из па­роходов сел на мель и был сожжен. Другие пароходы флотилии также оказались недостаточно боеспособными: команды не подчинялись дис­циплине, артиллеристы не умели стрелять, флотилия не была обучена тактике военных действий в речных условиях.

    Принимая во внимание то, что войска распались, а Волжская фло­тилия была небоеспособной, можно было предвидеть две стратегические возможности: 1) противник (белые) захватит Среднее Поволжье, 2) до­бившись этого, белые предпримут попытку продвинуться вверх по Волге в сторону Казани с намерением после занятия Казани наступать далее в направлении Нижнего Новгорода — Костромы — Ярославля, чтобы объединиться с ярославскими мятежниками. Поэтому можно было пред­видеть, что белые попытаются использовать верхнюю часть Волжской системы в качестве кратчайшего пути в центр Советской России. Было


    ясно, что белые пустят в ход свою флотилию одновременно с десантной операцией. На флангах Восточного фронта, в северной части Уральских гор и в районе Саратовской губернии цели белых могли быть локально ограниченными.

    Учитывая, что наибольшее значение в ближайшее время должен был иметь центр Восточного фронта, я в качестве командующего Восточным фронтом приказал прежде всего:

    1)     преградить флотилии белых путь на Казань, установив мины на Волге против города Спасска;

    2)    усилить полки, оборонявшие фронт V армии в районе Чисто­поль — Бугульма;

    3)    укрепить Казань, соорудив в ее окрестностях траншеи н устано­вив батареи в целях серьезной обороны города.

    Мины частично были установлены, но белые их постепенно обнару жили и взорвали.

    4 августа два парохода флотилии красных перешли на сторону бе­лых; три других были отброшены к Казани, а несколько пароходов, по­лучив небольшие повреждения, отказались продолжать бой, и утром

    5   августа последний из них ушел в Нижний Новгород.

    Флотилия белых вместе с десантом прорвала фронт V армии и вече­ром 5 августа совершенно неожиданно появилась под Казанью. Заняв казанский порт, белые попытались силами десанта захватить город.

    Поднявшись в контратаку, 5-й латышский стрелковый полк разгро­мил белый десант и часть его взял в плен; уцелевшие бежали на паро­ходы, которые огнем наших батарей были изгнаны из казанского порта. Красная флотилия отступила и встала на якорь против деревни Клю­чице.

    Это наступление белых имело большое значение.

    Прежде всего в бой близ впадения Камы в Волгу вступили полки чехословаков, красные же полки не смогли противостоять им и большей частью были рассеяны. Своим нападением на казанский порт белые спугнули оттуда все баржи и суда, в том числе и те, на которые в ночь с 5 на 6 августа должен был быть погружен золотой фонд для отправки в Москву. Утром 6 августа оказалось, что все суда бежали в Нижний Новгород, поэтому золотой фонд остался в Казани и попал в руки бе­лых. 6 августа стало очевидно, что белые приступят к блокаде Казани, мы же еще не успели сформировать гарнизон, необходимый для обороны города.

    В то время, когда белые начали штурм Казани, т. е. 5 и 6 августа,

    II     красная армия со стороны Елабуги предприняла эффективное давле­ние на город Бугульму, т. е. на тылы фронта белых, но в связи с тем, что несколькими днями раньше III красная армия была разбита под Екатеринбургом и отброшена в сторону Перми, причем одновременно в районе Ижевского и Боткинского оружейных заводов вспыхнуло боль­шое восстание, II красную армию пришлось отозвать назад на правый ■берег Камы.

    I   армия не играла в боях более или менее значительной роли...

    Подтянуть подкрепления из центра в ближайшие дни не представля­лось возможным. 5 августа в Казань из Ржева прибыл один отряд, но часть его людей в тот же день сбежала из города. В Казань прибыл также штаб Витебской бригады, но без каких-либо полков.

    ПАДЕНИЕ КАЗАНИ

    Рано утром 6 августа белые высадили десант на обоих берегах Волги у возвышенности Нижний Услон. Колонна, которая двигалась по пра­вому берегу, торопилась овладеть возвышенностью Верхний Услон (на­против города Казани). Колонна, наступавшая по левому берегу Волги, около шести часов атаковала близ архиерейской дачи посты красных, которые оставили свои позиции без боя.

    Вскоре после этого южная часть города перешла в руки белых. Красные батареи также попали в руки белых Около девяти утра флоти­лия белых заняла порт и высадила десант, который развернул наступле­ние на город в сторону станции.

    Около полудня белые захватили возвышенность Верхний Услон, со­гнав с нее красных в сторону Свияжска, причем в руках белых оказа­лись две красные батареи, из которых они вскоре начали обстреливать гостиницу Щетинкина, кремль, железнодорожную станцию и весь ле­вый берег Волги...

    Все свои усилия белые направили на захват города. Около пяти ве­чера Казань уже была покинута красными войсками...

    Овладев позициями красных вне города и в предместьях, белые дви­нулись к центру города и к кремлю.

    Силы белых не были нам точно известны. По моему мнению, до по­лудня их участвовало в боях немного, поскольку против Нас сражались только десанты, а в их составе едва ли было более двух-трех батальонов Этим и объяснялось то, что в первой половине дня наступление белых было довольно нерешительным. После полудня действия противника охватили большую территорию и стали более интенсивными.

    Несколько вооруженных пароходов направилось вверх по Волге в сторону Свияжска, но неподалеку от железнодорожного моста их под­вергли сильному обстрелу и задержали тяжелые орудия 4-го латыш­ского стрелкового полка.

    В руки белых переходил один городской квартал за другим, и после пяти вечера штаб Восточного фронта в гостинице Щетинкина оказался окруженным со всех сторон. Подойти к нему близко белые не могли, по­тому что улицы были перегорожены баррикадами, которые храбро за­щищали стрелки 5-го латышского полка, имевшие в своем распоряжении несколько пушек. Еще не была окружена северная часть города. Под ве­чер в окрестностях города появилась кавалерия белых.

    Теперь посмотрим, что происходило в центре города. Кремль был хо­рошо вооружен тяжелой и легкой артиллерией; высота его стен местами превышала две сажени, и взять его штурмом было невозможно. Я ре­
    шил, что, когда нельзя будет больше держаться в гостинице Щетинкина, штаб перейдет в кремль и будет продолжать обороняться там до тех пор, пока не придут на помощь резервы из Свияжска, куда уже 5 августа был послан исполняющий обязанности начальника штаба с необходи мыми инструкциями...

    Казань в этот момент играла роль редута, периферия которого замы­калась линией Сарапул — Чистополь — Шихраны — железнодорожный мост через Волгу у Свияжска — Вятские Поляны. В центре, как кре­пость, стояла Казань, которую надо было защищать до последнего. Главную роль здесь играла не Казань как город, а ее стратегическое значение. С падением Казани мы лишились бы и Свияжского моста через Волгу, а в результате этого берега реки вверх по течению также оказа­лись бы в руках белых, потому что восстание с Ижевского и Боткинского заводов быстро распространилось по всей Вятской губернии и даже охватило Вологду.

    Чтобы показать пример другим, я решил при поддержке 5-го латыш­ского стрелкового полка оборонять Казань до последней возможности.

    Большие надежды я возлагал на кремль и его гарнизон, особенно на курсантов военного училища и сербский интернациональный батальон, члены Военного совета Восточного фронта утверждали, что сербский батальон будет столь же боеспособным, как латыши.

    В течение дня, пока белые еще не появились в городе, из кремля поступали добрые известия. Но под вечер комендант кремля донес, что со стороны реки Казанки наступают белые и что матросы и курсанты воен ного училища бежали. Затем связь прервалась. Было около семи часов вечера.

    В штабе Восточного фронта, на втором этаже гостиницы Щетинкина, вместе со мной и моими адъютантами Диланом и Циритисом находился конвой — первая рота 5-го латышского полка, всего человек 180. Шта­бисты давно уже удрали, ни телефон, ни телеграф не работали. Мы были совершенно отрезаны от остального мира и могли рассчитывать только на собственные силы и сметку. Штаб превратился в крепость: в моем кабинете на столе — пулемет, всюду разбросаны бумаги; время от вре­мени слышится характерный звук пролетающих мимо пуль, которые за­стревают в противоположной стене; все вооружены.

