Юридические исследования - ЗАПИСКИ, СТАТЬИ, ПИСЬМА ДЕКАБРИСТА И. Д. ЯКУШКИНА Часть 6 -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ЗАПИСКИ, СТАТЬИ, ПИСЬМА ДЕКАБРИСТА И. Д. ЯКУШКИНА Часть 6




    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ


    ЗАПИСКИ, СТАТЬИ, ПИСЬМА

    ДЕКАБРИСТА

    И. Д. ЯКУШКИНА

    РЕДАКЦИЯ

     

    КОММЕНТАРИИ

    С.Я.ШТРАЙХА

    ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР

    М О С К В А

    19 5 1


    Под общей редакцией Комиссии Академии Наук СССР по изданию научно-популярной литературы и серии «Итоги и проблемы современной науки»

    Председатель Комиссии академик

    C. И. ВАВИЛОВ

    Зам. председателя член-корреспондент Академии Наук СССР П. Ф. ЮДИН

    ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР профессор М. В. НЕЧКИНА


    И. Д. ЯКУШКИН

    портрета работы Вивьена. 1823)

    КОММЕНТАРИИ

    СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

    БЛ — Государственная библиотека имени В. И. Ленина в Москве.

    ВАН —„Вестник АН СССР".

    ВД— „Восстание декабристов", изд. Центрархива, тт. I—IX 1925-1950.

    ВО — Военное общество, побочная отрасль СБ; основано А. Н. Муравьевым в 1818 г., вскоре прекратилось.

    „Временник" — „Пушкин. Временник Пушкинской комиссии". Изд.

    АН СССР, вып. IVI, 1936-1941.

    ГМ — „Голос минувшего", исторический журнал.

    ГЦИА — Государственный центральный исторический архив в Москве.

    ГЦЛА — Государственный центральный литературный архив в Москве.

    „Донесение** — Донесение Следственной комиссии — в книге „Государственные преступления в России в XIX в.". Т. 1,СПб., 1906.

    ЗЛ — Общество „Зеленой лампы", литературная отрасль СБ.

    ИАН —„Известия АН СССР".

    КА — „Красный архив", исторический журнал Центрархива.

    КС — „Каторга и ссылка**,историко-революционный журнал.

    МС — „Морской сборник"

    О А — „Остафьевский архив князей Вяземских".

    ОД — сб. Общественные движения в России в первую поло­вину XIX в., т. I. Ред. В. И. Семевского и др. СПб. 1905.

    ОС — Вольное общество любителей российской словесности, наук и художеств, побочная отрасль СБ.

    ПД — Пушкинский дом, Институт русской литературы АН СССР в Ленинграде.

    „Путеводитель" — Полн. собр. соч. А. С. Пушкина, 1931, т. VI.

    РА — „Русский архив", исторический журнал.

    РО — Рукописный отдел БЛ.

    PC — „Русская старина", исторический журнал.

    СБ — Союз благоденствия, вторая организация, из которой развилось движение декабристов.

    СК — Следственная комиссия (Комитет) для изыскания

    злоумышленных обществ (о заговоре и восстании декабристов) >

    Сл. — Общество соединенных славян, организация декабри­стов на юге.

    СО — Северное общество декабристов.

    „Собрание** — „Собрание правил и законов, составленных членами тайных обществ", документы декабристов в ЦГИА (шифр: ф.48, № 10).

    СС — Союз спасения, или истинных и верных сынов оте­чества,— первая организация, из которой развилось движение декабристов.

    ТО — Тайное общество декабристов.

    ЮО — Южное общество декабристов.


    сюотеооосюодаоосюадокюоооо©©^

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    В настоящем издании собраны произведения одного из выдающихся участни­ков движения декабристов — Ивана Дмитриевича Якушкина. Наряду с его изве­стными «Записками», являющимися наиболее достоверным документом по истории тайных обществ 20-х годов XIX в., здесь помещены также его статьи мемуар­ного характера и его философская материалистическая статья о происхождении жизни на Земле. К ним присоединены письма И. Д. Якушкина, в огромном большинстве публикуемые впервые. По содержанию эти документы — яркий обра­зец эпистолярного наследства декабристов. Они характеризуют И. Д. Якушкина как политического деятеля, как мыслителя и человека.

    Записки И. Д. Якушкина — самый интересный и яркий документ по истории политического движения в России первой четверти XIX в. Ввиду значительности содержания они переиздавались чаще мемуарных произведений всех других декаб­ристов. Небольшие отрывки опубликованы А. И. Герценом в «Полярной звезде» на 1862 г. (Лондон, 1861, кн. 7, вып. 1, стр. 1—25) с портретом Якушкина 1851 г. (работы художника К. Мазера). Затем первые две части были изданы Герценом отдельной книжкой в серии «Записки декабристов» (вып. 1, Лондон, 1862, 116 стр.) с пояснением от издателя: «Записки И. Д. Якушкина не кон­чены. Последняя часть их будет напечатана в одном из следующих выпусков». На 4-й странице обложки сообщается: «Все вырученные деньги... мы разделим попо­лам. Одну половину перешлем для вспомоществования лицам, сосланным в Сибирь вследствие политических гонений, другую оставим в Лондоне для вспомощество­вания русским, которые вынуждены будут покинуть отечество по причинам тех же гонений». Вскоре после этого сообщено было в «Колоколе», что «Записки» Якуш­кина распроданы и доставили в пользу ссыльных 1000 франков (Г е р ц е н, XVI, 307). 3-ю часть Записок Герцену не пришлось печатать, но в «Исторических очерках о героях 1825 г. ...», написанных в 1868 г., Герцен в значительной мере использовал опубликованную им часть «Записок» Якушкина (Соч., т. XX,
    стр. 340 и сл..). В одном письме 1862 г. Герцен назвал эти «Записки-» шедевром (Соч., т. XV, стр. 567). Третья часть опубликована в России в 1870 г. (РА, № 8—9). Издание Герцена (ч. 1 и 2) было повторено в Лейпциге в 1874 г. од­ним текстом, но под разными обложками, в двух сериях: «Биографические очерки из жизни вольнодумцев в начале XIX в.» и «Международная библиотека», т. IV, (150 стр.). В последней серии «Записки» вышли 2-м изданием в 1875 г. Текст

    1     и 2 частей перепечатан в России в 1905 г. в журнале «Всемирный вестник» (№ 1—4, всего 67 стр., с портретом 1851 г.).

    Все три части, с небольшими по объему цензурными сокращениями, изданы в России в одной книге, под редакцией и с предисловием сына автора Е. И. Якуш­кина (М., 1905, 201 стр., с тремя портретами— 1816, 1823 и 1851 гг.). Книга напечатана была Е. И. Якушкиным в конце 1904 г. и, несмотря на сделанные им самим исключения (они отмечены в Примечаниях к тексту настоящего издания), была задержана цензурой и могла быть выпущена в свет только через 3—4 ме­сяца. Издание быстро разошлось, и в том же году пришлось его выпустить еще два раза. После этого «Записки» (все три части) были изданы в Москве в 1906 г. в «Библиотеке декабристов» (вып. 7-й, 163 стр. и два портрета— 1823 и 1851 гг.). И, наконец, «Записки» изданы полностью, без всяких цензурных уре­зок, под редакцией внука автора Е. Е. Якушкина, в советское время (М. 1925, 191 стр., с портретом 1851 г. и несколькими приложениями биографического со­держания). Здесь на титульном листе значится: «Издание 7-е, дополненное и исправленное»; в действительности, учитывая приведенную выше справку, «За* писки» И. Д. Якушкина были изданы, в 2 или 3 частях, отдельными книгами девять раз и три раза печатались до революции в журналах. В советское время отрывки из «Записок» много раз печатались в журналах и сборниках.

    И. Д. Якушкин заслуженно пользуется репутацией правдивейшего человека своего времени. Его «Записки» с полным основанием считаются в литературе

    о    движении декабристов одним из достовернейших документе© (Никит ин, 113 и сл.). Но они требуют значительных дополнений ввиду их чрезвычайной с2катости и встречающихся подчас фактических неточностей или ршибок памяти. Это сделано в Комментариях. Здесь даны поправки и дополнения к отдельным местам текста по сообщениям других участников движения в их воспоминаниях и письмах, по официальным документам (среди них многие публикуются впервые).

