Юридические исследования - СТЕПАН ОСИПОВИЧ МАКАРОВ. Б. Островский. Часть 1. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: СТЕПАН ОСИПОВИЧ МАКАРОВ. Б. Островский. Часть 1.


    О предках Степана Осиповича Макарова не оста¬лось почти никаких сведений. Его родословная начинается для нас с родителей. Да и о них известно очень мало.
    В детстве влияние матери обычно сказывается особенно сильно, но у Макарова была родная мать лишь до девятилетнего возраста, и хотя Макаров и вспоминает ее с признательностью за заботы о нем и любовь, но говорит о ней немного. Известно лишь, что она была дочерью унтер-офицера, образования не получила и, имея на руках еще четырех детей, требовавших немало хлопот, делила внимание поровну; любимчиков у нее не было.


    Б. Островский

    СТЕПАН ОСИПОВИЧ

    МАКАРОВ

    1848 -1904

    ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ

    «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»

    Ленинград-1971

    О предках Степана Осиповича Макарова не оста­лось почти никаких сведений. Его родословная на­чинается для нас с родителей. Да и о них известно очень мало.

    В детстве влияние матери обычно сказывается особенно сильно, но у Макарова была родная мать лишь до девятилетнего возраста, и хотя Макаров и вспоминает ее с признательностью за заботы о нем и любовь, но говорит о ней немного. Известно лишь, что она была дочерью унтер-офицера, обра­зования не получила и, имея на руках еще четырех детей, требовавших немало хлопот, делила внима­ние поровну; любимчиков у нее не было.

    После смерти матери жизнь Степы стала много тяжелее; лишенный морального влияния и под­держки матери, он был предоставлен самому себе. В одном из писем к матери своей невесты Макаров пишет об этом времени: «Я с девяти лет был совер­шенно заброшен, и с девяти лет я почти никогда не имел случая пользоваться чьими-нибудь совета­ми. Все, что во мне сложилось, все это составилось путем собственной работы. Я немало трудился над


    собой, но во мне все-таки, должно быть, немало странностей, которые я сам, может быть, и не за­мечаю».

    Отец Степана, Осип Федорович Макаров, был человек незаурядный, умный, энергичный и хозяй­ственный. Уже одно то, что он из матросов сумел дослужиться до офицерского чина, свидетельствует о его способностях. Родился Осип Федорович в 1813 году. Военную службу отбывал рядовым в го­роде Николаеве в учебном флотском экипаже, в свободные часы много читал и занимался само­образованием. За исправность и расторопность по службе был назначен фельдфебелем, затем боцма­ном и к двадцати пяти годам получил первый офи­церский чин — прапорщика, а через девять лет — поручика. Как видно из его послужного списка, он был на хорошем счету и исполнял множество весь­ма разнообразных и ответственных поручений. До­служившись до чина штабс-капитана. Осип Федо­рович получил за службу на Дальнем Востоке уси­ленную пенсию, в 1873 году вышел в отставку и в 1878 году в родном городе Николаеве скончался в возрасте шестидесяти пяти лет. От первой жены у него было пятеро детей: две. девочки — Анна и Елизавета и три мальчика. Старший, Иван, умер еще кадетом, второй, Яков, стал впоследствии инже­нер-механиком флота. Самым младшим в семье был Степан. Он родился 9 января 1849 года (28 де­кабря. 1848 года). Все дети родились в городе Ни­колаеве бывшей Херсонской губернии. Неизвестно почему, но отношения младшего сына к отцу были довольно сдержанными, а впоследствии и вовсе стали холодными. Высказывалось предположение,
    что Степан осуждал отца за его вторичный брак, в который тот вступил через год после кончины матери.

    Степану было десять лет, когда отца пер°вели служить в Сибирскую флотилию, располагавшуюся в то время в далеком Николаевске-на-Амуре, куда он и переехал со всей семьей. [1]

    По дороге в Николаевск Осип Федорович Остано­вился на несколько дней в Петербурге. Здёсь он с большим трудом выхлопотал для своих сыновей места в морские учебные заведения. Старшего, Ива­на, удалось определить в Петербург, а остальных двух — в учебные заведения Николаевска: Якова в училище инженер-механиков, а Степана — в мор­ское штурманское училище.

    Чтобы поступить в училище, Степану необходимо было выдержать экзамены, а потому на всем пути из Петербурга в Николаевск он, запасшись учеб­никами, много и старательно готовился к испыта­ниям. Путешествие продолжалось пять месяцев.

    Прибыв на место, Осип Федорович о головой погрузился в работу, исправлял должность адъю­танта флотского экипажа. Затем был назначен смо­трителем казенных портовых зданий и, наконец, командиром речных пароходов, совершавших рейсы по Амуру. В Николаевске предприимчивому Мака­рову без особых затруднений удалось снова обза­вестись хозяйством и приобрести собственный домик.

    Вскоре после приезда робкий и конфузливый Степа переступил порог училища. Экзамен был вы­держан успешно. Степу зачислили в младшее отде­ление училища.

    Началась новая жизнь, первые шаги Степана Макарова на морском поприще.

    «Николаевское морское училище» — это звучало внушительно. На деле же училище представляло собой нечто вроде пансиона, где двенадцать маль­чуганов обучались разного рода предметам. Препо­даватели — портовые офицеры и чиновники. За свою работу они никакого вознаграждения не получали, а потому учили кому как вздумаете», когда есть время. Классов было два — младший и старший, по шесть человек в каждом. Макаров в своем днев­нике, который он начал регулярно вести с 1863 года, вспоминает: «.. .после Рождества учителя почти перестали ходить, так что из геометрии я ничего порядочно н© прошел».

    Так были организованы в училище занятия. Не лучше обстояло с бытом. Нравы в училище были самые грубые, распущенность полная, старшие уче­ники тиранили и били младших. Ежедневно в класс являлся директор училища подполковник Бабкин и за разные проступки учеников читал им длинные нотации, но его никто не слушал. Летом занятия прекращались, и кадеты старшего отделения ухо- дили в плавание на практику на кораблях Сибир­ской флотилии. Младшие же, оставшись без всякого надзора, были предоставлены сами себе: каждый делал то, что ему вздумается.

    Не(вольно возникает вопрос: чему же мог научить­ся в‘нездоровой ереде этого «оригинального» учре
    ждения «доброго старого времени» рвавшийся к свету и знаниям, скромный, впечатлительный Ма­каров? Какие он мог приобрести здесь полезные навыки для всей своей последующей деятелвности? Совершенно очевидно, что несмотря на дурную по­становку дела в училище, пребывание Макарова в Николаевске сыграло в его жизни большую и по­ложительную роль. И, конечно; объяснить причины этого только выдающимися способностями, само­стоятельностью и прилежанием Макарова — невоз­можно.

    Лучшим ответом на этот вопрос будет знаком­ство со средой, окружавшей молодого Макарова в Николаевске. Семья мало чем помогала Мака­рову: натянутые отношения с отцом, мачеха, болез­ненная капризная сестра, мещанский домашний быт не могли способствовать моральному и умствен­ному развитию Степана. Он по своим запросам к этому времени стоял уже выше членов своей семьи.

    Однако несомненным является то, что Макаров воспринял от отца любовь к морю, морской службе. Отец был также для Степана примером дисципли­нированности, аккуратности и трудолюбия.

    С основами науки как школьной, так и морской познакомили своего воспитанника преподаватели Николаевского морского училища, быстро распо­знавшие в своем ученике большую восприимчивость и исключительные способности. Серьезный характер и дисциплинированность еще более расположили преподавателей к новому их питомцу. Следом за лучшими и наиболее чуткими учителями на Макаро­ва обратили внимание и представители передового
    офицерства Николаевска. А в ту пору в Сибирской флотилии как среди преподавателей, так и среди прочих офицеров было немало образованных и про­грессивно настроенных людей.

    Годы учебы Макарова в Николаевском морском училище совпали с началом важного периода в истории России — периода вступления феодально- крепостнической Российской империи на путь капи­талистического развития. Непосредственным толчком к проведению^буржуазных реформ шестидесятых и семидесятых годов послужило поражение самодер­жавной России в Крымской войне 1853—1856 гг. Эта война показала техническую и политическую отсталость, гнилость и бессилие крепостнического самодержавного строя в столкновении с передо­выми капиталистическими странами Западной Европы.

    Совершенно справедливо причиной поражения царской России в войне общественное мнение счи­тало крепостное право.

    Напуганное подъемом революционного движения в среде прогрессивной разночинной интеллигенции, идейными руководителями которой были револю­ционеры-демократы Чернышевский, Добролюбов, Герцен, и ростом крестьянских волнений, направ­ленных против помещиков, царское правительство вынуждено было провести ряд реформ. Важнейшей из них была крестьянская — отмена крепостного права.

    За крестьянской реформой последовали и другие. Реформированы были суд, цензура, народное обра­зование, разные области государственного управле­ния. Наконец были введены всеобщая воинская

    IQ
    повинность и сокращение срока военной службы с двадцати пяти до пятнадцати, а затем до шести лет, что послужило необходимым условием к пре­вращению вооруженных сил России в армию и флот буржуазного государства.

    Характеризуя состояние страны в этот период, В. И. Ленин писал: «Период 1862—1904 годов был именно такой эпохой ломки в России, когда старое бесповоротно, у всех на глазах рушилось, а новое только укладывалось, причем общественные силы, эту укладку творящие, впервые показали себя на деле, в широком общенациональном масштабе, в массовидном, открытом действии на самых раз­личных поприщах лишь в 1905 году».[2]

    И отмена крепостного права в 1861 году, и все последующие реформы, хотя и грабительские, как крестьянская, или урезанные, как судебная, все же открыли путь для перестройки социально-экономи­ческих отношений.

    На основе этих новых, капиталистических отно­шений в стране быстро развивается промышлен­ность, строятся невиданными для феодально-кре­постнической России темпами железные дороги, растут города. Обворованное, хотя и «освобожден­ное» крестьянство стремительно пополняет армию русского пролетариата. «...После 61-го года,— пи­шет В. И. Ленин,— развитие капитализма в Рос­сии пошло с такой быстротой, что в несколько десятилетий совершились превращения, занявшие в некоторых старых странах Европы целые века». [3]

    Эта быстрота превращений, в числе других, бо­лее глубоких причин, объяснялась и талантливостью русского народа, выдвигавшего из своей среды замечательных у.ченых, изобретателей, обществен­ных деятелей, писателей, полководцев и флото­водцев.

    Однако, несмотря на наличие н^ флоте таких пе­редовых людей, как адмиралы Попов, Бутаков, Ар- кас и др., имевших несомненное влияние на широ­кие круги моряков, особенно на молодежь, в нем было еще очень много консервативного и отсталого. Право занимать ко*мандные должности на флоте имели только дворяне, причем, как правило, дворяне незнатные, нетитулованные, за редкими исключениями, не могли подняться по служебной лестнице, несмотря на свои заслуги или способ­ности.

    На флоте вплоть до революции сохранилось раз­личие на «черную кость», к которой принадлежали штурманы, судовые инженеры и механики (так как в штурманские и инженерные училища принимались недворяне), и «белую кость», которую составляли офицеры-дворяне. Назначение на должность чаще всего зависело от родства или знакомства с высши­ми чиновниками морского министерства. Верхушка флота, морское министерство и морской технический комитет пополнялись, как правило, из представите­лей узкого круга морских дворянских фамилий и поэтому в основе своей были реакционны, отлича­лись феодально-аристократической косностью и не­терпимостью к талантливым, но незнатным моря­кам, которые вопреки протекционизму и кастовому аристократизму все же выдвигались на флоте. Вяро-
    чем достигали командных постов — единицы, гиб­ли — сотни.

    Органически присущую феодально-крепостниче­скому строю боязнь нового, смелого, талантливого испытали на себе все или почти все выдающиеся дея­тели русской морской культуры. Достаточно вспом­нить судьбу Ф. Ф. Ушакова, получившего в награду за свои подвиги отставку; Г. И. Бутакова, запря­танного в расцвете сил и способностей на «почет­ную», но исключающую возможность какой-нибудь деятельности должность; Г. И. Невельского, осуще­ствившего свой патриотический подвиг на Дальнем Востоке вопреки распоряжениям министра иностран­ных дел Нессельроде и самого царя и чуть не раз­жалованного за это в матросы, и многих, многих других. Наконец очень хорошо испытал на своей спине бюрократизм высших морских кругов, за ко­торым скрывались враждебность и кастовое презре­ние к «незнатному выскочке», и Макаров.

    Было бы, однако, ошибочно думать, что все, чем славен был в пору Макарова русский флот, явля­лось плодами деятельности только таких выдаю­щихся лиц. как Петр Первый, Ушаков, Лазарев, Нахимов, Бутаков.

    Эти замечательные флотоводцы и организаторы всегда опирались в своей деятельности на передо­вую, прогрессивную и по-настоящему патриотиче­скую часть русского морского офицерства, обязаны были своими успехами изумительным моральным и воинским качествам русских матросов.

    Передовая, прогрессивная часть морского офицер­ства была в известной степени носителем револю­ционного настроения на флоте, противостояла как
    аристократической и чаще всего бездарной вер­хушке флота, так и самому царскому правитель­ству.

    Некоторые морские офицеры, например, участво­вали в декабристском движении, были последова­телями идей Н. Г. Чернышевского, состояли члена­ми кружка М. В. Буташевича-Петрашевского.

    Большинство прогрессивного офицерства состав­ляли люди незнатного происхождения, понимавшие гнилость и бесперспективность крепостнического строя, болевшие душой за родной флот, ясно бидев- шие необходимость реформ и переустройства как общества, так и флота. Они считали позором для флота мордобой и порку матросов, царившие еще на кораблях. Многие из них поплатились за свои взгляды переводом на службу на Дальний Восток, что считалось своеобразной ссылкой для офицеров, служивших в Балтийском или Черном морях. Та­ким образом часть из них могла оказаться и в числе преподавателей Николаевского морского училища. Макаров стал их учеником.

    Преподаватели Николаевского училища, быстро распознавшие способности своего ученика, пригла­шали его к себе на дом, где бесплатно давали ему уроки по предметам учебной программы. Они снаб­жали своего питомца также книгами и подолгу беседовали с ним на разные темы • после занятий. В среде преподавателей сравнительно свободно ве­лись разговрры по вопросам государственного устройства, развития народного хозяйства и между­народных отношений. Само собою понятно, что в подобных условиях восприимчивый и чуткий Макаров не мог не приобщиться хотя бы к части
    прогрессивных идей того времени, способствовав­ших его быстрому и всестороннему развитию. Как губка, впитывал он в себя все услышанное. Рево­люционером или демократом, в собственном смысле, Макаров не стал, но вместе с тем он не отрывался и от народа, из недр которого вышел сам. Отвра­щение к крепостным порядкам, еще долго после реформы царившим на флоте, в частности к грубому обращению с матросами и рукоприкладству, очень характерно для Макарова с самых
    k>hi}ix лет. С этими порядками он боролся всю свою жизнь.

    Особенное влияние на Макарова оказал пр-отече- ски относившийся к нему учитель истории и гео­графии подпоручик корпуса флотских штурманов Ф. К. Якимов. Якимов не только без всякого воз­награждения занимался с ним у себя на дому, но и давал ему книги из офицерской библиотеки, которой заведывал. Отношения между учителем и учеником были дружеские. Примеру Якимова сле­довали и другие учителя: Н. Я. Стоюнин,1 препода­вавший французский язык и словесность, и законо­вед Б. А. Бровцын.

    Макаров всегда любил чтение и немало времени уделял ему. Книги, получаемые от Якимова, еще более, развили эту его страсть. Впоследствии он уже не ограничивался книгами из Николаевской офицерской библиотеки, а приобретал свои соб­ственные, на деньги, сэкономленные им во время плавания. В дневнике от 7 декабря 1864 года Макаров делает такую запись: «Я вьщцсываю из Петербурга книги для себя и для сестры на 60 рублей серебром». Из прочитанных в эту зиму книг ему наиболее понравилась «Семейная
    хроника» С. Т. Аксакова. Макаров сравнивал себя с героем повести и находил с ним много общего. В его дневнике появились следующие строки, испол­ненные неподдельной искренности: «Третьего дня я просидел до часу, читал его первое поступление в гимназию, как он грустйл в ней по своей матери, не находя ни в ком из товарищей сочувствия. Тут мне прцшло в голову, что ежели бы я был его това­рищем, то наверное он в первую же минуту нашел бы во мне друга, который понял бы его тоску и перед которым он легко мог высказать всю свою грусть и тем во многом облегчить себя... Увле­каюсь этой книгой,— пишет
    Макаров далее,— и вижу много общего: также не нахожу среди това­рищей друга. Как тот находил покровительство одного из наставников, так и я был постоянно лю­бим учителями, за это товарищи чрезвычайно меня ненавидели и даже, чтобы очернить меня в глазах друг друга, они выдумывали, как я пересказываю все директору».

    Макаров зачитывался русскими классиками: Пуш­киным, Лермонтовым, Тургеневым. В своем днев­нике он записал: «Я читал сочинения А. С. Пуш­кина, они произвели на меня большое впечат ление».

    Вполне вероятно, что Макаров познакомился в Ни­колаевске с трудами и взглядами Чернышевского, Добролюбова и Герцена. Известно, что герценов- ский «Колокол» в ту пору появился и в Сибири и на Дальнем Востоке. Было весьма вероятным, что и офицеры Николаевска' имели в своем распоряже­нии некоторые выпуски этого журнала. Роман Чер­нышевского «Что делать?» навсегда остался одной

    С. О. Макаров в возрасте 18 лет, в период плавания на корвете «Варяг».


    Подпись: 17Большим преимуществом для Макарова было то, что он с первых же шагов обучения морскому делу встретил людей, распознавших в нем редкие спо­собности и прилежание и тепло, по-отечески, отнес­шихся к нему.

    Слух о серьезном поведении и способностях кадета Макарова дошел и до контр-адмирала П. В. Казакевича,[4] бывшего в ту пору военным гу­бернатором Приморской области и командиром Сибирской флотилии, человека просвещенного и гуманного. «Нет никого в Николаевске, кто бы не был ему чем-нибудь обязан»,— вспоминал впослед­ствии о нем Макаров. Казакевич заинтересовался кадетом и из первой же беседы с ним вынес такое благоприятное впечатление, что назначил его, как только закончились в училище замятия, в Тихо­океанскую эскадру, плававшую под флагом извест­ного адмирала Андрея Александровича Попова (1821—1898 гг.). Произошло это на пятый год пре­бывания Макарова в училище.

    Адмирал Попов — одна из ярких фигур старого русского флота. Академик А. Н. Крылов справед­ливо называет адмирала Попова - «истинным учите­лем флота». Блестящий боевой командир, Попов во время Крымской кампании, крейсируя по Черному морю, уничтожил шесть неприятельских кораблей. В период севастопольской обороны он состоял адъютантом сначала у Корнилова, а затем у Нахи­мова. Выполняя боевое задание, Попов на пароходе

    «Тамань», сквозь блокаду неприятельских кораблей, прорвался из осажденного Севастополя в Одессу. Как строевой офицер, Попов не был специалистом по судостроению, но чрезвычайно интересовался им. Основательно изучил его уже в зрелые годы.

    Сперва Попов решительно отказался от вырабо­танной тысячелетней практикой продолговатой фор­мы судна и стал проектировать корабли совершенно необычайной конструкции, а именно круглые. Пло­дом этой мысли явились два броненосца Черно­морского флота — «Новгород» и «Вице-адмирал Попов». Эти суда получили наименование «по- повок».3 Броненосцы имели шесть машин и при­водились в движение столькими же винтами; для устойчивости на днище было укреплено двенадцать килей. Однако все эти средства не помогли, и при первом же испытании выяснилась вся непрактич­ность новинок судостроительной техники. Шесть винтов мощных машин с трудом преодолевали со­противление воды, и ход этих пловучих батарей не превышал шести узлов, а их рыскливость не могла обеспечить правильного курса.

    Попов увидел свою ошибку и, отказавшись от мысли строить круглые суда, быстро сделал боль­шие успехи в кораблестроении. Он проявил себя не только талантливым инженером кораблестроителем, но и человеком передовой творческой мысли. Так, выстроенный по его проекту, снабженный двенадца­тидюймовой артиллерией, эскадренный броненосец «Петр Великий» [5] оставался долгие годы самым сильным боевым кораблем в мире.

    Англичане пытались было присвоить себе идею конструкции «Петра Великого», приписывая ее ин­женеру Э. Риду. Но Рид оказался человеком поря­дочным. В 1872 году он опубликовал в наиболее рас­пространенной в Англии газете «Таймс» следующее заявление: «Позвольте мне опровергнуть сообщение, будто я составил проект недавно спущенного в Санкт-Петербурге русского броненосца «Петр Ве­ликий».. Этот проект — произведение адмирала По­пова, человека одинаково достойного как в военное, так и в мирное время. Было бы большой лестью считать меня создателем проекта этого корабля, однако я не имею никакого желания принимать эту незаслуженную мною честь, и было бы для нас пагубным самообольщением думать, что прогресс во флотах у других держав исходит лишь из Англии».

    Из других кораблестроительных достижений адмирала Попова замечательны его совершенно оригинальной конструкции полуброненосные фре­гаты типа «Генерал-адмирал», явившиеся предшест­венниками современных линейных кораблей.

    В жизни Попов был отзывчивым человеком, умел хорошо разбираться в людях и ценил все оригиналь­ное и даровитое. Он обратил серьезное внимание на Макарова, предсказал ему блестящую будущ­ность и относился к нему с отеческой заботли­востью. Но характер у Попова был неровный, крайне невыдержанный. От ласки и самого внимательного отношения он быстро переходил к вспышкам гнева и несправедливым поступкам. Самолюбивый Мака­ров со временем охладел к своему учителю, но сохранил самые лучшие воспоминания о Попове.

    U эскадре Попова Макаров плавал с июля 1863 года по май 1864 года сначала на клипере «Абрек», а затем, был переведен на флагманский корвет «Богатырь».4 Отправляя Макарова на выуч­ку к Попову, адмирал Казакевич руководствовался самыми лучшими намерениями. Он надеялся, что с окончанием кампании Попов заберет с собой в Петербург такого способного кадета, как Степан Макаров, и устроит его в морской корпус, где он и довершит первоначальное морское образование. Однако дело сложилось иначе. Пришло распоряже­ние из Петербурга, и Казакевич вытребовал Мака­рова обратно в Николаевск.

    Девятимесячное плавание на образцовом корвете «Богатырь» сыграло исключительно важную роль в жизни Макарова. Первое серьезное знакомство с морем и с судовой жизнью под руководством такого опытного и строгого моряка, как адмирал Попов, оказало глубокое влияние как на военно- морское, так и на общее образование и развитие Макарова. Степан Осипович всегда с волнением и благодарностью вспоминал о днях, проведенных «а флагманском корабле. «Богатырь» на долгие годы оставался для него идеалом военного судна, и о каждом из тогдашних своих руководителей он всегда говорил с особой любовью и признатель­ностью. «Из всей моей молодости,—писал Макаров впоследствии,— самое приятное воспоминание оста­лось у меня о том времени, которое я провел на «Богатыре». В самом деле! И офицеры и гардема­рины корвета относились к Макарову хорошо, учили его морскому делу в теории и на практике, всевозможным эволюциям, управлению парусами,
    давали ему уроки французского и английского язы­ков, усвоенных им с необыкновенной быстротой. Последним
    cm овладел настолько, что при посеще­нии в это же плавание Сан-Франциско смог до­вольно сносно изъясняться.

    Русские военные корабли появились у американ­ских берегов в сентябре 1863 года отнюдь неспро­ста. Это не было обычным плаванием учебных ко­раблей вокруг света с заходом в иностранные пор­ты; наши эскадры в этом походе преследовали впол­не определенные военно-политические цели. Дело в том, что в заатлантической республике в это вре­мя происходили важные события. Здесь шла длив­шаяся около четырех лет (1861—1865) борьба между Северными и отделившимися Южными рабовладель­ческими штатами, пытавшимися образовать особую конфедерацию, экономически покоющуюся на при­менении рабского труда. Северные штаты, ушедшие по пути капиталистического развития значительно дальше, во главе с президентом Линкольном, про­тивником рабства, требовали освобождения негров. Более слабые в военном отношении, обладавшие меньшей территорией, Южные штаты напали на се­верян в надежде, что их поддержит главный постав­щик рабов в Америку — Англия, а также Франция. Южные штаты рассчитывали на интервенцию.

    Россия встала на сторону Северных штатов. Дело заключалось в том, что у России обострились отношения с Англией и Францией из-за Польши, в которой при поддержке Англии и Франции вспых­нуло восстание. Таким образом полукрепостниче- ская Россия стала поддерживать капиталистические Северные штаты, а заинтересованные в южиоаме
    риканском хлопке и торговле рабами капиталистиче­ские страны Англия и Франция поддерживали фео­дальные отношения в Южных штатах. В связи с со­здавшейся обстановкой в России и решено было послать две эскадры в Америку: одну под командой адмирала Лесовского в Нью-Йорк, а другую, где начальствовал адмирал Попов, в Сан-Франциско. Это был смело задуманный и хорошо осуществлен­ный шаг международного значения. Под предлогом демонстрации перед всем миром сочувствия и, если потребуется, оказания военной помощи северянам, две сильные по тому времени русские эскадры при­были в американские порты. За время пребывания в Америке русские корабли дважды оказывали дав­ление на военные корабли южан, прямо угрожая открыть боевые действия. Дипломатические меро­приятия русских увенчались полным успехом. Воз­можность союза России с Америкой резко изменила позиции Англии и ее союзников.

    Хотя решительный шаг русских и оказал несом­ненную помощь Соединенным Штатам, где вскоре прекратилась война и создались условия, благо­приятные для национального единства страны, все же фактического союза между Соединенными Шта­тами и Россией не последовало.

    Макаров и был участником этой демонстрации, находясь на «Богатыре». Но, к великому огорчению Макарова, его плаванию на «Богатыре» неожиданно пришел конец. Из Николаевска последовал приказ списать с корабля кадета Макарова и отправить в училище. «Богатырь» должен был сдать Мака­рова на остров Ситху, где находился центр русских владений в Северной Америке.5 Оттуда уже, минуя

    Алеутские и Курильские острова, на почтовом па­роходе «Александр И» Макаров должен был до­браться домой, в Николаевск.

    Тяжело и трогательно было прощание с «Бога­тырем» — кораблем, имевшим такое большое обра­зовательно-воспитательное значение в жизни Мака­рова. Действительно, плавание на «Богатыре» было первой его морской школой.

    Часа за два до отплытия «Богатыря» с острова Ситха Макаров, едва сдерживая слезы, пошел-про­ститься с адмиралом, офицерами и гардемаринами.

        Ваше прево€ходительство, позвольте вас по­благодарить за все, что...— произнес Макаров, явившись к адмиралу, и голос его дрогнул.

    Предложив кадету сесть, адмирал Попов сказал ему:

        Не хотелось бы мне расставаться с вами, да что делать, так нужно; я не смею ослушаться при­казания. Вы, разумеется, не буд:ете сердиться на меня,— продолжал он, останавливаясь на каждой фразе,— если я вас иногда ругал, я делал это для вашей же пользы. В вас есть много добрых начал, но вы еще не совсем подготовлены, чтобы жить среди взрослых, и многие из взрослых также не совсем понимали, что с вами они не должны обращаться как с товарищем. Все время вы вели себя хорошо, все вас любили. Ну, знайте же, что и я вас люблю, и если нужио будет, так и пригожусь. Может быть Казакевич еще пошлет вас в Петербург. Ну, да вы и там не пропадете, если, конечно, не будете о себе очень много думать...

    Адмирал начал искать что-то в шифоньерке.

             Жаль, у меня ничего нет подарить вам,
    врасплох застали... Не подумал прежде. Возьмите вот мою карточку.— Адмирал достал свою фото­графию и написал: «Моему молодому другу С. Ма­карову на память о приятных и в особенности не­приятных днях, проведенных йм со мной. А. Попов. 18 мая 1864 г.».

    Адмирал по-отечески горячо поцеловал кадета. Они расстались.

    Макаров прошел в кают-компанию прощаться с офицерами и гардемаринами. Слезы душили его, он не мог даже вымолвить: прощайте, и только жал всем руки.

    Так спустя два года вспоминает в своем днев­нике Макаров о расставании с «Богатырем». А уже потом, когда он оставлял корвет «Варяг», Макаров замечает: «Расставаться со своим судном гораздо более тяжело, чем с родным городом или с роди­тельским домом... Когда я прощался с «Богаты­рем» в 1864 г., оставаясь в Ситхе, я плакал целый день. С каким ужасом глядел я вслед «Богатырю», который удалялся из Ситхи, и с ним уходили от ме­ня те, которые заменили мне отца, братьев, учителей и товарищей, оставляя меня одного в Ситхе дожи­даться парохода в Аян».