    Внизу на улице громыхают пушки, которые отбивают наседающих на штаб белых; стреляют со всех сторон, и кое-кто даже припадает к полу, так как на улице царит адский шум... С нашей стороны ведут огонь оба броневика, обе пушки и все часовые из окон и дверей...

    По направлению к станционной улице в 200 шагах от штаба дома же в руках белых; на чердаках установлены пулеметы; время от вре­мени оттуда и из окон раздаются выстрелы, враги стреляют и бросают ручные гранаты... С другой стороны стреляет артиллерия белых, стре­мясь разрушить штаб, но попадает в центр города — в театр

    Спокойным голосом, как я делаю это всегда в критические моменты, отдаю различные распоряжения, чтобы не допустить белых слишком близко, чтобы в подходящую минуту мы могли выбраться из штаба и попасть в кремль. С улицы доносят, что оба наших бронеавтомобиля
    исчезли. Охранять штаб осталось лишь одно тяжелое орудие с двумя артиллеристами, стрелками 5-го латышского полка. До наступления тем­ноты нечего было и думать выбраться из штаба. Эта пушка с двумя ар­тиллеристами более часа защищала штаб против белых. В конце концов и ей пришлось смолкнуть, так как один из этих героев был смертельно ранен и в передней штаба скончался.

    О том, что происходило у белых, мы в общем знали довольно хо­рошо. Время от времени в штаб являлся кто-нибудь из наших разведчи­ков, и из их донесений нам было ясно, что все позиции за городом, воз­вышенность Верхний Услон и город давно уже в руках белых. Остатки 5-го латышского стрелкового полка сгруппированы в основном в север­ной части предместья города, которая еще находилась в наших руках. Помимо этого, в наших руках была только квартира штаба; даже часть гостиницы Щетинкина не была уже нашей, поскольку большая часть штабистов перешла на сторону белых.

    Один из разведчиков сообщил, что кремль в наших руках, так как во­рота его открыты. Наступала ночь.

    Я приказал коменданту конвоя Ремеру (командиру 1-го батальона 5-го латышского стрелкового полка) приготовиться к переходу в кремль.

    Как только мы показались на улице, нас обстреляли с крыш и из окон. Мы ответили тем же. Едва нам удалось пройти шагов сто, как мы уже убедились, что перевес на стороне белых. За эти несколько минут боя у нас оказалось уже десятка два раненых. Приходилось возвра­щаться в штаб и придумывать новый план выхода. Но тут оказалось, что попасть в штаб через те двери, через которые мы вышли, невоз­можно, потому что они были уже в руках белых; помимо того, белые на руках подтащили поближе к штабу бомбомет, который вовсю обстрели­вал улицу. Белые сосредоточили против нас огонь со столь близкого рас­стояния, что каждый лишний момент пребывания на улице мог стать для нас роковым; нам нужно было хоть какое-нибудь убежище.

    Я приказал войти в штаб со стороны двора. Как только мы появи­лись во дворе гостиницы Щетинкина, из окон раздались выстрелы... Это были предатели-штабисты. Характерно, что они стреляли из ре­вольверов, высунув руку из окна, а лицо пряча за занавесками — видимо, на всякий случай... Это были те, кто еще несколько часов на­зад угодливо гнули спину, не зная, кому придется кланяться завтра...

    Пули свистели вокруг меня со всех сторон, но все же пролетали мимо, хотя все стрелявшие знали меня...

    Между тем Ремер со стрелками овладел входом в штаб со стороны двора. Мы снова собрались у моего кабинета, где после нашего ухода успели побывать белые.

    Первый этаж флигеля, где находился штаб, оставался в руках белых. Наше положение было странным: мы — на втором этаже, а под нами, на первом этаже, ■— белые, наши враги.

    Едва мы вошли, белые потушили у нас свет — мы находились в пол­ной темноте.

    Ня моем столе мы зажгли свечу вокруг повсюду было темно. Долго в таком положении мы оставаться не могли. Помимо того, нас оставалось лишь человек 80.

    Я взял руководство в свои руки. Прежде всего я приказал выгнать на чердак всех жителей ближнего к Воскресенской улице флигеля и забар­рикадировать двери. Это было сделано в течение получаса, и наши посты заняли первый и второй этажи.

    Затем мы спустились на первый этаж этого флигеля и через двери и окна выбрались на улицу с той стороны, откуда белые нас ждали меньше всего.

    Не обращая внимания на редкие выстрелы из окон, мы твердыми ша­гами направились к кремлю... На улице баррикад не было. Со стороны гостиницы Щетинкина мы услыхали крики «ура»...

    Было около половины одиннадцатого ночи. Накрапывал мелкий дож­дик. В городе и окрестностях кое-где виднелись пожары. Мы были уже не очень далеко от раскрытых ворот кремля, разведчики наши подошли к самым стенам... Вдруг, совершенно неожиданно, в амбразурах кремля блеснули огоньки выстрелов; стреляли из винтовок в наших разведчи­ков — ни один из них не вернулся... Кремль был уже в руках белых.

    Мы были шагах в ста от ворот кремля, и стрелявшие целились теперь в нас.

    Пути назад не было. Огонь противника был очень сильным... наши потери росли. В этот миг я дал команду: «Вперед, на штурм! Урра!»

    Те, кто был поблизости, вместе со мною бросились к кремлю, стре­мясь захватить ворота; других огонь белых заставил повернуть обратно... Но в тот момент, когда мы были всего лишь шагах в двадцати от стен кремля, кто-то изнутри с силой захлопнул ворота. Преодолеть возвышав­шиеся на две сажени стены кремля мы не могли... Щтурм не удался.

    Огонь со стен кремля все усиливался. Нам удалось найти убежище в подворотне, шагах в 100—150 от кремля.

    Сербский интернациональный батальон после бегства матросов и кур­сантов военного училища перешел на сторону белых.

    5-й латышский стрелковый полк, благодаря мужеству которого нам удалось в течение двух дней — 5 и 6 августа — оборонять Казань от превосходящих сил противника, был расчленен на небольшие группы. Положение нашей маленькой группы было критическим. Надо было выбираться из города.

    Из наших оставались мои адъютанты Дилан и Циритис, секретарь Эктерманис, командир 5-го латышского стрелкового полка Янис Бриедис и еще 21 стрелок. Казань уже не была наша. Кремль тоже не был наш.

    Мы знали, что пробиться можем только в северную часть города. Это было нам необходимо и потому, что я стремился скорее попасть в штаб

    II   армии, находившейся в городе Сарапуле, чтобы получить возможность отдать оттуда соответствующие распоряжения Восточному фронту.

    Для того чтобы выйти из западни, нам надо было перебраться через Воскресенскую улицу и направиться к театру. Со стороны кремля за нашей улицей следили сотни глаз; обстреливая нас из винтовок (пу­
    леметов у них не было), белые не давали нам сделать ни малейшего дви­жения.

    Из отдельных домов время от времени раздаются выстрелы по нам: мы видим высунутую на миг из окна руку. Слышим, что по улице идут войска, оркестр играет марш «Молодая Европа». Неподалеку от нас, шагах в ста, семинария, где находится хозяйственная часть 5-го полка, которая не смогла выбраться из города. Оттуда доносятся крики «ура» и звуки оркестра... Нам становится ясно, что семинария в руках белых.

    Командир полка Янис Бриедис докладывает, что настроение стрелков ухудшается, они считают, что все мы пропали и у нас нет ни надежд, ни возможностей выбраться из западни

    Я стоял у самых ворот с винтовкой у плеча и смотрел на нашу «до­лину смерти». В считанных шагах на земле лежали несколько земгаль- цев, которые пытались перебежать через улицу, но были застрелены со стен кремля. Там же неподалеку на улице валялось несколько тяжело раненных лошадей...

    Командир полка Бриедис попросил разрешения пойти в сторону се­минарии, чтобы посмотреть, что там происходит... Он ушел через двор, взяв с собой еще 13 человек...[3] Нас осталось только 12 человек.