    Из дополнений к основному тексту, помещенных в книге, чрезвычайно важное значение имеют документы, относящиеся к попытке освобождения И. Д. Якушки­ным крестьян его родового имения Жуково. В Комментариях приводится также сообщение об осуществлении Е. И. Якушкиным этого намерения его отца, причем сын освободил крестьян с землею совершенно безвозмездно в 1855 г., задолго до отмены «крепостного права» царским правительством под влиянием усиливавшихся и разраставшихся крестьянских восстаний. Несомненно, что Е. И. Якушкин осво­бодил крестьян по совету своего отца-декабриста, с которым он был очень близок

    идейно. Таким образом устанавливается, что Иван Дмитриевич Якушкин не только осуществил мечту своей молодости об отмене личного рабства трудового народа, но фактически признал, что земля должна принадлежать тем, кю на ней трудится, а не тем, кто владел ею по праву захвата или царской «милости».

    Значительный интерес для характеристики И. Д. Якушкина представляют его высказывания в письмах о революционном движении в Западной Европе, о произ­ведениях русских писателей, о выдающихся деятелях русской культуры, о жизни декабристов на поселении в Сибири. В отзывах Ивана Дмитриевича о Лермон­тове. И. С. Тургеневе, Островском и других писателях виден трезвый критиче­ский ум глубокого знатока и ценителя отечественной литературы, пристально сле­дящего за ее развитием, верно определяющего пути этого развития и условия отставания литературы от потребностей народа. Чрезвычайно ценны встречаю­щиеся в письмах соображения о задачах преподавателя вообще и в высшей школе в особенности, а также мысли о воспитании детей; отмечу возмущение Якушкина по адресу А. И. Михайловского-Данилевского за искажение исторических фактов в книге о войне 1812—1813 <гг., его патриотическое негодование по поводу «без­божного вранья» А. Тьера в книге об итальянском походе гения русского военного искусства А. В. Суворова.

    В книге помещены также письма П. Я. Чаадаева, М. И. Муравьева-Апостола и других лиц к И. Д. Якушкину, в значительной степени освещающие его рево­люционное окружение и его собственные философские взгляды.

    Приложенные ко всем этим документам воспоминания сына И. Д. Якушкина, Евгения Ивановича, декабристов Н. В. Басаргина, Е. П. Оболенского, П. Н. Сви- стунова и двух лиц, знавших его в сибирский период, дополняют характеристику декабриста как одного из ярких представителей своего поколения.

    В Комментариях даются пояснения к произведениям, включенным в настоя­щий сборник, вместе с отрывками из документов, которые по тем или иным при­чинам не могли быть помещены целиком в основном тексте.

    Указания относительно расположения материала в настоящем сборнике и фак­тического содержания комментариев получены от М. В. Нечкиной. Значительно облегчил работу по сверке основного текста с подлинными рукописями И. Д. Якуш­кина и другими документами начальник публикаторского отдела Государственного центрального исторического архива Г. Н. Кузюков.

    С. Штрайх.

    КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ О ДЕКАБРИСТЕ И. Д. ЯКУШКИНЕ [1]

    Иван Дмитриевич Якушкин, сын Дмитрия Андреевича Якушкина и Прас­ковьи Филагриевны, рожденной Станкевич, родился в 1793 г. (29 декабря). Кроме него, в семье были две дочери — Варвара и Елизавета. Варвара в 1812 г. была уже замужем за Василием Васильевичем Воронцом. Елизавета Дмитриевна была замужем за Мардарием Васильевичем Милюковым. У Дмитрия Андреевича были братья — Иван (известный этнограф-народник Павел Иванович Якушкин приходится двоюродным братом Ивану Дмитриевичу) и Семен, и сестры—Анна и Екатерина. Последняя была замужем за Гавриилом Решетовым. Сохранилось несколько ее писем от начала 30-х годов к Ивану Дмитриевичу в Сибирь. В них видна необыкновенно нежная любовь к племяннику и двум его мальчикам.

    Когда дети еще были маленькие, Дмитрий Андреевич заболел и умер в усадьбе Лыкошиных. Имение Лыюошиных было верстах в 15 от имений Якуш- киных — Жукова. Меропия Ивановна Льжочшина, урожденная Леслей, была двою­родной сестрой Прасковьи Филагриевны. Якушкины часто подолгу гостили у Лыкошиных. Дети учились вместе. Настасья Ивановна Льжошина, по мужу Ко- лечицкая вспоминает: «Прасковья Филагриевна была добрейшая женщина и очень дружна с нашей матерью, хотя ее светские вкусы и характер напоминали (легкую) виконтессу в жанлисовской «Адель и Теодор» столько же, как благора­зумная баронесса походила на маменьку»... Мать Ивана Дмитриевича умерла летом или осенью 1827 г.

    Иван Дмитриевич Якушкин женился в 1822 г. на Анастасии Васильевне Шереметевой (род. 1 IX 1806 г.); она вышла замуж 15 лет; судя по портретами
    на отзывам, Анастасия Васильевна была необыкновенно привлекательна. У них бы­ло два сына — Вячеслав (1823—1861) и Евгений (1826—1905).

    Анастасия Васильевна умерла в 1845 г. (Е. Е. Якушкин[2], стр. 170; по Бар­сукову, стр. 23 — в марте 1846 г.; но Н. Н. Шереметева сообщала о смерти дочери 28 февраля 1846 г., см. здесь стр. 659) в Москве; после свидания в Ярославле в 1827 г. она с мужем уже не видалась.

    С сыновьями своими И. Д. Якушкин познакомился в начале 50-х годов. Вя­чеслав Иванович получил место чиновника особых поручений при генерал-губер- наторе Восточной Сибири. Евгений Иванович получил в 1853 г. командировку в Сибирь от министерства государственных имуществ.

    В цитированных Е. Е. Якушкиным неизданных воспоминаниях А. И. Коле- чицкой-Лыкошиной много сообщений, относящихся к детским и юношеским го­дам И. Д. Якушкина. Большой интерес для характеристики декабриста имеет извлеченный из «Дневника» Колечицкой за 1870 г. отзыв о «Записках» 'И. Д. Якушкина: «В своих «Записках» он встает весь передо мною, как в дни молодости, е своем милом характере, добродушном, прямом, б этой прекрасной простоте, свободной от всякого тщеславия, от всякого желания рисоваться и вы­ставлять себя на пиедестал».

    Дополнения к приведенным Е. Е. Якушкиным кратким сведениям о родных декабриста — в статье Е. Н. Щепкиной, основанной на документах из сенатского архива. Здесь — интересные сообщения о роде Якушкиных, о земельных владе­ниях его предков, о ближайших родственниках.

    Предок рода Федор-Ян Якушевский пришел из Польши к великому князю Василию Васильевичу около 1422 г. и тотчас будто бы получил 26 деревень с 320 крестьянскими дворами в Вяземсдом уезде; Жуково,— повидимому, давнее гнездо Якушкиных. В хозяйстве последних предков, дедов и дядей декабриста, заметна неустойчивость, частые перемены числа крестьян по деревням. В 1763 г. за прадедами Григорием и Степаном Федоровичами состояло 228 душ (в Жукове тогда было дворовых и крестьян 85 ревизских душ, в Арефиной 14, Истомине и Михалевой 47 душ).

    Через 20 лет, в 1782 г., за сыновьями деда, Андрея Степановича, за Семе­ном, Иваном и Сергеем Андреевичами, было 322 души мужчин, 290 женщин. В Жукове дворовых 20 мужчин, 22 женщины, крестьян более 80 ревизских душ...

    Отец декабриста, титулярный советник Дмитрий Андреевич почему-то не числился с братьями; когда он умер, не известно. В 1810 г. дядя и опекун дека­бриста Семен Андреевич просил дворянских свидетельств для опекаемых, пере­числив наличных близких родичей: он, Семен, 57 лет, капитан в отставке,

    хслост; за ним имения: в Вяземском уезде — сельцо Жуково, 153 ревизских души; в Вельском у|[езде] Павлово, 35 мужских душ. У него брат родной Иван, 52 лет[3] холост; имения за ним не состоит (?); да сестры: девица Татьяна 50 лет, за­мужняя Катерина 48 лет.