    Делать, однако, нечего. Успокоившись, Макаров те несколько дней, которые ему суждено было про­вести в Ново-Архангельске, как называлась наша американская резиденция, наблюдал местную жизнь. Его интересовали колоши — индейское племя, жив­шее на побережьях Аляски. Макаров изучал быт, нравы и экономику колошей. В особенности его внимание привлекли пироги, длинные выдолбленные колоды, обтянутые тюленьей шкурой, вмещающие
    по пятьдесят-шестьдесят человек. Колоши — идоло­поклонники. Воду, дождь, лес, медведей, рыб они представляли себе как одушевленные силы, благо­склонность которых необходимо снискать. Большим почетом у них пользовались шаманы; в лице ша­мана совмещался и врач, и священнослужитель, и пророк, и учитель, и поэт. У своих жилищ они сооружали столбы с человеческими и всякими фан­тастическими фигурами, которые должны были, по их мнению, охранять семью от несчастья.

    Макаров присматривался ко всему внимательно и вдумчиво. Индейцев, которые ему были иззестны по книгам и в детстве так увлекали его воображе­ние, он наблюдал теперь воочию.

    В лице главнокомандующего североамерикански­ми владениями Д. П. Максутова и его жены Мака­ров встретил радушных и гостеприимных хозяев. Он подробно расспрашивал о делах Российско-аме­риканской компании, пароходах, условиях службы на них и проч., выезжал на Ситхинский рейд, на­брасывал его на бумагу и описывал входы на рейд. В этом сказалась любознательность Макарова, его потребность при всяком удобном случае учиться и приобретать практические навыки.

    Наконец пришел пароход Российско-американ­ской компании «Александр И» и увез Макарова в Аян. По дороге зашли на аляскинские острова Кинай и Кадьяк. Снова экскурсии по островам, на­блюдения и размышления. На Кинае, в угольных ко­пях,— варварская эксплоатация труда и ничтожный заработок. Макаров спустился в копи, познакомился с тяжелым трудом людей и, вернувшись на пароход, излил в дневнике свое возмущение. На Кадьяке

    П

    он столь же внимательно наблюдал, как про­мышляют морского зверя алеуты, тяжелым и опас­ным трудом которых существовала Российско-аме­риканская компания.

    С первых же дней пребывания на пароходе у Ма­карова установились самые лучшие отношения с ка­питаном.

    Зоркий глаз бывалого моряка быстро распознал в кадете молодого собрата по ремеслу, хорошую его школу и быструю сообразительность. И он разре­шил ему стоять четвертую вахту в очередь и на­равне с тремя давно уже плававшими штурманами.

       Ты, я вижу, парень цельный, хоть и молод. Не подкачаешь! — сказал он в напутствие.

    Можно себе представить воеторг Макарова, ни­чего так никогда не жаждавшего, как самостоя­тельности. В часы вахты он был полным команди­ром парохода, пересекавшего Тихий океан; ему подчинялись рулевые, вахтенные матросы, машинное отделение; он не побоялся ответственности и хоро­шо справился со своими обязанностями. Четвертого июля тихоходный «Александр II» прибыл в Аян — порт на берегу Охотского моря, во времена Россий­ско-американской компании игравший значитель­ную роль. Отсюда на канонерской лодке «Морж» Макаров переправился в унылый Николаевск, куда и прибыл 8 августа 1864 года.

    Макарову исполнилось только шестнадцать лет, но он был уже настоящий моряк, изучивший мор­скую практику, знакомый со многими науками и иностранными языками. После вахт на «Александ­ре», если б Макарову предложили стать команди ром небольшого парохода, он вероятно не отказался
    бы. В своем собственном мнении он теперь вырос на целую голову.

    После встречи с родными он тотчас отправился к контр-адмиралу Казакевичу, назначившему его в плавание в эскадру адмирала Попова, и вручил письмо. Прочитав его, Казакевич заявил, что на­деется, что все сказанное в письме о его подателе не комплимент, а сущая правда. Слово Попова имело в то время значительный вес, и Казакевич почувствовал немалое удовлетворение, прочтя ха­рактеристику рекомендованного им питомца.

    Училище отметило прибытие Макарова поощри­тельным мероприятием: за недостатком учителей старшему воспитаннику Степану Макарову было по­ручено заниматься с младшими учениками. Вряд ли был Макаров особенно доволен таким поощрением. Еще менее устраивало его назначение зимой 1864—1865 пг. фельдфебелем училища. Фельдфебе­лю была предоставлена власть наказывать по сво­ему усмотрению провинившихся. Вначале Макаров был довольйо мягок и старался действовать угово­ром, но когда убедился, что этот метод не приводит к цели и что старшие воспитанники демонстративно не желают видеть в нем начальника и упорно ста­раются поддерживать дурную славу училища, он начал по всей строгости применять предоставленное ему право. И фельдфебеля стали слушаться.

    После долгого перерыва Макаров приступил к систематическим занятиям и работал серьезно и упорно. Школьное преподавание его, конечно, не удовлетворяло, и он всячески стремился расширить свои познания чтением книг не только по специаль­ности, но и общеобразовательных.

    П

    Свои мысли, переживания и планы Макаров не­изменно поверял лучшему другу юности — дневни­ку. «Я ужасно привязался к моему дневнику,— пишет он,— все хочется мне что-нибудь писать, да­же когда уже совершенно слипаются глаза. Да! Великое дело дневник! В особенности когда нет дру­га, кому бы можно было высказать, кто бы мог по* советовать что-нибудь».

    Духовное одиночество и неудовлетворенность чувствуются в этих словах. Для успеха в жизни, думал о себе Макаров, ему не достает прежде всего свободного, непринужденного поведения. И он настойчиво стал работать над собой, стараясь быть во внешних сношениях с людьми таким, как все. Вместе с тем он следил за своими манерами, старался взвешивать и обдумывать слова и раз­вивать в себе вкус ко всему изящному и краси­вому.

    Прав С. Григорьев, изображая в своей повести «Победа моря» дошкольного Макарова обыкновен­ным мальчиком со всеми особенностями его возра­ста, одержимым лишь романтическим влечением к морю, отчасти под влиянием примера отца-моряка. Что же касается Макарова — ученика Николаев­ского училища и Макарова-юноши, то следует от­метить, что он безусловно отличался от своих свер­стников чертами, вовсе не свойственными его воз­расту. Необычайно вдумчивый, самолюбивый и впе­чатлительный, солидный в поведении, постоянно за­нятый анализом собственных поступков и мыслей, сторонящийся пошляков, он проявлял такие за­датки, которые невольно обращали на него внима­ние людей.

    Для старших воспитанников училища организо­вался при Николаевском женском институте танц­класс. Обучение производилось по субботам, со­вместно. «Не думаю, чтобы это послужило нам и им на пользу»,— скептически замечает по этому поводу Макаров.

    В свободные часы он предавался мечтам. Его воображение рисовало картины будущего. Вот, на­пример, суровая зима, на дворе со злобным сви­стом завывает ветер. Л он сидит вечером с молодой любимой женой в жарко натопленной комнате, вспоминает и рассказывает ей, каково ему было в плавании в пургу, когда он простаивал во время вахты по четыре часа на мостике, «не сводя глаз с парусов, которые грозят или сломать рангоут, или сами разорваться. Волны, ударяясь о борт, разбиваются и окатывают вас с ног до головы. Ну, как тут не пожалёть такого страдальца, поду­мает другой. А вот и нет — удовольствие в свежую погоду может испытать только моряк, когда, сдав­ши вахту другому, спускается вниз, снимает с себя мокрое платье, надевает сухое и обогревшись ло­жится на койку, где с полным спокойствием скоро засыпает».

    Близилось время сдачи окончательных экзаменов. Воспитанники училища усиленной зубрежкой ста­рались наверстать упущенное. Занимались с утра до вечера. Но Макарову нечего было бояться, он знал все настолько основательно, что учителя, уве­ренные в его знаниях, ставили ему хорошие от­метки, не спрашивая. Но сам он не находит свои знания полными. «Я не ленюсь,— записывает он в дневнике,— а постоянно занимаюсь, но зло в том,
    что я сразу берусь за все, а гоняясь за Двумя зайцами, ни одного не поймаешь. Эх, ежели бы я имел с моего раннего возраста хорошего настав­ника, который бы мог установить твердо мой ха рактер и заставить меня прямо и неуклонно сле­довать по одному направлению, не блуждая то в ту, то в другую сторону».

    Незаметно подошли и экзамены. Учили плохо, но теперь предъявляли к ученикам высокие требования. Макаров отлично сдал все экзамены и окончил училище первым. Адмирал Казакевич поздравил его и сообщил, что сделал представление в Петер­бурге о производстве его за отличные успехи, спо­собности и поведение не в кондукторы флотских штурманов, которых выпускает Николаевское учи­лище, а в корабельные гардемарины, что дает ему возможность стать мичманом, а затем поступить в морскую академию. Предварительно же необхо­димо летом идти в учебное плавание.

    Вскоре Макарова назначили на транспорт «Аме­рика». Плавание началось неудачно. Хотели выйти в море пораньше, когда оно не вполне освободилось еще ото льда. Началось передвижение льда, «Аме­рика» села на мель, да так основательно, что по: требовались сложные и продолжительные работы, чтобы корабль снять. Обычно все, с чем приходи* лось сталкиваться Макарову в жизни, возбуждало его интерес и любознательность. Заинтересовался он и аварией с «Америкой», внимательно следил за ходом работ по снятию корабля с мели, вникал во все мелочи, а когда работы были окончены, со­ставил весьма обстоятельное и технически полезное описание работ, причем попутно высказал много
    собственных практически ценных соображений. Уз­нав об этой работе и ознакомившись с ней, адми­рал Казакевич посоветовал Макарову обработать материал для статьи в местную газету «Восточное Поморье». Но неопытный еще автор, испугавшись, что какой-нибудь неловкий оборот заставит чита­теля посмеяться, после долгих колебаний не решил­ся последовать совету адмирала. Его первая литера­турная работа — «Описание работ по снятию с мели парохода «Америка» — так и не увидела света. [6] Командир «Америки», человек грубый и суровый, почему-то не взлюбил Макарова и придирался к нему. За какой-то промах он разнес его и обозвал «лодырем». А за провинность матросов, которые находились под наблюдением Макарова, посадил его на салинг. [7] Взыскания, с точки зрения мор­ской дисциплины, были сделаны правильно, хотя в первом случае и в грубой форме* и Макаров это понял. Командир назначил Макарова во время ав­рала находиться на марсе. [8] Работа на марсе требовала от моряка значительной ловкости и сме­лости. Макаров так отмечает в дневнике это рас­поряжение: «Я очень рад, что придется бывать на
    марсе и в свежий ветер при качке. Очень часто мне приходило в голову при свежем ветре в море схо­дить на марс, но всякий раз лень, а отчасти и бо­язнь заставляли оставаться на палубе. Теперь же, когда я должен ходить на марс по обязанности, трусость не придет в голову».

    С транспорта «Америка» Макаров был переведен на корвет «Варяг». Оба эти корабля уступали «Богатырю». Не было на них того морского духа, того интереса к морскому делу, что так выгодно отличало корабли, плававшие под командой адми­рала Попова, умевшего, как никто, воодушевлять к работе своих подчиненных. Много, очень много воспринял Макаров от Попова, но больше всего — его умение управлять людьми, вовлекая их в работу.

    Последнее учебное плавание, однако, не ограни­чилось двумя кораблями. В ноябре 1866 года, по прибытии в японский порт Хакодате, Макарова пе­ревели на третий корабль — корвет «Аскольд», плававший под флагом контр-адмирала Керна.

    Макаров полагал, что на флагманском корабле ему придется задержаться надолго, на несколько лет. Но в декабре 1866 года неожиданно был полу­чен приказ «Аскольду» возвращаться в Россию. Макарову надо было решать: остаться в Сибирской флотилии или же отправиться в Кронштадт и пе­рейти в Балтийский флот? Не колеблясь он выбрал последнее. Хотя и хорошо жилось Макарову на «Аскольде», но неизвестность будущего мучила его непрерывно: произведут в гардемарины или нет? Будет ли ему обеспечена карьера морского офицера или он останется на всю жизнь в штурманах? При­дется ли держать экзамены в Петербурге по пред-



    Метам, не пройденным в Николаевском уЧиЛйщё, или достаточно полученного им аттестата.

    Эти мысли теснились в голове Макарова и не давали, ему покоя во время длительного морского похода в Кронштадт. На всякий случай он изучал на «Аскольде» высшую математику, начала дифё- ренциального и интегрального исчисления. Его не­отступно грызла не дающая покоя ужасная мысль: «а что, если снова придется вернуться в опостылев­ший Николаевск?» «Мне представляется, что все против меня, что всюду, куда я ни сунусь, везде неудачи...» Такие строки заносит в это время Ма­каров в свой дневник. Временами все кажется Макарову безнадежным, и у него возникают сообра­жения о переходе на частную службу.

    В апреле 1867 года «Аскольд» прибыл в Англию. Все, достойное быть осмотренным в Лондоне, было осмотрено и описано Макаровым в дневнике. Но особенно его поразила опера, впервые в жизни услышанная им. Для него раскрылся новый, незна­комый ему мир звуков.

    Но чем ближе Кронштадт, тем более растет бес­покойство Макарова, мысль — произведут ли его в гардемарины или дадут погоны штурманского кондуктора — не только с новой силой волнует его, но делает нетерпеливым, и он заранее все видит в черном свете. Он с горечью заносит в дневник: «О, блестящая карьера, предсказанная мне в моло­дости, вот какова ты, как милости приходится ждать для себя первого чина, и это постигает даже первых учеников морского корпуса, что же будет со мною?»

    История производства Макарова в гардемари­ны — ярций образец волокиты всероссийской кан­целярской машины и тупоумия бюрократов былого времени. Вся эта волокита несомненно была создана искусственно, с целью создать побольше препят­ствий для проникновения во флот лиц недворян­ского происхождения. Несмотря на отличные атте­стации непосредственных начальников Макарова, в том числе и двух адмиралов, только в результате двухлетней переписки, хлопот, ходатайств, проше­ний и справок удалось установить, что, действитель­но, Макаров заслуживает производства в гардема­рины как по способностям и поведению, так и по праву происхождения. С последним-то и вышло все­го больше хлопот. «После долгих усилий множества лиц,— пишет Макаров,-— и после переписки тысячи бумаг начерно и набело, я был произведен в гарде­марины флота. Как всегда, то, что я предполагаю вперед, никогда не сбывается: я! вообразил себе, что главное затруднение будет — неполнота программы Николаевского училища, а вышло, что на это не об­ратили ни малейшего внимания, а представление было задержано оттого, что не было бумаги о моем дворянстве».

    Нет надобности приводить примеры, каких колос­сальных усилий и настойчивости стоило всем добро­желателям и покровителям Макарова «протиснуть» его в гардемарины. Вот несколько отзывов его хо­датаев. Командующий войсками Восточно-Сибир- ского округа генерал Шелашников, через которого шло представление о Макарове морскому министру, в конце своего рапорта замечал, что «по отзыву его ближайших начальников, Макаров подает на-

    ДеЖДЫ стать со временем выдающимся по своим познаниям и усердию флотским офицером». Коман­дир корвета «Варяг», капитан второго ранга Лунд, заканчивал свое послание в инспекторский департа­мент так: «Прося ходатайства о Макарове, я со своей стороны осмеливаюсь уверить, что Макаров будет одним из лучших морских офицеров молодого поколения, и, если перевод из корпуса флотских штурманов во флот есть отличие, то Макаров вполне этого достоин».

    Таких отзывов было множество, и все они давали справедливую оценку способностям Макарова. Не­мало было и словесных ходатайств вернувшихся с Дальнего Востока адмиралов. И лишь когда оконча­тельно выяснили, что Макаров родился в бытность его отца офицером, что давало ему дворянство, ка­дета Степана Макарова произвели в гардемарины.

    Родись он двумя годами раньше, то есть до полу­чения его отцом офицерского чина, ему пришлось бы остаться в корпусе флотский штурманов или перейти на частную службу, и русский флот ли­шился бы одного из наиболее выдающихся своих деятелей. Однако совершенно несомненно также и то, что выдающиеся способности и энергия, кото­рыми обладал Макаров, нашли бы исход, и, рано или поздно, он занял бы подобающее ему место, если не во флоте, то на ученом или ином поприще.

    Став гардемарином, Макаров после всех пережи­тых треволнений ощутил настоятельную потреб­ность отдохнуть. Он получает месячный отпуск и едет в Новгородскую губернию, чтобы навестить своего старого друга по Николаевску Б. А. Бров- цына, преподававшего ему законоведение.6 После
    стольКиХ лёт, проведенных в море, после Николаев­ска и заграничных скитаний, он впервые в жизни познакомился с привольной деревенской жизнью и увидел простой, задушевный русский пейзаж. Пе­ред ним открылся дотоле не виданный новый мир. Его даже начинает тревожить мысль: а что если он в такой обстановке„начнет отвыкать от моря? «При­знаюсь, за этот месяц я почти отвык от моря,— замечает он,— мне теперь представляется верхом му­чений идти в свежий ветер на шлюпке, тогда как прежде, когда не понимал прелести деревенской жизни, с каким удовольствием всегда брался я ис­полнять поручения, хотя бы при этом пришлось промокнуть до костей. Впрочем, это пустяки, живо снова привыкну к морю».

    Опасения Макарова оказались напрасными. Ког­да он вернулся из отпуска, его назначили на фре­гат «Дмитрий Донской», уходивший с корабельны­ми гардемаринами в учебное плавание за границу. Он принимает самое деятельное участие в подго­товке фрегата к дальнему рейсу, быстро завоевы­вает расположение командира и товарищей и усердно готовится к экзамену на офицера. В днев­никах Макарова не сохранилось сколько-нибудь подробного описания этого плавания. Известен только его маршрут. [9]

    Экзамены происходили во время плавания,

    в присутствии командира, дававшего характеристи­ку каждого гардемарина. Макаров выдержал испы­тания блестяще и получил высшие отметки по всем предметам. Но начальство нашло, что проделанного плавания недостаточно. С сентября 1868 по май 1869 года. «Дмитрий Донской» снова находился в море.

    Когда корабль прибыл к Кронштадт, был назна­чен новый проверочный экзамен, на этот раз окон­чательный. 24 мая 1869 года двадцатилетний сын бывшего боцмана получает первый офицерский чин мичмана. За его плечами уже солидный стаж. В об­щей сложности он проплавал около пяти с полови­ной лет на одиннадцати кораблях, побывал во мно­гих странах, накопил большой опыт дальнего пла­вания и ознакомился с военно-морской теорией корабля.

    Учение закончено. Начинается новый период жизни Макарова, период непрерывных исканий, бле­стящих достижений и все растущих успехов.

    Мичман Макаров был назначен на летнюю кампа­нию 1869 года вахтенным начальником на двухба­шенную броненосную лодку «Русалка». Уже под конец плавания «Русалка», следуя финскими шхе­рами, коснулась камня и полуэила пробоину. По­вреждение было незначительным, и на него никто не обратил внимания. «Мы прикоснулись к камню при таком малом ходе,— вспоминает Макаров,— и так плавно, что как командир, так и все бывшие наверху были уверены, что лодка не потерпела никакого повреждения». На всякий случай, однако, было приказано осмотреть все трюмы. «Русалка» имела два дна. Осмотр второго, внутреннего дна не обнаружил никаких повреждений, но когда открыли горловину в носовом отделении, то из междудонн’ого помещения хлынула вода. Стало ясно, что корабль получил пробоину, но в каком именно месте,— вы­яснить оказалось невозможным. За исключением узких горловин, никакого сообщения с междудон- ным пространством не было. Лишь прильнув ухом к одной из горловин, можно было услышать жур­чание воды. Между тем вода все прибывала и при-


    бывала. Определили, что поступает в междудонье не менее пятидесяти ведер в минуту. Такую незна­чительную прибыль воды с успехом можно было бы приостановить, пустив в ход машинные помпы, вы­качивающие до семисот ведер в минуту. Но второе дно лишало возможности подступиться к пробоине и подвести к ней водоотливные средства.

    Создавалось тяжелое, но вместе с тем нелепое положение. Современному сильному боевому кораб­лю, имевшему водонепроницаемые переборки, из-за ничтожной пробоины, с которой без всякого труда можно было бы справиться своими собственными средствами, угрожала гибель. «Русалка» очутилась в совершенно беспомощном положении и несомнен­но погибла бы, если бы не приткнулась на мель. Двойное дно, которое имела «Русалка», при такой аварии служило не средством ее спасения, а вело к гибели. Порочность подобной конструкции совре­менного корабля поразила Макарова.7

    Ё том же году фрегат «Олег», столкнувшись с броненосной батареей «Кремль» и получив огром­ную пробоину почти в пять с половиной квадратных метров, пошел ко дну.

    В одну кампанию две серьезных аварии! Одна, закончившаяся сравнительно благополучно, дру­гая — повлекшая гибель корабля. «Случай с «Ру­салкой» и фрегатом «Олег»,— пишет в это время Макаров,— имели решающее значение на всю мою последующую службу и привели меня к убеждению, что в технике морского дела в наше переходное время надо ко всему относиться критически и ни в чем не верить на слово. Нужно воображать себе различные положения, в какие судно может быть

    Модель двухбашенной броненосной лодки «Русалка».

    Хранится в Военно-морском музее в Ленинграде.

    поставлено, и обсуждать все средства, которые при­дется употребить в этих случаях».

    Наблюдательность и привычка «ко всему отно­ситься критически» были развиты в Макарове очень сильно. Он видел не только бросающиеся в глаза грубые просчеты в конструкциях современных ему кораблей, но от внимательного взгляда молодого моряка не укрывались и «мелочи». Макаров видел, что организация и техника исправления поврежде­ний во флоте далеки от совершенства, а разреше­нием проблемы непотопляемости [10] корабля практи­чески никто не занимается.

    Так, например, на кораблях издавна пользовались

    для заделки пробоин пластырем. Он состоял из большого куска просмоленной парусины, который подводили под поврежденное место на корабле. Ка­залось бы, что в этом деле необходимо обеспечить два главных момента: подвести как можно быстрее пластырь и позаботиться об его прочности. Но ни то, ни другое ие соблюдалось. Средство для задел­ки пробоин изготовлялось лишь тогда, когда про­боина была налицо и через нее уже била вода. Воду старались удалять с помощью судовых водо­отливных средств, одновременно заготовляли па­рус, просмаливали его, подводили под пробоину, на­тягивали, укрепляли и т. д.

    Во время заграничного плавания на фрегате «Дмитрий Донской» Макаров убедился, насколько сложна и длительна вся эта процедура. На рейде Порто-Гранде немецкий пароход «Бисмарк» получил от другого парохода, неумело развернувшегося, не­большую пробоину в левый борт. Мичман Макаров поспешил на «Бисмарк», чтобы принять участи© в спасательных работах. Ему пришлось быть свиде­телем того, как десять человек матросов в течение трех суток изготовляли пластырь. Подобные карти­ны Макаров наблюдал и на других судах, терпев­ших аварии. Именно такими медлительными и непрактичными способами заделки пробоин пользо­вались повсюду, как на военных, так и на торговых кораблях. И решительно никому не приходила в го­лову простая мысль, что пластырь нужно заготовить и просмолить до аварии, заранее, и всегда иметь наготове, под рукою, подобно пожарному насосу или огнетушителю. Макаров первым предложил это делать.

    Как изготовить такой пластырь, из какого мате­риала, использовать его одинарным или сложить вдвойне, какую придать форму, как действовать при его наложении на пробоину,— все эти второстепен ные, технические вопросы Макаров изложил в спе циально составленной инструкции, подобной «по­жарному расписанию». Первое своа предложение, как и все последующие, Макаров разработал очень основательно. «Находясь в море,— говорил Мака­ров,— всегда надо быть готовым ко всяким неожи­данностям и заранее принять все необходимые меры».

    С еще большей обстоятельностью разработал Ма­каров систему водоотливных труб, расположенных между двумя днищами. Он стремился к тому, что­бы полученная в любом месте подводной части пробоина не только не вела к гибели корабля, но и не выврдила бы его из строя. Для этого он считал необходимым соблюдать четыре следующие правила:

    1)    необходимо, чтобы каждый междудонный отсек в случае надобности быстро и надежно, гермети­чески отделялся от всех остальных частей корабля;

    2)    нужно ввести такую систему труб, чтобы вода могла выкачиваться из каждого отделения машин­ными помпами;

    3)    всегда иметь под рукой совершенно готовый к использованию пластырь для заделки пробоины снаружи;

    4)    ввести приспособление, с помощью которого можно было бы тотчас узнать, в каком из отделе­ний образовалась течь и до какого уровня подня­лась вода.

    Эти положения легли в основу проекта водоот­ливной системы, разработанного и предложенного мичманом Макаровым в том же 1869 году. По это­му проекту, две мощные магистральные трубы, укрепленные на дне судна во всю его длину, соеди­няются ответвлениями со всеми отделениями двой­ного дна. «Таким образом,— писал Макаров,— при присоединении этих труб к мощным водоотливным паровым помпам машинного отделения можно будет при любой пробоине немедленно откачать этими помпами воду».

    Выполняя свое четвертое правило, Макаров под­готовил проект устройства водомерных трубок, со­единяющих трюмные отделения с верхней палубой. С помощью плавающих в этих трубках поплавков и прикрепленных к ним передаточных лент можно наблюдать за уровнем воды в трюме. Спустя не­которое время Макаров усовершенствовал эту си­стему, установив в верхнем конце водомерной т^уб- кй свисток. Если в каком-нибудь герметически за­крытом отсеке трюма вода подымается, то воздух -в отсеке начнет сжиматься и, вырываясь через во­домерную трубку наружу, ударит в свисток и по­даст тревожный сигнал. Этим сигналом автомати­чески действующий сторож возвещает об опасности.

    Все эти проекты и соображения Макаров подроб­но изложил в своей первой серьезной научной ра­боте, которая называлась так: «Броненосная лодка «Русалка». Исследование пловучести и средства, предлагаемые для ее усиления».

    В этом исследовании Макаров суммировал свои наблюдения, сделал ряд очень важных теоретиче­ских выводов и ценных практических предложений.

    Работа мичмана Макарова решала ряд сложных во­просов проблемы непотопляемости корабля.

    Закончив работу и тщательно ее отредактировав, Макаров с волнением отнес ее на просмотр своему бывшему начальнику и наставнику адмиралу

    А.  А. Попову. Вопреки надеждам мичмана Попов встретил Макарова холодно, к труду его отнесся недоверчиво, поверхностно ознакомившись с ним, признал проект «недозрелым»! Трудно сказать, чем руководствовался адмирал, отклоняя работу Мака­рова. Был ли слишком занят и не имел времени как следует вникнуть в работу Макарова, или сказа­лось его предубеждение к молодому мичману, кото­рый представлялся Попову недоучившимся кадетом- изобретателем. Отзыв Попова произвел на самолю­бивого Макарова тяжелое впечатление. Вспомнил­ся «Богатырь», трогательное прощание с адмиралом, его отеческое к нему отношение и обещание помочь в нужном случае.

    «Пришел домой совершенно расстроенный,— пи­сал Макаров своей знакомой А. М. Поливановой * после неудачи с Поповым.— Думал, думал и ду­мал,— стал ходить из угла в угол, стал перебирать разные обстоятельства и остался в полном недоуме­нии. Наконец, путем долгих рассуждений, я пришел к тому заключению, что нужно учиться! Учиться и учиться! В этом я видел лучший исход и ответ на все мои вопросы».

    Не оказав поддержки начинаюшему изобретате­лю, Попов посеял в его душе сомнение и несколько поколебал в нем веру в свои знания и силы. Однако Макаров не терял уверенности в том, что в подня­том им вопросе он прав и разработал этот вопрос


    Русские минные катера атакуют на Батумском рейде в ночь с 13—14 января 1878 г. турецкий корабль «Интибах>.

    С картины А. П. Боголюбова.

    Добросовестно. Ё это время он писал Поливано­вой: «Я твердо убежден, что труд мой принесет несомненную пользу; каждое слово мое подкрепле­но цифровыми выкладками, но вы сами знаете — нет человека, который бы не ошибался... По моему мнению, суда, снабженные предлагаемыми мною средствами, будут в пять раз меньше тонуть, чем суда с настоящим устройством. Все приспособления состоят в грошовых переделках... Не знаю, на­сколько принятие моей системы окажется удобопри- менимым на деле, и жалко, если мой первый дебют окажется неудачным; я приложил к этой работе все мои способности; неудача докажет, как мало я знаю и как много, много предстоит учиться».