    Дождь прекратился, в воздухе клубился пар, поднимавшийся с улицы и от стен. Прошло еще несколько минут. Мы все как будто застыли и ждали, что произойдет.

    Наконец я сообщил свое решение: «Товарищи, мы свободны. Сейчас довольно темно, туман. Попытаемся медленно перейти через улицу, чтобы из кремля не заметили движения. Тогда они не будут стрелять Пойдем по одному. Я пойду первым». Не говоря больше ни слова, я медленно пошел вперед по тротуару. Половина улицы уже пройдена. Со стороны кремля — тишина. Все стоят как застывшие. Каждая минута кажется вечностью. Еще полторы минуты —- и я стою, прислонившись к углу дома, и даю знак следующему, чтобы он шел. Такие моменты надо пережить самому, только тогда можно понять их значение. Три с поло­виной минуты «демонстрировать» своей персоной остальным, жив ты или мертв, — это можно только со стальными нервами.

    Как солнечный луч, всем засияла надежда на спасение. Вторым по­шел Дилан. Так же медленно. Третьим — Циритис, четвертым — Эктер- манис. Все трое перебрались удачно. Пятый и шестой, два стрелка, сту­пая медленно и осторожно, также перешли удачно. Седьмой не выдержал и пустился бегом —• был замечен и погиб, восьмой, а также и остальные не решились показаться на улице. Нашим проводником был стрелок Эктерманис, который как местный житель хорошо знал Казань и ее окрестности.

    Видя, что из «ловушки» никто больше не выходит, я принял решение попытаться скрытно пробраться через город. Мы полагали, что все са­мые большие опасности уже миновали, но в уличном бою почти ничего нельзя предвидеть. Случаются самые неожиданные события.

    Нас было шестеро, силенка наша была очень маленькой, поэтому
    надо было избегать любого столкновения с противником. Мы уже про­шли пару сотен шагов в направлении театра. Казалось, что всюду тихо и спокойно. И вдруг из какого-то переулка, шагах в пятидесяти от нас, слышим: «Стой, стой, стой! Кто'вы такие? Назовитесь! Что пропуск?»

    По голосам можно было понять, что кричал «смешанный хор». Муж­ские голоса были уверенными и суровыми, женские казались встрево­женными и злыми. Мы подходили все ближе. Вот и противники видны — с белыми повязками на рукавах и револьверами в руках.

         Идемте только вперед полными шагами, — сказал я вполголоса.

       Стойте! Назовитесь, назовитесь! Кто вы такие? Что пропуск? — кричал «смешанный хор» шагах в двадцати от нас.

    Сердце похолодело. По спине пробежали мурашки. Кое-кто из на­ших схватился за винтовки, иные — за ручные гранаты.

         Не надо, не надо. Пойдем тихо, — произнес я.

       Да стойте же! Назовитесь! Кто вы такие? — шагах в десяти от пас вопил «смешанный хор».

    Мне пришел в голову ответ: «Идите вы к ... матери!»

        Чего ругаетесь? К дикарям пришли, что ли? Кто вы такие? Назо­витесь! Что пропуск?

    Я отвечал: «Идите вы к ... матери!»

    Из темноты выходят семь мужчин и четыре дамы, у всех в руках наганы.

        Стойте! Назовитесь! Кто вы такие! — звучит рядом.

    Мы остановились посередине улицы.

    Я выхожу вперед. Напротив меня стоит предводитель белых.

        Кто вы такие? Почему вы ругаетесь? — сердитым голосом спра­шивает белый, поднимая револьвер, его товарищи делают то же. Наши, кроме меня, хватаются за винтовки и ручные гранаты. Момент был кри­тический. Сейчас все должно было решиться. С винтовкой за плечами я делаю несколько шагов в сторону дам и начинаю извиняться передними за неприличный ответ. Говорю, что так получилось из-за темноты. При­сутствующим мужчинам говорю, что мы чехи.

    Женщины, желая убедиться в правдивости моих слов, задают тот же вопрос другим.

    Отвечает Эктерманнс, что мы чехи.

    Дамы говорят: — Спасибо вам, что вы прогнали большевиков и освободили нас из тюрьмы.

         Где наши? — спрашивают они далее.

    Мы отвечаем, что в кремле.

    Женщины быстрыми шагами уходят, вместе с ними идут также двое мужчин.

    Теперь перед нами стоят пять мужчин с поднятыми револьверами и дрожат от волнения.

    Я поднимаю фуражку и прощаюсь: «До свидания, господа!»

    Объяснившись, обе стороны быстро исчезли во тьме.

    Неподалеку от театра навстречу нам выскочил автомобиль. При виде нас он остановился.

    Оказалось, что это был штабной автомобиль с шофером Килло и еще одним пассажиром.

    Я приказал всем вскочить в автомобиль и на полном ходу мчаться в сторону реки Казанки, к новому мосту. Не обращая внимания на крики «стой, стой!» и выстрелы, мы счастливо достигли моста и выехали на большак, ведший в Слободу Козью. Когда мы были вблизи леса, оказа­лось, что путь закрыт: мы увидели около 30 конников. Не оставалось ни чего иного, как бросить автомобиль и скрыться в лесу, где кавалерия, особенно ночью, ничего нам не могла сделать.

    Мы находились в болотистом лесу. Мне все же хотелось узнать, что это за всадники. Мы прислушались к их разговору. Можно было разо­брать, как они спорят, разделившись на две части. В конце концов часть из них ускакала в сторону Казани. Остальные лесной тропинкой поехали в нашу сторону. Я вышел им навстречу и спросил, куда они направ ляются Завязалась беседа

    Оказалось, что это была конвойная команда штаба Витебской бригады, прибывшая в Казань 5 августа; штаб остался в казарме. Часть ускакала обратно в штаб, а оставшиеся — до 20 конников — выразили желание следовать за нами...

    Итак, у нас прибавилось сил.

    Дальше нам предстояло идти лесными тропами, потому что вся окрестность Казани восстала против нас, дороги и села охранялись постами.

    Было уже за полночь. Теперь мы были спасены, но следовало торо­питься, чтобы оказаться в безопасности. Мы находились верстах в полу­тора от казанского кремля. В самом городе и в предместьях в нескольких местах пылали пожары; дым затянул все небо, которое, казалось, опус­тилось совсем низко, к самым шпилям башен...

    Внезапно со всех сторон зазвонили церковные колокола, огромная толпа людей орала: «Тебе, бога, хвалим...»

    Стреляли пушки.

    Казань ликовала и веселилась.

    В одном из своих воззваний 7 августа командование белых сообщало, что большевистский главнокомандующий Вациетис застрелен в уличном бою.

    Часам к семи 7 августа мы добрались до станции Высокая Гора и оттуда поездом после обеда прибыли в местечко Вятские Поляны, где располагался штаб Комиссариата продовольствия и имелся аппарат Юза, с помощью которого можно было разговаривать с Москвой и со всеми штабами армий и Восточного фронта.

    Отсюда я отдал следующие распоряжения:

    1)     командующему II армией оставить посты у реки Камы и к 11 августа с ударной группой прибыть со стороны города Чистополя к Ка­зани и атаковать белых с тыла;

    2)      различным формированиям V армии общей численностью в 1500 штыков и 8 пушек со стороны местечка Лаишево (у реки Камы) не позднее вечера 8 августа прибыть к Казани и атаковать белых с тыла;

    3)      IV армии продолжать энергичное наступление в направлении Самары;

    4)     начальнику штаба фронта во что бы то ни стало удержать желез­нодорожный мост через Волгу у станции Свияжск и прогнать белых с возвышенности Верхний Услон.

    Если бы оказалось возможным выполнить все эти распоряжения, противник не сумел бы двинуться из Казани на восток.

    Наш дальнейший путь вел через Сарапул, оттуда на пароходе в Пермь, затем в Вологду, Москву, а оттуда в город Арзамас, где теперь располагался штаб Восточного фронта.

    4-       й латышский стрелковый полк понес в Казани большие потери. Остатки полка были переведны в Арзамас и приданы штабу фронта.

    За героическую двухдневную оборону Казани 5-й латышский стрел­ковый полк постановлением Всероссийского Центрального Исполнитель­ного Комитета был награжден Почетным красным знаменем. Это был первый подобный случай в Советской России.