    Сын умершего брата Дмитрия Андреевича Иван (декабрист), недоросль

    17    лет; за ним деревня Арефино, 35 ревизских душ; у него сестры: Варвара-

    18    лет, замужняя, девица Елизавета *15 лет... В 1813 г. умер Семен Андреевич. После него осталось в Вяземском звезде] 141 ревизская душа, в Вельском у[езде] 17 душ и более доходное имение в Орловской губернии, Малоархангель- ского у[езда], сельцо Сабурово, 121 рев. душа и 203 дес. :^емли в Ливенском у[езде]... Холостой дядя Иван Андреевич взял Сабурово, с господским домом (без одного крестьянина, которого почему-то возвратили в Смоленскую губ.) и боль- шую половину ливенской земли.

    Племянник, Иван Дмитриевич, уже офицер, получил все смоленские имения, 158 рев[изских] душ (кроме дворовых музыкантов, проданных графу Каменскому за 40 тыс.)..., одного крестьянина с семьей и 91 дес. земли в Ливенском у[езде]. Еще' ранее покойный дядя-опекун записал за ним родовую дере-вню Арефино с

    35    душами и 310 дес. земли.

    Таким образом, юный декабрист начал свою самостоятельную жизнь с состо­янием в 193 рев. души в родной губернии при одном сельском хозяйстве, без винокурен, сукновален и пр{очих] доходных предприятий своих земляков и сосе­дей» (стр. 13 и сл.).

    В другом источнике находим дополнительные данные о земельных владениях семьи И. Д. Якушкина. После осуждения участников ТО * царь затребовал све­дения о «положении и домашних обстоятельствах ближайших родных всех тех преступников, кои... осуждены». В справке о Якушкине сообщалось: «Мать его,, вдова, титулярная советница Прасковья, живет Орловской губернии, в Ливенском уезде, на содержании зятя своего,, поручика Василия Воронца, имеющего 9 чело­век детей, 30 тысяч рублей долгу, а имения 67 душ в Ливенском уезде и 120 душ в Смоленской губернии. Жена Якушкина имеет двух детей; у нее общего с ее сестрою [П. В. Муравьевой] имения в Рославском уезде Смоленской губернии- 400 душ, из коих часть ее заложена в Московском опекунском совете. Сверх того, в Вяземском уезде до 200 душ крестьян. Родные тетки его, действительная стат­ская советница Решетова и девица Якушкина (живут в Рославском уезде), но крайности [нужды], то собственному показанию их, в отношении состояния своего никакой не имеют» (КА, 1926, № 2(15), стр. 199).

    Иван Дмитриевич Якушкин один из учредителей СС и СБ, член СО. Воспи­тывался сперва дома, в 1808 г. поступил в домашний пансион проф. А. Ф. Мерз*

    лякова (1778—1830). Вскоре был «произведен в студенты» Московского уни­верситета по словесному факультету; слушал лекции по литературе, философии,, общественным и естественным наукам. Сохранились записанные Якушкиным в 1809 г. лекции проф. Л. А. Цветаева (1777—1835) о правах знатнейших дре-в- них и новых народов и лекции по теории словесности (вероятно, Мерзлякова)

    1811   Г. (ГЦИА, Ч. 279, ОП. 1, № 3 и 4).

    В университете Якушкин был в близких дружеских отношениях с А. С. Гри­боедовым. Они были знакомы с детства и встречались после своих студенческих лет. В литературе о комедии его называют в числе прототипов Чацкого (Н е ч- кина, VII, 76, 137, 220, 338, 410, 496).

    Из университета И. Д. Якушкин, согласно его формулярному списку о службе, вынес следующие знания: «По-российски и по-французски читать и писать умеет, географии, математике и истории знает».

    В 1811 г. Якушкин поступил на службу в гвардейский Семеновский полк подпрапорщиком. Участвовал во всех крупных сражениях 1812—1814 гг. 26 авгу­ста 1812 г. при Бородине «находился в действительном сражении», за храбрость получил «знак отличия военного ордена № 16697» (ВД, III, 40 и сл.).

    Сохранилось пять с половиной страничек (малого формата) из «Дневника» Якушкина во время похода гвардии к границе в 1812 г. (ГЦИА, ф. 279, № 6)- Записи велись на французском языке; помечены числами с 18 по 22 и 30, без указания месяца. Содержание их отрывочное, состоит из отдельных фраз, занесенных в тетрадь для последующего изложения на их основе воспоминаний

    о походе.

    В одной записи отмечено, что Якушкин с Муравьевым (повидимому, с М. И. Муравьевым-Апостолом) несли знамена, что они проделали с И. Д. Щер­батовым и другими 30 верст по очень плохой дороге и т. п.

    Есть одна запись, свидетельствующая, что молодых семеновских офицеров, будущих членов ТО, занимали во время похода крупные политические события, происходившие в отечестве. В дневнике упоминается «предательство» (trahison) Сперанского. Из записи Якушкина не видно, как он и его товарищи отнеслись к эгим слухам. Но можно полагать, что мечтавшие о благе отечества офицеры не верили толкам, исходившим из реакционных кругов.

    За отличие в знаменитом сражении под Кульмом (в августе 1813 г.) Якуш­кин снова награжден орденом и железным крестом за храбрость. В формулярном описке, представленном при прошении Якушкина 1 сентября 1817 г. об ур<мьне- нии от службы, отмечено, что он «к повышенною достоин», а приказом 1 февра­ля 1818 г. уволен за болезнью от службы с чином капитана (ВД, III, 40 и сл.).

    Еще в 1816 г. И. Д. Якушкин, его сослуживцы по Семеновскому полису бра­тья Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы и С. П. Трубецкой совместно с

    А.   Н. и Н. М. Муравьевыми решили основать тайное общество. Высокопатрио- т и ческа я цель общества кратко, но выразительно и чрезвычайно содержательно
    определена самим И. Д. Якушкиным в его «Записках»: трудиться для блага России (см. стр. 11 и сл.). О своем участии в Тайном обществе И. Д. Якушкин рассказал в «Записках» и на следствии.

    Арестованный в Москве 9 января 1826 г., И. Д. Якушкин был доставлен в Петербург. О первом допросе, снятом с него генералом Аевашевым в присут^ ствии царя, он рассказал в своих «Записках» (62 и сл.). Там же и в Показа­ниях Якушкина — подробности о поведении его на следствии, О' пребывании з крепости, о жестоком обращении с ним и другими декабристами по приказу Николая.

    По данным следствия составлена была для царя следующая справка об И. Д. Якушкине: «Был в числе основателей Общества. В 1817 г., будучи томим несчастною любовью и готов на самоубийство, вызвался на совещании в Москве покуситься на жизнь покойного императора. Вскоре после того от Общества от­стал, но в 1819 г. снова присоединился к оному. В 1820 г. ездил в> Тульчин приглашать уполномоченных на съезд в Москву по делам Общества. По мнимом закрытии оного в 1821 г. ему дан был описок с устава для заведения Управы в Смоленской губернии, но в 1822 г., по обнародовании высочайшего указа об уничтожении тайных обществ всякого рода, он сжег список сей и более никаких сношений по Обществу не имел. В 1825 г., 16 или 17 декабря, услышал он о полученном из С.-Петербурга предварительном известии насчет возмущения. По­буждаемый чистосердечием, он сделал показание о словах штабс-капитана Муха­нова, говорившего при нем, что для опасения взятых под арест мятежников не­обходима смерть ныне царствующего государя; однако по исследовании оказа­лось, что слова сии были следствием горячего разговора, а не замысла. Он сна­чала явился человеком совершенно чуждым веры, но убежденный назиданием протоиерея, посещавшего арестантов, познал истины религии и душевно раскаял­ся» («Алфавит», 216 и сл.). О том, как «раскаялся» Якушкин после «назида­ния» протоиерея Мысловского, рассказал сам Иван Дмитриевич в «Записках» (75 и сл.)