    Будь Макаров человеком менее настойчивым в достижении поставленной цели, участь его проек­та была бы решена. Проект нигде не опубликовали бы, и он остался непретворенным в жизнь. Такова была судьба многих изобретателей. Но у Макарова был твердый характер. Сознание своей правоты по­будило его действовать энергично. Он отправился в редакцию журнала «Морской Сборник» и с таким вдохновением и силой рассказал о своем проекте, обеспечивающем непотопляемость судов, что заин­тересовал редактора, пообещавшего поместить статью на страницах журнала. В мартовском номере «Морского Сборника» за 1870 год появляется, на­конец, статья мичмана Макарова «Броненосная лодка «Русалка», а через некоторое время в «Кронштадтском Вестнике» можно было прочесть одобрительный отзыв одного морского инженера, сразу оценившего проект.

    Можно себе представить ликование двадцати-

    ДЬухлетНеГо изобретателя! «Дела мои идут отлич­но»,— снова пишет он Поливановой и вкладывает в письмо вырезку из газеты. «В вырезке из «Крон­штадтского Вестника» вы прочтете единственный печатный отзыв о статье, для меня довольно лест­ный. .. Когда я в первый раз прочел эту заметку, я ходил на аршин от земли. Прибавьте к тому же ежеминутные поздравления товарищей, которые чистосердечно за меня радовались, и вы. поймете то состояние, в котором я находился и которое так портит людей».

    Решил ли Макаров сам или, быть может, ему кто-нибудь посоветовал, но он отвез напечатанную статью другому адмиралу, начальнику броненосной эскадры генерал-адъютанту Григорию Ивановичу Бутакову, и лично вручил ему.

    Григорий Иванович Бутаков был не только вы­дающимся флотоводцем, но и передовым деятелем и новатором русского флота эпохи перехода от де­ревянных парусных кораблей к паровым и брониро­ванным. Как учитель и наставник, Бутаков оказал на многих русских моряков огромное влияние. Это благотворное влияние испытали все его ученики и в первую очередь С. О. Макаров.

    Вся жизнь Бутакова была посвящена морю и родному флоту. Он родился в 1820 году и мальчи­ком был зачислен в морской корпус. По окончании корпуса, восемнадцатилетним мичманом, был пере­веден на Черное море, где и плавал в эскадре зна­менитого адмирала М. П. Лазарева,8 состоя при нем флаг-офицером. Имея таких наставников и учите­лей, как адмирал Лазарев, которого впоследствии сменили его ученики — адмиралы Нахимов и Корни­
    лов,— Бутаков с самых первых шагов своей морской карьеры воспринял и претворил в своем опыте все самое лучшее и передовое, что было тогда в рус­ском флоте.

    Боевую славу Бутаков с честью заслужил, коман­дуя пароходом-фрегатом «Владимир», получившим благодаря замечательному военному таланту его командира широкую популярность. Особенно про­славился «Владимир» пленением после жаркого боя турецкого парового корабля «Перваз-Бахре» в 1853 году. С декабря 1854 года и до самой сдачи Севастополя Бутаков участвовал в обороне города- героя. Смелые рейды «Владимира» оказывали боль­шую помощь осажденным. Но Бутаков считал свою деятельность незначительной. Он обратился к На­химову с просьбой назначить его на должность, со­пряженную с еще большим риском и опасностью. Нахимов ценил Бутакова не только как смелого опытного командира. Он прозорливо видел в Бута­кове человека незаурядного, способного стать пре­емником и продолжателем дела, которому посвяти­ли свою жизнь Ф. Ф. Ушаков, М. П. Лазарев, В. А. Корнилов и он сам, Нахимов. Адмирал отве­тил: «Нет, нельзя-с! Вас нужно сохранить для бу­дущего флота». Бутаков оправдал надежды Нахи­мова, он заложил теоретические и практические ос­новы тактики будущего броненосного русского фло­та, во многом опередив иностранцев.

    С 1867 по 1877 год Бутаков служил в Балтийском море, в должности начальника броненосной эскадры. Именно в это время он разрабатывал вопросы мор­ской тактики, основываясь на опыте замечательных русских флотоводцев, применяя их заветы к
    условиям современного броненосного флота. В итоге его деятельности на Балтийском море создалась так называемая «бутаковская школа», которая призна­валась наилучшей в нашем флоте и перенималась в зарубежном.

    Своими знаниями, любовью к делу, опытностью, неутомимой энергией и гуманным отношением к лю­дям Бутаков снискал в среде моряков огромную по­пулярность. Он достиг высоко^ боевой выучки бро­неносной эскадры и подготовил флоту много хоро­ших, инициативных командиров. Это имело Особенно важное значение в переживаемый флотом переход­ный период.

    «Каждый морской офицер,— писал Бутако© в приказе,— должен быть лучшим матросом и луч­шим боцманом своего судна, чтобы иметь нравст­венное право требовать от подчиненных своим примером того, что> им приходится исполнять». И дальше:

    «Полное знание качеств и условий своего кораб­ля, присутствие духа и спокойствие в трудных об­стоятельствах, верность глаза, твердость нервов — все эти военные качества не менее командиров ну­жны каждому офицеру, избранному занимать такую высокую должность. Младшие офицеры также дол­жны помнить, что им во всякое время может вы­пасть на долю замена старших в самые трудные минуты».

    Бутаков неустанно заботился, чтобы флот в любой момент был готов встретить врага в полной боевой готовности, и призывал к бдительности и инициативе весь личный и командный состав флота.

    Неподкупный и честный, Бутаков энергично борол­ся со всеми отрицательными явлениями, .царившими тогда на флоте и в морском ведомстве: грубостью и жестоким обращением с матросами, взяточниче­ством, карьеризмом, протекционизмом и самодурст­вом, чем и нажил себе немало врагов среди ари­стократической верхушки флота. Прогрессивный деятель и энергичный человек, Бутаков не при­шелся ко двору в кастовом царском флоте. Он, пол­ный еще сил и энергии, как «нежелательный и бес­покойный элемент», получил «почетную отставку» в виде назначения членом государственного совета. Бутакова удалили из флота. Это несомненно ска­залось на здоровье моряка. Бутаков умер скоропо­стижно при переправе на шлюпке через Неву, в воз­расте шестидесяти двух лет, в 1882 году.

    Влияние Бутакова на Макарова сказалось глубо­ко и сильно во всех областях его деятельности. Ма­каров был наиболее талантливым и восприимчивым учеником «бутаковской школы», а учеником Бута­кова Макаров стал сразу же после первого визита к адмиралу со своей работой о «Русалке». Бутаков бполне оценил целесообразность и высокую прак­тичность всех предложенных Макаровым мероприя­тий и открыто и энергично стал на их защиту. Не­даром Макаров впоследствии писал о Бутакове,что адмирал считал совершенствование судов во всех отношениях своим прямым делом и поддерживал всякую здоровую мысль.

    «На днях был у адмирала Бутакова с моей статьей,— спешит сообщить Макаров Поливано­вой.— Он обещался во вторник доложить о глу­хих крышках на люки в Ученом Комитете, а о

    пластырях сообщить в Кронштадт главному коман­диру. Пока дела идут как нельзя лучше».

    Не проходит и десяти дней* как Поливанова по­лучает новое, полное восторга письмо. «Во вторник, действительно, решилась моя судьба!.. Можете се­бе представить, что председатель кораблестроитель­ного отделения Технического Комитета в восторге от моей работы».

    Не откладывая рассмотрение проекта Макарова в долгий ящик, адмирал Бутаков созывает заседа­ние Технического Комитета. Приглашаются видней­шие адмиралы и специалисты-кораблестроители Для разъяснений потребовали и Макарова. Созна­ние, что от исхода совещания, быть может, зависит будущее его изобретения, придало мичману сме­лость и уверенность. «Мне задали несколько вопро­сов. Я стал рассказывать, объясняя значение черте­жей; скажу вам откровенно, что во всю мою жизнь я не говорил так связно и методично, как тут».

    Так описывает Макаров в письме к Поливановой свой первый успех. Долго совещались адмиралы и генералы. Высказывались разные соображения, но неоспоримость доводов Макарова и насущная,необ­ходимость проведения в жизнь его предложений были настолько очевидными, что все сошлись на одном — проект одобрить. Адмирал Бутаков, зная . из опыта скопидомство морского министерства, вы-, разил сомнение, пойдет ли оно на издержки.

           Не следует принимать меры лишь тогда, ко­гда перетонут все наши суда,— возразил ему один из присутствующих адмиралов.

    Проект Макарова одобрили. Но необходимо было еще утверждение морского министерства. И кто
    знает, как отнесется оно? Министерские порядки были известны: лучше потерять миллион, чем потра­тить копейку. «Я не сомневаюсь, что Комитет дол­жен будет убедиться в пользе предложенных мною’ вещей,— пишет Макаров, стараясь заглушить голос сомнения.— Но насколько широко решится Комитет испробовать совершенно иовую вещь на своих су­дах, сказать не могу,— он вообще тяжел на подъем и неохотно принимает вещи, не испытанные в дру­гих флотах. Там заседает ужасное старье: предсе­дателю в субботу будет сто лет».

    Однако польза проекта была настолько очевид­ной, что он даже в этих условиях был утвержден без обычных проволочек.

    Подготовленный по методу Макарова пластырь был применен сразу же с большим успехом при за­делке пробоины на пароходе «Ильмень». С тех пор «пластырь мичмана Макарова» был рекомендован кораблестроительным отделением Технического Ко­митета командирам всех судов русского флота.

    Казалось очевидным, что Макарову теперь предо­ставят все условия и возможности для дальнейшей плодотворной работы в области непотопляемости судов. Но этого не случилось. В 1870 году Мака­рова назначают на паровую шхуну «Тунгус», на­правлявшуюся на Дальний Восток. Кроме исполне­ния прямых обязанностей вахтенного начальника, Макарову пришлось быть также и ревизором ко­рабля, то есть заведывать его хозяйственной частью, главным образом, питанием.9 Эта работа была все­го более не по нутру Макарову. «Дело это не по мне,— писал он,— ч не создан для того, чтобы быть чиновником и корпеть над счетами, и если до сих

    пор не отказался от этого докучливого места, тб потому, что всегда был того мнения, что «взявшись за гуж, не говори, что не дюж». И действительно, свои обязанности на корабле Макаров выполнял са­мым добросовестным образом.

    Тяжело было Макарову сознавать, что дело, на­чатое с таким успехом, оборвалось, что плавание на «Тунгусе» не обещает ничего интересного, а обязан­ности ревизора неизбежно сулят только неприятно­сти и хлопоты.

    Едва ли случайно молодого даровитого офицера, рвущегося к плодотворной научной деятельности, полного творческих устремлений, посылают в пла­вание на Дальний Восток. Очевидно, что «излишне энергичный» мичман «сомнительного происхожде­ния», с трудом допущенный в свое время в гарде­марины, пришелся не по нутру в кругах морского министерства, а способ избавиться от таких людей был изобретен в царском флоте очень давно: от­править в дальнее плавание!

    Все время отвлекаясь от своих прямых обязан­ностей хлопотливой работой ревизора, заваленный отчетностью, высчитывающий золотники судового рациона, раздраженный и утомленный, мичман кля­нет свою судьбу и мечтает об отставке. К кому обратиться, кого просить? На адмирала Попова на­дежды мало, возможно, что и адмирал Бутаков вскоре позабудет о нем, как забыл Попов.

    О тогдашнем настроении Макарова и обстановке на корабле красноречиво повествуют его дневники.

    В. них уже нет тех размышлений, восторгов и ана­лиза чувств, которыми полны его записи во время прежних плаваний. Стиль дневника сухой, деловито­
    официальный. Макарову тяжело. Он начинает мно­го^ понимать и вероятно догадывается о причине своего назначения в плавание. Однако его аккурат­ность, наблюдательность и вдумчивость ему не из­менили. День за днем Макаров описывает весь пе­реход и особенно много уделяет внимания парусам. Макаров недоумевает и старается разъяснить себе: почему плавание протекает так медленно, почему шхуна буквально ползет черепашьим шагом и пере­ход, на который необходимо пятнадцать-двадцать дней, совершает в семьдесят семь дней; таков был, например, переход из Рио-де-Жанейро до Сэнди- Пойнт. Вопрос этот не остается без ответа. В днев­нике Макаров подробно отмечает все те упущения, какие он наблюдал на корабле в управлении пару­сами и в расположении галсов. [11] В дневнике он вы­сказывает соображения, как следовало бы пользо­ваться обстоятельствами погоды, мореходными ка­чествами шхуны и постановкой парусов, чтобы достичь максимального хода.

    Вся эта обстоятельная работа была предпринята Макаровым исключительно в целях самообразова­ния, из желания лучше овладеть своей профессией, так как командир корабля был не таков, чтобы при­слушиваться к советам мичмана.

    На Дальний Восток «Тунгус» шел около семи с половиной месяцев. Выйдя 2 ноября 1870 года из Кронштадта, он прибыл во Владивосток 14 июня 1871 года. Здесь Макарова ожидало радостное изве­стие: приказ от 1 января 1871 года о производстве
    его за отличие в лейтенанты. Случай столь быст­рого производства офицера в следующий чин в мирное время не имел примера. Мичманом. Мака­ров пробыл всего лишь полтора года. Как выясни­лось потом, инициатива производства исходила от адмирала Бутакова.

    Повидимому шхуна «Тунгус» не пользовалась доброй славой; все с нее бежали. Лишь только ко­рабль пришел во Владивосток, как списались с ко­рабля старший офицер и командир. Макарову, оста­ваясь ревизором, пришлось их заменять. Он отнюдь не жалел об уходе командира, которого не любил и не одобрял ни его порядков, ни его морского искус­ства. Макаров надеялся, что его самого назначат командиром «Тунгуса» — благо теперешний его чин не препятствовал этому. Тогда он сможет про­верить свои наблюдения и расчеты. Кроме того, та­ков назначение было, конечно, лестно для самолю­бия двадцатитрехлетнего моряка. Но вот прибыл вновь назначенный командир, и надежды Макарова разрушились. «День поистине невеселый,— пишет он в дневнике,— тяжелое состояние и отвратительное настроение».

    Это отвратительное настроение, не покидавшее Макарова с момента прибытия нового начальника, и возникшая под влиянием всего случившегося мысль о бесперспективности дальнейшей службы привели «го к решению вовсе оставить военный флот и посвятить себя гражданской деятельности. Здесь, полагал Макаров, перед ним раскроются более широкие перспективы, здесь он свободно смо­жет применить свои силы и инициативу. Загружен­ный работой на «Тунгусе» до последнего предела,
    исполнявший три ответственных обязанности и заня­тый выгрузкой на берег привезенного из России гру­за, Макаров с трудом урвал время, чтобы съездить на берег, когда шхуна прибыла в Николаевск. Он слу­чайно встретил в Николаевске своего старого товари­ща по «Богатырю» — Изенбека, пожаловался ему на тяжесть и бесперсйективность службы на «Тунгусе» и сообщил, что хочет оставить флот. Изенбек вся­чески приветствовал это решение и усиленно пред­лагал Макарову перейти к нему на службу в со­зданное им «высочайше утвержденное товарище­ство пароходства по рекам Амурского бассейна». Прельщенный широкой организацией дела и заман­чивыми планами Изенбека развернуть впоследствии и морские рейсы за чайным грузом в китайские порты, Макаров согласился перейти на службу в пароходство и с радостью рассказал об этом своему бывшему преподавателю истории и геогра­фии Якимову, который попрежнему жил в Нико­лаевске.

    Опытный и дальновидный Якимов сказал Мака­рову, что он, Якимов, считает такое решение в кор­не неправильным. «Вы,— говорил он своему бывшему воспитаннику,— совершаете смертный грех, покидая флот, где вас ожидает великая будущность». Паро­ходное предприятие Изенбека также не внушало ни­какого доверия Якимову. Оно привлекательно,— го­ворил Якимов,— лишь для неопытных новичков, падких до высоких окладов и не видящих, что ки­пучая созидательная деятельность товарищества не имеет под собой прочного основания. Якимов за­явил, что он лично отправится к Изенбеку и будет просить его именем старой дружбы отказать новому

    Пайщику в приеме на службу в товарищество. Впрочем делать это ему не пришлось.

    Пока шли переговоры Макарова с Изенбеком. и Якимовым, пришла депеша. Макарова спешно вызы­вали в Петербург, где он должен был поступить в распоряжение генерал-адъютанта адмирала А. А. Попова. Какова будет новая работа в столице и в какую форму выльются его взаимоотношения с бывшим начальником, Макаров не знал. Он коле­бался, как поступить: ехать ли в Петербург или оставаться в Николаевске и переходить на службу к Изенбеку. Однако Якимов убедил Макарова от­правиться в Петербург. Распрощавшись с родными и знакомыми, Макаров уехал в столицу.

    Несмотря на то, что плавание на «Тунгусе» было для Макарова очень неприятным, оно во многом углубило его морской опыт и дало ему хозяйствен­ные навыки, хотя в то же время оторвало его не только от жизни флота, но и от исследовательски* работ в области непотопляемости судов. Он думал теперь, что не только он сам позабыт, но позабыты и все его проекты.

    Дело, однако, обстояло не так. Громадное значе­ние предложений Макарова быстро подтвердилось практикой. «Пластырь Макарова» и «магистральные трубы» нашли широкое применение. «Магистральные трубы» были уже установлены на всех фрегатах Балтийского флота, а на заводах в спешном поряд­ке изготовлялись водоотливные трубы по «системе Макарова». Его имя получило известность и призна­ние в морских кругах. Узнали об его изобретениях и немедленно использовали их и за границей. Лей­тенант Макаров стал авторитетом в вопросах Н€*
    пбтбпляемости судов. К нему обращались за кон­сультациями, с вопросами.

    Адмирал Попов, под непосредственным началь­ством которого Макаров находился в течение четы­рех лет, изменил свое отношение к Макарову. Теперь он поручил ему разработку водоотливных средств для сооружаемых им «поповок».

    Работы у Макарова было много, главным обра­зом вычислительной. Сохранилось множество тетра­дей с подробными вычислениями и чертежами, от­носящимися к водоотливной системе проектируемых Поповым судов, а также и других кораблей русско­го флота. Макарову приходилось не только органи­зовывать все дело, связанное с непотопляемостью кораблей, но и учить тому, как пользоваться спаса­тельными средствами, читать лёкции, писать статьи, инструкции. Обследуя корабли, чтобы определить возможность установки на них водоотливных -средств, Макаров лазил по междудонным трюмам, скорчившись иной раз в три погибели.

    Вспоминая об этих временах, Макаров писал: «Работа по части непотопляемости не видная, ре­зультаты ее скажутся только после аварии, никто не вспомнит, кому корабль обязан своим спасением».

    Но как ни была тяжела и неблагодарна эта ра­бота, она принесла Макарову огромную пользу. Он в совершенстве изучил судостроительную технику и механическое дело, применял свои изобретения против непотопляемости при любых условиях на су­дах самых разнообразных конструкций, наконец, нау пся самостоятельно проектировать корабли. Многие потом недоумевали, откуда у Макарова TgKoe поразительное знание технических качеств
    корабля? Четыре года работы с адмиралом Попо­вым объясняют, где он получил эти знания. К сожа­лению, Макаров был лишен возможности осущест­влять свои идеи и проекты вполне самостоятельно. Располагай он этим правом, его работы над непо­топляемостью несомненно приняли бы иной мас­штаб, а эксперименты производились с еще большей смелостью и решительностью. Однако свою первую большую задачу Макаров решил: статьей, опублико­ванной в «Морском Сборнике», и последующими работами он заложил начало новой отрасли кораб­лестроения—учения о непотопляемости корабля, опередив в этом заграничных кораблестроителей.


    Уничтожение в 1853 году основных морских сил Турции русской эскадрой под командованием вице- адмирала П. С. Нахимова в синопском морском бою было последней славной победой русского па­русного флота. Вступившие в войну на стороне Тур­ции развитые капиталистические страны Англия и Франция имели уже сильный винтовой флот.

    Русские парусные корабли не могли противостоять значительно более быстроходным, вооруженным дальнобойной артиллерией, паровым кораблям про­тивника. К тому же морские силы союзников в Чер­ном море превосходили русские и в количественном отношении. Несмотря на блестящие качества лично­го состава Черноморского флота, руководимого та­лантливыми флотоводцами — адмиралами П. С. На­химовым, В. А. Корниловым, В. А. Истоминым,— действия русских кораблей были парализованы. Флот сосредоточился в Севастополе. Крепостниче­ская, самодержавная Россия расплачивалась за свою политическую, военную и техническую отста­лость. Когда союзники высадились в Крыму и дви­нулись на Севастополь, большая часть флота была


    затоплена с целью преградить вход в севастополь­скую бухту. Орудия, снятые с кораблей, были уста­новлены на укреплениях. Моряки ушли на берег защищать город.

    Героическая стойкость защитников Севастополя изумила весь мир. Одиннадцатимесячная оборона Севастополя измотала англо-французскую армию. В безрезультатных штурмах города союзники несли большие потери. Севастополь заставил Англию и Францию отказаться от широких лланов ведения войны и сыграл значительную роль в том, что Рос­сия добилась сравнительно благополучных условий мира.

    Опубликованные в журнале «Современник» рас­сказы о защитниках Севастополя, написанные моло­дым офицером, участником обороны Львом Тол­стым, читались передовыми людьми с чувством за­конной гордости.

    Все же война была проиграна. Севастополь пал. Черноморский флот перестал существовать.

    Мирный договор, заключенный в 1856 году в Па­риже, нанес сильный удар царской России.

    Один из пунктов договора лишал Россию права строить на Черном море военные корабли. Восста­новить Черноморский флот, таким образом, Россия не могла.

    Между тем реформы 1861—1874 гг. при всей их самодержавной ограниченности вызвали к жизни придавленные крепостническими отношениями обще­ственные силы. По всей громадной Российской им­перии начинается коренная ломка старого, укла­дывание нового.

    Эта ломка старого и укладывание нового отрази­лась и на флоте, создав перспективы быстрого его развития и технического совершенствования. Огром­ная работа по реорганизации флота, благодаря та­лантливости и инициативности передовых предста­вителей русского народа на флоте, осуществлялась более оригинальными методами и смелее, чем в стра­нах Западной Европы.

    Один за другим появляются смелые технические проекты. На страницах «Морского Сборника» того времени из номера в номер публикуются сообщения об изобретениях морских офицеров. Адмиралы А. А. Попов и Г. И. Бутаков, ломая унизительную традицию, решительно поднимают голос против ра­болепного, некритичного отношения к преимуществам иностранной военно-морской тактической и изобре­тательской мысли.

    Постепенно, с развитием промышленности, со- здаются новые классы мощных по тому времени боевых кораблей (паровых, обшитых броней), появ­ляется дальнобойная артиллерия, совершенствуется созданное впервые в России минное дело, возни­кают новые боевые средства, разрабатывается впер­вые в мире тактика броненосного флота.

    Одновременно, в связи с отменой крепостного права и проведением военной реформы, устанавли­ваются новые принципы обучения личного состава флота, изменяется система комплектования, возни­кают новые отношения между офицерским и рядо­вым составом флота. Но наряду с возникающим новым существовало и боролось за старое все от­живающее, консервативное, реакционное. Прежде всего деплялись за старое на флоте представители
    феодально-крепостнических кругов. Бороться с ними было трудно. Они составляли верхушку флота, за­нимали в нем командные посты.

    Все же Балтийский флот реорганизовался до­вольно быстро и представлял к концу шестидесятых годов уже серьезную боевую силу.

    На Черном море военного флота не существовало. По предложению адмирала Ф. П. Врангеля 10 было решено строить винтовой быстроходный . торговый флот. В 1857 году основывается, завоевавшее вскоре широкую популярность, Русское общество пароходст­ва и торговли (РОПИТ). Общество обслуживало порты Черного и Средиземного морей.

    Однако, как бы быстроходны и маневренны ни были пароходы РОПИТ’а, замена ими в случае не­обходимости военных кораблей представлялась не­возможной.

    Россия искала случая избавиться от тягостных условий Парижского договора. И такой случай, на­конец, настал. Удачно воспользовавшись пораже­нием Франции в франко-прусской войне (1870— 1871 гг.), Россия заявила об отказе от выполнения договора и стала сооружать на Черном море воен­ные корабли.

    Борьба за обладание. Черным морем возобнови­лась. Однако увеличение русских морских сил шло медленно. Строительство свелось к сооружению ад­миралом Поповым, при участии лейтенанта Мака­рова, плоскодонных круглых тихоходных «поповок». Имевшие некоторое значение в качестве пловучих береговых батарей для защиты портов, «поповки» совершенно не годились для боя в открытом море. Было на Черлом море еще несколько тихоходных
    деревянных корветов и железных шхунок, но для серьезного боя они не могли быть использованы. Пароходы РОПИТ’а, обладавшие хорошим по тем временам ходом, и колесная царская яхта «Лива­дия»— вот все, что плавало под русским флагом в Черном море.

    Вновь приступать с такими, средствами на море к разрешению одного из двух «основных вопросов» своей внешней политики царское правительство не решалось.

    А этим «основным вопросом» был вопрос о про­ливах. и Константинополе. Еще Николай I, называя султанскую Турцию «больным человеком», предла­гал Англии разделить ее. Царь выговорил право обосноваться в Константинополе за уступку Англии принадлежащих Турции Египта и района Суэца. Англия, отлично понимая, что утверждение России в Константинополе парализует британские торговые пути в Средиземном море, распространит русское влияние на Балканы и страны Ближнего Востока и нанесет непоправимый удар английским колониза­торским интересам, резко отказалась от такой сделки. С тех пор традиционной политикой Англии стала поддержка Турции против России. Поэтому Англия и приняла деятельное участие в войне 1853—1856 гг.

    Потерпев поражение в Восточной войне, царское правительство вовсе не собиралось отказываться от своих планов на Ближнем Востоке и Балканах.

    В начале семидесятых годов внещре-политические обстоятельства сложились для царской России благоприятно. Франция Наполеона III была разгром­лена в 1870 году Пруссией. Англия, оставшаяся без

    CBd6fo Союзника, не рисковала снова Выступить в «защиту» Турции. Дипломатической поддержкой или, во всяком случае, нейтралитетом бисмарков- ской Пруссии, объединившей после франко-прусской войны многочисленные княжества в единое госу­дарство, царская дипломатия себя обеспечила. На Балканах и Ближнем Востоке руки у царской Рос­сии были развязаны.

    И несмотря на то, что Россия к новой войне с Турцией не была готова, обстоятельства заставили ее начать эту войну.

    Ближайшим поводом к русско-турецкой войне 1877—1878 гг. послужили события в балканских странах, находившихся под владычеством Турции.

    Летом 1875 года произошло восстание Христиан­ского населения против гнета и поборов турок, сна­чала в Герцеговине, а затем и в Боснии. Идея национального объединения всего южного славян­ства под главенством России пропагандировалась уже давно. Именно потому восставшие встретили горячее сочувствие и обещание вооруженной под­держки со стороны Сербии и Черногории. В России восстание также встретило живой отклик в обще­стве. В особенности в среде славянофилов, возглав­ляемых Иваном Аксаковым.

    Борьба на Балканах разгоралась. В мае 1876 года восстание вспыхнуло и в Болгарии, где тайный на­циональный комитет объявил, что пробил час осво­бождения болгар от ненавистного турецкого ига. Турецкие войске со зверской жестокостью подавили восстание. В одном Филиппопольском округе они в несколько дней вырезали двенадцать тысяч че­ловек.


    Резня в Болгарии произвела нотря-сающее впечат­ление на общественность Европы и России и была умело использована царской дипломатией.

    Война славянских народов во главе с Россией против турок казалась неизбежной. Однако была сделана лицемерная попытка уладить дело миром. Канцлеры трех империй — Горчаков (Россия), Бис­марк (Германия), Андраши (Австро-Венгрия),— со­бравшись в Берлине, разработали так называемый «Берлинский меморандум», по которому от Турции требовалось проведение реформ в пользу христиан­ского населения балканских стран. Эти требования были составлены так, что, осуществив реформы, Турция стано-вилась объектом международного кон­троля, в котором России принадлежала руководя­щая роль. Англия вновь встала на путь дипломати­ческой «защиты» Турции. Во всей своей остроте снова выявились противоречия между английскими и русскими интересами на Ближнем Востоке. В Рос­сии впрочем отлично понимали, что на этот раз Англия вступить в войну на стороне Турции не ре­шится.