    ВОЗВРАЩЕНИЕ КАЗАНИ

    До 10 августа белые оставались в Казани; в направлении Свияжска на обоих берегах Волги мы замечали их разведчиков, которые держались довольно пассивно.

    По собранным сведениям и из сообщений газет белых было видно, ято белые в Казани празднуют победу: в первые три дня состоялись
    молебен и затем парад, а по вечерам публика страивала лотерею- аллегри для военных нужд.

    18    августа я прибыл на позиции под Казанью, привезя с собой быв­шего полковника Славена, которого задумал назначить командующим V армией и которому решил поручить возвращение Казани. Штаб V армии находился у станции Свияжск.

    Мое предложение было учтено, и командующим V армией, которая до того была в моем распоряжении, был назначен Славен; я дал ему необходимые инструкции по ведению казанской операции.

    Положение красных было весьма плачевным: на левом берегу Волги белые отбросили их до самого Свияжского железнодорожного моста и подошли так близко, что могли вести по нему артиллерийский огонь.

    На правом берегу Волги благодаря героизму 1-го и 6-го латышских стрелковых полков красные выдержали напор белых, занявших возвы­шенность Верхний Услон; такое положение давало батареям латышей возможность обстреливать с правого берега Волги тылы позиций белых на левом берегу Волги и тем самым задерживать прямое наступление белых на железнодорожный мост, который они во что бы то ни стало стремились захватить.

    Помимо того, батареи латышей, обстреливая Волгу артиллерийским и пулеметным огнем, отогнали флотилию белых от Казани, так что про­тивник был лишен возможности высадить в тылу красных десант...

    Значительно лучшим было положение красных по другую сторону Ка­зани — с востока на север. Здесь войска красных приближались к Ка­зани с трех сторон: от реки Камы, со стороны Лаишева и Чистополя, двигались силы II армии, более 3000 пехотинцев с артиллерией и кава­лерией; со стороны Вятских Полян появился приблизительно батальон пехоты с артиллерией. Белые не могли совершенно игнорировать эти силы, которые в любой момент могли напасть с тыла и даже довольно серьезно угрожать Казани.

    Все же решающего удара с той стороны ждать не приходилось, так как все упомянутые красные части были отрезаны от своей базы и не могли быть усилены ни людьми, ни военными материалами. Действия этих частей могли иметь значение только партизанских действий

    Главную роль в возвращении Казани должны были играть те силы, которые наседали бы с запада, т. е. со стороны свияжского железнодо­рожного моста, и продвигались бы по обоим берегам Волги. Такую опе­рацию следовало провести весьма энергично, чтобы противник не имел времени, для того чтобы стянуть свои силы, так что для выполнения ее требовалось хорошее знание военного искусства. На правом берегу Волги большое значение имели выдержка и маневр пехоты, на левом основную роль должна была играть артиллерия.

    Осуществление подобной тактики даже на полях боев империалисти­ческой войны поручалось самым лучшим полкам, потому что для этого нужны хорошо обученные, дисциплинированные бойцы и командиры.

    Зная героизм латышских стрелковых полков, я разработал план за­нятия Казани и отдал Славену решительный приказ провести его в жизнь с величайшей энергией и педантизмом.

    Сущность плана заключалась в уничтожении лучших сил противника артиллерийским огнем. Объект всей операции — Казань. Наступление следовало предпринять на обоих берегах Волги одновременно, оттесняя белых к Казани на левом берегу Волги — артиллёрийским огнем, на правом — огнем и маневром.

    Последний этап этой операции должен был завершиться одновремен­ным штурмом Казани и Верхнего Услона.

    В результате операции Казань была занята 10 сентября. Самая труд­ная задача стояла перед теми полками, которые сражались на правом берегу Волги против белых на Верхнем Услоне. Здесь пришлось про­явить огромную выдержку в атаках на Верхний Услон, на котором белые прочно закрепились силами пехоты с легкими и тяжелыми орудиями, и одновременно отбивать атаки десантов против правого крыла и тыла из Ключшца, Шеланги и со стороны впадения Камы. Латышские полки вынуждены были здесь сражаться на два фронта. Волга между Казанью и Симбирском была в руках противника; его флотилия курсировала здесь свободно, высаживая десанты в любом месте, где это требовалось. Мы не могли сопротивляться флотилии белых, потому что у нас не было такого количества войск, чтобы занять весь правый берег Волги от Ка­зани до Симбирска

    На левом берегу Волги были сконцентрированы необходимая артил­лерия и боеприпасы. Здесь применялась так называемая блокадная так- тика: войска приближались к Казани, предварительно обстреливая про­тивника артиллерийским огнем и закрепляясь на отнятой у противника
    территории в окопах и с помощью проволочных заграждений. Когда про­тивник предпринимал контратаки, ему всякий раз приходилось штурмо­вать уже укрепленные позиции; для решения этой задачи белые направ­ляли свои лучшие силы — чехословаков и офицерские батальоны, кото­рые поэтому оказывались первыми жертвами нашей артиллерии.

    Группа, действовавшая на левом берегу Волги, была усилена подраз­делениями 2-го латышского стрелкового полка и одним батальоном гтз

    4-         го полка.

    25 августа вся наша подготовка согласно плану была закончена, и с этого дня началось медленное, методическое и решительное продвиже­ние вперед. Уже в первые дни сентября 1-й и 6-й Тукумский латышские полки штурмом взяли Верхний Услон, установили там свои батареи и начали обстрел тыла белых, в том числе и гавани, откуда была выкурена вражеская флотилия.

    На левом берегу Волги полки постепенно продвигались вперед, их вдохновляли успехи на правом берегу. Положение стало здесь для про­тивника серьезным, каждая контратака стоила ему больших жертв, а результатов все не было. Будучи не в состоянии одолеть наши силы, противник стал терять энергию. Позднее мы узнали, что белые понесли такие огромные потери, особенно от нашей артиллерии, что в начале сен­тября ряды их совсем поредели. Нужны были подкрепления. Белые об­ратились к казанским рабочим, но те отказались принимать участие в боях. Все же после крупных репрессий рабочим пришлось выполнить требование белых и отправиться в окопы.

    Бросив казанских рабочих в траншеях, белые 8 сентября оставили Казань, частью на судах, а частью пешком уйдя по левому берегу Волги в сторону реки Камы, к Лаишеву...

    В латышских полках потери были столь значительными, что после за­нятия Казани им необходимо было дать возможность провести несколько дней в городе, чтобы получить пополнение. Среди павших был командир

    3-       й латышской бригады Юдин. В память о его подвигах первая станция к западу от Казани была названа его именем — Юдино.

    Через несколько дней латышские полки на судах отправились из Ка­зани в сторону Симбирска. У города Спасска они высадились на берег и прямым путем направились на станцию Нурля и к городу Бугульме, ведя наступление с тыла на чехословаков, которые еще держались под Сим­бирском, разогнали остатки тех полков, которые бежали из Казани в сторону Уфы. В первые дни октября армия Учредительного собрания была ликвидирована; чехословаки ушли в Сибирь, казаки и остатки некоторых других частей перешли на службу к Колчаку.

    Я. М МАЛЕР,

    бывш. конный разведчик 4-го латышского стрелкового полка

    РАССКАЗ ЛАТЫШСКОГО СТРЕЛКА

    Когда в 1914 году началась война, я жил в Вецмилгрависе, в поселке Ринужи.

    Молодежь призывали в армию. Я тоже хотел любой ценой попасть в армию добровольцем, но это мне не удалось. Вместо армии я попал на пароход «Курск», курсировавший ранее на линии Лиепая — Америка, который ходил уже не в Лиепаю, а в Архангельск. Здесь я работал в кам­бузе. Наш пароход из Архангельска направился в Глазго, а оттуда в Нью-Йорк, где я сбежал с корабля уже на следующий вечер. Затем на­чались мои скитания по Бруклину, пока я не получил работу на норвеж­ском корабле «Венатор», который курсировал на линии Куба — Новый Орлеан. Потом работал в Нью-Йорке до тех пор, пока не очутился в 1916 году на норвежском корабле «Урдс» и не уехал в Бордо (Франция)

    Во Франции мне приказали покинуть корабль и предложили слу­жить во французской армии, так как в то время Россия находилась в союзе с Францией и мой возраст в России уже призывался. Я не согла­сился н просил, чтобы меня отправили в Россию. Так мы, 4 латыша и 10 русских, поехали из Бордо в Париж, а дальше — в Лондон, и через Норвегию и Финляндию в Петроград.