    В «Списке лиц, кои по делу о тайных злоумышленных обществах» преданы были верховному уголовному суду, И. Д. Якушкин назван в числе членов Север­ного общества двадцатым. В «Росписи государственным преступникам, приговором верховного уголовного суда осужденным к разным казням и наказаниям», Иван Дмитриевич включен под № 22 в число «государственных преступников первого разряда», осуждаемых «к смертной казни отсечением головы». Приговор этот был представлен царю, который рассмотрел его 10 июля и признал «существу дела и силе законов сообразным». «Но силу законов и долг правосудия желая но возможности согласить с чувствами милосердия», Николай признал «за благо смягчить» наказание. Для Ивана Дмитриевича это «смягчение» выразилось — «по уважению совершенного раскаяния» — в замене смерти ссылкою «в каторж­ную работу на двадцать лет и потом на поселение».

    13     июля по приказу Николая повесили пять участников Тайного общества и подвергли обряду лишения чинов и званий остальных осужденных. Якушкину при этом поранили голову (см. дальше, стр. 575). Через месяц его отправили в Роченсальмскую крепость и сократили срок каторжных работ до 15 лет. В концг декабря 1827 г. Якушкина доставили в Читу (см. «Записки», 103), включив в число каторжан Нерчинских рудников («Алфавит», 431). В 1830 г. И. Д. Якуш- кнна вместе со всеми декабристами перевели из Читы в Петровский Завод, а в ноябре 1832 г. снизили ему срок каторги до 10 лет. Вследствие этого Иван Дмитриевич был в конце декабря 1835 г. «обращен на поселение». О пребывании Якушкина в Сибири—в его «Записках» (107 и сл.) и в Письмах (249 и сл.).

    По манифесту Александра II 26 августа 1856 г. И. Д. Якушкин получил право вернуться в Европейскую Россию, но вследствие болезни не мог сразу воспользоваться царской «милостью». Приехав в Москву в начале 1857 г., он был выслан оттуда по приказанию царя (см. стр. 447 и сл.) и поселился в деревне сзоего товарища по службе в Семеновском полку. Деревня находилась в болоти­стой местности, пребывание в ней оказалось гибельным для Ивана Дмитриевича. Болезнь его осложнилась, и 11 августа 1857 г. И. Д. Якушкин умер. Свои мате­риалистические воззрения И. Д. Якушкин сохранил до конца жизни: отказался исполнить перед смертью формальный обряд причащения.

    Приведу еще маленькую справку о потомстве И. Д. Якушкина. Старший сын его, Вячеслав Иванович, умер бездетным. Младший сын, Евгений Иванович, женился на Елене Густавовне Кнорринг. У них было несколько дгтей.

    Евгений Иванович Якушкин был крупным общественным деятелем 1860— 1900-х годов, участвовал в революционном обществе «Земля и воля» (1860-х го­дов). Был выдающимся научным деятелем в области обычного права.

    Старший сын Е. И. Якушкина, Вячеслав Евгеньевич (1856—1912), выдаю- щиися исследователь в области истории русского общественного движения и ли­тературы, был также крупным общественным деятелем. Он был одним из редак­торов дореволюционного академического издания сочинений А. С. Пушкина, имел ученую степень магистра русской истории, в 1906 г. был избран членом-коррес- пондентом Академии Наук по отделению русского языка и словесности. Опубли­ковал много статей и документов по истории декабристов.

    Второй сын Е. И. Якушкина, Евгений Евгеньевич (1860—1930) был препо­давателем в средней школе и Московском университете. Он был филологов. После Октябрьской революции опубликовал много документов по истории дека­бристов.

    Сын В. Е. Якушкина, правнук декабриста, Иван Вячеславович (род. в 1885 г.) — один из крупных ученых нашей страны в области сельского хозяйства. Ой—профессор Московской сельскохозяйственной академии им. Тимирязева, имеет звание академика. Кроме публикации обширных, специальных научных трудов, удостоенных в 1943 и 1948 гг. Сталинской премии, И. В. Якушкин часто
    выступает в центральной и местной печат/и со статьями научно-популярного со­держания. Он принимает также участие в общественной жизни, ревностно отстаи­вая интересы советской, мичуринской сельскохозяйственной науки. Заслуги- И. В. Якушкина отмечены правительством: он награжден орденом Ленина >г двумя орденами Трудового Красного Знамени.

    Другие потомки декабриста — его правнуки и праправнуки (доктор сельско­хозяйственных наук Ольга Вячеславовна Якушкина, кандидат биологических наук; Наталья Ивановна Якушкина и другие) — также активно работают в различных областях науки, литературы и советского строительстра

    С Штрайх.


    ПРИМЕЧАНИЯ К ЗАПИСКАМ

    К странице 7

    1    Рукопись мемуаров И. Д. Якушкина хранится в ЦГИА (ф. 279, оп. 1, № 8). Первая часть занимает л. 1—41, большого формата, записана под дикг товку автора его старшим сыном В. И. Якушкиным в 1854 г. Дошедшая до нас /р-укопись — чистовая, с самыми незначительными, по объему, поправками.

    2   Он — Александр Î.

    К странице 8

    ] Ф.-Ц. Лагарп (1754—1838), швейцарский государственный деятель. Ека­терина II вызвала его в Петербург для воспитания ее внуков Александра и Кон­стантина. Лагарп сочувствовал идеям французской буржуазной революции конца

    XVIII        в.

    2 Иван Николаевич Толстой (1792—1854), однополчанин И. Д. Якушкина, служивший с ним в Семеновском полку. В рукописи вместо слова «однокашник» (однополчанин)—ошибочно: «однопажник»; эта ошибка повторялась во всех предшествующих изданиях.

    К странице 9

    ■^Остальное, до конца абзаца, вычеркнуто цензурой в издании 1905 г.

    2   Декабрист Н. Р. Цебриков (1800—1866) рассказывал, что однажды Александр I встретил пехотный полк, за которым везли несколько телег с розга­ми. Царь подъехал к полковнику и крикнул: «Это безобразие!» Командир понял царский окрик так, что розги не нужны. Но Александр раздраженно объяснил ему: «Да нет, а прикажите воз прикрыть или ковром, или чем другим, чтобы -не было видно розог» («Новое время», заграничное издание, 1925, № 1400—401).

    К странице 10

    1 А.-К. Веллингтон (1769—1852), английский политический и военный деятель.

    К странице 11

    1    Первое ТО — Союз спасения, или истинных и верных сынов отечества (СС) — было задумано в самом начале 1816 г. Кроме названных в тексте, к СС вскоре присоединились М. Н. Новиков (1777—1825), М. С. Лунин (1783?— 1845) и Ф. П. Шаховской (1796—1829). Подробности — Нечкина (I); ср.: Семевск и й I, 417, 669 и сл.

    2    Устав СС был составлен П. И. Пестелем («Донесение», 15; ВД, I, 299 и сл.). По поводу показания одного из принятых Пестелем в ТО его спрашивали в СК, верно ли, что, принимая новых членов, он угрожал: «малейшая измена или нескромность наказаны будут ядом или кинжалом». На это Пестель ответил: «Сии угрозы не входили в правила Общества с самого времени уничтожения Первого союза [СС] в 1817 г. В Первом же обществе входили они в правила устава, будучи приняты из масонских статутов и форм. Может быть, что в раз­говорах об обществе и о целом ходе оного с самого его начала я о сих угроза* рассказывал»; но в данном частном случае Пестель с принимаемого «не клятву брал, а честное слово» (ВД, IV, 149 и 168).