    Угрозы, раздававшиеся по адресу России в анг­лийском парламенте, не имели силы. У Англии не было союзников. Все же, несмотря на выгодную внешне-политическую ситуацию, начинать войну царская Россия не решалась. Причины этой нереши­тельности были серьезными. После некоторого упад­ка, с начала семидесятых годов в России усили­лись революционные настроения. В связи с разви­тием промышленности в промышленных центрах России возникает рабочее движение, неудержимо растет количество стачек. В деревнях усиливаются
    волнения среди крестьян, борющихся против кре­постнических пережитков, сохранившихся под при­крытием половинчатой в своей основе, реформы 1861 года. Не подготовлена к войне была Россия и в военно-экономическом отношении. Только в 1874 году начала осуществляться военная ре­форма, и результаты ее еще не успели сказаться на боевых качествах армии. На главном морском театре будущей войны — в Черном море—Россия почти не имела флота. Перевооружение как армии, так и флота только начиналось.

    Царское правительство прекрасно понимало, что поражение в этой новой войне приведет к новому революционному взрыву в стране, так же, как это произошло после Восточной войны, заставившей при­ступить к реформам. Поэтому царская дипломатия действовала осторожно, стараясь выиграть время для подготовки к войне, оттягивая ее начало. С другой стороны, упустить удобный момент не хо­телось. Находясь в таком сложном положении, Рос­сия поощряет к выступлению Сербию, негласно обе­щая ей военную помощь.

    В июне 1876 года Сербия объявила Турции войну. Во главе сербских войск встал отставной русский генерал Черняев. Вначале действия сербов развивались успешно, но турки, получив в октябре значительные подкрепления, стали теснить сербов. Сербии грозил разгром. России ничего не остава­лось как вступить в борьбу. 12 (24) апреля 1877 го­да война была объявлена.

    Однако военные действия начались лишь в конце июня, когда русская армия переправилась через Дунай.

    На сухопутном театре Россия располагала зна­чительными силами и обладала большими ресур­сами. Но что можно было противопоставить про­тивнику на море? Кроме небольших коммерческих пароходов — почти ничего. Между тем турецкий флот насчитывал в 1877 году пятнадцать броненос­цев от двух до девяти тысяч тонн водоизмеще­нием, пять винтовых фрегатов, тринадцать винто­вых корветов, семь бронированных канонерок и восемь мониторов. Помимо этого, в составе турецкого флота было еще большое число парус­ных кораблей.

    Турецкие корабли, казалось, свободно и безо­пасно могли курсировать по морю, вплотную под­ходить к русским портам и приморским городам, обстреливать их, уничтожать пароходы, совершать десантные операции.

    Перед русскими моряками на Черном море встала задача парализовать турецкий флот, заста­вить его отказаться от активных действий, укрыться в свои порты.

    До сих пор такая задача решалась только при помощи сильного, превосходящего морские силы про­тивника, или по крайней мере равноценного им, но обладающего другими преимуществами флота. Но его как раз не было. Оставалось одно: легкие коммер­ческие пароходы Русского общества пароходства и торговли (РОПИТ) превратить в военные корабли, чтобы они могли вести бой с турецкими броненосцами и топить их. Задача казалась неразрешимой. Одна­ко среди русских моряков нашлись люди, взявшиеся ее осуществить. И таких людей было немало. Но из представленных предложений и проектов

    Выделились только дба, как наиболее серьезные й обоснованные. То были проекты Н. Н. Баранова и лейтенанта С. О. Макарова.

    Идея первого проекта заключалась в установке сильных артиллерийских орудий на укрепленные палубы пароходов и создании таким образом хотя и уязвимых, но быстроходных крейсеров.

    Второй проект, несравненно более оригиналь­ный и смелый, преследовал цель парализовать боевую силу турок минным вооружением. Иными словами, предлагалось достичь с помощью малых и несложных средств наибольшего военного эффекта.

    Мысль применить мины в войне на море в сущ­ности не была новостью. Вопрос о подводных минах получил в России развитие еще в начале XIX века, благодаря работам выдающегося русского ученого, члена-корреспондента Академии наук, изобретателя электротелеграфа Павла Львовича Шиллинга,11 предложившего применить для взрыва подводных мин гальванический ток. В последующей успешной разработке некоторых вопросов минного дела в Рос­сии достигли крупных результатов академик Б. С. Якоби,12 изобретатель подводной лодки и са- модвижущейся мины И. Ф. Александровский,13 лей­тенант Азаров и другие. Их изобретения дали воз­можность использовать минное оружие на море еще во время Крымской войны, когда русский флот, впервые в истории, дал блестящий образец массо­вого применения подводных фугасов для защиты побережий на Черном море, на Балтике, а также в устьях Дун^я, Днепра и Днестра.

    После окончания Восточной войны новое оружие
    получило быстрое развитие. Для подготовки спе­циалистов минного дела в Петербурге была открыта «Технико-гальваническая школа», специально для саперов, где обучались также и морские офицеры. В конце 1874 года в Кронштадте был учрежден «Минный офицерский класс» с минной школой для матросов.

    Новая отрасль военно-морского дела привлекла к себе немало способных моряков. Появились изо­бретатели. Капитан-лейтенант Бурачек предложил устанавливать на баркасах откидные шесты с укре­пленными на них минами для атаки неприятельских кораблей. Заинтересовавшись этим изобретением, адмирал Бутаков приказал испробовать откидные шесты на опыте таранного боя. Опыты дали хоро­шие результаты и послужили образцом для после­дующих изобретателей, применявших мины в каче­стве орудия нападения.

    Нет никакого сомнения, что Макаров, создавая свой проект использования минного оружия, знал об изобретениях своих предшественников и во мно­гом использовал их достижения. Проект Макарова заключался в предложении парализовать действия турецкого флота с помощью беспалубных катеров, снабженных минами, как средством нападения. Однако ничтожный по размеру беспалубный мин­ный катер не смог бы, разумеется, совершать сколь­ко-нибудь значительные переходы. И вот Макарову приходит поистине блестящая мысль, далеко опере­дившая свое время. Он задается вопросом: нельзя ли в помощь катеру, в качестве транспортного сред­ства, дать самый быстроходный пароход РОПИТ’а? Пароход может вести катер на буксире или
    подымать его с помощью талей и боканцев [12] на па­лубу. Первый способ мало практичен: на волне ка- тер будет захлестывать, буксирный канат может лопнуть, к тому же всякий буксир замедляет ход парохода, что весьма нежелательно, особенно в усло­виях боевых действий. Остается второй способ. Имея на борту один или несколько легких катеров, снаб­женных минами, пароход незаметно ночью подходит к неприятельской эскадре, становится в некотором расстоянии от нее и спускает на воду минные кате­ра. Катера внезапно атакуют неприятеля, после чего немедленно возвращаются на свою базу и их подни­мают на борт; пароход дает полный ход и воз­вращается в ближайший отечественный порт.

    Мысль Макарова, предварившая современную идею пловучей базы для торпедных катеров, вначале не нашла ни в ком сочувствия, до такой степени она казалась «неприемлемой». Но Макаров, обла­давший уже опытом в продвижении изобретений, действовал энергично и настойчиво. С осени 1876 го­да он стал осаждать- начальство записками, докла­дами и представлениями, всячески доказывая, что при данных условиях полной безнадежности войны на море проект следует испробовать.

    О том, сколько сил и энергии ушло на борьбу с рутиной и недоброжелательностью, хорошо свиде­тельствуют слова самого Макарова: «Вряд ли,— пишет он,— за всю жизнь я проявил столько хри­стианского смирения, как за эти 2 месяца. Иной раз не только язык — руки!—так и чесались!»

    Дело все же не двигалось с места, пока Макаров не нашел поддержку в лице главного командира Черноморского .флота адмирала Н. А. Аркаса.14 Проект направили на утверждение в Петербург, и после обычной канцелярской волокиты Макарову поручили его осуществить. В распоряжение Мака­рова был предоставлен лучший пароход Русского общества пароходства и торговли «Великий князь Константин», на котором был поднят военный флаг. Макарова назначили его командиром.

    Получив все полномочия, он с необычайной энергией принялся за осуществление своего проекта. Прежде всего он подобрал из добровольцев офице­ров и команду. Уже через две недели после своего назначения командиром Макаров в донесении адми­ралу Аркасу подробно сообщает о проделанной работе по превращению парохода из коммерческого в военный, специально приспособленный для мин­ных атак. Всего больше хлопот доставили подъем­ные сооружения для четырех минных катеров, которые должен был нести «Константин». Макарова очень беспокоил недостаток на корабле мин. Они почти отсутствовали.

    Самодвижущиеся мины (торпеды) в то время были новостью. [13] С превеликими трудностями Макарову
    удалось получить несколько таких мин только в июле 1877 года.

    Макаров докладывал Аркасу, что в порядке под­готовки «Константина» к боевым действиям заго­товлено и окончательно опробовано двенадцать мин Трумберга, пятнадцать буксирных, десять шестовых шлюпочных; сделано четыре буксирных шеста для парохода; сделаны приспособления для их букси­ровки с вьюшками, блоками и проч.; сделаны, но не установлены еще два носовых минных шеста для парохода.

    Донесение Макарова, рассказывающее о том, как обыкновенный торговый пароход превращается в грозный боевой корабль, является интереснейшей страницей из истории развития минного дела в Рос­сии. Макаров впервые, с помощью самых примитив­ных средств, и во время войны, осуществлял то, что впоследствии послужило отправным толчком к со­зданию нового типа военных кораблей—минонос­цев. Опыт русских моряков в турецкую войну, успе­хи их минных катеров на Черном море и на Дунае послужили мощным толчком к повсеместному раз­витию минного дела на флоте. Приоритет русской технической мысли здесь неоспорим.

    Боевая задача, которая возлагалась на макаров- ские минные катера, состояла в том, чтобы атако­вать неприятеля, пуская в ход, смотря по обстоя­тельствам, два рода мин: шестовые и буксируемые. Первые укреплялись на концах деревянных шестов, длиною от шести до девяти метров, опущенных с но­совой части катера в воду. Взрывчатым веществом служил пироксилин. Чтобы нанести решительный удар неприятельскому кораблю, нужно было ноч1

    Схематический чертеж парохода «Великий князь Константин».

    незаметно подойти к нему почти вплотную, то есть на расстояние длины шеста, и ударить шестом в корпус. Взорванная на глубине около двух с по­ловиной метров от ватерлинии, в том месте, где корабль не был защищен броней, мина производит огромную пробоину и выводит корабль из строя или топит его.

    Буксируемые крылатые мины Макарова прикреп­лялись на длинном тросе к корме катера. В этом случае тактика нападения на вражеский корабль заключалась в том, что катер резким поворотом у борта или под кормой неприятельского корабля наводил буксируемую мину на цель. Взрыв проис­ходил от соприкосновения с корпусом корабля или с помощью электрического тока. Для успешного выполнения всей этой сложной операции необходимы были исключительная крепость нервов, смелость, ловкость и самообладание. Малейшая непредвиден­ная случайность, неловкость в маневрировании, набе­жавшая волна — могли не только сорвать все дело, но и взорвать катер. Макаров все это прекрасно понимал. Он подобрал себе в помощники людей, ис­пытанных в опасностях. Все это были добровольцы. «С такими помощниками,— писал Макаров,— я не задумаюсь идти на самую большую опасность». Он разработал подробный план действий, исключитель­но смелых и рискованных.

    Вот как рисует Макаров картину нападения на неприятельскую эскадру по этому плану.

    Когда неприятель обнаружен, все четыре катера спускаются на воду и на буксире «Константина», стараясь быть незамеченными, подходят к кораб­лям противника. В случае если «Константин» будет


    Типы буксируемых мин, употреблявшихся в русском флоте в русско-турецкую войну 1877—1878 годов.

    (Чертеж 80-х годов XIX века>

    сам обнаружен, /то он дает полный ход и направ­ляется вдоль линии неприятельских судов. Порав­нявшись с первым неприятельским кораблем, первый катер отдает буксир, поравнявшись со вторым ко­раблем, то же проделывает второй катер, и т. д. Расставшись с последним, четвертым, катером и пре­доставив им действовать самостоятельно, «Констан­тин», вооруженный пятью шестовыми минными ап­паратами, сам начинает наносить смертельные уда­ры вражеским кораблям. Каждый из катеров, взо­рвав мину под судном, производит нападение на другое судно, пока не израсходует всех мин. Вся атака должна совершаться возможно быстрее. Вы­полнив задание, все катера возвращаются к своей базе, берутся на буксир, после чего «Константин» полным ходом направляется в безопасное место, где и подымает катера на палубу.

    Действительность, как вскоре выяснилось, отли­чалась от нарисованной Макаровым картины. Не получившие еще боевого опыта в минном деле, рус­ские моряки не могли, конечно, предвидеть всех подробностей сложного и крайне опасного дела и вначале допустили ряд промахов.

    Макарова нередко называли фантазером,— на­столько смелыми казались некоторые из его проек­тов. Но смелость у него всегда сочеталась с вели­чайшей осмотрительностью и продуманностью всех деталей затеваемого им дела. Составив в своем воображении идеальную картину минной атаки на турецкие броненосцы, Макаров приступил к самой тщательной подготовке технического оборудования корабля-матки и к тренировке экипажа.

    «Техническая часть подъема катеров была проста и настолько удобна, что все паровые катера с пол­ным минным вооружением и снабжением, а также с парами в котлах, могли быть спущены сразу. На ученьях их спускали на воду даже при шести узлах хода; подъем производился поочередно. Подъем всех четырех катеров от команды «все наверх» до команды «стоп тали» требовал ? минут времени, и случалось исполнять его на значительном волне­нии»,— вспоминал Макаров много лет спустя.

    Помимо главного вооружения в виде девяти ше­стовых цилиндрических мин с автоматическим за­мыкателем, [14] «Константин» имел четыре девятифуи- товых нарезных орудия и одну шестидюймовую мортиру.

    . Но основную боевую силу корабля составляли, конечно, четыре минных катера, носившие назва­ния:* «Чесма», «Синоп», «Наварин» и «Минер». Никогда еще не было на флоте случая, чтобы ка­тера с машинами, котлами, запасом провизии, угля и различным снаряжением подымались на палубу корабля. На двух-трех судах Черноморского флота пробовали было осуществить такой подъем, но за­дача была признана настолько трудной, что при­шлось ее оставить. С помощью особых, придуман­ных им, шлюпбалок Макаров добился выполнения этого маневра в несколько минут. Добился, разу­меется, не сразу; катера обрывались, повисая в воз­духе, тросы лопались и шлюпбалки гнулись. Но все
    это было преодолено. Не менее хлопотным делом оказалось и минное вооружение парохода. Кон­струировались и испытывались мины различной формы и веса, пока не был найден наилучший тип. Постановка их на катерах и пароходе также погло­тила немало труда и терпения.

    История превращения безобидного пассажирского парохода «Константин» в минный крейсер и его дей­ствия на Черном море против турок представляют исключительный интерес не только как блестящий пример русской изобретательности и бесстрашия. В пропаганде минного дела в России пароход «Кон­стантин» также сыграл весьма видную роль. В те­чение четырех месяцев, ушедших на переоборудова­ние парохода, он служил практической школой для минеров Черноморского флота. Два раза в неделю на борту «Константина» собирались офицеры-мине­ры, чтобы ознакомиться с минным делом. Объяс­няли технику и тактику минного дела лейтенант Макаров и его ближайший помощник лейтенант И. Зацаренный. Оба они охотно делились с посети­телями знаниями и приобретенным опытом, объяс­няли конструкцию придуманных ими мин, устрой­ство проводников, запалов и т. д. Для желающих более детально ознакомиться с минным вооруже­нием парохода делались в одной из кают сообщения с демонстрацией моделей и чертежей.

    Эта практическая школа минного дела, создав­шаяся в острый момент, заинтересовала не один де­сяток морских офицеров, ставших впоследствии вид­ными специалистами. Лейтенант Зацаренный в статье «З'аметки по минному делу на пароходе «В. кн. Константин» писал: «Этот пароход, единственный
    в своем роде по идее и исполнению, не только в на­шем, но и в иностранных- флотах давал в течение почти двух лет много тем для разговоров, даже и в не морском обществе». В словах этих не было преувеличения. Важность минного оружия понима­лась всеми сколько-нибудь образованными людьми. Прислушивались и к словам Макарова. «Ника­кие средства, никакие затраты на развитие мин­ного дела не могут считаться чрезмерными,— писал он.— По моему мнению, в будущих наших войнах минам суждено будет играть громадную роль».

    Макарова недаром называли впоследствии «де­душкой минного флота». Он первый привел в си­стему все изобретения по минному делу, суммиро­вал их, применил на практике, обогатил минное дело своей творческой мыслью, изобретениями и усовер­шенствованиями, положил начало созданию тактики минной войны на море, причем тактики, характер­ной для русской военной мысли вообще — наступа­тельной.

    Макаров всю жизнь интересовался минным делом, изучал его и всячески пропагандировал, как важ­нейшее средство в морской войне.

    12 апреля 1877 года, когда была объявлена вой­на, Макаров вызвал всех наверх. Матросы выстрои­лись на палубе. Макаров был заметно возбужден. «Война объявлена.— произнес он.— Мы идем то­пить турок. Знайте и помните, что наш пароход есть самый сильный миноносец в мире и что одной на­шей мины совершенно достаточно, чтобы утопить самый сильный броненосец. Клянусь вам честью, что я не задумаюсь вступить в бой с целой турецкой
    £скад'{юй и 4то Мы дешебо не продадим нашу жизнь!..»

    Командиру не дали договорить. Раздалось такое «ура», какое, по собственному признанийо Макаро­ва, ему никогда не пришлось более услышать. На корабле царило необычайное возбуждение. Макаров приказал поднять пары, чтобы идти на Константино­поль, он думал врасплох атаковать турецкую эскад­ру. Расчет был правильный: вряд ли турки были го­товы к бою, зная, что у русских нет флота. На ко­рабле деятельно готовились к бою. Сменили про­водники, поставили боевые пироксилиновые мины, вставили шашки с гремучими запалами, мины надели на шесты. Всего больше Макаров опасался какой- нибудь непредвиденной случайности, вполне воз­можной в деле, не имеющем еще опыта. «...Наш успех верен,— писал Макаров в приказе,— но может случиться, что из-за какой-нибудь мелочи, из-за ка- кого-нибудь бензеля * произойдет неудачный взрыв. На эти-то мелочи я обращаю внимание всех служа­щих на судне. Я надеюсь, что всякий с любовью и полным спокойствием осмотрит свою часть».

    Но инертное высшее командование не возлагало на предприятие Макарова сколько-нибудь серьезных надежд и не думало торопиться.

    Тем временем, не встречая отпора, турки уже на­чали хозяйничать на берегах Черного моря, преиму­щественно вдоль кавказского побережья, и громили русские порты: Поти, Гудауты, Очемчиры. 2 мая

    1877      года пять турецких броненосцев подошли

    •Бензель — оплетка иэ тонкой веревки, соединяющая два троса, идущих рядом.


    Пароход «Великий князь Константин» сжигает турецкие корабли в Босфоре.

    С картины JI. Ф. Лагорно.


    к Сухум-Кале it, обстреляв артиллерийским огнем, причинили, серьезные разрушения крепости и городу.

    Легко представить себе нетерпение лейтенанта Макарова, внимательно следившего за событиями на Черном море. Четыре месяца работать с лихора­дочной энергией, снаряжая свой пароход для борь­бы с противником, и теперь, вместо смелых набегов, боев и побед, которые так необходимы сейчас на море, выполнять будничные функции командира пор­тового судна. Макаров несколько раз обращается к командующему флотом с настоятельными прось­бами разрешить ему выйти в море. И только спустя две недели после объявления войны ему разрешили, наконец, осмотреть крымские берега.

    Макаров почувствовал себя на свободе. Настало время действовать.

    Сопровождаемый криками «ура» сотен провожаю­щих, ранним солнечным утром «Константин» поки­дал Севастополь. В его намерение входило прежде всего обойти крымские берега. Но турок здесь не оказалось. Макаров решил идти на юг, в Батум, куда, по имевшимся у него сведениям, турки пере­правили войска для своей анатолийской армии. Все встречные нейтральные суда Макаров останавливал и расспрашивал, не видели ли где неприятеля. Но все отговаривались незнанием. «Константин» напра­вился в Поти. Но и в Поти турецких кораблей не оказалось. Они уже побывали здесь накануне, бом­бардировали город и ушли на рассвете. Решив, что суда должны быть в Батуме, Макаров направился туда.

    Солнце клонилось к закату. «Константин», умень­шив ход, медленно приближается к батумским

    берегам. В девять часов сорок пять минут вечера в расстоянии семи миль остановили машину. В пол­ном порядке и при полной тишине спустили на воду катера, и они направились к рейду. Во главе фло­тилии шел катер «Минер» с Макаровым в качестве командующего. Далее следовал катер «Чесма» под управлением минного офицера «Константина» лейте­нанта Зацаренного, за ним — «Скноп» и «Нава- рин» с их командирами — лейтенантом Писаревским и мичманом Подъяпольским.

    Вдали замелькали огоньки неприятельского судна Макаров приказал катеру «Чесма», обладавшему наилучшим ходом, атаковать неприятеля. Остальные катера должны были приготовиться к атаке других турецких кораблей. Командир «Чесмы», лейтенант Зацаренный, сбросив в воду пироксилиновую мину и ведя ее на буксире, дал полный ‘ход и бросился в атаку. С затаенным дыханием ожидал Макаров взрыва. Тем временем на турецком корабле забили тревогу, был открыт бешеный огонь по катеру. Ма­каров не мог понять, что произошло. Мимо катера, на котором он находился, осыпаемая картечью и ружейными пулями, пронеслась «Чесма», за ней, до­гоняя ее, следовал турецкий корабль.

    С «Чесмы» что-то кричали. Макаров прислушал­ся. То был голос Зацаренного:

    — Неудача. Мина не взорвалась. Подвел мину хорошо! — кричал он.

    Тогда решил действовать сам Макаров. Но турки уже заметили катер и стали осыпать его пулями. Пришлось отойти в сторону, чтобы изготовиться к атаке. Необстрелянные еще люди в непривыч­ной обстановке, находясь все время под градом

    Свистящих пуль, несколько растерялись и замешка­лись, отправляя мину с поплавками за борт. Мо­мент для молниеносной атаки был упущен. «Это же самое замешательство людей при первых вы­стрелах, — откровенно признается Макаров, — ве­роятно, было причиной невэрьгва мины и на катере «Чесма». Неприятельский пароход, дав полный ход вперед, скрылся».

    Оставаться на рейде было и бесполезно, и опасно, В Батуме забили тревогу, взвились сигнальные ра­кеты, следом погасли огни на маяке и в городе. «Нападение на Батумский рейд, когда все суда из­вещены и везде будут целую ночь стоять в полной готовности, я считал неблагоразумным и решил от­ступать»,— доносил Макаров.

    Макаров приказывает дать сигнал катерам воз­вращаться. Но, кроме «Наварина», никто не подо­шел. Сигналы повторились еще несколько раз. До двух с половиной часов утра ждали катеров, но их не было. Отсутствие катеров не внушало Макарову большой тревоги. Было условлено, что в случае, если связь с «Константином» будет потеряна и ка­тера не смогут его быстро разыскать, они направят­ся в Поти. Решив, что так именно и случилось, Ма­каров поднял на палубу катера «Минер» и «Нава- рин» и приказал идти в Севастополь.

    Неудачная экспедиция «Константина», его отсут­ствие в течение трех суток и неизвестная судьба двух катеров произвели немалый переполох в Се­вастополе.

    Все недоброжелатели Макарова, осудившие за­думанный им план нападения на турецкие суда с самого начала и называвшие его безумным, снова

    Доказывали несостоятельность минных атак. «Пусть рискует собой, но нельзя же так рисковать людьми и пароходами в надежде заработать себе Георгия. Куда девались катера, отчего нет от них никаких вестей,, почему они брошены командиром на про­извол?»

    Что бы ни было причиной осечки мины: неисправ­ность присланного из Кронштадта запала или не­опытность командира, первая неудача доставила много неприятного Макарову. Ночная экспедиция катеров, кончившаяся безуспешно, имела тяжелые последствия для всей прследующей деятельности «Константина». Если бы мина взорвалась, то поло­жение .Макарова сразу укрепилось бы. Один из биографов С. О. Макарова, Ф. Ф. Врангель, пишет об этом: «Ему (Макарову — Б. О.) не приходилось бы отвоевывать каждый самостоятельный шаг от недоверчивого начальства; его бы не посылали в бесплодные совместные плавания и не отвлекали бы транспортною службой от прямого своего дела, не держали бы столько месяцев мины Уайтхеда на складе, вместо того, чтобы дать их в руки человека, не упустившего бы случая применить их к делу».

    Самого Макарова и его помощников неудача не разочаровала. Они видели свои ошибки и многому научились, а желание сразиться снова с неприятелем и победить ни у кого из состава экипажа не исчез­ло, а, наоборот, усилилось.

    Буквально выпросив разрешение идти в Поти за катерами, Макаров 7 мая приближался к Потийско- му рейду. Как и надо было ожидать, «Чесма» и «Синоп» находились в Поти. На них все было ис­правно и благополучно. Каждую ночь катера гото-

    Капитан-лейтенант С. О. Макаров в бытность командиром парохода «Великий князь Константин».


    вы были произвести нападение на неприятеля, но турки в Поти не появлялись. Получив сведения, что неприятельский флот находится в Сухуме, Макаров отправился туда. Но вдруг нашел такой густой ту­ман, что все скрылось из глаз. Определить место оказалось невозможным. «Константин» направился в Севастополь.

    А турки тем временем, оставив восточный берег, перешли на западный и стали крейсировать между Сулинским рукавом [15] и островом Змеиным, сильно затрудняя снабжение армии. Макарову разрешено было сделать набег. Для обеспечения успеха флоти­лия Макарова была усилена двумя крупными номер­ными катерами. Первым катером командовал лей­тенант Рождественский, вторым—лейтенант Пу­щин. С потушенными огнями отправились в путь. Поднялся свежий ветер. Номерные катера, шедшие на буксире, заливало так, что ход пришлось умень­шить до семи с половиной узлов. Лопались буксир­ные тросы, с корнем вырывались кнехты, за кото­рые крепились буксиры.

    Турки никак не ожидали прихода русских. Ярко горели огни на маяках в Сулине и на острове Змеином.

    На «Константине» и катерах стали зорко высмат­ривать неприятеля. Команды готовились к атаке. Но в это время сильным течением пароход так стало прижимать к берегу, что вскоре он оказался на мели. «Константин» очутился в тяжелом положе­нии. Если турки обнаружат беспомощный, слабо
    вооруженный корабль, остается одно — гибель. Ма­каров приказал выбрасывать уголь за борт и заво­зить верп. [16] Заработал кабестан, [17] наматывая трос верпа; «Константин» дал полный задний ход. Паро­ход дрогнул и медленно стал сползать на воду. Как один, облегченно вздохнули моряки.

    На рассвете, в утреннем тумане, увидели очерта­ния корабля, прошедшего мимо «Константина» из Сулина к морю. Надо было действовать. Макаров составил такой план атаки турецких броненосцев: большие катера входят в сулинскую бухту, их ве­дут на буксире малые до тех пор, пока не обнаружат неприятеля. Тогда все катера выстраиваются в киль­ватер. Нападение производится одновременно, боль­шие катера, как более быстроходные, заходят с флангов. Сам Макаров оставался на «Констан­тине».

    Приближалась полночь, ветер стих. На флоти­лии — полное спокойствие.— В добрый час! — произ­нес Макаров, отправляя катера на трудное дело.

    Сначала катера шли вместе, но, завидев стояв­шие в глубине Сулинского рейда турецкие броне­носцы, разделились, и быстроходные катера первы­ми бросились в атаку. Они подошли незамеченными к броненосцам настолько близко, что был слышен разговор на кораблях и перекличка часовых. Коман­дир «Чесмы», лейтенант Зацаренный, желая испра­вить батумскую неудачу, первым атаковал ближай­
    ший турецкий броненосец. «Но несчастье,— замечает Макаров,— повидимому преследует этого бравого офицера. Как только он бросил мину за борт, про­водник запутался в винт и машина остановилась». Повидимому лейтенанту Зацаренному, несмотря на всю свою храбрость и решительность, недоставало не­обходимых при подобных атаках выдержки и хлад­нокровия; боясь упустить момент, он слишком спе­шил и действовал не совсем осмотрительно.

    Вслед за «Чесмой» бросился .в атаку на катере № 1 лейтенант Рождественский. Несмотря на об­стрел, он спокойно вплотную подошел к борту одного из трех броненосцев и атаковал его. Раз­дался глухой взрыв, а вслед за ним — дружное «ура» со стоявшей вблизи с запутанным винтом «Чесмы». Одновременно со взрывом с броненосца был дан первый пушечный выстрел, осветивший огромный столб воды, поднятый миной. Хотя взрыв не произвел таких разрушений, от которых броне­носец немедленно пошел бы ко дну, во всяком слу­чае, как выяснилось впоследствии, турецкий броне­носец «Иджалие» был поврежден настолько осно­вательно, что вышел из строя на все время войны.