    Один из русских в Лондоне сбежал — я тоже последовал бы за ним, но прочитал выходившую в Нью-Йорке на латышском языке газету «Страдниекс», которая писала о рождественских боях у Пулеметной горки, и мне захотелось быть вместе с латышскими парнями, вместе с ними бороться против немцев. В Петрограде я был зачислен в 180-й резервный пехотный полк, который стоял на Васильевском острове. Хотя я и просил, чтобы меня, как латыша, послали в латышские ба­тальоны, мое желание не приняли во внимание. Наконец в начале 1917 года мне удалось попасть в Валмиеру, где я был принят в стрелки, за­числен в учебную команду и отправлен в Кокмуйжу.

    После обучения меня направили в 4-й Видземекий латышский стрел­ковый полк, где я и прослужил до 1921 года.

    Я служил командиром 2-го отделения 4-го взвода 8-й роты 4-го ла­тышского стрелкового полка. Когда немцы захватили Ригу, 4-й полк был послан в имение Юдажи, где мы заняли позиции. Но в связи с тем, что наступление немцев было задержано, 4-й полк направили в Нитауре, где мы начали рыть окопы. Затем наш полк перебросили на станцию Ли- гатне, где мы заняли позиции и жили в станционных складах.

    Из Лигатне наш 2-й батальон перевели в Алуксне. Из Алуксне вскоре мне пришлось ехать в Валмиеру, где надлежало произвести ревизию полковых складов. Когда в феврале 1918 года немцы пошли на Псков, мы, члены ревизионной комиссии, запрягли двух лучших ко­ней, сложили в сани продовольствие и уехали в Алуксне, а потом вместе с полком в Псков. Мы думали вначале, что в Пскове удастся немного отдохнуть, но ничего не получилось, так как близ станции немцы уже стреляли из пулеметов. Мы двинулись дальше через реку Великую на станцию Дно.

    На станции Дно наш 4-й полк построился, погрузился в вагоны и направился в Москву. Там полк был назначен в охрану Кремля. В Москве я перешел в пулеметную команду, а позже — в конную разведку. 30 мая 1918 года 4-й полк выехал из Москвы на Самарский фронт, а из Самары — в Сызрань.

    Сызрань мы заняли, но на другой день ее вновь пришлось оставить. Это случилось 7 июня. Мы получили приказ снова взять Сызрань, но это было нам не под силу, так как сражавшиеся здесь против нас белочехи имели превосходство в силах. 4-й полк, а также русские кавалеристы, которые сражались вместе с нами, понесли большие потери.

    После взятия Сызрани мы, конные разведчики, с наступлением тем­ноты разделились на группы и заняли позицию на левом крыле в ка­ком-то овраге. Мы старались не шуметь, так как противник перед нами еще не был разведан.

    Нужно заметить, что в то время не было еще постоянной линии фронта, воевали главным образом вдоль железных дорог и не знали, что происходит рядом в пятикилометровой окрестности. Силы у нас были сравнительно невелики, и мы могли положиться единственно лишь на свой солдатский опыт и мужество.

    Когда стало рассветать, мы увидели перед собой пехотные цепи врага. Нас было здесь всего 9 стрелков-конников — остальные находи­лись в другом месте. В Сызрани с самого утра началась сильная пере­стрелка. Мы, девять всадников, не могли принять участие в бою, так как нужно было охранять доверенное нам крыло.

    Я заметил, что по ржаному полю кто-то скачет верхом, и двинулся вперед, чтобы узнать, кто же стоит перед нами. Остальные, готовые к бою, остались на своих местах. Я спросил у незнакомца, из какого он полка, и получил ответ, что он казак 5-го полка. Стало ясно, что Сызрань оставлена. Мы выстрелили в противника, но он бросился в рожь — воз­можно, был ранен.

    Цепь пехоты противника, которая нас ясно видела, начала теперь нас обстреливать. Появились две группы всадников, примерно по 20 человек в каждой, и начали обходить нас с флангов. Мы решили медленно от­ходить. Вошли в лес и, как будто предчувствуя дурное, сняли с шапок звездочки и все прочие знаки различия, чтобы по одежде невозможно было определить, красные мы или белые.

    По двое шагом поехали дальше. Перед нами была какая-то деревня, где мы накануне стояли. Не успели мы еще доехать до нее, как из-под мостика выскочили четверо мужчин с белыми повязками на рукавах и
    приказали остановиться. В первой паре ехали Гедровиц из Елгавы и Дундур из Лиепаи, я ехал во второй паре. У нас были приторочены к седлам гранаты, а на шее карабины, но прибегать к оружию было уже поздно. Хорошо, что не было никаких признаков того, что мы красно­армейцы. Не успел чех крикнуть: «Стой! Слезай!», — как Гедровиц крик­нул ему в ответ: «Чего орешь, свои!» Чех, услышав такой смелый ответ, опустил винтовку и как будто смутился. Я понял, что нужно действовать быстро и решительно, и, повереув коня боком, заорал громовым голосом: «Не стреляйте, мы — свои!» — пришпорил коня, пригнулся к его шее, думая, чтобы только в голову не попало. Пока чехи опомнились, мы были уже далеко. Отделались мы счастливо, хотя по нам и открыли огонь и стали стрелять почти изо всех домов.

    Проехав через деревню, мы продолжали наш путь не по дороге, а лесом в направлении Пензы, где надеялись встретить свой полк. Мы так устали и нас так мучила жажда, что не могли даже говорить. Наткну­лись на какую-то деревню. Там девушка доила коров, и мы попросили напиться молока, которое нам охотно предложили. Когда мы выпили мо­локо, девушка спросила, кто мы такие. Ответили, что казаки. Девушка рассказала, что какие-то 20 верховых казаков недавно уехали из де­ревни, убив трех венгров, так как те были красные. Нам стало ясно, что враг впереди нас. Чтобы не выдать себя, мы въехали в лес и отправились дальше к Пензе, держась вблизи железной дороги.

    Когда мы выбрались к железной дороге, солнце начало уже заходить. Издалека мы заметили, что у станции расположилась какая-то воинская часть. Медленно поехали в сторону станции. Какой-то всадник ехал к нам навстречу, но мы поняли, что ему не ясно, кто мы. Оказалось, что неожиданно мы нашли свой 4-й полк, который отступил из Сызрани и сейчас стоял на станции Рузаевка.

    3   августа наш полк из Рузаевки направился в Казань. 6 августа мы уже отбили атаку противника на Свияжский и Романовский мосты на левом берегу Волги. В августе происходили также ожесточенные бои на правом берегу Волги.

    24 августа мы направились в резерв в Шихраны.


    А. В. КРОНЬКАЛИ.

    латышский стрелок

    БОЙ ПОД АРАСЛАНОВО[4]

    5-       й Торошинский латышский стрелковый полк по существу представ­ляет собой часть 6-го Тукумского латышского стрелкового полка, кото­рый сразу же после Октябрьской революции прибыл в Петроград. Когда в конце февраля 1918 года началось германское наступление, часть полка, 210 человек, отправилась против немцев в направлении Пскова. После заключения мира с Германией эта часть латышского полка осталась на месте и расположилась в районе станции Торошино для охраны гра­ницы. Отсюда-то и произошло второе наименование полка — Торошин­ский полк. Следовательно, в 1918 году существовало два 6-х латышских полка. Командовал полком бывший офицер Карл Герцберг. Комиссара в то время не было. Его обязанности исполнял помощник командира полка Янис Лаубе.

    Основной состав этого полка образовали стрелки 6-го Тукумского латышского стрелкового полка. Однако в этот основной состав влились стрелки и из других латышских полков, которые по той или иной причине покинули свои прежние полки. Кроме того, в полк были зачислены от­дельные красногвардейцы. По социальному положению это были рабо­чие и батраки.