    Задолго до основания CC А. Н. Муравьев был также, инициатором кружка, из которого не по образцу иноземных масонских лож, а на русской почве раз­вилось общественное дзижение первой четверти XIX в. Это «Священная ар­тель» — дружеский кружок будущих декабристов, основанный А. Н. Муравьевым и его близким другом И. Г. Бурцовым. Кружок возник в 1814 г. и существовал до осени 1817 г. (до похода гвардии в Москву). Членй «артели»: братья Мура­вьевы (Александр, Николай и Михаил), И. Г. Бурцов и братья Колошины (Петр и Павел). Постоянные гости и друзья «Священной артели» — четверо лицеистов: И. И. Пущин, В. Кюхельбекер, А. Дельвиг и В. Вольховский, а также Михаил Пущин, Алексей Семенов и Александр Рачинский. «Священная артель» в И1'вес1ной мере явилась колыбелью первой декабристской организации — Союза .спасения (Нечкина, II; печатается в ее новом исследовании «Декабристы>>,

    1951).

    В эгой связи следует- иметь в виду, что некоторые участники первых тайных обществ примыкали также к юношескому кружку, составленному знаменитым впоследствии русским военачальником, участником Отечественной войны 1812 г. и штурма Карса в 1828 г., покорителем Карса в 1855 г., Николаем Николаеви­чем Муравьевым (Карским; 1794—1866), младшим братом А. Н. Муравьева. Это было до войны 1812 г. «Как водится в молодые лета,— рассказывает Н. Н> Муравьев в своих «Записках»,— мы судим о многом, и .я, не ставя пре~
    грады воображению своему, возбужденному чтением «Общественного договора» Руссо, мысленно начертывал себе всякие предположения в будущем. Думал и выдумал следующее: удалиться чрез пять лет на какой-нибудь остров, населен­ный дикими, взять с собою надежных товарищей, образовать жителей острова и составить новую республику, для чего товарищи мои обязывались быть мне по­мощниками. Сочинив и изложив на бумагу законы, я уговорил следовать со мною Артамона Муравьева, Матвея Муравьева-Апостола
    тх двух Перовских., Льва и Василия, которые тогда определились колонновожатыми; в собрании их я про­читал законы, которые им понравились. Затем были учреждены настоящие собра­ния и введены условные знаки для узнавания друг друга при встрече... Меня избрали президентом общества, хотели сделать складчину, дабы нанять и убрать особую комнату по нашему новому обычаю-; но денег на то ни у кого не ока­залось. Одежда назначена была* самая простая и удобная: синие шаровары, куртка и пояс с кинжалом, на груди две параллельные линии из меди в знак равен­ства; но и тут ни у кого денег не оказалось, посему собирались к одному из нас в мундирных сюртуках. На собраниях читались записки, составляемые каж­дым из членов' для усовершенствования законов товарищества, которые по обсуж­дении утверждались всеми. Между прочим, постановили, чтобы каждый из чле­нов научился какому-нибудь ремеслу, за исключением меня, по причине возло­женной на меня обязанности учредить воинскую часть и защищать владение наше против нападения соседей. Артамону назначено быть лекарем, Матвею — столяром. Вступивший к нам юнкер конной гвардии Сенявин должен был за­няться флотом» (РА, 1885, № 9, стр. 25 и сл.).

    Названные у Н. Н. Муравьева члены кружка участвовали в войне 1812 г., впоследствии привлекались к делу декабристов. Вернувшись после Отечественной войны в Петербург, Н. Н. Муравьев снова устроил небольшой кружок, где «чи­тали, обсуждали читанное, мечтали», но в ТО, где были его братья и много близких родственников, Н. Н. Муравьев не вошел, так как вскоре был переве­ден на Кавказ.

    К странице 12

    1 О попытке И. Д. Якушкина уничтожить в своем имении рабство — дальше (стр. 27 и сл.).

    . К стр.анице 15

    1  Протест против военных поселений имел большое значение для развития среди солдат и крестьян брожения, которое создало почву для революционной пропаганды в армии. Ко времени восстания декабристов военные поселения на­считывали 90 батальонов в Новгородском округе, 12 батальонов в Могилевском,

    36     батлаьонов и 240 эскадронов в Слободско-Уюраинском, Екатеринослаеском и Херсонском округах, несколько десятков рот в других местностях.

    Литература о военных поселениях насчитывает много воспоминаний и рас^ сказов лиц, участвовавших в управлении ими, свидетелей возмущения поселян и зверской расправы с ними аракчеевских ставленников, а также специальных исследований по истории поселений. Из этой литературы отмечу сводку данных ■о военных поселениях в связи с движением декабристов у В. И. Семевского (Î, 167 и сл.) и книгу П. П. Естафьева — Восстание новгородских военных посе­лян, М. 1934; у обоих авторов указаны другие источники. Интересные документы

    о  поселениях — у Дубровина (I, стр. 212 и сл., 230 и сл., 244 и сл.).

    2   Этот абзац в издании 1905 г. был вычеркнут цензурой.

    К странице 16

    1 В издании 1905 г. этот абзац также вычеркнут цензуруй.

    К странице 18

    1 Вся остальная часть текста, почти до конца абзаца («и в заключение объявил... обществу»), отсутствует в издании 1905 г. по вине' цензуры.

    а В официальном сообщении СК, опубликованном 12 июня 1826 г., об этом заявлялось на основании показаний некоторых участников совещания: «Якушкин, который в мучениях несчастной любви давно ненавидел жизнь, распаленный в сию минуту волнением и словами товарищей, предложил себя в убийцы. Он в исступлении страстей, как кажется, чувствовал, на что решался. «Рок избрал меня в жертвы,— говорил он.— Сделавшись злодеем, я не должен, не могу жить, совершу удар и застрелюсь». Все прочие, хотя и поздно, устрашились или обра­зумились и остановили его» («Донесение», 16 и сл.; ср. Показания И. Д. Якуш­кина, стр. 476 и сл.). О «несчастной любви», упоминаемой в «Донесении» СК, подробно рассказано в письмах И. Д. Якушкина к его товарищу по Семеновскому полку И. Д. Щербатову за 1817—1819 гг. (стр. 207 и сл.).

    К странице 19

    1 СС был преобразован в СБ в 1818 г. Устав его составляли главным обра­зом Мих. Ник. Муравьев (1796—1866), впоследствии ренегат (Муравьев-веша- тель) и Петр Колошин (1794—1849); в составлении устава участвовали И. М. Муравьев, С. П. Трубецкой и др. (С е м е в с к и й, I, 421 и сл.; «Алфа­вит», 357; К р о п о т о в,. 215 и сл.). Один из списков устава хранится в ЦГИА («Собрание», ф. 48, № 10, стр. 1—47). На первой, титульной, странице выве­дено: «Устав Союза благоденствия, или Зеленая книга». Вторая часть заглавия дана уставу по цвету переплета, в который была вставлена подлинная рукопись. Устав был опубликован А. Н. Пыпиным (II, стр. 547 и сл.) под названием «Законоположение Союза благоденствия» (в последнее, пятое, издание этой ■книги, в 1918 г., «Законоположение» не включено).

    В тексте Пыпина имеются сравнительно с текстом ГЦИА некоторые незна­чительные разночтения и значительные отличия в подчеркивании слов и целых предложений. Список ГЦИА, повидимому, является копией того экземпляра устава СБ, который был представлен в 1822 г. Александру I генералом А. И. Черны­шевым (Семевский I, 427 и сл.). Царь давал его читать вел. кн. Констан­тину Павловичу в 1822 или 1823 г. («Былое», 1925, № 5, стр. 48). Экземпляр Чернышева, так же как и экземпляр ГЦИА, был снабжен параллельными сопо­ставлениями отдельных пунктов устава СБ с некоторыми местами, заимствован­ными из двух немецких книг об ордене иллюминатов: «Оригинальные [подлин­ные] писания ордена иллюминатов, книга I», Мюнхен, 1787 г. и «Полная история гонения иллюминатов в Баварии», соч. проф. А. Вейсгаупта, 1786 г. Сопо­ставления устава СБ с уставом иллюминатов сделаны во многих случаях произ­вольно. Они отсутствуют у Пыпина, но у него — в сносках — имеются парал­лельны© выписки из устава Тугендбунда (Союза добродетели). А. Н. Пыпин отметил важное умолчание в уставе СБ: в нем нет двух параграфов устава Ту­гендбунда — об освобождении его членами крепостных. Но, как видно из § 11 и 12 устава СБ, члены последнего должны были бороться с произволом помещи­ков по отношению к крестьянам. Известно также, что главной целью своей дея­тельности огромное большинство членов СБ считало уничтожение рабства в России.