    Катастрофа с «Иджалие» произвела полное смя­тение. Турецкие корабли, открыв сильный беспоря!- дочный артиллерийский и ружейный огонь, снялись с якорей и, дав полный ход, бежали из Сулина.

    Вторая экспедиция Макарова не обошлась без потерь и для его флотилии. Минный катер № 2, по­лучив серьезные повреждения, вышел из строя и был затоплен своей же командой, чтобы предотвра­тить возможность захвата неприятелем. Командир катера лейтенант Пущин и пять матросов, надев
    спасательные пояса, бросились вплавь к берегу и спаслись.

    Моральный эффект сулинского похода был чрез­вычайно силен. Турки почувствовали серьезную и непонятную еще для них опасность. Турецкий флот не мог чувствовать себя спокойно даже на под­ступах к столице.

    Иначе стали смотреть теперь на Макарова и его минную флотилию и в высших сферах морского министерства. Остро реагировали на черноморские события и в зарубежной печати. В Англии, впрочем, газеты всячески старались умалить действенность русского минного оружия, и «собственные их кор­респонденты» с мест утверждали, что турецкий броненосец «Иджалие» совершенно невредим, и русские попытки напугать турок являются ничем иным, как детскими забавами, опасными лишь для их организаторов.

    За дело на Сулинском .рейде лейтенант Макаров был награжден орденом Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а лейтенант Рождественский — Георгием 4-й степени.

    После памятной ночи под Сулином Макарову стало совершенно ясно, что его план ведения на­ступательной минной войны, при достаточной по­мощи и поддержке, вполне реален и должен прово­диться в жизнь с еще большей энергией. Вместе с тем он убедился, что действие шестовых и дру­гих мин недостаточно надежно и сильно для борь­бы с турецкими броненосцами. Наилучшим выхо­дом из положения Макаров считал недавно появив­шиеся самодвижущиеся мины, обладающие боль­шой взрывной силой и удобные в обращении. Такие
    мины уже имелись и на складах морского мини­стерства. Однако Макарову их не выдавали под предлогом того... что на приобретение мин были затрачены большие средства. Сберегать мины из-за того, что они дороги, и не расходовать для той цели, к которой они предназначены, это было чем- то большим, чем просто глупость. «Я прошу вас, ваше превосходительство, разрешить мне сделать из Севастополя с минами Уайтхеда вылазку на Сулин,— писал Макаров адмиралу Аркасу,— лун­ные ночи нам будут очень полезны, чтобы найти броненосцы, когда маяк не зажжен, и подойти на 50 саж. можно с катером почти незаметно в самую лунную' ночь. Если для операции будет выбрана хорошая погода в тот день, когда броненосцы стоят на наружном рейде, то есть большое ручательство за хороший успех».

    Аркас отвечал уклончиво и медлил. Между тем, из разных источников поступало все больше све­дений о тревоге, испытываемой каждую ночь тур­ками на рейдах своих портов в ожидании минной атаки русских. В неменьшей тревоге были и капита­ны иностранных судов, находясь в таких портах, куда русские минные катера никогда и не загляды­вали. Казалось бы, разумно было воспользоваться этим настроением и почаще тревожить турок, по­сылая в крейсерство по Черному морю «Констан­тин» со всей его флотилией. Но начальство рассу­ждало иначе и все чаще посылало Макарова на транспортные рейсы: перевозить раненых и больных солдат, всякое военное снаряжение, провиант для войск кавказской армии и т. д. Экспедиции эти со­вершались в глубокой тайне, по ночам. В один
    поход надо было захватить как можно' больше груза, для чего загружались не только все трюмы, но и заваливались кулями и мешками все палубы. В пути каждую минуту с тревогой ожидали встречи с вражескими кораблями. Корабль, не имеющий своих минных катеров, был беспомощен.

    Макарову такая работа не нравилась. «Если ваше превосходительство не одобрите плана нападения на Сулин, то благоволите разрешить мне идти в крейсерство к анатолийскому берегу»,— как ми­лости просил Макаров, обращаясь к Аркасу.

    Наконец, внимая его настойчивым просьбам, Ма­карову выдали из севастопольского адмиралтейства несколько мин Уайтхеда. Обрадованный Макаров тотчас занялся со своими помощниками самодви- жущимися минами, приспосабливая их к своим па­ровым катерам. Все было готово теперь к походу в Сулин, а главное — получено разрешение идти туда. Но разрешение запоздало. Турки покинули Сулин.

    Узнав об этом, Макаров отправился в разведку на юг, к Босфору. Несомненно это был очень рис­кованный рейс. Но замысел его сложился у Мака­рова уж? давно, еще в самом начале войны, и те­перь был во всех деталях продуман. С «Констан­тином» шел пароход «Эльбрус». Совместное плавание стесняло Макарова. На «Эльбрусе», в ка­честве командира, находился офицер чином старше его. Командовать в боевой обстановке при таких условиях будет трудно. Экипаж «Эльбруса», так же как и его командир, опыта в минных атаках не имеют, и, в случае встречи с противником, «Эль­брус» будет только помехой. Находясь уже на г?°Л-
    пути к Константинополю, Макаров поднял сигнал: «Прошу позволения не следовать вместе», на что последовал ответ с «Эльбруса»: «Согласен».

    С рассветом, при подходе к Константинополю, показались на горизонте корабли. То были две па­русные шхуны. Когда Макаров, дав сигнал остано­виться, направился к одной из них, на шхуне нача­лась суета: люди бегали по палубе и спешно что-то выбрасывали за борт. То была пшеница, которую шхуна везла в столицу Турецкой империи. На вто­рой шхуне находились переселенцы из Кюстенджи. Дав приказание переправиться всей команде с пер­вой шхуны на вторую, Макаров утопил первое судно. У местечка Хили, в расстоянии всего лишь двадцати миль от Босфора, Макаров настиг сразу три турецких корабля. Дав экипажу сигнал перейти на шлюпки, Макаров сжег все три корабля.

    Удачно выполнив рейд и нигде не встретив не­приятельских военных кораблей, 23 июля Макаров прибыл в Севастополь.

    Пароход «Константин» с каждым' днем завоевы­вал все большую известность. Раздраженные турки, под руководством англичан, разрабатывали планы уничтожения ненавистного корабля. «Константин» совершенно неожиданно для турецкого флота стал неуловимым и крайне опасным противником. Дей­ствия «минного крейсера» расстраивали планы про­тивника на море, заставляли турецкий флот нахо­диться все время в напряженном ожидании минной атаки. Особенную же популярность приобрели «Константин» и его командир после экспедиции к кавказским берегам на выручку отряда полков­ника Щелковникова.

    Дело обстояло так. При передвижении кавказ­ской армии отряд полковника Шелковникова, пере­правляясь в Абхазию, очутился в весьма критиче­ском положении, так как один из турецких броне­носцев, заняв удобную позицию на Гагринском рейде, все время держал под обстрелом проход в Гаграх. Командующий кавказскими войсками обратился, наконец, к главному командиру Черно­морского флота адмиралу Аркасу, в распоряжении которого находился «Константин», с просьбой ока­зать помощь.

    Макаров получил задание идти к кавказским бе­регам и атаковать турецкий броненосец в районе Гагр или же отвлечь его от берега. Сильнейший шторм задержал «Константина» на двое суток. 6 августа, на рассвете, пароход стал приближаться к Гаграм, моряки различили стоявший вдали броне­носец. Последний, однако, заметил русский корабль раньше, снялся с якоря и, дав полный ход, напра­вился к «Константину». Вряд ли в этот момент кто- либо «а броненосце сомневался в том, что через несколько минут русский пароход не будет потоп­лен. Слишком неравны были силы. Турецкий ко­рабль, защищенный броней и неуязвимый для пушек «Константина», обладал и в несколько раз более мощной и дальнобойной артиллерией. «Константин» мог быть расстрелян и потоплен с дистанции, почти вдвое превышающей дальность выстрела его пушек.

    Заранее предусмотрев возможность встречи с тур­ками в открытом море, Макаров распорядился, что­бы в котлах держали все -время достаточное коли­чество пара для полного хода. Предосторожность эта спасла «Константина». Повернув на запад,

    Дом в Ленинграде по Моховой ул. № 7, в котором жил С. О. Макаров.


    «Константин» дал максимальный ход. Началась бешеная погоня. Необходимо было во что бы то ни стало находиться вне досягаемости турецких орудий. Впоследствии Макаров так вспоминал об этом критическом моменте: «.. .А дело становилось дрянь,— нажимает, вот-вот начнет разыгрывать. Пароходишко картонный с начинкой из мин... Два-три удачных выстрела — капут!..» Первое время казалось, что броненосец настигает русский корабль. Бешено шуровали кочегары, еще выше подымая давление пара в котлах. От напряженной работы машин пароход дрожал и трясся, как в ли­хорадке. Через несколько минут ход прибавился еще на один узел. Одиннадцать узлов — макси­мальная скорость хода «Константина». Сейчас он шел со скоростью двенадцати узлов, ход все уве­личивался, сверились по лагу,— оказалось двена­дцать и три четверти узла. На палубу, весь мокрый, поднялся старший механик Павловский и доложил Макарову, что если нужно — можно прибавить ход еще на полузла. «Я не могу достаточно нахва­литься как старшим механиком, так и его помощ­никами и всею машинною командой,— рапортовал Макаров по окончании похода главному коман­диру.— Только благодаря опытности и знанию этих людей, я обязан несколько раз сохранению паро­хода. Откровенно должен признаться, что, если бы я не был уверен в своих механиках и машине, я бы не решился ни на одну смелую атаку».

    Турецкий броненосец стал заметно сдавать, его ход не превышал одиннадцати с половиной узлов. «Я приказал уменьшить ход, чтобы предоставить ему интерес погони»,— писал Макаров. Повидимому

    пойздёваться и подразнить противника Молодому офицеру доставляло величайшее удовольствие. Эта игра продолжалась часа два, пока внезапно нале­тевший шквал с дождем не скрыл противников друг от друга. Когда дождь перестал и прояснило, броненосца уже не было.

    Макаров вернулся к кавказским берегам и, обой­дя побережье в районе от Сочи до Гагр и не обна­ружив нигде турецких кораблей, заключил, что за­дача «Константина» — отвлечь броненосец — была выполнена. Когда Макаров прибыл в Новороссийск, выяснилось, что броненосец был отвлечен от Гагр в самую критическую для отряда Шелковникова минуту. В своем донесении Шелковников телеграфи­ровал: «Колонну князя Аргутинского рассвет за­стал в сфере огня со стороны броненосца. Она была спасена от страшных потерь пароходом «В. кн. Кон­стантин».

    Эпизод в Гаграх имел самые благоприятные по­следствия для Макарова. Самые ярые скептики убе­дились теперь в том, что «Константин» в умелых руках является полезнейшим орудием в борьбе с турками на море. На время Макарову была пре­доставлена свобода действий. Газеты были напол­нены описаниями гагринского похода «Константина». Иногда, впрочем, в этих описаниях преуве­личивались возможности русского минного крейсе­ра, сообщались невероятные, выдуманные подроб­ности. Это вредило делу. Но внимание к Макарову и его детищу было привлечено как на флоте, та." и в обществе, и он, поощренный успехом, сумел как нельзя лучше воспользоваться благоприятными об­стоятельствами. Теперь уже никто не возражал про­
    тив ночной экспедиции в Сухум-Кале, которую оН затевал, проведав, что там находятся неприятель­ские броненосцы. Макаров знал, что. вскоре должно наступить лунное затмение, и предполагал исполь­зовать его для обеспечения скрытности и неожи­данности нападения.

    В день затмения—11 августа 1877 года, в деся­том часу вечера, «Константин», соблюдая все пред­осторожности, чтобы не выдать себя, подходил к Сухуму. В шести милях от берега Макаров при­казал спустить все четыре минных катера. Коман­дование было поручено лейтенарту Задаренному. Тихо подойдя к рейду, катера остановились и стали выжидать начала лунного затмения. Как только диск луны покрылся тенью, катера бросились в ата­ку на стоявший в глубине рейда лучший из турец­ких военных кораблей, броненосец «Шевкет». В это время на берегу вспыхнул пожар и осветил катера. На броненосце поднялась тревога. Загремели ору­дийные и оружейные выстрелы. Туча пуль и картечи посыпалась и с броненосца и с берега. Катера дей­ствовали смело и решительно. Первым бросился на броненосец катер «Синоп» и удачно подорвал мину. Раздался страшный взрыв, взвился к небу огромный столб черной воды, вероятно взрыв пришелся под угольной ямой, и броненосец заколебался. В отчая­нии метались на броненосце люди и бросались в воду, ужасный крик и вопли перемешивались с восторженным «ура» команды «Синопа». Удачно действовали и остальные катера. От близких и сильных взрывов на рейде поднялось волнение, за­хлестывавшее катера; вокруг плавало множество обломков. Не прошло и пяти минут с начала атаки,
    как катера, согласно приказу Макарова, сталй возвращаться на свою пловучую базу. Их встре­чали криками «ура». Возбужденные и радостные, поднимались моряки на палубу, их обнимали, поздравляли. «Веселый дух офицеров и команды, твердо верящих в силу своего оружия, не имеет границ»,— доносил Макаров.

    Общую радость омрачило отсутствие катера «Минер».

    Лейтенант Задаренный, взяв самый быстроход­ный катер, бросился искать его и вскоре привел. На руках подняли, на палубу в бессознательном со­стоянии командира катера — лейтенанта Писарев- ского, голова у него была проломлена. Оказалось, что катер сцепился с турецкой гребной шлюпкой, стоявшей у борта броненосца. Произошла горячая рукопашная схватка. Дрались отчаянно; ударом весла турок пробил голову командира катера, а за­тем, стаскивая его крюком в воду, хотел утопить. Но матросы спасли своего командира и, пустив в ход приклады, отбились от неприятеля.

    Собрав флотилию и подняв катера на палубу, Ма­каров поспешил как можно быстрее выйти в море. Вдали появился турецкий броненосец типа «Осма- ние».

    Атакованный «Константином» броненосец «Шев- кет» получил настолько тяжелые повреждения, что был выведен из строя на долгое время. Полковник Шелковников официально доносил со слов очевид­цев, что турки возились три дня с броненосцем и на четвертый медленно повели его на буксире с боль­шим креном в Батум. Это не мешало туркам и англичанам утверждать, что действия русских не.


    *ШёЛи никакого успеха и броненосец повреждений не получил.

    После набега на рейд Сухума морское министер­ство предоставило в распоряжение Макарова еще несколько самодвижущихся мин. Макаров решил, выследив неприятельские корабли, испробовать ми­ны в Батуме. Макарова привлекала глубина Батум­ского рейда, позволявшая использовать торпеды, да и затони здесь корабль — его вряд ли удалось бы поднять. В атаке участвовали все четыре катера, из которых два были снабжены самодвижущимися минами. Несмотря на благоприятные условия по­годы и отсутствие достаточной бдительности у ча­совых на турецких кораблях и на берегу, атака турецкого броненосца не удалась. Обе мины, выпу­щенные в броненосец «Махмудие», пройдя почти вплотную подле судна, не достигли цели, выскочили на берег и зарылись в песке. Команды катеров, ви­димо по неопытности в новом деле, допустили ошибки в расчете.

    Турки при батумской атаке не потерпели мате­риального ущерба, но моральное впечатление от все учащающихся атак русских,— на этот раз тор­педами,— было огромное. Как в Турции, так и в со­чувствующих ей странах все чаще стали высказы­ваться нарекания на бездеятельность турецкого флота, в течение войны не проявившего себя ничем. Особенно старались активизировать растерявшихся турок англичане. Предполагалось и было осущест­влено привлечение англичан в качестве командиров турецких кораблей. Турки решили предпринять бом­бардировку городов крымского побережья. 30 де­кабря два турецких корабля — «Ассари-Тефтик»
    и «Османие», под общим начальством английского офицера Монторпа, надевшего феску [18] и превратив­шегося в Монторп-бея, подошли к Евпатории и вы­пустили по городку сто тридцать пять снарядов, разрушивших множество зданий. На рейде находи­лись два торговых корабля. Турки хотели завладеть ими, но при первых же метких выстрелах береговой батареи ушли. Следующим объектом бомбардиров­ки был избран город Феодосия. Здесь турецкие кораблц произвели сто пятьдесят два выстрела; в числе пострадавших домов оказался дом знаме­нитого русского художника-мариниста Айвазов­ского. Затем подошли к Анапе и разрушали город в течение двух часов.

    В ответ на действия турецких кораблей Макаров предлагал осуществить разработанный им план бомбардировки в лунную ночь турецких городов Трапезунда и Батума. «Переведя все пять пушек на один борт,— писал Макаров,— я могу в полчаса выбросить в город до ста штук разрывных снаря­дов. Я полагаю, что это будет так внезапно, что произведет ужасную панику в городе, не ожидаю­щем нападения».

    Морское командование не приняло проекта Ма­карова полностью. Однако ему предписывалось все же произвести демонстрацию у восточных бе­регов Черного моря.

    Воспользовавшись случаем, Макаров 10 января направился к Батуму. Зайдя в Поти, он узнал, что на-днях русские войска собираются штурмовать

    Ватум и 4to там сосредоточена эскадра ГобарТ- пашн. Не доходя четырех-пяти миль до Батума, «Константин» остановился. Были спущены два ка­тера — «Чесма» и «Синоп». На беду нашел туман, и катера с трудом пробрались в бухту. Здесь с катеров увидели семь судов, стоявших кормой к берегу. Туман рассеялся. «Свет луны и блеск снежных гор прекрасно освещали рейд, а мелькание огней на броненосцах заставляло думать, что с эс­кадры видны катера».

    Подойдя к кораблям на расстояние тридцати­сорока сажен, лейтенанты Зацаренный и Шешин- ский пустили самодвижущиеся мины. Обе торпеды взорвались одновременно. Послышался сильнейший взрыв, широкая стена воды на мгновение заслонила корабль. «Затем слышен был сильный треск от пе­реломившихся частей судна и глухие вопли и крики многочисленной команды. Пароход лег на правый борт и быстро погрузился на дно с большей частью своего экипажа. Громкие крики «ура» команд обоих катеров известили эскадру Гобарта- паши, что его сторожевой пароход потоплен. От взрыва мин до того, как скрылись мачгы, прошла одна или две минуты. Небольшая часть людей, оставшихся на поверхности, хваталась за плавав­шие обломки и разные вещи с утонувшего парохода, которые образовали около места потопления пра­вильный круг».— Так доносил Макаров по докладу участников атаки, о потоплении на Батумском рейде в ночь с 13 на 14 января 1878 года турецкого авизо [19] «Интибах» водоизмещением в 700 тонн.

    За эю дело Макаров, бывший в то времй уЖс капитаном второго ранга, получил звание' флигель- адъютанта, лейтенант Зацаренный — капитана вто­рого ранга, а Шешинский—орден Георгия 4-й сте­пени.

    Макаров не лишен был честолюбия. Награды и повышения в звании он встречал всегда с искрен­ней радостью. Но интересы дела для него всег­да были дороже личных отличий. Характерна его просьба к главному командиру еще после первого батумского дела: «Осмеливаюсь быть нескром­ным — просить ваше превосходительство в награду за батумское дело разрешить постройку быстроход­ного катера в Севастополе по моему чертежу. Уве­рен в быстроте хода и в хороших морских каче­ствах. Материалы вздорожали, и только поэтому он будет стоить 12.000 рублей. Могу ли надеяться получить мины Уайтхеда взамен взорванных?»

    Эта записка прекрасно характеризует министер­ские нравы того времени. Невероятная рутина, боязнь расходов на новое дело, хотя бы и государ­ственного значения, всегда отличали деятелей пе­тербургского адмиралтейства. В разгар войны мо­ряк-патриот в награду за свои славные дела про­сит две вещи: катер, который только потому, что «материалы вздорожали», как бы извиняясь, пояс­няет Макаров, будет стоить 12.000 рублей, и мины Уайтхеда взамен использованных!

    Потопление авизо «Интибах» — последняя боевая операция Макарова в русско-турецкую войну 1877—

    1878   гг.

    Минное оружие, примененное на море Макаро­вым, сыграло в ней немаловажную роль. С самого
    начала боевых операций на долю русских армий выпала труднейшая задача форсировать Дунай. Эта полноводная река, при ширине свыше одного кило­метра- и глубине, доходящей до тридцати метров, представляла серьезнейшие препятствия во всех рус­ских войнах против Турции. Борьба за Дунай в войну 1877—1878 гг.— одна из славных страниц в истории боевых действий русских моряков, нанес­ших сокрушительный удар по турецкому флоту, охранявшему подступы к Дунаю. Главнейшим ору­жием их были мины, широко использованные как в наступательных, так и в оборонительных целях. В первом случае использовались вооруженные ми­нами катера, во втором — неподвижные мины за­граждения. Турки имели на Дунае восемь броне­носцев, пять канонерок и одиннадцать вооруженных пароходов разных типов. Помимо этого, в устье Дуная, у Сулина, стояла броненосная эскадра Го- барт-паши. Русские же силы на всем Черном море были ничтожны. И все же, благодаря умелому ис­пользованию нового минного оружия и беззаветной храбрости русских моряков. Черноморскому флоту удалось обеспечить русским войскам переправу че­рез Дунай. Особенно замечательной операцией были смелые действия четырех минных катеров, атако­вавших по примеру Макарова турецкий броненосец «Сельфи» в Мачинском рукаве Дуная в ночь с 13 на 14 мая 1877 года.

    Несмотря на сильный орудийный и ружейный огонь, один из катеров, подойдя вплотную к наи­более крупному в эскадре броненосцу «Сельфи», на­нес ему меткий удар миной. Броненосец начал кре­ниться. Другой катер, повторив атаку, довершил
    дело; последовал второй оглушительный взрыв мины. Спустя десять минут броненосец погрузился на дно. Остальные же корабли турецкой эскадры, снявшись с якоря, тотчас покинули бухту и направи­лись к Рущуку, болгарскому. городу, расположен­ному на правом берегу Дуная. Атака была прове­дена русскими моряками с большим умением и хладнокровием, обеспечившими ей успех.

    Потопление броненосца произвело на турок по­трясающее впечатление и имело весьма важные по­следствия. Турецкий флот, и без того не отличав­шийся активностью и предприимчивостью, был на­столько парализован смелыми минными атаками, что почти вовсе не оказывал противодействия пла­ванию русских кораблей не только на нижнем, но и на среднем Дунае. Создавшееся положение об­легчило как переправу через Дунай, так и дальней­шее снабжение русской армии на Балканах.

    Война окончилась победой России.

    Однако эта победа над реорганизованной и обу­ченной английскими инструкторами и снабженной английским оружием турецкой армией далась не­легко.

    Три раза русские войска штурмовали упорно за­щищавшуюся турками крепость Плевну. Русский отряд, занявший еще в июле 1877 года стратегиче­ски важный Шипкинский перевал через Балкан­ский хребет, был отрезан от своих войск и выдер­жал шестимесячную героическую оборону. Лишь в декабре, после падения Плевны, русская армия перешла в решительное наступление. Часть турец­ких войск была окружена в долине реки Тунджи, а основные силы турецкой армии были разгромлены
    под Филиппополем. Русские передовые отряды за­няли Адрианополь и двигались к турецкой столице.

    На малоазиатском фронте к этому времени уже были заняты Баязет, Ардаган, Карс.

    3 марта (19 февраля) в пригороде Константинопо­ля — Сан-Стефано был заключен предварительный мирный договор. Казалось, теперь, после победонос­ной войны, Россия продиктует свои условия побе­жденной Турции и разрешит, наконец, вопрос о про­ливах.

    Однако этого не произошло. Англия сумела най­ти себе союзника в лице Австрии, все время ревниво следившей за успехами русских войск на Балканах. Поставленная перед угрозой новой войны, теперь уже с Англией и Австрией, царская дипломатия уступила.

    На созванном под председательством такого «по­средника», как Бисмарк, Берлинском конгрессе Россия вынуждена была значительно смягчить условия Сан-Стефанского договора. Разрешение во­проса о проливах отодвигалось на неопределенное время.

    Россия получала обратно потерянную во время Восточной войны часть Бессарабии, приобрела Карс, Ардаган и Батум, получала контрибуцию в возмещение расходов на войну.

    Однако основное политическое значение победм России заключалось в другом. Берлинским тракта­том, правда в урезанном по сравнению с Сан-Сте- фанским договором виде, признавалось создание нового славянского княжества на Балканах — Бол­гарии,

    Признавалась также независимость Сербии и Чер­ногории, ранее находившихся во власти Турции.

    Получилось так, что, разрешая один из основных вопросов своей внешней политики и не разрешив его, Россия попутно совершила акт прогрессивный, имеющий гораздо более важное значение, чем за­хват средиземноморских проливов,— освободила славянские народы на Балканах от турецкого дес­потизма, способствовала созданию этими народами самостоятельных государств. Недаром болгарское население встречало русские войска как освободи­телей. Недаром во всех балканских странах к рус­ским проявлялись самые горячие «национальные симпатии». *

    Выступавшие же на Берлинском конгрессе, как «защитники» Турции, Англия и Австрия не задума­лись выторговать себе за счет подзащитной пер­вая — остров Кипр, вторая — Боснию и Герцеговину.

    Успешные действия на Черном море парохода «Вел. кн. Константин» под командой Макарова сыграли немаловажную роль в общем итоге русско- турецкой войны 1877—1878 гг.

    В самом деле. Перед войной турки считали себя хозяевами моря и грозили русскому побережью, постоянно появляясь вблизи наших портов.

    У России не было военного флота на Черном море. И что же? Торговый пароход, превращенный Макаровым в боевую единицу, оснашенный новым оружием, своими ловкими и смелыми действиями почти парализует военное превосходство противника яа море. Страшные русские катера грезятся турец­
    кому морскому командованию повсюду, и против них турецкий флот оказывается бессильным.

    Заслуги Макарова в русско-турецкой войне были очень значительны.

    Макаров впервые в мире предложил и осущест­вил идею минных катеров, возимых на быстроходном корабле, и этим, по существу, предвосхитил созда­ние современных пловучих баз торпедных катеров и малых подводных лодок. Он разработал и приме­нил новые тактические приемы ведения морского боя, превратив существовавшее и до него защитное минное оружие в грозное оружие нападения.

    Макаров определил и испытал на практике мето­ды внезапной ночной минной атаки, наметил пути развития тактико-технических данных минных кате­ров, также ставших предшественниками современ­ных быстроходных и маневренных торпедных кате­ров и эскадренных миноносцев.

    Помимо всего этого, пароход «Константин» по­путно породил идею создания авианосца. Эта идея также впервые в мире была осуществлена в рус­ском флоте.

    В ходе войны Макаров успешно применял изо­бретенный им способ ночной сигнализации с по­мощью снопа лучей электрического фонаря, направ­ленного кзерху,— прототип современного прожекто­ра. С помощью этого средства русским морякам удавалось вести переговоры между Одессой и Оча- ковым, го есть на расстоянии до пятидесяти миль.

    В промежуток времени между подписанием Сан- Стефанского договора и заключением Берлинского трактата положение было напряженным: ожидали разрыва дипломатических отношений и даже войны
    с Англией и Австрией. Макаров считал положение опасным и усиленно готовил свой «Константин» на случай, если понадобится крейсерская служба. «.. .Я был бы весьма счастлив получить разрешение выйти в крейсерство, как только будет объявлен разрыв, если бы мы вступили в войну с Англией. Я твердо уверен, что при нашей теперешней опыт­ности мы можем безнаказанно сделать нападение на суда, стоящие в проливе и на другом месте». Далее, в своем обращении к главному командиру Черноморского флота, Макаров «осмеливается про­сить разрешить» взять ему теперь же одну или две мины, приспособления же минного в порт не сда^ вать, а спрятать в пароходном трюме «Константи­на», чтобы в случае разрыва с Англией и последую­щих военных действий иметь все преимущества для нападения.

    Но разрыва не последовало. Англия после Бер­линского трактата почувствовала себя удовлетворен­ной и на время успокоилась.

    «Константин» под командованием Макарова вме­сте с другими пароходами стал совершать рейсы между портами Черного моря, эвакуируя русские войска из Турции и выполняя другие поручения, связанные с демобилизацией армии. За четко орга­низованную и хорошо проведенную перевозку войск из Мраморного моря и Бургаса в Россию Макаров был награжден орденом Станислава 2-й степени. За боерые же подвиги во время турецкой войны, менее чем в год, молодой лейтенант получил два ордена, золотое оружие и был произведен в капи­таны второго ранга с присвоением звания флигель- адъютанта.