    4   июня 1918 года, в соответствии с телеграммой Народного комисса­риата по военным и морским делам, полк со станции Торошино прибыл в Петроград. Отсюда 8 июня Народный комиссариат по военным и мор­ским делам приказал полку отправиться в Омск — в распоряжение Омского военного комиссариата. Мы выехали 9 июня, но по пути полк был задержан в Екатеринбурге.

    В полку было 675 человек, 8 пулеметов, несколько траншейных ору­дий, два 76-миллиметровых орудия, 5 рот, 6 различных боевых команд, оркестр и хозяйственная часть.

    До середины июля полк находился в Екатеринбурге в распоряжении командующего Североуральско-Сибирским фронтом Р. И. Берзиня. Здесь наш полк закрепился. Каждый день мы проводили учения, выпол­няли различные мелкие оперативные задания. Кроме того, часть полка помогала подавлять восстание в районе одного из заводов близ Екате­ринбурга.

    В городе мы охраняли Военный комиссариат Уральского округа, Го­сударственный банк, типографию, вагоны с патронами, кассу военных учреждений. На этих постах дежурило около 50 человек.

    15 июля наш полк получил задание выехать по Бердяушской же­лезной дороге в Нязепетровск, чтобы задержать наступление чехослова­ков, которые хотели отрезать Ека­теринбург.

    Положение на Восточном фронте было следующим: восточнее Екате­ринбурга линия фронта проходила далеко, близ Тюменя; >в то же время южнее Екатеринбурга, в районе Челябинской и Бердяушско-Уфим- ской дорог чехословаки достигли успеха. Особенно успешно они дейст­вовали на Бердяушской дороге. Они разгромили находившуюся здесь боевую группу, оттеснили остатки ее от железнодорожной линии, которая ведет за Екатеринбург в .направле­нии новой Сибирской железной до­роги. Таким образом, чехословакам был открыт путь в тыл Екатерин­бурга и они могли отрезать город.

    Для ликвидации этого прорыва туда послали 6-й Торошинскии латыш­ский полк.

    По данным Североуральско-Си- бирского фронта, на 15 июля в полку насчитывалось 288 штыков, в ко­манде конной разведки было 65 са­бель, в саперной команде — 35 шты­ков, в команде связи — 60 человек. По данным штаба полка, на фронт выехало 426 человек, так как хозяйственная часть осталась в Ека­теринбурге.

    Задание было сообщено нам утром, и мы немедленно отправились в дорогу. Ехали мы из Екатеринбурга на запад, а затем свернули в сторону, в южном направлении — на Михайловский Завод. Впереди двигался бронепоезд, который фактически представлял собой угольные платформы, блиндированные мешками с песком. На платформах были установлены пулеметы и траншейные орудия. Мы двигались под при­крытием бронепоезда.

    У Михайловского Завода наш командир узнал, что впереди никаких частей нет, а железнодорожное полотно разрушено и что вчера на этой линии под откос спущен венгерский эшелон. Венгры были посланы для поддержки нашей боевой группы, которая дралась на железной дороге. Чехословаки спустили эшелон с венграми под откос. По рассказам, здесь происходили ужасные вещи. Местные жители рассказывали, что
    даже тогда, когда эшелон уже сошел с рельсов, чехословаки все еще продолжали обстреливать его из пулеметов.

    Там же мы узнали, что, хотя с нашей стороны железную дорогу и охраняют небольшие русские части, чехословаки пользуются полной сво­бодой передвижения по ней, ограничиваемой единственно тем, что им самим приходится очищать путь от остатков разбитого венгерского эше­лона.

    Командир нашего полка решил остановиться на следующей за Ми­хайловским Заводам станции — Арасланово. Туда мы попали вечером

    15   июля. Кругом был густой уральский лес, а в нем — станционное зда­ние и будка сторожа Только к югу простирался луг без деревьев, порос­ший высокой степной травой. Командование считало лес непроходимым.

    Командир полка решил использовать луг для обороны и задержать здесь продвижение чехословаков вперед.

    Выслали разведчиков, в числе которых был и я. Сначала мы поехали на бронепоезде. Проехав приблизительно 4 км, мы затем около 2 км прошли пешком. Без шума мы продвинулись почти до того места, где был спущен с рельсов венгерский эшелон. В то время, когда наши раз­ведчики приблизились к этому месту, чехословаки расчищали путь для дальнейшего движения. Нас не так уж интересовало, что они делают на полотне, важнее было узнать, какие силы у них здесь сконцентрированы. Поэтому мы не ограничились наблюдением, а бросились в атаку. Вы­яснилось, что тех, кто расчищал путь, охраняла цепь чехословаков. Когда мы атаковали эту цепь в районе железной дороги, началась пере­стрелка. Судя по выстрелам, цепь простиралась на 2 км по обе стороны железной дороги. Это свидетельствовало о том, что у чехословаков здесь были большие силы.

    Когда мы в следующий раз вышли разведать силы чехословаков, они открыли по нам артиллерийский шрапнельный огонь из бронепоезда. Следовательно, у чехословаков, как и у нас, имелась артиллерия, только у нас отсутствовали заряды (они стреляли из 76-миллиметровых ору­дий), да у них был не самодельный, а настоящий бронепоезд.

    Возвратившись в эшелон, мы узнали предложенный командиром план обороны, по которому полк занял следующую позицию: слева от желез­ной дороги, которая проходила по середине луга, была расположена 1-я рота, на самом железнодорожном полотне — 2-я рота, справа — 4-я и

    5-       я роты. Самодельный бронепоезд разъезжал по линии. Сам эшелон и штаб полка находились на станции, в 2 км от передовой.

    Так мы простояли два дня. На второй день разведчики сообщили, что чехословаки кончили расчищать путь. Из этого командир заключил, что мы должны быть готовы встретить врага. Для того чтобы обезопасить фланги и тыл линии обороны, посылались заставы. Заставы назначались и ночью. В заставу на левом фланге попал также я.

    Стоя на посту (а простоять мне пришлось всю ночь, так как коман­дир взвода, активно участвовавший в наших разведывательных опера­циях, устал и заснул), я услышал в лесу приглушенный шум. Погода была ветреной, лил дождь, поэтому трудно было разобраться в причине
    шума. Несмотря на эти обстоятельства, шум показался мне подозри­тельным.

    Утром 18 июля, сменившись, я доложил об этом командиру взвода. Тот воспринял мое сообщение как шутку, но когда я, настаивая на своем, высказал подозрение в отношении чехословаков, он ограничился тем, что пообещал доложить о моих подозрениях командиру роты. Следует отме­тить, что на заре наш караул сменился.

    Когда командир взвода доложил о подозрительном шуме ротному, тот развернул карту, внимательно разглядел окрестные участки на ней и повторил прежнее заключение командования о том, что лес справа и слева непроходим и что отсюда какое бы то ни было продвижение про­тивника невозможно, а услышанное мною — посторонний шум.

    Мое сообщение дошло, однако, до командира батальона Фридрих- сона, но и он был одного мнения с ротным командиром, поэтому не обезопасил себя с флангов и не выслал туда разведчиков.

    В ответ на эти действия командира я решил сам отправиться на раз­ведку в ту сторону, откуда услышал шум. Пока я на складе снаряжался ручными гранатами, разведчики с фронта сообщили, что чехословаки на­чали наступление. Казалось бы, этот факт должен был побудить коман­дира позаботиться об обеспечении флангов, однако он ничего не пред­принял.

    3-я рота и эшелон находились в резерве. В связи с донесением раз­ведчиков командир решил выслать резервную роту на линию огня. Та­ким образом, сложилась следующая ситуация: впереди, в 2 км от стан­ции, была выдвинута цепь из четырех рот, примерно в километре от цепи находилась резервная рота, а еще километром дальше находился штаб полка со всеми боеприпасами и пр. Наш эшелон остался под охраной конной разведки.

    Последующее донесение разведки сообщало о том, что вместе с чехо­словаками, наступающими тремя цепями по обе стороны железной до­роги, движется и бронепоезд. Затем началась перестрелка, так как пер­вая цепь чехословаков уже вступила в бой с нашими передовыми частями.