    С. Г. Волконский сообщил на следствии о важной стороне деятельности членов ТО, не нашедшей отражения в уставе. Одною из целей СБ было уничто­жение жестокого обращения с солдатами и охрана их собственности (денег, за­работанных на посторонних работах) от расхищения (начальством). Н. Комаров говорил, что одною из задач СБ было распространение кроткого обращения в войсках с офицерами и солдатами (Семевский, I, 425).

    В ходе следствия возник вопрос о второй части устава СБ. В собственно­ручном «добавлении к вопросам» СК от 29 марта 1826 г.'С. П. Трубецкой (ко­торому приписывается работа над второй частью) сообщал: «Обещанная вторая часть «Зеленой книги» никогда не была написана, и занимались ли члены... сочинением сей второй части или определили, как ее написать, осталось мне не­известным» (ВД, I, 86). Более определенно говорил в тот же день на след­ствии Е. П. Оболенский: «Нашей управе известна была первая часть «Зеленой Книги»... О второй части мы были известны, что оная существует; но никто нам оную не объявлял и содержание даже оной никто из нас не знал» (там же, 252). Биограф М. Н. Муравьева положительно говорит, на основании рас­сказов родных последнего, что вторую часть «сочинил» Н. М. Муравьев (К ро п о т о в, 219).

    А.    Н. Муравьев показывал на следствии: «Вторая часть «Зеленой книги» сочинена была в Москве на весьма отдаленный случай умножения общества. Подлинного экземпляра не было и быть не могло, потому что она не была утверждена и даже не всем известно ее содержание. Черновой экземпляр был у
    князя Сергея Трубецкого; моего содействия в написании оной совсем не было.

    О   сей второй части я не упомянул в первом моем показании, потому что она не была ни утверждена, ни принята обществом, а была в виде проекта, в кото­ром можно было делать перемены и даже совсем уничтожить. Она не была прошнурована, как первая часть, и при ней не* было ни печати, ни подписи» (ВД,

    III, 24).

    Определенное показание об этом дал М. И. Муравьев-Апостол на допросе в СК 29 марта 1826 г. «Вторая часть Зеленой книги была составлена в 1818 году в Москве Александром Муравьевым, Бурцовым, Никитой Муравьевым. Она более клонилась к распространению мыслей о представительном правлении. Подлинный список хранился у Александра Муравьева» (ВД, IX, стр. 244).

    К странице 20

    1   Доломан (долман)—короткий гусарский плащ-полукафтан; ментик — короткая гусарская куртка с меховой опушкой.

    Павел Христофорович Граббе (1789—1875), офицер с 1805 г., участник войны 1807—1812 гг., член СБ. «При первом допросе отрицался от всякой принадлежности и даже знания о существовании общества»; на очной ставке «признался, что участвовал» в съезде 1821 г., фиктивно распустившем СБ, «содействовал разрушению сего общества и... старался изгладить не только из сердца, но... из самой памяти воспоминание сего кратковременного заблуждения... Поселено посадить на 4 месяца в крепость и потом выпустить» («Алфавит», 73). Успешно продолжал службу; в 1839 г.—генерал-адъютант; в 1853 г. предан военному суду за бездействие власти, но оправдался и через год ' возвращен в свиту царя; в 1866 г.— член Государственного совета и граф. См. еще в тексте (стр. 35 и сл.).

    Дружеские, сердечные отношения между Якушкиным и Граббе, основанные на единомыслии, сохранялись вплоть до событий 1825 г. Об этом свидетель­ствуют письма Граббе к Якушкину за 1823 и другие годы, а также стихотворе­ние Граббе, воспевающее Якушкина и его деревню Жуково. См дальше письмо Якушкина к Граббе (стр. 235 и сл.).

    К странице 21

    1    О своем «обращении» А. Н. Муравьев говорил также в СК (ВД, III, 8). Об этом см. ш т р а й х, I. Жена А. Н. Муравьева — Прасковья Михайловна (1790—1835), рожденная Шаховская, последовала за ним в Сибирь.

    К странице 24

    1    М. В. Нечкина в своей статье о Лорере отмечает неточность этого сообще­ния. Лорер вступил в ТО в 1823 г. («Записки», стр. 1.8);

    Кстранице 26

    1   Сельцо Жуково, Вяземского уезда, Смоленской губернии, находилось на речке Дыме (6 сажен ширины, 3 вершка глубины). В Жукове был господский деревянный дом с плодовым садом, была мучная мельница. Ближайшим соседом И. Д. Якушкина по Жукову мог быть артиллерийский майор А. И. Барышников. Он был совладельцем дяди декабриста С. А. Якушкина по деревне Арефиной, причисленной к Жукову. Барышникову принадлежало там 12 дворов с населе­нием в 85 крестьян: 44 мужчины, 41 женщина (Щепкина, 12). В Смолен­ской губернии был еще богатый помещик Дорогобужского уезда, полковник Барышников, родственник декабриста Н. В. Басаргина, щедро помогавший ему материально во время поселения в Сибири («Записки», 208). По предположе­нию М. В. Нечкиной, это один и тот же Барышников, друг А. С. Грибоедова. По данным семейных архивов, Барышников был членом СБ.

    2   В упомянутом выше стихотворении П. X. Граббе писал про деревню Якушкина — Жуково:

    Твой двор и сад и ветхий дом Устройства вид не представляли...

    Подъезда не было к крыльцу,

    Тропинка скромная извилась,

    И дева сельская к ключу

    Ходить чрез сад твой не страшилась.

    У большинства помещиков крестьяне не имели права проходить через усадьбу помещика.

    К странице 27

    1  См. дальше официальные письма И. Д. Якушкина о желании отменить раб­ство в своем имении (стр. 463 и сл.).

    2  Об этом Якушкин писал в июне 1854 г. М. Я. Чаадаеву и сыну Евгению 15 февраля 1850 г.

    К странице 28

    1   Резко отрицательный отзыв о С. А. Якушкине в связи с упомянутой здесь его помещичьей практикой — в «Воспоминаниях» родственницы декабриста

    А.   И. Колечицкой.

    К странице 29

    1   У Якушкина -т- описка: 1805.

    2   Проект И. Д. Якушкина 1819 г. представляет значительный интерес, как и отношение к нему правящих кругов российского дворянства в 20-х годах.

    XIX в. Счастливая случайность сохранила официальные документы по этому делу. Среди них упомянутые выше два заявления самого Якушкина (см. дальше, стр. 463 и сл.).

    3   И. А. Долгоруков (1797—1848) был весною 1817 г. в Берлине, откуда 12—24 мая сообщал Аракчееву (главному своему начальнику по артиллерийскому ведомству) о тамошнем «расположении умов: большинство народа дышет бес­покойным и неприязненным духом относительно к правительству... Ограничусь только желанием, чтобы пруссаки остановились в столь опасном пути» (Дубро­вин, I, 194 и сл.).

    К странице 30

    1 Н. И. Тургенев заявляет, что он старался помочь Якушкину в этом деле, но письма к Джунковскому не давал, так как не был знаком с последним (Письмо к редактору «Колокола», № 155, 1 февраля 1863 г.).

    К странице 31

    1   Виктор Павлович Кочубей (1768—1834), министр внутренних дел в 1802—1812 гг. и в 1819—1825 гг. Указ 1803 г. о вольных хлебопашцах издан при Кочубее, но по инициативе С. П. Румянцова (1755—1838).

    2    Н. И. Тургенев записал в «Дневнике» под 18 марта 1820 г.: «Якушкин, приезжавший сюда для того, чтобы получить позволение сделать своих мужиков воль­ными, не успел в своем предприятии. Министр внутренних дел сказал ему, чго мужики должны быть отпускаемы на волю не иначе, как с землею. Из таких отзывов, в которых видна или самая тупая нерассудительность, или неохота к освобож­дению, что можно заключать для будущего!» («Дневники», III, 225).