    Во время перевозок русских войск на родину «Константин» заходил в Константинополь,. Здесь Степан Осипович Макаров познакомился со своей будущей женой Капитолиной Николаевной Якимов- ской.

    Ни по происхождению и воспитанию, ни по взгля­дам на жизнь они не подходили друг к другу.

    Степан Осипович был человек простой, прямой и глубокий. Манерность и фальшь были ему против­ны. Он, однако, не сумел разглядеть в своей буду­щей невесте именно этих, наиболее неприятных для него, недостатков. Якимовская, претендовавшая на принадлежность к аристократическому кругу, воспи­тывалась в иезуитском монастыре в Бельгии, ее вку­сы и интересы были противоположны вкусам и ин­тересам Макарова. Впоследствии разница в харак­терах отрицательно сказалась на семейной жизни Степана Осиповича.

    Он сделал Капитолине Николаевне предложение и получил согласие от своей невесты. Но свадьба состоялась лишь пять месяцев спустя в Одессе, по­тому что в тот же вечер, когда Макаров сделал предложение, он отправился в плавание.


    Закончилась война с турками. Доставленные на родину русские войска демобилизовались. Пароход «Великий князь Константин» был возвращен Рус­скому обществу пароходства и торговли и стал со­вершать регулярные торгово^пассажирские рейсы по Черному морю. Моряки приступили к мирной ра­боте. Макарова, как отличившегося в минных ата­ках, прикомандировали к гвардейскому экипажу и назначили начальником отряда миноносок.

    Он предполагал заняться дальнейшим совершенст­вованием техники минного дела, тщательным обу­чением личного состава тактике минных атак. По­явились новые замыслы. Надо было хорошо изу­чить ошибки и неудачи так же, как и победы. Опыт войны подсказывал многое.

    Но командовать миноносками Макарову не при­шлось. Приказ был отменен, и Макаров, совершенно неожиданно, получил другое назначение, последо­вавшее из Петербурга. Ему было поручено органи­зовать и возглавить морскую часть Ахал-Текинской экспедиции 1880—1881 гг.

    Чем было вызвано это назначение? Почему Ма


    карову dop) неюf Дело, 1’де йог бы справиться чело­век и не столь одаренный? Вместо того, чтобы ис­пользовать полученный моряком в русско-турецкой войне боевой опыт, усовершенствовать его и приум­ножить в спокойной, мирной обстановке, его отры­вают от исследовательской работы и посылают на Каспий.

    Есть все основания думать, что Макарова от­командировали не только без сожаления, но и весьма охотно, чтобы избавиться, хотя бы на время, от ставшего не в меру популярным, вышедшего из народа моряка. В жизни Макарова подобных слу­чаев отсылки его под разными предлогами подаль­ше можно насчитать немало.

    Макарову поручалось организовать сообщение между портами восточного берега Каспийского мо­ря с Астраханью и Баку.

    Колониальная политика русского царизма в Сред­ней Азии особой интенсивности достигла в шести­десятых и семидесятых годах. Не встречая особого сопротивления во время присоединения в середине семидесятых годов Коканда, Бухары и Хивы, цар­ское правительство полагало, что и приведение в за­висимость обширной Туркмении будет осуществле­но также сравнительно легко. Но на этот раз оно просчиталось.

    Прощупывание почвы для экспедиции в Ахал-Те- кинский оазис началось еще во время последней, русско-турецкой войны. Был занят Кизыл-Арват, впоследствии ставший конечным пунктом Закаспий­ской железной дороги. Но все попытки прочно за­владеть Туркменией не приводили к успеху из-за трудностей с транспортом в опаленной солнцем
    без&одной пустыне и упорного сопротивления текинцев, наиболее стойких и воинственных из пле­мен Средней Азии. Отправленная в 1879 году боль­шая военная экспедиция в двенадцать тысяч чело­век потерпела неудачу. Войска, изнуренные до крайности длительными пешими переходами, клима­том и нехваткой продовольствия и воды, принужде­ны были отступить.

    Тем не менее, царское правительство поставило себе твердую цель завладеть Ахал-Текинским оази­сом — последним звеном в цепи завоевания Сред­ней Азии. Но так же, как и на Ближнем Востоке, колониальные устремления России встретили в Сред­ней Азии бешеное сопротивление хищнической Англии. Во-первых потому, что «... движение рус­ских войск вглубь Средней Азии угрожало господ­ству англичан в Индии», * а во-вторых и потому, что в захватнические планы Англии входило рас­пространение своего влияния на север от Индии.

    В конце шестидесятых годов Англия уже утвер­дилась в Афганистане и Кашгаре; предполагалось открытие английской фактории на Аму-Дарье; английские агенты всячески стремились восстано­вить против России среднеазиатские племена, снаб­жая оружием и используя их сопротивление в своих захватнических целях. В Средней Азии снова столк­нулись интересы Англии и России. Но если в во­просе о проливах в минувшую войну Россия выну­ждена была уступить перед лицом организуемых Англией коалиций, то в Средней Азии Россия идти на уступки не собиралась.

    Средняя Азия в целом представляла большие пре­имущества для России как хлопковая база для развивающейся русской текстильной промышленно­сти и новый рынок для сбыта продукции этой про­мышленности, и, наконец, как важный стратегиче­ский плацдарм, место, откуда можно постоянно грозить английским владениям в Индии. Присоеди­нение Средней Азии производилось царскими гене­ралами с чрезвычайной жестокостью, но вместе с тем это присоединение втягивало среднеазиатские фео­дальные ханства, стоявшие «... в стороне от миро­вого хозяйства и даже в стороне от истории», * в об­щий, для Российской империи, процесс капиталисти­ческого развития, уничтожало опустошительные междоусобные войны и разбойничьи набеги, ликви­дировало царившее еще в Средней Азии рабство.

    Экспедиция против текинцев предпринималась в крупном масштабе и йоручена была генералу Ско­белеву, участнику прежних походов в среднеазиат­ские ханства, усмирителю кокандского восстания 1875—1876 гг. и, наконец, участнику русско-турец­кой войны 1877—1878 гг.

    Опытный колонизатор, жестокий, но вместе с тем талантливый и смелый, генерал Скобелев с особой тщательностью разработал план похода и пригласил нужных ему людей, в том числе и Макарова для за- ведывания морской частью. С Макаровым он по­знакомился во время русско-турецкой войны.

    Военные действия велись в знойной, безводной пустыне, в расстоянии четырехсот километров от Каспийского моря, снабжать же значительную по
    toMy времейи армию Ари&одйЛось рёшйтельно всем, до пресной воды включительно. Несмотря на самое заботливое отношение к «кораблям пустыни» — вер­блюдам, единственному средству передвижения в крае, весь путь был усеян их трупами, и из три­дцати тысяч верблюдов к началу зимы осталось не больше половины.

    Не находя иного средства улучшить транспорт, от которого действующие войска находились в полной зависимости, Скобелев решил построить железную дорогу от Красноводска до Кизыл-Арвата. Органи­зовать это дело и доставить все необходимое: шпа­лы, рельсы, вагоны, локомотивы поручено было Макарову. По подсчетам, вес этого оборудования определялся в два с половиной миллиона пудов, и все это необходимо было доставить в самом срочном порядке.

    Макаров мобилизовал нё только все наличные транспортные средства Каспийского моря, в том числе полностью пароходы общества «Кавказ и Меркурий», но зафрахтовал свыше ста парусных шхун, принимавших от десяти до тридцати тысяч пудов груза. «Чтобы все занятые суда не разбежа­лись из Астрахани,— доносил Макаров,— при­шлось их грузить почти одновременно, так что почти одновременно они отправлялись в путь и одновре­менно прибывали». Эти огромные караваны почти ежедневно прибывали к месту назначения в Красно- водск и переправлялись дальше. Нередко в пути настигал шторм. Особенно памятен был зимний шторм от норд-веста, разразившийся 3 декабря. Не­смотря на огромные волны, суда с грузом шпал, идя самым малым ходом, благополучно достигали Крас-


    Парусные ученья на корвете «Витязь» под руководством С. О. Макарова.

    На марсе Макаров.

    новодска. Перед отправкой барж в путь Макаров предусмотрительно грузил лес «стыками в разгон», так что баржа представляла как бы один сплошной кусок дерева.

    Макаров блестяще справился с возложенной на него задачей. Строители, не испытывая ни в чем ну­жды, сооружали железную дорогу с молниеносной быстротой.

    Изыскивая и другие пути сообщения для транс­портировки грузов в армию, Скобелев поручает Ма­карову произвести обследование мелководной изви­листой реки Атрек, впадающей в Каспийское море и граничащей в нижнем течении с Персией. Никогда -не пррходила еще по Атреку ни одна лодка. Взяв паровой катер и два «киржама», то есть две плоско­донных лодки самой легкой постройки, Макаров ‘двинулся в путь. Река оказывается местами на­столько мелководной, что тяжелый катер преходит­ся волочить по дну, поставив его на полозья из двух досок. Много затруднений причинял и растущий по обоим берегам прибрежный кустарник, стлавшийся чад рекой и до того густой, что иногда случалось пробираться сквозь сплошные заросли.

    Макаров прошел вверх по течению около трехсот верст, одолев реку до местечка Гудры. Он дал по­дробное естественно-историческое описание реки и высказал много впоследствии оправдавшихся сооб­ражений о прошлом этой реки и ее происхождении. Он установил также и транспортные возможности реки и опроверг существовавшее убеждение о ее непроходимости в течение всего года. По мнению Макарова, зимою и весною по Атреку могут беспре­пятственно. плавать груженые лодки.

    Несмотрй на трудность перёкОДа и крайне небла­гоприятные климатические и местные условия, боль­ных среди сопровождавших Макарова матросов не было.

    Во время похода Макаров обнаружил на Атреке обильные источники нефти. В связи с этим откры­тием его занимала мысль о переходе на нефтяное отопление судов военного флота. Эта мысль не пере­ставала интересовать Макарова до конца его Дней.

    Вернувшись из атрекского похода, Макаров за­стал приказ о назначении его начальником морской части при войсках, действующих в Закаспийском крае. Помимо обязанностей начальника морской ча­сти, на Макарова было возложено общее наблюде­ние за перевозкой всех грузов, прибывающих из Астрахани. Немного, позже он был назначен началь­ником гарнизона в Красноводске и затем, после отъезде генерал-губернатора Анненкова, Макарову было поручено также решение всех дел по управ­лению Закаспийским военным отделом.

    По своей инициативе Макаров оборудовал в Пет- ровске и в форте Александровске нефтяные базы.

    12 января 1881 года после ожесточенной обороны последний оплот текинцев — крепость и город Геок- Тепе были взяты штурмом. Этим закончился про­цесс присоединения Средней Азия к Российской империи.

    Скобелев уехал, Макарову пришлось еще задер­жаться на Каспии, эвакуируя войска, а также пере­возя больных и раненых. Ко дню его отъезда Крас- новодская железная дорога была проложена уже на 117 километров, работы продолжались чрезвычайно быстро, и вскоре путь достиг Кизыл-Арвата, распо-

    Ложенного в 224 километрах от моря. Перед отъез­дом в Петербург Макаров представил командующе­му войсками Каспийского военного округа подроб­ный проект реорганизации всей морской части в За­каспийском крае.

    Уч&стие Макарова в Ахал-Текинской экспедиции не было значительным событием в его жизни, но и здесь проявились характерные для него качества: инициатива, изобретательность, пытливая наблюда­тельность, блестящие организаторские способности и умение в. любом новом для него деле находить то, что надо улучшить, исправить, изменить.

    Полный новых впечатлений и идей, приехал Ма­каров в середине 1881 года в Петербург. Необходи­мо было покончить с делами и отчетами Ахал-Те­кинской экспедиции, а затем приступить к разработ­ке проекта миноносца. Но Макарова отрывают от намеченной работы и посылают снова на Черное море, в столицу Турецкой империи командиром ста­ционара «Тамань», находящегося в распоряжении русского посольства в Константинополе. [20] Это полу- дцдломатическое назначение Макарова было пред­принято не без цели. В закончившейся войне «Кон­стантин» и его команда были грозой для турецкого флота. Поэтому назначение Макарова рассматрива­лось в Константинополе как феще одно подтвержде­ние курса «твердой политики» по отношению к Турции со стороны царской дипломатии. Долж­ность командира стационара, хотя и не требующая
    бсобенного напряжения' ума и энергии, считалась в те времена почетной, завидной. У Макарова появилась теперь возможность отдохнуть от вечно напряженной обстановки, обычной на военном корабле.

    Но бездеятельности Макаров не любил, и жела­ния отдыхать, ничего не делая, у него никогда не было. Лучшим отдыхом для него было чередование одного занятия с другим. И он вскоре здесь, в Кон­стантинополе, нашел себе такое занятие. Стремле­ние вносить во все, с чем он сталкивался в жизни, как в малое, так и в большое, точность и ясность, привычка не проходить равнодушно мимо любопыт­ных, неразгаданных явлений —составляли характер­ные черты Макарова.

    Пребывание в Босфоре явилось крупным собы­тием в жизни Макарова, как ученого. Здесь он стал гидрологом, занявшись # научно-исследовательской работой по изучению течений в проливе.

    По словам академика М. А. Рыкачева 15 «сотни, быть может, тьгсячи моряков и интеллигентных лю­дей всех наций проводили месяцы и годы , в Кон­стантинополе, а механизм течений Босфора оста­вался неизвестным. Существовали одни догадки, а Степан Осипович в короткое время своего коман­дования «Таманью» .представил' вполне точную и несомненную, весьма поучительную картину всего, что происходит в Босфоре, во всех его слоях».

    Что же происходит в Босфоре? Безусловно, явле­ния не совсем обычные. Еще в глубокой древности существовало поверье, что в Босфорском проливе, соединяющем Черное море с Мраморным, сущест­
    вует двойственное течение: на поверхности вода идет из Черного моря в Мраморное, на глубине же — в противоположном направлении. Что дало повод сделать подобное предположение — неизвест­но, но одно несомненно, что поверье этб возникло много столетий тому назад. Итальянский ученый Луиджи-Фернандо Марсильи (1658—1730) более двухсот лет тому назад, будучи в Константинополе, заинтересовался этим странным явлением и стал опрашивать местных рыбаков. Они подтвердили, что в проливе действительно существуют взаимно-про­тивоположные течения, но доказать этого не могли. Удостовериться в существовании верхнего течения не представляло, разумеется, никакого труда, но как узнать, Что течение существует и на глубине? Вот вопро'с, оставшийся неразрешенным ни для Мар­сильи, ни для последующих ученых.

    Как-то в разговоре с советником русского посоль­ства в Константинополе Макаров впервые узнал и о загадочных течениях, и о попытках Марсильи раз­гадать их природу. Макаров не прошел безучастно мимо заинтересовавшего его явления. Его пыт­ливость была! возбуждена, и он взялся за разреше­ние нерешенной Марсильи задачи.

    Он расспросил местных жителей, а затем и командиров иностранных стационаров, стоявших ря­дом с «Таманью» на Константинопольском рейде. Местные жители заявили, что ничего не знают, а командиры судов считали рассказы о нижнем те­чении Босфора легендами и сказками.

    Тогда Макаров, раздобыв сочинение Марсильи, написанное на латинском языке и изданное в 1681 году, стал подробно его изучать,

    От Марсильи Макаров перешел к книгам других авторов, также интересовавшихся и писавших о бос­форском течении. К . своему удивлению Макаров убедился, что среди исследователей царит полный разнобой мнений. Так, например, капитан англий­ского флота Спратт, производивший основательную съемку Босфора и давший ряд его карт, категориче­ски утверждал, что теория нижнего течения совер­шенно ошибочна, что такого течения не существует вовсе.

    Мнение Спратта утвердилось в науке, и «подвод­ным» течением в Босфоре перестали интересоваться. Но первые же сделанные Макаровым изыскания убедили его, что Спратт неправ. «Очевидность ниж­него течения была поразительная,--писал Мака^ ров,— ввиду того, что существование его многими не признается, мне казалось чрезвычайно интересным сделать такие наблюдения, опубликование которых могло бы положить конец сомнениям в действитель­ности нижнего течения в Босфоре».

    Макаров настолько заинтересовался вопросом, что решил выяснить его во что бы то ни стало. Если ему удастся экспериментально доказать,—так рассуждал он,— что нижнее течение действительно сущест­вует,— вопрос будет разъяснен раз и навсегда, и то­гда только станет возможным доискиваться и раз­бирать его причины.

    Но как это сделать, как произвести экснеримен! под водой? Эксперимент, иридуманный Макаровым, был столь же остроумен, сколь и прост. И после него тысячи исследователей задавали себе вопрос: почему им не пришла в голову подобная, казалось бы такая простая, мысль. Макаров вышел на че­
    тырехвесельной шлюпке на середину фарватера и опустил на глубину пятиведерный бочонок, напол­ненный водой, с привязанным к нему балластом. Расчеты Макарова оправдались. Опущенный на глу­бину бочонок стал буксировать шлюпку против до­вольно сильного поверхностного течения. [21]

    Наличие подводного течения в Босфоре было та­ким образом установлено! Предположения Макарова оказались достоверными.

    «Когда я убедился, что нижнее течение сущест­вует,— писал Макаров,— захотелось определить точ­но границу между ним и верхним течением. Когда сделалось очевидным, что граница эта идет по дли­не Босфора не горизонтально, а с некоторым накло­нением к Черному морю, захотелось выяснить этот наклон, наконец, захотелось выяснить подмеченные колебания границы между течениями, в зависимости от времени года и дня, ог направления ветра и проч. Было интересно определить относительную скорость течения на разных глубинах и распределение воды по удельному весу».

    В этих словах определяются порядок и последова­тельность проведенных Макаровым исследований. Не
    успокоившись после первого успеха, Макаров «од- ровнейшим образом разработал не только теорию обмена вод между двумя морями, то есть дал про­стое объяснение сложному явлению, но выяснил также, как и в каких приблизительно размерах происходит обмен вод между этими морями, исследовал удельный вес и температуру воды в разных слоях верхнего и нижнего течений.и, на­конец, определил с большой точностью границу между течениями и наклон этой границы вдоль пролива.

    Макаров приступил к босфорским исследованиям по собственной инициативе. Он не только не имел никакой инструкции, но даже не был знаком как следует с методами гидрологических исследований, не имел он и знающих помощников. Необходимых приборов у него также не было. Часть приборов ой купил на свои деньги, часть изготовил сам в ма­стерской на пароходе. Для определения же скоро­сти течения на глубине он изобрел простой и доста­точно точный прибор, названный им флюктомет- ром. [22] Все приборы тщательно исследовались и проверялись.

    В своей работе Макаров столкнулся с серьезны­ми препятствиями и иного характера. Дело в том, что по турецким портовым правилам стоянка судов на фарватере не разрешалась; Макарову же как раз на фарватере и необходимо было производить на­блюдения. Чтобы не вызывать подозрения турок, проявлявших особую бдительность к русским
    кораблям, Макаров производил промеры и наблюде­ния на разных глубинах, или в сумерки, или поль­зуясь прогулками и поездками русского посланника по рейду. Такая работа урывками представляла много неудобств. Макаров очень Ловко воспользо­вался одним случаем, чтобы работать на самом фарватере. Однажды английский пароход, придя на рейд и не найдя свободной бочки, около которой становятся корабли, отдал якорь у той самой бочки, у которой стоял русский стационар «Тамань». Как командир- военного корабля, Макаров мог, конечно, не допустить этого. Но он из хитрости поступил ина­че. Он приказал немедленно развести пары, отошел от англичанина и стал на самой середине фарвате­ра. Турки заполошились, но Макаров заявил, что нет таких правил, чтобы у одной бочки становились два парохода, он, следовательно, вынужден был сойти с места. Пока шлй переговоры и пререкания и для «Тамани» подыскался другой мертвый якорь, прошло пять дней. За это время Макаров произвел, стоя на фарватере, много серийных наблюдений над течениями, температурой и соленостью воды на раз­ных глубинах.

    Результатом босфорских исследований Макарова явилась его работа «Об обмене вод Черного и Сре­диземного морей». Напечатанное в «Записках Ака­демии наук», это исследование было в 1885 году удостоено премии, присуждавшейся Академией наук. Общие выводы всех своих наблюдений Ма­каров резюмировал в двенадцати положениях, наи­более существенными из которых являются следую­щие:

    1)   и Босфоре существуют два течения. Верхнее—

    из- Черного моря в Мраморное и нижнее — из Мра­морного моря в Черное;

    2)     нижнее течение происходит от разности удель­ных весов вод Черного и Мраморного морей. Тяже­лая вода Мраморного моря производит на нижние слои больше давления, чем легкая вода Черного моря на тех же глубинах, и это побуждает воду стремиться из области большого давления в область малого;

    3)     разность удельных весов происходит оттого, что реки и дожди дают Черному морю больше пресной воды, чем испарения из него уносят;

    5) верхнее течение происходит от разности уров­ней двух морей;

    12) разность уровней Черного и Мраморного мо­рей должна быть около 1 фута 5 дюймов.

    Труд Макарова, в полном смысле классический, остается и до сих пор самым полным решением во­проса о течениях на Босфоре. Академик Ю. М. Шо­кальский считал работу Макарова замечательной не только по своей новизне, но и потому, что «автор сумел исследовать все источники ошибок своих на­блюдений, сделал ясные и неоспоримые выводы. Эта работа сразу поставила Степана Осиповича на вид­ное место среди современных физико-географов, и океанография приобрела в нем нового и талантли­вого работника».

    По возвращении в Россию Макаров летом 1882 года был назначен флаг-офицером начальника шхерного отряда Балтийского моря, контр-адмирала Шмидта. Работы у Макарова масса. Он устанавли­вает систему створов и знаков для обозначения шхерных фарватеров и принимает деятельное участие

    в осуществлении первого в России опыта перевозки на военных судах крупных соединений войск всех родов оружия из окрестностей Петербурга в различ­ные районы финского побережья. Еще будучи командиром «Константина», Макаров занимался та­кими операциями, а потому выполнил перевозку с полным успехом.

    К этому же времени относится.его важная работа по составлению плана реорганизации Кронштадт­ского порта на случай мобилизации всех военно- морских сил и изобретение-способа быстрого разве­дения паров, который и вводится на флоте.

    Зимой 1882—1883 гг. Макаров усердно обрабаты­вал добытый на Босфоре гидрологический мате­риал. Одновременно он разрабатывает проект орга­низации пароходства по рекам Аму-Дарье, Сыр- Дарье и Аральскому морю, ведет переписку с раз­личными судостроительными фирмами, замышляет проектирование мелкосидящего парохода для сред­неазиатских рек, собирает сведения о размерах и возможностях местной торговли. Не забывает он также и нефтяное дело, заинтересовавшее его во время Ахал-Текинского похода.

    В этот период способности Макарова разверш- ваются во всю ширь. Он работает необычайно мнйго и успешйо. Кончив одно дело, он немедленно при­нимается за другое. Его изобретательный ум рождает все новые и новые замыслы и проекты.


    Практическая эскадра Балтийского моря борозди­ла свинцовые волны Балтики, разыгрывая «бои» с воображаемым противником.

    В этой летней учебной кампании 1885 года уча­ствовал капитан первого ранга С. О. Макаров, командовавший броненосным фрегатом «Князь По­жарский». [23] Боевой командир, организатор и уча­стник лихих минных атак на Черном море, Макаров яснее других понимал значение четких, предельно быстрых, слаженных и инициативных действий эки­пажа корабля в боевой обстановке. Одним из пер­вых Макаров начал проводить в жизнь тактические принципы, разработанные для броненосного флота адмиралом Г. И. Бутаковым.

    К концу кампании экипаж фрегата представлял собой дружный, хорошо слаженный коллектив, го­товый ко всяким неожиданностям боевой обстанов­ки. Корабль изготавливался к бою молниеносно.


    Макаров был твердым и требовательным, но вме­сте с тем внимательным к нуждам личного состава, гуманным командиром. Он быстро завоевал уваже­ние и любовь всей команды корабля.

    Короткий период командования крупным боевым кораблем не прошел бесследно не только для коман­ды, но и для самого Макарова, а также и для всего флота. По окончании учебной кампании Ма­каров пишет обширную докладную записку, в ко­торой, суммируя опыт, приобретенный на «Пожар­ском», разрабатывает детальный и обстоятельный план приведения военного корабля в боевую готов­ность в минимальный срок. Многое из этой записки попадает впоследствии в инструкции и уставные положения.

    В ту пору, когда практическая эскадра, а вместе с нею и фрегат «Князь Пожарский» находились еще в море, на стапелях одной из петербургских верфей уже строился корвет «Витязь», предназначавшийся для кругосветного плавания. 17 сентября 1886 года Макаров, изъявивший свое желание совершить кру­госветное плавание,"был назначен командиром этого корабля.

    Начавшиеся в первом десятилетии XIX века кру­госветные плавания русских военных кораблей глав­ным образом имели учебные цели. В самом деле, лучшей школы для военного моряка, начиная от ря­дового матроса и кончая командиром корабля, нель­зя было и представить.

    Длительное плавание в незнакомых океанских просторах, борьба с невиданными по силе штормами и ураганами й другими многочисленными опасностя­ми, подстерегавшими парусный корабль на каждом


    Шагу, воспитывали в экипаже to спокойное- муже­ство, сплоченность и высокое профессиональное воинское мастерство, которое отличало русских мо­ряков — героев Наварина, Синопа и Севастополя Кроме учебных целей, кораблю, отправлявшемуся в кругосветное плавание, поручалась иногда достав­ка продовольствия и военного снаряжения русским портам и поселениям на Дальнем Востоке, Камчат­ке и Аляске. [24]

    Исследовательских же задач перед кругосветны­ми плаваниями, как правило, не ставилось, и денег на закупку специального оборудования для научных работ не отпускалось. Больше того — близорукое царское правительство зачастую препятствовало инициативе многих командиров кораблей, пытав­шихся доказать целесообразность использования кругосветного плавания для открытий, исследова­ний, описаний. Характерным примером в этом отно­шении является история открытия в 1848 году за­мечательным русским моряком-патриотом Г. И. Не­вельским устья Амура. Г. И. Невельской опроверг ложное мнение иностранных морских исследовате­лей во главе с Лаперузом о том, что Сахалин является полуостровом.

    Но свое крупнейшее географическое открытие Г. И. Невельской сделал, не согласуясь с полу­ченными указаниями, вопреки данной ему началь­ником штаба флота князем А.. С. Меньшиковым инструкции.

    В таких уСЛовИйх поистИнё сЧа£тьеМ ДЛя нйукИ оказалось то, что командирами русских военных кораблей, отправлявшихся в кругосветные плавания, в большинстве случаев оказались образованные, ини­циативные, талантливые и смелые офицеры.

    Уже первые русские плаватели вокруг света — капитан-лейтенант И. Ф. Крузенштерн и Ю. Ф. Ли- сянский — обогатили географическую науку откры­тием, главным образом в Тихом океане, множества неизвестных островов, произвели обширные этногра­фические, океанографические и метеорологические исследования и наблюдения.

    Командиры парусных военных кораблей «Невы» и «Надежды» Крузенштерн и Лисянский вписали пер­вую страницу в историю замечательных географиче­ских открытий и научных исследований, совершен­ных русскими военными моряками в 'XIX столетии.

    Следом за «Невой» и «Надеждой» в дальние пла­вания отправились другие русские корабли. В пе­риод с 1803 по 1849 год русскими военными моря­ками было совершено более двадцати пяти круго­светных плаваний. Почти все из них замечательны тем, что внесли как в географию, так и в науку о мо­ре—океанографию и гидрографию ценные вклады. Об открытиях русских моряков заговорили во всем мире. По описаниям морей, островов, материковых бере­гов и условий плавания, составленным русскими, были исправлены или заново написаны лоции [25] во
    всех морских странах. Уже первое русское круго­светное плавание Крузенштерна и Лисянского имело настолько большое научное значение, что русское правительство вынуждено было, несмотря на рас­пространенное в кругах консервативного, высшего морского офицерства мнение о «вредности» занятий наукой на военных кораблях, .кое что предпринять, чтобы использовать кругосветные плавания и для открытий и исследований. Были составлены инструк­ции для командиров кораблей, отправляющихся в дальние моря, отпускались, хотя и ничтожные, средства на научную работу.

    Русские- моряки не замедлили этим воспользо­ваться. В 1815 году отправился в кругосветное плавание -на небольшом парусном корабле «Рюрик» лейтенант О. Е. Коцебу.16 Корабль побывал и в Ле­довитом океайе у берегов Северной Америки и в юж­ных районах Тихого океана: Это путешествие за­кончилось в 1818 году .и по своим научным резуль­татам оказалось одним из самых замечательных русских кругосветных плаваний.