    Как раз в тот момент, когда командиру батальона сообщили, что первая цепь чехословаков разбита и что из лесу приближается вторая, мы услышали выстрелы в тылу, как раз оттуда, где находился эшелон. Выстрелы эти услышал и командир батальона, находившийся при ре­зервной роте. Тут все поняли, что чехословаки через лес зашли нам в тыл. Это, однако, не произвело никакого впечатления на тех, кто на­ходился на передовой линии. Редкие выстрелы, слышавшиеся в тылу, не заставили командира батальона опасаться того, что к нам в тыл по­пали сколько-нибудь значительные части чехословаков. Об этом свиде­тельствовал следующий факт: когда одновременно с услышанной в рай­оне станции перестрелкой левый фланг 1-й роты сообщил, что чехосло­ваки силами примерно одной роты нажимают на него с тыла, командир батальона не поспешил на помощь эшелону, а решил послать резервную роту на оборону левого фланга 1-й роты. Сделал он это, не проверив, что за перестрелка происходит в тылу. Пока резервная рота собиралась,
    перестрелка в районе станции усилилась. Наш бронепоезд, находив­шийся на месте боя, направился обратно — очевидно, было сообщено, что станция подверглась атаке. Командир батальона тоже отдал какое- то распоряжение той части резервной роты, которая еще не успела пере­бежать на левый фланг 1-й роты. Два взвода, правда, не успевшие еще развернуться в цепь и вступить в бой, сконцентрировались для обороны левого фланга, однако один взвод отсутствовал. Очевидно, командир батальона послал его на станцию.

    Через некоторое время, когда с фронта сообщили, что вторая цепь чехословаков уничтожена и в атаку пошла третья цепь, командир ба­тальона получил со станции донесение о том, что с фланга эшелон ата­ковали чехословаки и что командир полка, находившийся в эшелоне, собрал всех поваров и других тыловиков, остававшихся в эшелоне, во­оружил их чем попало и вместе с ними бросился отбивать атаку чехос­ловаков. Командир полка в этом бою погиб. Погибли также многие из тех, кто был с ним, раненых взяли в плен. Эшелон же с помощью броне­поезда стал прорываться из окружения, в котором он оказался.

    Эшелон, прорвав цепь чехословаков в тылу, под прикрытием броне­поезда полным ходом двинулся назад, два взвода резервной роты вы­двинулись на фланг, не успев еще, однако, рассыпаться в цепь у опушки леса. Остальные роты вели бой с третьей атакующей цепью чехосло­ваков.

    В это время командир батальона получил с передовой сообщение о том, что не хватает патронов. Слышно было, как стрелки передают по цепи друг другу сообщение о нехватке патронов. Подносчики патронов из тыла сообщали, что запасы, находившиеся в эшелоне у станции, эва­куированы.

    Положение было очень тяжелым. Приходилось вести бой со всех сторон, а патронов не было. Единственное, что оставалось, и то не у всех, — ручные гранаты, штыки и винтовки без патронов.

    В этих условиях командир батальона решил отступать, пробиваясь из окружения. Ввиду того что чехословаки обошли нас слева, т. е. с востока, он решил пробиваться в противоположном направлении, и не вдоль железной дороги, а в сторону от нее. Вестовые, которые должны были сообщить об этом ротам, находившимся на линии обороны, едва успев сделать несколько шагов, погибли под пулями. Сколько вестовых батальонный командир ни посылал, результат был один и тот же. На­конец он сам сел на коня, решив объехать фронт, но добрался только до 1-й роты, когда под ним пал конь.

    Командир полка погиб, батальонный командир, выполняя роль вес­тового, остался при 1-й роте. Что же делать? Резервная и 1-я роты, уз­нав о том, что следует отступать, стали отходить, но остальные, ничего не зная, продолжали вести бой. В первый момент это было даже очень хорошо, ибо 1-я и резервная роты отступали в направлении правого фланга. Однако, как только левое крыло фронта оголилось, чехословаки получили возможность атаковать с тыла наши роты, которые продол­жали сражаться.

    Отступавшие роты не имели никакого боевого задания — они только пытались как-нибудь пробиться. Часть нашей роты стала отступать ле­сом вдоль железной дороги на север. На каком-то пригорке мы увидели людей, однако, кто они, не знали. Стали подавать сигналы, кричать. От­туда также ответили сигналами и криками. Мы решили, что это свои, и смело направились к ним. Чехословаки подпустили нас совсем близко, а затем открыли огонь из пулеметов. Остальные, увидев это, бросились левее, уже вдоль западной стороны железной дороги, чтобы там спастись из окружения.

    Ввиду того что отступление не было организованным, получилось, что одна группа пыталась выйти из окружения в одном месте, вторая — в другом, а третья — в третьем.

    То ли узнав об отступлении от первой роты, то ли сами по ходу боя оценив положение, роты на правом фланге тоже стали отходить. Одна группа отступала на восток от железной дороги, а две — на запад и, пробиваясь из окружения, повернули на север.

    Когда мы снова собрались вместе, уже в ста километрах от места боя, оказалось, что из рядов полка выбиты многие. В первые дни недо­считывалось около 300 стрелков. Позднее, правда, многие пробились из окружения и вернулись, однако большинство не возвратилось... Они сложили свои головы в бою за Советскую страну. Погибли и многие командиры.

    Два наших тяжелых пулемета и 37-миллиметровое орудие достались чехословакам. В плен чехословаки тогда наших не брали, так что все отсутствовавшие в полку стрелки погибли либо были ранены и затем добиты, как об этом свидетельствовали отдельные товарищи, выбрав­шиеся из окружения уже после того, как бой кончился. Эти товарищи рассказывали, что на поле боя раненые просили не беспокоиться о них и при приближении чехословаков продолжали еще сопротивляться. Когда же не оставалось другого выхода, они подрывали себя ручными гранатами; остальных чехословаки закололи.

    Все это свидетельствует о том, что стрелки дрались воистину герой­ски, и именно поэтому рождается вопрос: почему полк был разбит? Из тех событий, которые мне известны и которые я осветил, вытекает, по- моему, несколько причин поражения.

    Первая из них — абсолютное превосходство сил противника. В то время как наших было 600 человек (включая Сарапульский и Тоболь­ский отряды), чехословаков было куда больше. Уже одно то, что перед нашим приездом они разбили большую боевую группу, свидетельствует

    об  их большом численном превосходстве. Об этом же говорит и широкое кольцо окружения. К тому же чехословаки взаимодействовали с каза­ками. Когда мы уже отступили на 25 км, то узнали, что в тылу, непода­леку от места боя, находятся 300 казаков. Как мы могли им противо­стоять, когда у нас не было ни единого патрона!

    Один только перевес сил не обусловливал, конечно, неизбежность поражения. На помощь чехословакам пришло и другое обстоятельство: лесистая местность, позволявшая им использовать свое превосходство, для того чтобы незаметно обойти нас с флангов и окружить. Следует
    упомянуть и третью причину — невнимательность командира (в отноше­нии моего донесения) и главное — неумение, связанное с привычками по зиционной войны, когда справа и слева расположены соседи и о флангах заботиться нет необходимости.

    Все эти три причины создали такие условия, что нас сумели окру­жить, причем окружить незаметно.

    Тем не менее, сам по себе факт окружения еще не был причиной раз­грома полка. Здесь выдвигается еще одно обстоятельство: резерв, имев­шийся в распоряжении полка, был слишком близко подтянут к передо­вой, он находился непосредственно в зоне огня и, не будучи еще введен в бой, уже понес потери. Вражеский огонь препятствовал маневрам ре­зерва, которому очень трудно было передвигаться. Так, в тот момент, когда необходимо было повернуть резерв обратно, для того чтобы по­мешать врагу захватить наши боеприпасы, сделать этого нельзя было. Именно это неправильное использование резерва было причиной того, что чехословаки отогнали наших тыловиков с боеприпасами и заставили нас сражаться только штыками и ручными гранатами.