    Любопытное замечание находим, однако, в письме Н. И. Тургенева к брату Сергею (1792—1827) от 20 апреля 1820 г.: «Вся просьба Якушкина состояла в том, чтобы дозволить вольным теперь его мужикам нанимать у него землю» (Письма, 299).

    К странице 32

    1  См. об этом в письме к И. Д. Щербатову от 10 сентября 1819 г. (стр. 232).

    2   Взгляды И. Д. Якушкина в это время на крестьянский вопрос изложены также в его записке «Мнение смоленского помещика об освобождении крестьян от крепостной зависимости», составленной около 1820 г. и опубликованной в 1865 г. (см. стр. 464 и сл.).

    К странице 33

    1 В трех верстах от Жукова была деревня Каблукова (17 дворов, 93 муж­чины, 96 женщин, 279 дес. пашни). Крестьяне — на пашне (Щепкина, 14).

    К странице 34

    1 Рекрутские зачетные квитанции представлялись в комиссии по набору солдат (рекрут) вместо лиц, подлежавших приему в армию. В военную же служ­бу поступали охотники, которым выплачивалась часть цены квитанций. Иные помещики злоупотребляли этой системой: отдавали «провинившихся» в чем-либо крестьян в рекруты, получали за них зачетные квитанции, которые затем продавали.

    К странице 35

    1   Об этом — в Показаниях Якушкина (стр. 468).

    2   Михаил Федорович Орлов (1788—1842) — один из выдающихся людей первой четверти XIX в. Племянник екатерининского фаворита Г. Г. Орлова, он принадлежал к богатой и знатной семье, получил хорошее образование. В 1801 г. зачислен на службу в Коллегию иностранных дел. Отсюда перешел в 1805 г. в Кавалергардский полк. Участвовал в войнах с Наполеоном начиная с 1805 г., получал награды. Особенно отличился в Отечественной войне 1812 г., проявил военную распорядительность, храбрость, умелыми действиями помогал нашим вой­скам одержать успех в ряде сражений. Так же удачны были действия отрядов, которыми командовал. М. Ф. Орлов в сражениях 1813—1814 гг. за рубежом. Еще в 1812 г. Александр зачислил его в свою свиту; давал ему ответственные поручения.

    Разносторонне одаренный, Орлов действовал и как военный и как дипломат, всюду успешно. Участвуя во взятии Парижа в 1814 г.. он вел по поручению царя переговоры о капитуляции французской столицы и в Hai раду произведен в генералы. В 1820 г. назначен командующим 16 пехотной дивизии, штаб-квартира которой была в Кишиневе.

    Первое, документально установленное активное политическое выступление М. Ф. Орлова связано с проектом учреждения Ордена русских рыцарей (1814—1815). Но еще раньше, в августе 1808 г., он вместе со своим другом П. Д. Киселевым собирался подать Александру I записку о необходимости ре­форм в государственном управлении. «Проект представления» о такой необходи­мости сохранился в бумагах Киселева, но исследователь считает, что записка составлена Орловым, так как «некоторые утверждения записки поразительно сов­падают с уставом Ордена русских рыцарей» (Дружинин, IV, 36 и сл.).

    Обладая широким кругозором, интересуясь всеми сторонами общественной и государственной жизни, Орлов выступал с публичными речами в различных
    учреждениях, заводил с друзьями оживленную переписку по вопросам истории, обра­зования, политики и т. д. Речи и письма Орлова распространялись в тогдашнем обществе, возбуждали полемику, выходившую, вследствие полицейского досмотра на почте, за пределы круга друзей. Первая речь Орлова, дошедшая до нас в его собственноручном списке, произнесена 22 апреля 1817 г. в известном литера­турном объединении Пушкинской эпохи «Арзамас». Остроумными, язвительными выступлениями на своих заседаниях и? по возможности, в печати члены «Арза­маса», в котором участвовали А. С. Пушкин, его дядя В. Л. Пушкин, В. А. Жу­ковский, П. А. Вяземский, Н. М. Муравьев, Н. И. и А. И. Тургеневы и др., боролись с литературными староверами и политическими реакционерами во главе с А. С. Шишковым. В резких по существу выступлениях арзамасцев преобла­дала, однако, форма шутливого балагурства, снижавшая их общественно-полити­ческую ценность. В своей вступительной речи М. Ф. Орлов призвал членов «Арзамаса» к более серьезной деятельности: «Ожидаю того счастливого дня, когда общим вашим согласием определите нашему обществу цель достойнейшую ваших дарований и теплой любви к стране Русской. Тогда-то Рейн прямо обнов­ленный потечет в свободных берегах Арзамаса, гордясь нести из края в край, из рода в род не легкие увеселительные лодки, но суда, наполненные обильными плодами мудрости вашей и изделиями нравственной искусственности. Тогда-то просияет между ними дух отечественности и начнется для Арзамаса тот славный век, где истинное свободомыслие могущественной рукой закинет туманный кризис предрассудков за пределы Европы» («Арзамас», 206 и сл.); там же воспроиз­ведена автотипически заключительная часть речи (к стр. 210). Рейн — арзамас­ское прозвище М. Ф. Орлова.

    Познакомившись с Пушкиным по участию в «Арзамасе», Орлов особенно сблизился с ним в Кишиневе, куда поэт был выслан из Петербурга в 1820 г. за «вольномысленные стихи». Интересный отзыв Орлова о Пушкине с высокой оцен­кой его творчества — в письме к П. А. Вяземскому от 9 ноября 1822 г. (РА, 1884, кн. И, № 4, стр. 391 и сл.).

    Орлов обладал большим политическим темпераментом и огромным честолю­бием. «Я вижу славу вдали,— писал он сестре, когда вступил в СБ,— и, может быть, когда-нибудь я добуду немного ее». Тут же добавлял в соответствии с уставом СБ: «Жить с пользою для своего отечества и умереть оплакиваемый друзьями — вот что достойно истинного гражданина». Желая сестре с ее семьей «счастья и покоя», он себе просит у судьбы «жизни бурливой за родную страну» (Г е р ш е н з о н, 13 и сл.).

    К этому времени относится участие Орлова в объединении группы придвор­ных, крупных помещиков, для подачи Александру I заявления о постепенной отмене рабства крестьян.

    Этот шаг Орлова усилил раздражение Александра, вызванное его фронди­рующими выступлениями. Орлов лишился милости императора. Чтобы отдалить
    его от себя, царь назначил его начальником штаба корпуса в Киеве. Это было началом заката легальной политической карьеры Орлова (ОА, I, 457 и сл.).

    Но в Киеве Орлов не смирился. Здесь он был избран вице-президентом киевского отделения Библейского общества. Это была организация, пытавшаяся распространять среди населения нравственность чрез «священное писание». Впрочем, и это «просвещение» велось безуспешно. Орлов решил использовать Библейское общество для распространения в народе не «библейской» грамоты, а настоящей, в духе просветительства. 11 августа 1819 г. он произнес в киев­ском отделении Общества речь, получившую широкое распространение в списках. Она опубликована в 1891 г. в специальном малораспространенном издании («Сборник Русского исторического общества», т. 78, стр. 519—528).

    В этой речи Орлов восхвалял ланкастерскую систему взаимного обучения, которую он с большим успехом применял в войсковых частях. Речь Орлова произвела сильное впечатление в русском обществе, она распространялась в спис­ках, ее политическими намеками пользовались для агитации.

    В Киеве Орлову было тесно. Ему хотелось развернуть всю мощь своей пыл­кой натуры. Он писал П. Д. Киселеву, что в Киеве ему не к чему приложить всю свою энергию, жаловался на бездействие и скуку. Начальник штаба армии готов был помочь Орлову, но он хорошо знал своего друга и предупреждал его

    о  необходимости сдержать свои порывы, быть умереннее (PC, 1887, т. 51, № 7, стр. 231 и сл ). Считая, что он убедил Орлова, начальник штаба 2-й армии добился у Александра самостоятельного положения для своего друга. Орлова назначили начальником крупного воинского соединения—16-й пехотной дивизии. «Я, наконец, назначен дивизионным командиром,— писал он А. Н. Раевскому.— Иду на новое поприще, где сам буду настоящим начальником». Штаб-квартира 16-й дивизии была в Кишиневе.