    Коцебу открыл и обследовал в Тихом океане триста девяносто девять островов! В результате плавания были даны точные описания многих бере­гов, в том числе и Берингова моря.

    В плавании наблюдались явления приливов и от­ливов, велись исследования солености, цвета и про­зрачности воды, измерялась температура «как на поверхности моря, так и в глубине», изучались при­чины образования ледяных гор и морских волн.

    Программа научных работ, выполненная экипа­жем «Рюрика», затрагивала все важнейшие вопро­сы метеорологии, гидрологии и гидрографии!


    Пример «Рюрика» и последующее плавание Ко­цебу на корабле «Предприятие» послужили впослед­ствии для Макарова образцом научной и исследова­тельской работы. Примечательно, что результаты, достигнутые экипажем «Рюрика», изумительно вели­ки, сравнительно с незначительностью средств п снаряжения, которые имелись для научной работы.

    Макаров писал об этом в своем труде «Витязь» и Тихий океан»:

    «Насколько изменились корабли, можно судить по сравнению. Возьмем корабль «Рюрик», на кото­ром в 1815—1818 гг. Коцебу совершил свое первое кругосветное плавание, и крейсер «Рюрик», строя­щийся в настоящее время в С.-Петербурге. Оба эти корабля имеют назначение — плавать на океанском просторе, но в то время как прежний «Рюрик» имел водоизмещение только 180 тонн, нынешний «Рюрик» имеет 10 500 тонн водоизмещения. Если мы поло­жим на одну чашку весов нынешний «Рюрик», то для равновесия на другую чашку надо положить 60 прежних «Рюриков» капитана Коцебу. Почти во столько же раз увеличились и мореплавательные средства самого корабля, снабжаемого всеми новей­шими приспособлениями.

    Но хотя современный крейсер и превосходит в 60 раз во всех отношениях корабль бессмертного Коцебу, мы не можем рассчитывать, чтобы он во столько же раз больше привез научных исследова­ний. «Сила не в силе,— сила в любви к делу», и нет прибора, которым можно было бы измерить эту си­лу, так как она неизмерима.

    ... Капитаны начала нынешнего столетия (девял - надцатого. Ред.), оказавшие крупные услуги в свое
    время, послужат в будущем примером любви и пре­данности делу. Будущим морякам предстоит пла^ вать не с теми кораблями и не с теми средствами, но можно пожелать, чтобы в них была та же лю­бовь к изучению природы».

    Коцебу явился посмертным учителем Макарова, как исследователя моря. Макаров очень высоко ста­вил научные результаты его экспедиций, а о работе русского академика Э. X. Ленца,17 сопровождав­шего Коцебу во втором его плавании на шлюпке «Предприятие», писал: «Наблюдения Ленца не толь­ко первые в хронологическом отношении, но первые и в качественном, и я ставлю их выше своих на­блюдений и наблюдений «Челленджэоа». [26]

    Другим замечательным плаванием русских воен­ных моряков в начале XIX столетия была антарк­тическая экследиция капитана второго ранга Ф. Ф. Беллинсгаузена и лейтенанта М. П. Лазаре­ва (1819—1821 гг.) на шлюпах «Восток» и «Мир­ный». Эта экспедиция в истории географических от­крытий занимает особое положение. Русские море­плаватели опровергли мнение англичанина Кука, утверждавшего, что за 70° ю. ш. тянется необозри­мое, лишенное островов ледовое море. Русские мо­ржи первые указали на присутствие в антарктиче­ском поясе значительной по протяжению суши и тем самым открыли шестую часть света.

    Пристальное внимание Макарова привлекли так­же результаты наблюдений ученого моряка, одного из основателей Русского географического общества

    Ф II Враш ели, коюрый в 1825—182? i г. на транс­порте «Кроткий» совершил свое второе кругосвет­ное плавание. «...Врангель — известный своими зна­менитыми путешествиями по льду в Северном Ле­довитом океане,— писал Макаров,— есть первый из командиров, который ввел у себя на корабле пра­вильные наблюдения над температурой моря; он наблюдал температуру воды в полдень и в пол­ночь». Отмечая, что Врангель вел научную работу на корабле по собственному почину, а не по заданию начальства, Макаров пишет: «В каждом деле великую заслугу составляет лишь первый почин».

    Смелость, решительность и инициатива замеча­тельных русских моряков больше всего привлекали Макарова, были ему по душе. Можно с уверен­ностью сказать, что их действия Макаров рассмат­ривал как образец того, как ему самому следует по­ступать. Недаром, готовясь к выходу в открытое море на «Витязе», Макаров внимательно изучал результа­ты плаваний своих предшественников и восхищался ими. «Имена Крузенштерна, Лисянского, Сарычева, Головнина, Коцебу, Беллинсгаузена, Врангеля и Литке,— писал он,— перейдут в грядущие поколе­ния. На утлых кораблях совершали наши ученые моряки свои смелые путешествия и, пересекая океа­ны по разным направлениям, отыскивали и изучали новые, еще неизвестные страны. Описи, съемки, ко­торые они сделали, и по сие время служат для ру­ководства мореплавателям и наставления их цити­руются лоциями всех наций».13

    Вполне вероятно, что мысль заняться научной ра­ботой и исследованиями на «Витязе» возникла
    у Макарова не во время плавания, а значительно раньше, и Макаров, как мог, готовился к своей бу­дущей работе.

    Можно также предполагать, что в ряду других причин перспектива разрешить ряд океанографиче­ских и гидрологических вопросов, занимавших Ма­карова еще со времени командования «Таманью» на Босфоре, была одним из мотивов, по которым Макаров охотно согласился отправиться в длитель­ное и тяжелое плавание.

    Однако время, в которое «Витязь» готовился к выходу в плавание, было далеко не благоприятным для научной работы. В восьмидесятые годы XIX сто­летия наступила пора «... разнузданной, невероят­но бессмысленной и зверской реакции,...» * Наука и просвещение в эту мрачную пору считались чуть ли не крамолой. Царские министры Д. А. Толстой и И. Д. Делянов вели открытую борьбу с передовой наукой, рассматривая занятие научными исследо­ваниями, в особенности в области естественных наук, как «революционную заказу».

    Реакция коснулась и императорского военного флота.

    В морском министерстве вновь очень легко одер­жало победу мнение, что изучение моря отрывает моряков от их прямых обязанностей держать воен­ный корабль в боевой исправности.

    Под этими словами скрывались, конечно, и спра­ведливые опасения, что экипажи кораблей, занимаю­щиеся научными исследованиями, представляют благоприятную почву для развития революционных
    настроений. Царское правительство знало, что пере­довая наука всегда шла рука об руку с револю­ционным движением.

    Макаров, возражая против нелепого мнения о том, что научная работа на корабле мешает его боевой готовности, приводил в пример фрегат «Аврору», плававший в 1853—1856 гг. на Дальнем Востоке под командой капитан-лейтенанта Изыль- метьева.

    Метеорологические наблюдения велись здесь с ис­ключительной добросовестностью, и это отнюдь не помешало экипажу «Авроры» проявить замечатель­ное мужество в 1854 году во время военных дей­ствий при обороне Петропавловска-на-Камчатке. В эти дни в метеорологический журнал была внесе­на следующая красноречивая запись: «С 20 августа по 1 сентября метеорологических наблюдений не производилось по случаю военных действий».

    «Для человека любознательного и одаренного,— повторял Макаров,— все интересно и все достойно его познания. Изучение же окружающей моряка стихии не только не вредит военному назначению судов, но напротив, пробуждая мысль, отрывает людей от рутины судовой жизни».

    Макарову вовсе не был присущ формализм тех наблюдателей, для которых важнее всего заполне­ние во что бы то ни стало графы наблюдения циф­рой, хотя бы и приблизительной. «Главное правило, которого следует держаться,— писал он в своем труде «Витязь» и Тихий океан»,—заключается в правдивости записей. Необходимо совершенно отка­заться от всяких предвзятых мыслей и вносить в журнал только действительные цифры показаний
    инструментов. Если наблюдения не сделаны, то сле­дует оставить пустое место, но ни в коем случае не вносить предполагаемой величины. Пропуски в наблюдениях не составляют важного недостатка, но непростительно заполнять пустые места вообра­жаемыми величинами. В одном журнале я встретил запись, замечательную по своей поучительности и принадлежащую давно уже, к сожалению, вышед­шему в отставку штурманскому офицеру Вудрину, который отметил: «Пишем, что наблюдаем, а чего не наблюдаем, того не пишем». Слова эти стоят, чтобы их вывесить на поучение молодежи в каждой штурманской рубке. Командиры не должны ставить наблюдателям в вину случайные пропуски. Всякое наблюдение, как бы тщательно оно не было сделано, имеет только известную сте­пень точности, а потому во всех случаях; когда можно вывести величины возможных неправильно­стей в показаниях инструментов, полезно их ука­зать. Указания на возможную неточность наблюде­ний не только не уменьшают доверия к цифрам, но напротив, увеличат его, ибо наименее достоверные наблюдения те, о точности которых совершенно нельзя судить».

    Все же «Витязю» была поставлена только одна задача — усовершенствовать морскую подготовку личного состава корабля. Средств на научную ра­боту казной отпущено не было. Макаров, стараясь помочь делу, горячо пропагандировал необходи­мость и пользу научных наблюдений на корабле и нашел преданных помощников. Весь офицерский со­став «Витязя» и несколько унтер-офицеров с увле­чением помогали ему в продолжение всего девять*
    сот девяносто трехдневного плавания корабля. Сам Макаров не упускал ни одного случая собрать ма­териал или исследовать интересное физико-геогра­фическое явление.

    Подобно многим своим предшественникам, Мака­ров осуществил ту огромную исследовательскую ра­боту, которой и знаменито плавание «Витязя», vno собственной инициативе, на свой риск и страх. Из­мерительные приборы приходилось изобретать и мастерить-из подручных материалов, а иногда поку­пать на собственные средства.

    Время перед отправлением в плавание было, как и всегда, заполнено у Макарова множеством дел.

    Он читал лекции по гидрологии в Кронштадтском морском собрании и в Географическом обществе в Петербурге, измерял течение Невы на различных глубинах,[27] закончил две работы: «Подогревание воды в котлах миноносок и паровых катеров и о скором разведении пара» и «В защиту старых броненосцев», разработал своей системы эжектор, [28] сконструировал шлюп-балку для подъема паровых катеров с машиною и котлом, вел переписку с паро­ходными компаниями, заинтересовавшимися изобре­тенным им пластырем для заделки пробоин на су­дах, и т. д.

    Перед уходом в плавание Степан Осипович съез­дил навестить жену и детей,19 гостивших у родст­венников в имении вблизи города Ливны Орловской
    губернии. «Какая прелесть в этой тихой^обстанов­ке,— заносит он в дневник,— я был бы в восторге, оставаясь здесь, многим можно было бы заняться!»

    Но странной кажется другая запись Макарова, сделанная им по возвращении в Петербург: «Как ни грустно расставаться, тем не менее как для меня, так и для жены это необходимо. Во-первых, этого требуют финансы, крайне расхлябавшиеся, во-вто­рых, я не умею разделиться на две части. Приехал домой — пусто».

    До сих пор не вполне ясны скрытые мотивы, за­ставившие Макарова, известного изобретателя, бле­стящего морского офицера, флигель-адъютанта, совершившего уже столько плаваний и приобревше- го огромный морской опыт, еще раз пуститься в кругосветное плавание, отрывающее его от дома и семьи, от множества незаконченных дел на целых три года.

    Вряд ли «расхлябавшиеся финансы» сыграли в этом решающую роль, так же как и необходи­мость пройти стажировку командира корабля пер­вого ранга, ■ плавающего в заграничных водах, для получения чина контр-адмирала. «Приехал домой — пусто!» Без кого пусто? Без семьи или без моря? И вот у Макарова невольно срывается ценное при­знание: «Я не умею разделиться на две части». Или иначе: настоящая моя жизнь, истинное мое призва­ние — море, а не дом.

    Эти слова свидетельствуют о цельности натуры Макарова. В них и ответ на поставленный вопрос: что побудило его снова пуститься в кругосветное плавание? Важно, конечно, то, что плавание было крайне интересным и дало ему широкие возмож-


    Карта кругосветного плавания С. О. Макарова на корвете «Витязь» в 1886—1889 г г


    ности для новых открытий и исследований. Вероят­но Макаров понимал и то обстоятельство, что от­крытиями и исследованиями лучше и свободнее заниматься в море, а не в условиях «дома» — Рос­сии восьмидесятых годов.

    Письмо Макарова к жене, отправленное ей неза­долго до возвращения «Витязя» на родину, ярко свидетельствует о том, как чувствовал себя Мака­ров на суше в обычной сутолоке нервной и неспо­койной жизни, в которую ему сразу же по приезде придется окунуться. «Я этого приезда в Петер­бург,— писал он,— боюсь, как чего-то очень тяже­лого. Страшно подумать о том, что вновь начнется бесконечная вереница визитов, обязательств и пр. и пр.!»

    31 августа 1886 года «Витязь» вышел из Крон­штадта в плавание.

    «Витязь» следовал по следующему маршруту: Кронштадт, Киль, Гётеборг, Портсмут, Брест, Эль- Ферроль (Испания), Лиссабон, остров Мадейра и Портопрайз на островах Зеленого Мыса. 20 ноября корабль вошел в гавань Рио-де-Жанейро. Благопо­лучно пройдя Магелланов пролив, «Витязь» 6 янва­ря 1887 года был в Вальпарайзо, а затем пересек Тихий океан в направлении на Иокогаму.

    По пути русские моряки посетили Маркизские и Сандвичевы острова.

    В Японии корабль пробыл несколько месяцев. Здесь «Витязь» вошел в состав Тихоокеанской эскадры вице-адмирала Шмидта, плававшей у бере­гов Японии. 8 июня 1887 года экипаж вступил на русскую землю. Корабль пришел во Владивосток. В середине ноября «Витязь» отделился от эскадры.

    находившейся во Владивостоке, и, получив срочное задание, ушел в продолжительное, опасное в это время года плавание. Необходимо было, на случай «разрыва с морской державой», осмотреть малопо- сещаемые дальневосточные порты и выяснить, смо­гут ли они служить убежищем или местом встречи для кораблей Тихоокеанского флота. На выполне­ние этой задачи у Макарова ушло полгода. Степан Осипович прекрасно выяснил естественные условия обороны дальневосточного побережья и ознако­мился с характером и особенностями его природы. Полные и обстоятельные отчеты, доставленные им в морское министерство, -легли в основу многих строительных работ военного характера, предпри­нятых на Дальнем Востоке.

    Попутно Макаров произвел морскую съемку не­скольких бухт. Выполнив, еще ряд ответственных поручений, посетив Петропавловск, острова Беринга и Медный, Макаров отправился 28 августа в наши северные порты с грузом продовольствия. Два силь­нейших шторма пришлось выдержать кораблю в Охотском море. Во время одного из них волной, перекатившейся через корабль, сорвало и унесло катер. Месяц «Витязь» стоял во Владивостоке и месяц же в Иокогаме, исправляя повреждения.

    В Россию корвет отправился другим путем: с во­стока на запад через Индийский океан, Красное море, Суэцкий канал и Средиземное море. По пути заходили в Гонконг, Пан-Ранг, Сайгон, Сингапур, Ачин, Коломбо, Аден, Суэи, Пирей, Мальту, Алжир, Гибралтар, Кадикс, Шербург и Копенгаген.

    20    мая 1889 года корвет стал на якорь на Боль- нтом Кронштадтском рейде Поход «Витязя» про*
    должался 993 дня, из нкх собственно на плавание ушло 526 дней, а на стоянки — 467 дней.

    Сколько стран и морей, сколько разных климати­ческих поясов*и районов сделались предметом на­блюдений и изучения командира «Витязя» и его помощников! И ни одно из этих наблюдений не про­пало, все они были тщательно обработаны и про­анализированы и легли в основу его капитального труда «Витязь» и Тихий океан».

    На протяжении своего почти трехлетнего плава­ния на «Витязе» русские моряки побывали в де­сятках портов. Познакомились с иноземными обы­чаями и природой, дважды пересекли экватор, испытали тропическую жару в Атлантическом и Тихом океанах и холод осенних ночей в Охотском море, боролись со штормами и ураганами, наблю­дали другие интересные и необычайные явления при­роды. Обо всем этом можно было бы написать ин­тереснейшую книгу.

    Но свой груд «Витязь» и Тихий океан» Макаров посвящает в основном только научным работам. Вероятно он предполагал рассказать о жизни и быте моряков во время плавания, описать страны, города, порты и острова, которые посетил «Витязь», в дру­гой книге. Известно, что Макаров вел в плавании подробный дневник? в который заносил все то, что заинтересовало или привлекло его внимание, поми­мо научной работы. Делал такие записи Макаров хорошо, точно и интересно, облекая свои заметки в литературную форму, обогащая их своими мысля­ми, сравнениями, сопоставлениями, юмором.

    Однако этот дневник погиб, как предполагает, на «Петропавловске».

    Правда, кое-что из наблюдений Макарова сохра­нилось в донесениях, рапортах и письмах к жене. Только впечатления от Японии Макаров успел обра­ботать и выпустить отдельной брошюрой до своей гибели.

    Сохранившиеся сведения о плавании «Витязя» отрывочны и случайны, но и они дают представле­ние о том, как много интересного повидали мбряки в своем путешествии, рассказывают и о характере отношений русских моряков с туземным населе­нием.

    Например, когда «Витязь» прибыл на остров Ну- ка-Гива, самый большой из группы Маркизских островов, Макаров устроил на берегу «народное гу­лянье». «Гулянье вышло прекрасное,— пишет Мака­ров жене,— наши матросы отличались в танцах, ка- начки тоже танцевали...»

    Дружелюбное отношение русских моряков к ту­земному населению резко отличалось от пренебре­жительного и высокомерного, а зачастую и просто грабительского поведения экипажей других ино­странных кораблей.

    Туземцы радостно встречали русских, быстро зна­комились и завязывали дружбу с матросами.

    Из Гонолулу, столицы Сандвичевых островов, Макаров пишет жене: «Тут все в садах, и все дома состоят из ряда веранд на все четыре стороны. Лица тут очень приятны... С этим письмом я по­сылаю тебе небольшую группу, [29] где канак и ка- начка показывают нашим матросам, как добывать огонь трением одного куска дерева о другой».

    Были во время плавания и курьезные происше­ствия. Одно из них произошло по инициативе мор­ского министерства, давшего распоряжение Мака­рову, как и другим командирам русских кораблей, закупить в Сайгоне для смазки судовых механиз­мов касторовое масло. Это распоряжение было про­диктовано тем, что министерство располагало све­дениями о дешевизне касторового масла в Индо- Китае.

    Когда «Витязь» пришел в Сайгон, то, выполняя предписание, закупили несколько десятков бочек касторки и смазали машину. Первое время, пока было жарко, все механизмы на малых скоростях работали прекрасно. Но лишь стало прохладнее, масло в коридоре гребного вала настолько загу­стело, что на «Витязе» почти целые сутки не могли заставить вращаться винт. Касторку пришлось от­менить и перейти попрежнеМу на обыкновенное машинное масло.

    Во время плавания в дальневосточных водах «Витязь» зашел в Императорскую гавань. [30] Здесь был в 1853 году затоплен славный фрегат «Палла- да», увековеченный знаменитым русским писателем И. А. Гончаровым. Опросив местных жителей — орочей, Макаров приступил к поискам «Паллады». Моржи со шлюпок протралили предполагаемое место затопления. Наконец нащупали корабль. Тогда отправился на дно водолаз. Оказалось, что корпус фрегата лежит на твердом грунте носом к берегу на глубине 15 метров у форштевня и в 675 метрах от берега. Водолаз увидел картину
    полного разрушения корабли. Палуба имела места­ми бугры и провалы, на ней были навалены сгнив­шие, шевелившиеся от движения воды деревья, у кнехтов лежала такелажная цепь и много разных металлических предметов. Поднятый наверх желез­ный бугель оказался покрытым сплошным слоем раковин. Само железо настолько проржавело и расслоилось, что рассыпалось от прикосновения. Кусок дерева, поднятый вместе с бугелем; пред­ставлял губкообразную, ноздреватую массу. Целых тридцать два года находился корабль под водой, вода и морские черви тередо сделали свое дело!

    Макаров начертил план с точным обозначением местоположения корабля между Константиновским постом и мысом Сигнальный, поставил на берегу створы, окрашенные в белый цвет, и составил под­робный отчет о том, как была найдена «Паллада». Но об открытии Макаровым останков фрегата и о водолазных работах, проведенных им впервые на месте гибели знаменитого корабля, основательно за­были. 20

    В плавании Макаров был свободен от хлопот и волнений петербургской жизни, он отдыхал душой на корабле и неустанно изучал родную стихию — море. Научные наблюдения отнимали у Макарова не мало времени, но совсем не мешали, как это предполагали в министерстве, военной цели плава­ния. Когда позволяли условия, наблюдения на «Ви­тязе» производились каждые четыре часа, а на границах течений, в проливах и т. д.,— через каждые пять-десять минут. Глубоководных ис­следований было сделано более двухсот шести* десяти.

    Макаров неодникра1но юворил, чго степень усер­дия личного состава корабля зависит от осмыслен- ности самой работы. А так как в научную работу, которую он вел, был посвящен почти весь экипаж корабля, то у Макарова не было недостатка в дея­тельных помощниках. «Я с великим удовольст­вием,— пишег Макаров,— упоминаю фамилии моло­дых наблюдателей по старшинству: мичман Мечни­ков, Митьков, Максутов, Кербер, Шульц, Шахнов- ский, Пузанов и Небольскин. Особенно же много по­трудился младший штурман подпоручик Игумнов».

    Результат этой коллективной работы экипажа «Витязя», организованной и направляемой коман­диром корабля, нашел полное отражение в боль­шом научном труде, написанном Макаровым по воз* вращении из плавания.

    Труд С. О. Макарова был в 1894 году издан Ака­демией наук в двух томах с таблицами для обра­ботки удельных весов, рисунками, картами и чертежами. Макаров назвал его так: «Витязь» и Тихий океан» Гидрологические наблюдения,' произ­веденные офицерами корвета «Витязь» во время кругосветного плавания 1886—1889 гг., и свод на­блюдений над температурой и удельным весом воды Северного Тихого океана».

    Первую часть своего произведения Макаров по­свящает систематизированному рассказу об инстру­ментах и способах обработки наблюдений, дает под­робный обзор гидрологического журнала «Витязя», обобщая результаты измерений, наблюдений, проб.

    Во второй части приводится обширная сводка температур морских вод по отчетам всех плававших в Тихом океане экспедиций. В этой же части

    Макаров, подготавливая выводы о значении изуче­ния моря для океанографической науки и, в част­ности, для военного флота, анализирует и обобщает материалы своих предшественников, начиная с 1804 года — первого года плавания Крузенштерна в Ти­хом океане.

    В своих собственных работах на корабле Мака- ров особое значение придавал точности наблюдений и измерений.

    В главе «Цель производства гидрологических на­блюдений»— Макаров наглядно показывает, с ка­кой тщательностью и старанием в 'продолжение трехгодичного плавания на «Витязе» определялся удельный вес воды в различных морях, отмечалась температура, изучалась соленость.

    Цель всех этих исследований далеко не оторвана от жизни, как полагают многие,— говорит Макаров. Ученые преследуют не только теоретические инте­ресы, но стремятся и к более насущным задачам человеческой жизни, к улучшению материального благосостояния всего человечества. ’ «Чем шире по­ставлена научная задача,— замечает Макаров,— чем глубже удается проникнуть в связь явлений, тем обильнее жатва практических применений, тем полнее делается владычество человека над силами природы». Гидрологические явления находятся в са­мой тесной зависимости с явлениями метеорологи­ческими, оказывающими огромное влияние на всю жизнь человеческую. Вот пример: юго-западные ветры, так называемые муссоны, обычно дуют регулярно и приносят к берегам Индии большое ко­личество влаги, осаждающейся на землю в виде дождя. В 1891 году, вопреки обыкновению, муссоны


    С. О. Макаров производит гидрологические исследования в Лаперузовом проливе. Со снимка, помещаемого впервые.

    Оригинал хранится в Военно-морском музее в Ленинграде.

    зайоздали, были слабы и не принесли достаточного количества осадков. В результате — неурожай и го­лод в Индии. Мало того, нарушение привычных ат­мосферных условий в каком-либо из участков зем­ного шара, как правило, отражается и на других, значительно отдаленных районах.

    Так, в том же году в России неурожай постиг районы Поволжья. 20 миллионов человек остались без хлеба. Указывая на эти примеры, Макаров смутно предвосхищает создавшуюся лишь в наши дни новую отрасль метеорологии — учение о «миро­вой погоде», основанное на том неоспоримом, поня­том Макаровым факте, что «погода в каком-либо районе несомненно есть только местное выявление причин, кроющихся в общей циркуляции атмо­сферы».

    «Трудно надеяться,— заключает Макаров,— чтобы человек когда-нибудь настолько поборол природу, что мог бы изменять по своему произволу весь муссон Индийского океана, но будет уже и то боль­шим шагом вперед, если, по совокупности наблю­даемых явлений метеорологических и гидрологиче­ских, можно будет предсказывать засухи, чтобы своевременно уменьшить порождаемое ими зло». При всей своей дальновидности, Макаров не мог предвидеть, что то, в чем он сомневался, осущест­вится на его Родине, освобожденной Октябрьской социалистической реврлюциёй, в гигантских разме­рах, что человек не только «поборет природу», но научится создавать ее.

    Изучение гидрологических явлений,— говорит далее Макаров,— может иногда принести боль­шую пользу и при решении более узких задач
    технического порядка. С постройкой Сибирской же­лезной дороги конечный пункт ее — Владивосток — приобрел первостепенное значение, а потому изуче­ние температурного режима здешних вод стало совершенно необходимо для правильного разреше­ния вопроса: как поддерживать в зимнее время связь портов Тихого океана с замерзающим Влади­востокским портом.

    Измерение температуры и определение удельного веса воды в море может оказать большую помощь, например, в проверке различных предположений.

    Так, во времена Макарова существовало в науч­ных кругах мнение, что туманы в северной части Японского моря и Татарского пролива обра­зуются вследствие проникновения в Японское море с севера масс холодных вод из Амура и Охотского моря. Из этого делался такой вывод: достаточно засыпать пролив между мысом Лазарева и Сахали­ном, чтобы доступ холодной воды в Японское море был прекращен. Однако произведенные Макаровым исследования на Амуре с полной очевидностью по­казали, что засыпка пролива никакого метеороло­гического эффекта не даст, так как вода Амура в летнее время теплее воды прилегающей части Татарского пролива. Причину надо было искать в другом.

    Разбирая особенности мелководных проливов Та­тарского и Корейского в связи с характером и на­правлениями местных течений, Макаров говорит, что, углубив эти проливы, можно было бы улуч­шить климат дальневосточных районов. Но, добав­ляет он, «вероятно надо, чтобы прошло еще много веков, пока человек вступит на подобный путь

    Улучшения климата и такие работы, как углубление больших проливов, окажутся осуществимыми». Но и здесь Макаров ошибся в определении срока на­ступления такой эпохи. Прошли не века, а всего лишь полвека с небольшим, как наступила эпоха социалистического преобразования природы. И со­ветские люди, во всеоружии научных и технических знаний, смело приступили к улучшению климата на огромных пространствах своей земли.

    Огромное значение имеют гидрологические рабо­ты и для мореплавания, особенно для дальнево­сточного. Здешние туманы — истинный бич для моряков, источник многих бед и аварий. Ясная погода, открытый горизонт в летнее время — только счастливая случайность. Как ориентироваться мо­ряку в тумане, нередко вблизи скалистых берегов или предательских мелей? Казалось бы, глубины лучше всего могут послужить ориентиром. Но и это средство оказывается ненадежным. На больших глубинах лот не достает дна. В этом случае нельзя судить .о местонахождении корабля по глубинам, а опасность нередко подстерегает мореплавателя как раз в непосредственной близости от глубокого места. Более надежными ориентирами являются температура и удельные веса воды. «Я не хочу ска­зать,— замечает Макаров,— что с термометром в ру­ках можно в туман ходить так же смело, как в яс­ную погоду, но термометр, а особенно ареометр, [31] могут очень часто дать командиру весьма веские указания. В Лаперузовом проливе, прощупывая

    6 1>уМан дорогу, тёрмомётр и ареОМетр помогут определить, когда корабль пройдет полосу холод­ной воды и можно поворачивать на северо-запад к Корсаковскому посту. [32] Особенно полезным в та­ких случаях оказывается самопишущий термометр для поверхностной воды и приспособление для по­дачи сигнала о перемене температуры».