    Все упомянутые обстоятельства заставили полк отступить, пробиваясь сквозь окружение. Однако неумение использовать во время отступления резерв, оставленный для обороны флангов, стоило нам больших потерь. Если бы заместитель командира полка использовал этот резерв, для того чтобы в определенном месте прорвать кольцо чехословаков, полк по­страдал бы значительно меньше. Уже тот факт, что командир батальона сам отправился оповещать подразделения об отступлении, стал причиной неорганизованного отступления. Каждый пробивался из окружения как мог.

    Как пробилась та группа, в которой был я? Собралось больше 20 человек. Из командиров не было никого — одни рядовые. Бросились в одном направлении —• нас встретили огнем и мы увидели, что здесь не пробиться. Решили пробраться по оврагу. Сначала лесом, затем по хол­мистой местности и по оврагу, заросшему кустарником. Мы попытались пройти здесь, но в одном месте оказалась площадка, по обоим краям которой были установлены пулеметы. Первые из нашей группы, попы­тавшиеся перейти ее, были убиты. Таким образом, и здесь мы не могли выбраться. Однако кольцо сжималось все теснее, и выход необходимо было найти. Тогда какой-то товарищ, фамилии его не помню, взял на себя командование. Он выбрал двух стрелков, дал им ручные гранаты и поручил подобраться к пулемету на одном краю площадки и уничто­жить его. Затем выбрал еще двух, также вооружил их ручными граната­ми и поручил им уничтожить пулемет на другой стороне площадки Группа остальных в это время должна была попытаться перебраться через площадку. Эти четверо действовали очень удачно. Правда, в пу­леметы они не попали, но гранаты взорвались поблизости от них, и совершенно неожиданно пулеметчики, испугавшись, бросились в лес. На обеих сторонах площадки это произошло абсолютно одинаково. Тем временем наша группа успела проскочить площадку. Перебрались и те, кто бросал гранаты. Так наша группа под руководством выдви­нувшегося нового командира пробилась из окружения.

    После боя lb июля под Араслапово наш полк до середины августа по-прежнему находился на Уральском фронте, действуя вдоль желез­ной дороги Кузино — Лысьва (между Екатеринбургом и Пермью), участвовал в боях у станций Утка, Илим, Кын. В конце августа мы по­пали в Арзамас, в резерв Восточного фронта, а в начале ноября вли­лись в 4-й латышский полк.

    ПРИЛОЖЕНИЕ

    ОПИСАНИЕ БОЯ 6-ГО ТУКУМСКОГО ЛАТЫШСКОГО СТРЕЛКОВОГО ПОЛКА С КАЗАКАМИ И БЕЛОГВАРДЕЙЦАМИ У СТАНЦИИ АРАСЛАНОВО ЗАПАДНОУРАЛЬСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ 18 ИЮЛЯ 1918 ГОДА

    В 11 часов 18 июля с застав было получено сообщение о том, что в лагере белогвардейцев наблюдается усиленное движение и что там что-то готовится.

    В 12 часов того же дня секреты заметили концентрацию больших сил противника на флангах и появление бронепоезда. Под охраной бронепоезда противник исправил железнодорожную линию до наших застав.

    Для того чтобы опередить противника и задержать его, а также с целью выяснить его замыслы с нашей стороны был выслан специаль­ный поезд, защищенный мешками с песком. Столкнувшись с против­ником, этот поезд отступил на станцию Араслапово, где на одной платформе был установлен миномет.

    Не успели мы привести все в готовность, как в час дня большие силы противника пошли в атаку. Основной удар был направлен на наш правый фланг. Латышские стрелки совместно с 80 стрелками Сарапуль- ского отряда без труда отбили атаку, нанеся врагу большой урон.

    Невзирая на эту неудачу, противник, полагая, что наш центр в ре­зультате укрепления флангов ослаблен, при поддержке фланговых час­тей и установленных на деревьях пулеметов возобновил стремительную атаку в центре, стремясь разгромить и рассеять наш полк.

    Тем не менее благодаря отваге и бесстрашию, проявленным всеми стрелками, и особенно пулеметчиками и командирами, наступление про­тивника было снова остановлено. Врагу был нанесен большой урон. Де­ревья, на которых были установлены пулеметы противника, мы смели своим огнем. Наш бронепоезд также блестяще выполнил свою задачу, не позволив вражескому бронепоезду приблизиться к нашим заставам, задерживая цепи противника до последней возможности, пока не была
    ранена вся пулеметная прислуга и не погиб наводчик 37-миллиметрового траншейного орудия.

    Одновременно с наступлением с фронта и флангов враг атаковал нас с тыла, из леса за станцией Арасланово, угрожая нашему арьер­гарду — команде конной разведки (60 человек). Не имея возможности сдержать огромное превосходство сил, обстреливаемая со всех сторон, команда конной разведки не могла больше дожидаться дальнейших рас­поряжений и пробилась на станцию Михайловский Завод, сообщив об этом командиру полка.

    Когда противник занял опушку, командир полка Герцберг отдал распоряжение двум пустым эшелонам, стоящим на станции Арасланово, отправиться без промедления и остановиться на 296-й версте, для того чтобы оказать помощь нашим раненым, а бронепоезду и 3-й роте прика­зал удерживать станцию. Однако враг успел уже под прикрытием гу­стого леса подойти вплотную к станции и выбить из нее наших стрелков, заняв таким образом важный пункт в тылу. Телеграфная связь была прервана еще до нападения врага, а аппараты мы сами вовремя сняли и увезли. Когда неприятель занял станцию, оставалось только покинуть линию и отступать.

    Окруженный со всех сторон, теснимый противником, полк вынужден был в беспорядке отступить, однако благодаря боевому духу команди­ров, нашему бесстрашию и предпринимаемым контратакам врагу не удалось помешать нам вывезти все военное снаряжение. Два пулемета, один пулеметный станок и 37-миллиметровое траншейное орудие (без замка) все же попали к нему в руки, так как вывезти их не было возмож­ности. Часть полка (около 100 человек), не выходя ни на минуту из боя, пробилась сквозь вражеское кольцо на станцию Михайловский Завод, откуда поездом направилась на станцию Кузино.

    Противник действовал в знакомой ему местности, был в избытке сна­ряжен военными материалами, атаковал крупными силами и под отлич­ным руководством.

    Когда полк, выйдя из боя под станцией Арасланово, стал группиро­ваться верстах в 12 от нее, враг снова неожиданно пошел в наступление и заставил его рассеяться.

    Мы эвакуировали станцию Михайловский Завод и подожгли склады. В 9 часов вечера того же дня, после того как была уничтожена железно­дорожная линия и разрушены два моста, мы заметили на господствую­щих высотах у Сергинского завода казачий конный патруль — человек

    6-              —8, которые разведывали местность и наблюдали за нами. Отступая, мы узнали от местных жителей, что противник послал 3 кавалерийских эскадрона в село Поташка (у Сергинского завода), для того чтобы от­резать нам дорогу на станцию Кузино.

    Несмотря на неожиданные атаки противника и его численное пре­восходство, наши потери были невелики[5]. В то же время противник бла­
    годаря хорошему руководству наших командиров и героизму стрелков, стрелявших до последней возможности, пока пулеметы не отказали, по­терпел огромный урон. Нам удалось’ перехватить телефонный разговор, из которого мы узнали, что противник не смог использовать свое пре­восходство только вследствие больших потерь как в командном, так и в рядовом составе.

    Один из наших самоотверженных героев, командир полка Карл Герцберг, выполняя свой долг, остался на поле боя.

    Командир 6-го Тукумского латышского стрелкового полка.

    Фридрихс


    [1] В статье «минут».

    [2] Статья опубликована в сборнике «Latvju strelnieku vesture» (т. I, ч. 2), выпущен Ai в 1928 году издательством «Prometejs». Здесь печатается в сокращенном виде.

    [3] Бриедис остался в Казани у белых, стал изменником, позднее вернулся в бур­жуазную Латвию. — Сост.

    [4] Статья впервые опубликована в сборнике «Latvju revolucionarais strelnieks» (т. II), выпущенном в 1935 году издательством «Prometejs».

    [5] Утверждение командира Фридрихсона, будто потери Тукумского полка были невелики, противоречит сообщению А. Кронькална о том, что полк понес довольно большие потери. Сост.