    Проблеме изучения явлений тумана Макаров уделял большое внимание. Из наблюдения, что сквозь туман, как правило, видны и солнце и звез­ды, Макаров делает правильный вывод, что тол­щина туманного слоя незначительна. Он ставит вопрос, как добиться измерения высот светил во время тумана и тем самым определить свое поло­жение в море? Макаров предвидит в будущем по­явление таких маяков, которые, подобно рентгенов­ским лучам, пронизывающим ткани человеческого тела, будут проникать сквозь туман любой густоты. Он советует физикам заняться разработкой этого важного вопроса не только для навигации вообще, но и в особенности для военных кораблей, «ибо с -введением маяков, пронизывающих мглу, они днем в туман будут иметь те же тактические выгоды, какие они имеют теперь ночью без ту­мана».

    Макаров предвосхищает здесь современные ра- диопеленгование и радиолокацию.

    Примеры, приводимые Макаровым, свидетельст­вуют о том, насколько важны и необходимы иссле­
    дования гидрологического режима Тихого океана. «Тот факт,— замечает он,— что о температурах воды одного Тихого океана мне приходится писать толстую книгу, показывает, что предмет этот недо­статочно изучен, ибо когда все изучат, тогда результат можно будет дать в очень сжатом виде».

    Круг исследований Макарова не ограничивался измерением температуры и удельных весов воды.

    Помимо гидрологических и метеорологических наблюдений, Макаров измерял глубины и собирал образцы и воды и грунта. Очень -интересны выска­занные Макаровым соображения об отклоняю­щем действии вращения земли на все морские течения.

    Подробная обработка наблюдений и вычисление удельных весов, конечно, не могли быть выполнены во время плавания; Макаров занялся этой работой, вернувшись из плавания в Петербург.

    В июне 1889 года он поселился на даче в Лесном и с головой ушел в работу. Обширная рабочая ком­ната была заставлена сотнями бутылок с водой, до­бытой почти из всех океанов и морей земного шара е разных глубин, здесь же лежали образчики грун­та, гидрологические инструменты и груды таблиц. На стенах висели диаграммы и карты. Чертежник и вычислитель, нанятые Макаровым, занимались тех­нической стороной дела. Сам Макаров группировал и обобщал наблюдения, вычислял поправки.

    Это вычисление поправок оказалось самой слож­ной и кропотливой работой. Она заняла целый год. Степан Осипович хотел добиться идеальной точно­сти получаемых данных. Однако это было нелегко.

    Например, добытая батометром [33] вода, при прохо­ждении через более холодные или теплые верхние слои воды, изменяет свою температуру. Вода вто­рично изменяет температуру, когда ее переливают (как ни стараются сделать это быстро) из батометра в кружку и несут к месту наблюдения. Поправки на эти изменения и должны быть выяснены при окон­чательном определении истинной температуры воды, взятой с соответствующей глубины.

    Для этой цели имелись таблицы.

    Но Макаров, принявшись за обработку своих исследований, убедился, что таблицы недостаточно точны. Тогда он решил для точного определения величины поправок произвести опыты. Они и были поставлены в Кронштадтском морском госпитале при содействии доктора Шидловского.

    Опыты производились в двух огромных резервуа- рах^ вмещавших примерно по тонне воды каждый. В одном из них вода охлаждалась льдом, в дру­гом— нагревалась паром. Батометр погружали в первый резервуар с холодной водой и, после того как он принимал температуру этой воды, вы­ливали из него воду в кружку и измеряли в ней температуру. Поправку выводили из разности ме­жду температурой воды, заключенной в резервуаре, и температурой, полученной по термометру, погру­женному в кружку.

    Но когда Макаров занялся окончательной обра­боткой всех собранных им материалов, он убедился в недостаточной точности имевшихся в то время вспомогательных таблиц и других данных. При­
    шлось составить новые таблицы и для обработки удельных весов морской воды. После появления в печати труда Макарова прежними таблицами пользоваться перестали.

    Закончив эту часть работы, Макаров приступает к широкой систематизации и обобщению имеющих­ся гидрологических данных и наблюдений. «Пока не начнется систематического собирания сведений, до тех пор можно сказать, что большие сокро­вища, заключающиеся в морских журналах, мож­но признать лежащими без пользы для дела»,— заявляет Макаров в одном из своих сообщений. Он собирает и обрабатывает все наблюдения, когда-либо произведенные в северной части Тихого океана, как на поверхности, так и на глуби­нах. Сюда входит самый разнообразный материал за последние пятьдесят лет: здесь и неизданные наблюдения русских мореплавателей с начала XIX столетия, и все наблюдения, произведенные на иностранных судах, и собственные, сделанные самим Макаровым.

    Стремясь во всем к максимальной точности, он часто не верил вполне и собственным выводам, как бы тщательно ни была обоснована методическая сторона проделанной работы. Приступая теперь к изучению огромного количества чужих наблюде­ний и материалов, Степан Осипович должен был, по его словам, отличить хорошее от плохого. Мож­но ли доверять всем этим показаниям, истинность которых проверить невозможно? «По наружному виду судить трудно,— заключает Макаров,— но тем не менее можно сказать, что особое доверие чувствуешь к засаленным, грязным тетрадям, на
    которых, кроме следов чернил, встречаются следы капель воды, падающей с фуражки ~ промокшего мичмана, вносящего правдивую-цифру в эту лето­пись. Менее доверия внушают чисто переписанные беловые тетради, в которых однообразия темпера­тур поселяют сомнение в их достоверности. Су­дить, однако ж, приходится не по наружному, а по внутреннему содержанию журнала».

    Обработка Макаровым колоссального по обилию материала дала возможность получить невиданную еще до тех пор гидрологическую картину северной части Тихого океана, причем,такие малоисследован­ные районы, как проливы: Лаперуза, Формозский, Корейский и Японское море, были исследованы особенно подробно. Макаров впервые составил таб­лицы и карты распределения океанографических элементов в северной части Тихого океана. Особый интерес и ценность представляет карта распределе­ния температур на глубине 400 метров. Карта эта совершенно явственно показывает наличие более теп­лой области в районе от 20° до 30° северной широты и более холодной — в экваториальной полосе. «Цен­ность собственных наблюдений, собранных в труде «Витязь» и Тихий океан», уже сама по себе велика, а присоединение к ним обширной обработки всей суммы данных, имевшихся для этой части океана, сделало труд Степана Осиповича замечательною работою, которая за истекшие с тех пор 20 лет еще ничем новым не замещена». Так писал в 1914 году океанограф академик Ю. М. Шокальский, хорошо знавший Макарова.

    Труд Макарова, признанный классическим, полу­чил высокую оценку в научных кругах всего мира.

    Российская Академия наук в 1893 году присудила ему . премию, Географическое общество — золотую медаль.

    Уже своими работами на Босфоре Макаров обра­тил на себя внимание ученого мира. Научные ис­следования на «Витязе» окончательно закрепили за ним репутацию талантливейшего и неутомимого исследователя моря. Макаров, как гидролог и ис­следователь морей и океанов, приобретает с той поры мировое имя. Со всех концов земного шара к нему обращаются, ученые различных специально­стей за справками, разъяснениями, советами. На фронтоне международного океанографического ин­ститута в Монако имя корвета «Витязь» занимает почетное место среди названий других прославлен­ных кораблей, заложивших основы современной океанографии.

    . Как и всякий крупный оригинальный труд, пред­восхищающий свое время, труд Макарова «Витязь» и Тихий океан» намечает немало вопросов, тре-. бующих дальнейшей разработки. «Море попреж- нему. ждет исследователя»,— говорит Макаров.21

    Зимою 1890 года Макаров выступил на Всерос­сийском съезде естествоиспытателей и врачей с до- кдадрм «О разности уровней морей, омывающих берега Европы». Ученые, и в том числе известный русский геодезист А. А. Тилло,22 доказывали, что средние уровни морей, омывающих берега Европы, почти не отличаются один от другого, что возмож­на разница всего лишь в несколько сантиметров, Макаров считал такое утверждение неправильным ис в доказательство значительной разницы уровней морей приводит-ряд весьма убедительных доводов.

    «Поверхность морей и океанов — говорит он,— была бы везде нормальна к направлению силы тя­жести и, следовательно, точки океанов лежали бы на одном уровне, если бы ветры, приливо-отливные волны и разность плотностей воды не выводили бы воды из этого положения. Имея в виду, что эти причины действуют с неодинаковою силою в разных точках земного шара, средний уровень разных то­чек может быть одинаков только в виде исключе­ния, когда упомянутые причины случайно взаимно уравновешиваются». В подтверждение своего мне­ния Макаров на основании разностей плотности воды вычисляет и дает таблицу уровней европей­ских морей.

    Таковы были научные результаты плавания на корвете «Витязь».

    Однако научные изыскания нисколько не мешали выполнению основной задачи, поставленной перед Макаровым. Официально «Витязь» отправился в плавание для включения, в боевой состав флота, а также для того, чтобы принять участие в учениях плававшей тогда в дальневосточных водах эскад­ры контр-адмирала А. А. Корнилова.

    На Дальнем Востоке во время болезни адмирала Корнилова Макаров был временно назначен коман­дующим эскадрой и тотчас развернул кипучую дея­тельность, всех заставив работать. Главной задачей дальневосточной эскадры была в то время не только подготовка кораблей и личного состава «на всякий случай к встрече с врагом», но и изучение природ­ных условий мест возможных боев с противником.

    До прибытия на Дальний Восток «Витязя» с Ма­каровым изучение это шло вяло, по-казенному, без
    страсти и энергии. «Бог даст — пронесет, может ничего и не будет. Стоит ли особенно стараться». Так думали многие во главе с командующим эскад­рой и к этой мысли приспособляли свои действия.

    Но Макаров очень хорошо знал, что, рано или поздно, столкновение неизбежно. Став во главе эскадры, он немедленно принялся за подготовку кораблей и их экипажей к бою. Прежде всего он созвал комиссию командиров и поручил-им разрабо­тать план действий. Сам он ввел новый способ обучения. Почти ежедневно, если позволяла погода, суда поочередно уходили в Амурский или Уссурий­ский заливы, выбирали себе укрытое место и, потушив огни, терпеливо ожидали прихода «не­приятеля». С наступлением темноты появлялись ко­рабли «противника». Начинались поиски, нередко весьма продолжительные. Но вот «враждебный» корабль найден, начинается «атака». Катера набра­сываются со всех сторон на него и пытаются тор­педировать. Обнаруженный корабль открывает бое­вое освещение, начинает бешено «стрелять» по ата­кующим и пытается, прорвав блокаду, уйти.

    Ночные занятия вносили оживление в однообраз­ную раньше жизнь эскадры, особенно нравились они молодежи. Как к настоящему сражению, гото­вились офицеры к ночной экспедиции. Обширное поле для применения и развития самых ценных на море качеств: находчивости в отыскании лучших способов атаки, ловкости, быстрой сообразительно­сти и глазомера,— все получало здесь блестящее развитие, все это было налицо. И в самом деле, мо­ряки вовлекались почти в боевые условия. Бес­спорно, ночные сражения, введенные Макаровым,
    строились на опыте его собственных настоящих минных атак в былое время на Черном море.

    Чтобы занять свободных от вахта моряков в дневные часы, Макаров ввел не менее интересное, захватывающее и полезное занятие: парусные гонки кораблей. В них обычно участвовали три корабля: «Витязь» с Макаровым на борту в качестве арбит­ра, «Рында» и клипер «Вестник». Макаров был горячий сторонник соревнований на флоте. Он счи­тал соревнование могущественной силой и всячески использовал эту силу. Любил Макаров и шлюпоч­ные гонки и всячески поощрял и награждал любите­лей парусного спорта. Вообще он был сторонником развития спорта на флоте. Сам прекрасно управлял шлюпкой под парусами, занимался гимнастикой и отлично плавал.

    В методах боевой подготовки личного состава флота Макаров продолжал лучшие традиции вос­питания русских моряков, созданные еще адмира­лом Ф. Ф. Ушаковым. Пропаганда состязаний и соревнований на флоте сближает Макарова с дру­гим его предшественником — адмиралом М. П. Ла­заревым.

    Прошедший в начале своей карьеры хорошую па­русную школу, Макаров на всю жизнь сохранил к ней самое горячее расположение. «Воистину го­воря, это была чудная школа! — восклицает он в своей брошюре «Без парусов».— Природа на ка­ждом шагу ставит вам препятствия, и тот, который много плавал, привыкал верить, что нет работы без. препятствия, и что всякое препятствие надо тотчас же устранять. В бою тоже на каждом шагу будут препятствия. Если человек привык их устранять, то

    т

    ОН и в бою их устранит. Парусное дело было тоже хорошей школой и для матросов. Они видели и чув­ствовали, какое огромное значение имеет быстрота, а потому все, что они делали, они привыкли делать быстро. Эта быстрота движений, столь необходимая в работе с парусами, целиком переходила и на ра­боту с артиллерией». Помимо воспитания ловкости, умения приспособляться к различной обстановке, Макаров видел в парусном деле еще одно ценное качество: отбор людей, пригодных к морской служ­бе, то есть смслых и расторопных. «Морская жизнь полна случайностей,— говорит Макаров,— и тот, кто умеет быстро найтись при различных об­стоятельствах и устранить затруднение, тот всегда готов к этим случайностям».

    «Витязь» во время похода обнаружил прекрасные парусные качества. Макаров с восторгом любовался «Витязем», когда он в свежую погоду под зариф­ленными парусами несся птицей, рассекая волны.

    Но при всей своей любви к овеянным романтикой парусным кораблям, Макаров хорошо понимал, что эпоха парусного флота навсегда миновала, что- пришедший на смену парусу винтовой двигатель вскоре не оставит на флоте ни одного парусника.

    В своей книге «Без парусов», являющейся про­щальным приветом парусному делу, Макаров, идя в ногу с веком, прямо высказывает мысль, что от­ныне бесполезно тратить столько времени на изуче­ние на флоте парусной морской практики, требую­щей для усвоения долголетнего опыта и труда. На войне паруса уже не нужны, и теперь всякий воен­ный Моряк должен стремиться овладеть в первую очередь своей: новой, современной специальностью.

    Полную интересных мыслей брошюру «Без пару­сов» замолчала как специально морская, так и во­обще официальная печать. Прежде всего не понра­вился новаторский тон автора. Автор требовал; что­бы каждый моряк проходил суровую школу морской практики. Настаивая на коренной ломке всего воен­но-морского воспитания и образования, он требовал также, чтобы офицер, кроме основного знания сво­его дела, знал все, что знает нижний чин. В этом требовании видны принципы школы адмирала Бу­такова. Только в таком случае, считал Макаров, офицер может предъявлять к матросу должные тре­бования и взыскивать с него. Этого было достаточ­но, чтобы труд «Без парусов» не получил при­знания.

    Макаров тщательно изучал стратегическую об­становку дальневосточного края, его берега, при­родные особенности. Будучи председателем комис­сии по обсуждению вопроса о зимовке судов рус­ской эскадры на Дальнем Востоке, он обратил внимание на то, что Владивосток не оборудован как военно-морская база. Макаров доказывал мор­скому министерству, что при разработке плана вой­ны следует обратить самое серьезное внимание на отсутствие такой базы на Востоке. «Комиссия осмеливается думать,— писал Макаров в одном из протоколов, отправленных в Петербург,— что если бы в главном морском штабе был учрежден отдел, не связанный с текущими делами и специально ве­дущий военно-стратегическую часть, то организация войны много бы выиграла».

    Капитан первого ранга Макаров, в ту пору един­ственный из русских моряков, правильно понял

    Дальневосточную обстановку и еще за Шестнадцать лет до войны с Японией указывал на ряд необходи­мейших на Востоке мероприятий. Смысл протокола Макарова таков: да проснитесь же наконец, брось­те заниматься пустяками, когда беда на носу!

    Действия Макарова были восприняты в главном морском штабе как дерзость, его предложения остались без последствий и лишь прибавили ему врагов, которых и без того у Макарова было доста­точно.

    Горячее беспокойство Макарова, видевшего без­защитность дальневосточных берегов и неподготов­ленность флота и баз к назревающей войне, было продиктован^ чувством глубокого патриотизма, всегда свойственного Макарову. Но горькие истины о положении дел на Дальнем Востоке были поняты царским командованием лишь в позорные дни рус­ско-японской войны, когда самого Макарова уже че было в живых.

    Стремление Макарова обеспечить русский флот хорошей базой на Востоке было настолько сильно, что он подымает вопрос: возможно ли искусствен­ным путем воспрепятствовать замерзанию влади­востокской бухты Золотой Рог?

    Макаров пытается разрешить этот вопрос практи­чески. Он считает необходимым прежде всего изу­чить условия замерзания Владивостокского порта, исследовать температуру воды и постепенное увели­чение толщины ледяного покрова. Одновременно следует производить искусственное поднятие воды нижних, более соленых и замерзающих при более низкой температуре, слоев на поверхность. Циркуля­цию воды можно производить двумя способами:

    Самый простой из них состоит в том, чтобы с по­мощью водолазного насоса нагнетать струю воз­духа в нижний слой воды. Воздух из шланга устре­мится в виде пузырьков кверху и погонит вместе с собой нижние слои воды. Второй способ, предло­женный Макаровым, заключался в применении вин­та парового катера и особой трубы, установленной под винтом и другим концом опущенной на глуби­ну. «Приводя в движение машину катера, мы обра­зуем всасывание из трубы, через которую и напра­вится кверху нижняя вода». [34]

    Привести в исполнение проект не пришлось, так как в следующем же, 1897 году Россия' получила от Китая в аренду на двадцать пять лет Порт- артурскую гавань, и проект Макарова под этим предлогом был похоронен в министерских папках.

    Макаров прекрасно понимал, что ко всему сле­дует готовиться заранее, систематично и основа­тельно, он хорошо знал, что флот нельзя готовить в тот момент, когда он окажется необходимым для решительных боевых действий. Подготовка и обу­чение личного состава, так же как и постройка боевых кораблей, должны производиться исподволь, задолго до момента, когда гром грянет. «Помни войну»,— настойчиво твердил Макаров. Он говорил вообще о войне, но в частности подразумевал, ко­нечно, неизбежную войну с Японией, к которой и рекомендовал тщательно готовиться. Флот требо-


    С. О. Макаров рассматривает экспонаты во Владивостокском краеведческом музее. Со снимка, помещаемого впервые.

    Оригинал в Военно-морском музее в Ленинграде.

    вал. по мнению Макарова, коренной реорганиза­ции. Он полностью хотел осуществить девиз Суво­рова: «тяжело в учении — легко в бою».

    По окончании трехлетнего плавания на «Витязе» Макаров представил в морское министерство по­дробный отчет. Как обычно у Макарова, отчет представлял собой не сухой перечень событий дня, подобно вахтенному журналу, а описание событий с подытоживанием результатов, замечаниями и вы­водами по всем отраслям судовой службы.

    К отчету были приложены сделанные Макаровым многочисленные фотоснимки. Некоторые из них показывают работу матросов на реях во время по­становки и уборки парусов.

    Поражает обилие мыслей и конкретных предло­жений, которые высказывает Макаров в отчете. Здесь его замечания и предложения о системе ну­мерации всех предметов на корабле, о высадке корабельного десанта, о постановке донных мин с корабля, о стрельбе минами на ходу, о подготовке корабля к бою, о работе машин, о неправильной пригонке различных частей машин, о двойном и тройном расширении пара, о быстром подъеме пара, об устройстве боевых угольных ям, о непотопляе­мости, о водяном балласте, о парусиновом охлади­теле, об опреснении воды от динамо-электрической машины, о паровом судовом катере, о ванной для кочегаров, о приготовлении наиболее вкусных щей и выпечке хлеба, и т. д. Вся практика военно-мор­ской службы собрана здесь!

    Все это темы, конечно, практического порядка. Но в каждую из них, включая инструкцию для
    двойного и тройного расширения пара, Макаров вносит что-нибудь свое, оригинальное.

    Главные принципы всех макаровских мероприятий: упрощение, механизация и извлечение максималь­ной пользы. Приготовить, взвесить и продумать все заранее, чтобы в нужный момент действовать вполне уверенно, без малейших колебаний и заме­шательства,— вот к чему стремился, чему учил и что осуществлял на практике Макаров. Его корабль во время учений, маневров и тревог превращался в идеально-четкий, безотказно действующий по рас­писанию механизм. Все было занумеровано и обо­значено яркой краской на видном месте: орудия, котлы, трубы, краны, цистерны, шпангоуты, отсеки. Ни путаницы, ни бестолковщины, ни суетливой бе­готни никогда на корабле у Макарова не слу­чалось.

    На редком военном корабле можно было встре­тить такую дисциплину и порядок, как на тех ко­раблях, которыми командовал Макаров.

    Но если Макаров много требовал от матросов, то и заботился о них чисто по-отечески, вопросу же питания уделял всегда исключительное вни­мание.

    Он, как и полагалось командиру, никогда не садился за стол, не отведав сначала матросской пищи. К качественной стороне ее он был неумолимо строг. Он следил, чтобы еда была не только обиль­на и питательна, но и хороша на вкус. Он справед­ливо утверждал, что вкусная пища влияет на хоро­шее настроение команды!. Кто виноват, если матросы получают невкусный обед? Разумеется кок,— отве­чает Макаров. «От уменья кока зависит как вкус,
    îâK и питательность приготовляемой для команды пищи»,— говорит он.

    Для кока «Вктязя» Макаров сам написал специ альную инструкцию, в которой объяснялось, как надо готовить щи, поджаривать мясо, поддержи­вать огонь в камбузной плите. Но Макаров пони­мал, что полностью винить в плохой или невкусной пище кока было несправедливо,' так как очень часто на кораблях значительная часть продуктов разво­ровывалась прежде, чем доходила до матросов, хозяйственниками корабля. Макаров беспощадно боролся с хищениями, и на тех судах, которыми он командовал, воровства не было.

    До Макарова редкое кругосветное трехгодичное плавание обходилось вполне благополучно. Случа­лись посадки на мель, падения людей с рей, трав­мы, всевозможные _аварии, кончавшиеся смертью или увечьем матросов. На «Витязе»^ таких случаев не было. В черном списке плавания значатся лишь три смерти от болезней, да во время сильнейшего шторма в Охотском море были потеряны катер и шлюпка.

    «Щегольский вид судна и команды, быстрота и отчетливость всех маневров, производившихся на кррвете «Витязь» после его возвращения из плава­ния, служили наглядным доказательством, что на­учные наблюдения не были помехой для строевой службы, а лишь расширили кругозор офицеров, внося новый, облагораживающий интерес в их службу»,— писал о возвратившемся в Петербург «Витязе» Ф. Ф. Врангель.

    За плавание на «Витязе» Макаров получил чин контр-адмирала. Раннее производство увеличило
    число завистников и недоброжелателей Степан а Осиповича. В высших морских кругах все чаще и чаще Макарова называли «выскочка», «мужик», но молодежь с восторгом произносила его имя, ко­торое приобретало все большую популярность и на родине и за рубежом.

    21     апреля 1891 года, в день пятой годовщины подъема флага на «Витязе», у Макарова состоялся товарищеский обед, на котором сослуживцы по плаванию поднесли своему бывшему командиру жетон и решили ежегодно отмечать этот памятный день. Отправляясь в плавание на «Витязе», Мака­ров сделал такую запись в своем дневнике: «Дело командира составить имя своему судну и заставить всех офицеров полюбить его и считать несравненно выше других судов». Слова эти оправдались пол­ностью.



    [1]  Николаевск-на-Амуре был основан Геннадием Иванови­чем Невельским в 1850 году, всего лишь за девять лет до переезда туда Макаровы*,

    [2]    В. И. Ленин. Сочинения, изд. 4-е, т. 17, стр. 31.

    [3] В И. Ленин. Сочинения, над. 4-е, т 17, стр. 95-96

    [4] Б. Островский

    [5]  Спущен на воду в Петербурге в 1872 году.

    [6]  Кроме описания работ по снятию с мели во время плавания на «Америке» Макаров, выполняя задание адми­рала Казакевича, переводил с английского лоцию Охотского моря объемом в 49 печатных листов. На «Америке» он пере­вел 20 листов, остальные докончил на берегу.

    [7] Салингом называется вторая от палубы площадка на мачте корабля. Находиться там, особенно при качке, для неопытного трудно.

    [8] Марс — первая от палубы площадка на мачте ко рабля.

    [9]  Маршрут фрегата «Дмитрий Донской» был таков: В 1867 году — Кронштадт, Нибург, Плимут, острова Зеленого Мыса, Рио-де-Жанейро, Саймонстоун (мыс Доброй Надежды), Плимут, Киль, Кронштадт. В 1868—1869 гг.— Кронштадт, Киль, Шербург, Лиссабон, Мадейра, острова Зеленого Мыса, Бахи я, Рио-де-Жанейро, Плимут, Киль, Кронштадт.

    [10]  Под «непотопляемостью» судна следует понимать его способность плавать и сохранять свои мореходные и боевые качества в случае, если какие-либо его отсеки будут запол­нены водей от полученных пробоиц,

    [11]     Во время хода корабля галсом называют его курс отно­сительно ветра.

    [12]     Боканцы — деревянные или стальные балки, выдаю­щиеся за борт для подвешивания шлюпок.

    [13]      Основываясь на документальных данных, профессор Н. И. Фальковский на заседании комиссии Академии наук СССР по истории техники, состоявшемся 17 мая 1949 года, доказал, что изобретение самодвижущейся мины-торпеды при­надлежит не Уайтхеду, а русскому изобретателю И. Ф. Але­ксандровскому. Александровский представил свой проект в на­чале шестидесятых годов прошлого столетия. Роберт Уайтхед повторил изобретение Александровского, создав подобную же мину самостоятельно, но в 1867 году.

    [14]     Первоначально все мины на «Константине» были заря­жены порохом. Впоследствии Макаров применил пироксилин. Каждый минный заряд весил три с половиной пуда.

    [15]Сулинский рукав — средний из трех главных ру­кавов в дельте Дуная.

    [16]     Верп — якорь небольшого размера, удобный для за­воза на шлюпках.

    [17] К а б е с т а н — вертикальный ворот, на который нама­тывается якорный трос.

    [18]     Феска — круглая, обыкновенно красного цвета, шапоч­ка с черной кисточкой.

    [19]     А в и з о — военное посыльное судно.

    [20]   Стационаром называется военный корабль, находя­щийся на постоянной стоянке в крупном порту иностранного государства.

    [21] Использование нижнего течения в качестве транспорт­ного средства было впервые применено знаменитым русским моряком Ф, П. Врангелем на реке Лене во время его путе­шествия к северным берегам Сибири. Он устроил подводный парус, то есть спустил на веревках под воду, с помощью •груза камней, на глубину укрепленный на жердях обыкновен­ный парус. «Нижнее течение в реке,— замечает Врангель,— не будучи подвержено влиянию ветра, понесло нас вперед посредством нашего подводного паруса, вопреки ветру и силь­ному волнению, причем наш повозок не мотало поперек реки, как прежде».

    [22]     Подробное описание устройства флюктометра С. О. Ма­каров дает в своем труде «Витязь» и Тихий океан».

    [23]     До этого назначения, с весны 1884 года, Макаров пла­вал на том же корабле в должности флаг-капитана адмирала Чихачева — командующего практической эскадрой Балтий­ского моря. Временно ему приходилось замещать Чихачева,

    [24]     Аляска была продана в 1867 году царским правитель­ством Соединенным Штатам Америки за И миллионов руб­лей, якобы из-за бесполезности для России.

    [25]     Лоция — книга, содержащая описание условий плава­ния в каком-нибудь море или водном бассейне. В лоции со­держится характеристика рельефа дна, очертаний берегов, гидрологические и метеорологические данные и т. п.

    [26]      Англичане провели в 1872—1876 гг. богато обставленную океанографическую экспедицию под начальством Нерса и Том­сона на корабле «Челленджэр».

    [27]      Плодом этих измерений явилась работа С. О. Макарова «О скорости течения реки Невы на различных глубинах под Литейным мостом».

    [28] Эжектор —пароструйный насос для быстрого выка­чивания воды на судах

    [29]     Фотографию. (Ред.)

    [30] Ныне Советская гавань

    [31]   Ареометр — прибор для определения удельного веса воды.

    [32]      Корсаковский пост (ныне город Корсаков) расположен в южной яасти о-ваг Сахалина, в заливе Анива. Основав русскими в 1876 году.

    [33]       Батометр — прибор для добывания воды из глубин

    [34]     Записки Об-ва изучения Амурского края, том V» вып. L Владивосток, 1896. Сообщение контр-адмирала С. О. Макаро­ва «Возможно ли искусственным путем воспрепятствовать за­мерзанию бухты Золотой Рог?»