    10 июля 1820 г. М. Ф. Орлов выехал из Киева. Побыл в Тульчине, где беседовал с Пестелем и Юшневским о делах ТО. В конце месяца приехал к месту своего нового служения.

    Вся жизнь в Кишиневе пошла- по-иному. Первым делом назначение нового 'начальника дивизии отразилось на солдатах. Строгими приказами генерал запре­тил обращаться с рядовыми; солдатами, как с преступниками, нарушившими режим каторги. Приказы Орлова по дивизии распространялись в списках не только в других частях армии, но и в широких кругах общества. Два из них опублико­ваны в 1906 г. («Былое», 1906, № 7, 310 и сл.).

    Среди изданных Орловым «положительных правил» для офицеров имеется «Секретная инструкция» от 13 ноября 1820 г. В ней начальник дивизии объ­являл: «Воля моя тверда, и ничто от предмета моего меня не отклонит. Терзать солдат я не намерен: я предоставляю сию постыдную честь другим начальни­кам, кои думают более о собственных своих выгодах, нежели о благоденствии защитников» Отечества... Я уверен, что в скором времени воспоследует совершенное
    преобразование дивизии»
    (Базанов, I, 58). «Другие начальники», которым Орлов предоставлял «постыдную честь», ополчились на него. Было исполь­зовано все: деятельность В. Ф. Раевского под покровительством начальника дивизии, его речи, политические письма. Киселев больше не поддерживал Орлова, выдал его Закревскому. Орлова отстранили от командования, зачислили «состоять по армии» —■ сдали в архив.

    К странице 36

    1  Алексей Петрович Юшневский (1786—1844), генерал-интендант 2-й армии,, ближайший друг Пестеля, один из главных деятелей Южного общества, член СБ. «Разделял цель — введение республиканского правления с истреблением царствующего . дома... Исправлял в слоге «Русскую Правду» Пестеля... По тому уважению, коим пользовался в гражданском отношении, служил для многих соблазном присоединиться к Обществу» («Алфавит», 214). Присужден «к смертной казни отсечением головы». По «чувству милосердия» Николай I решил «сослать» его «вечно в каторжную работу» и постепенно сокращал этот срок. В 1839 г. Юшневский «обращен на поселение».

    Н. И. Лорер, близко знавший А. П. Юшневского, дает в своих «Записках» интересную характеристику его как выдающегося участника заговора: «Юшнев­ский пользовался отличной репутацией человека с большими сведениями, серьез­ного, бескорыстного, практического... Он был.,, добродетельный республиканец,, никогда не изменявший своих мнений, убеждений, призвания. Он много способ­ствовал своими советами Пестелю к составлению «Русской Правды» (стр. 76 и сл.). Лорер приводит примеры осторожности Юшневского, его благоразумия. Действительно, когда Юшневский находился в Петровской каторжной тюрьме, его пытались сделать главным объектом жандармской провокации по раскрытию нового заговора, якобы составленного декабристами после осуждения. Юшневский сразу понял провокацию и не поддался ей (см. Ш т р а й х, II, III, IV, с иллю­страциями, в числе которых — подложный диплом участника нового заговора, на писанный от имени Юшневского). Его жена Мария Казимировна последовала за ним в Сибирь, откуда Николай I не выпускал ее и после смерти Юшневского, вплоть до 1855 г. О Юшневском — у Белоголового (6 и сл.).

    2  Павел Дмитриевич Киселев (1788—1872), начальник штаба 2-й армии при главнокомандующем П. X. Витгенштейне (1768—1842), который «мало зани­мался службою, предоставляя все управление армией начальнику штаба... Главно­командующий ни во что почти не мешался» (Басаргин, 4 и сл.). Витгенштейн и Киселев высоко ценили П. И. Пестеля и любили его; благодаря этому он мог широко развернуть деятельность ТО на юге. Киселев выдвигал Пестеля перед высшими правительственными кругами, давая ему ответственные дипломатические поручения и проведя, вопреки нежеланию других влиятельных лиц, назначение его командиром Вятского полка.

    Письма Пестеля к Киселеву характеризуют их взаимоотношения, показывают степень близости командира Вятского полка к начальнику штаба 2-й армии- Большой интерес представляет письмо Пестеля из Тульчина от 19 июля 1821 г., когда он был еще адъютантом главнокомандующего, а Киселев находился в Ки­шиневе для секретного расследования революционной деятельности В. Ф. Раев­ского. Оно показывает, как ошибался Киселев, когда писал дежурному генералу главного штаба А. А. Закревскому в ответ на предупреждение последнего, чтобы он остерегался Пестеля: «Я ему надел узду и так ловко, что он к ней привык:, и повинуется. Конь выезжен отлично, но он с головою и к делу очень способен». Несмотря на повторные советы Закревского в том же роде и собственное при­знание Киселева, что он «без дальних изворотов» заявил Витгенштейну и самому Пестелю, что расходится с последним во взглядах на «нравственность», началь­ник штаба армии продолжал выдвигать адъютанта главнокомандующего на ответ­ственную должность командира полка. Узду фактически надевал подполковник Пестель на генерал-адъютанта Киселева: «Генерал, образ действий вашего пре­восходительства в отношении меня таков, что для меня является истинным удовольствием сказать во всеуслышание, что благодарность, которою я вам обязан, очень велика, и мне приятно это сказать, так как слова эти служат истинным выражением моих чувствований. Фраза: уничтожить артикул, касаю­щийся подп. Пестеля, не причинила мне ни малейшей неприятности. Я уже слишком привык к неприятностям по службе, чтобы обращать на них какое- нибудь внимание. Я совершенно равнодушен ко всему неприятному, что может со мною случиться; но взамен этого я бесконечно чувствителен к малейшему знаку внимания и дружбы, и вот почему письмо, которое вы изволили написать мне из Кишинева, доставило мне в тысячу раз более удовольствия, чем сколько' неприятностей причинило содержание приложенной к нему бумаги Закревского^ Мне очень тяжело, что вы потратили еще несколько слов в мою пользу. Дело> не стоило того... Но что представляется мне забавным в этой истории, так это то, что я с самого ее начала рассказал, Ивашеву то, что произойдет и очень боюсь, что и в настоящем случае мои предположения также осуществятся. Вы увидите, что г. Кромин, благодаря своему покровителю, станет 30 августа генералом. Желаю ему всевозможного счастия, однако не хотел бы служить ступенькою для него. В таком случае, может быть, согласятся дать и мне полк, но, вероятно, без чина полковника. Возможно, что в одно и то же время полу­чит повышение и Ностиц, потому что он является пятым, как мне пишет. При таком предположении, мое назначение в Вятской полк, в то время как я буду самым старым из старших офицеров Смоленского полка, станет но­вого рода унижением. Это будет иметь вид, что меня нашли неспособным командовать кавалерийским полком и выбросили вон, чтобы очистить место другому. Согласитесь, что это не из приятных» («Памяти декабристов», III,. 158 и сл.).

    Киселев повиновался узде, нажал -на Закревского. 1 ноября Пестель был произведен в -полковники, через две недели получил полк. Поблагодарив гене­рала, Пестель стал добиваться увольнения негодных ему офицеров и привлечения таких, которые помогли бы ему преобразовать запущенный полк. В февральском письме 1822 г. он, «чтобы не изменять своей старой привычке располагать все по цифрам», сообщает начальнику штаба «по пунктам» все, касающееся устрой­ства полка. Солдаты, по вине прежнего командира, «не имеют представления

    о  том, что такое военное обучение. Все спит глубоким сном... Полк должен быть освежен, без этого есть отчего повеситься» (стр. 167 и сл.).

    Пестель добился от Киселева всего, чт(. ему нужно было: начальник штаба хотел оправдать перед Александром I свой выбор. Благодаря генерала за ис­полнение его требований, Пестель спустя несколько месяцев пишет Киселеву: «Солдаты и офицеры... теперь все очень хорошо знают, что такое суровость. Но так как одной суровости мало, чтобы наладить как следует дело службы, то я даю клятву, что вы найдете полк в таком состоянии, которое позволит вам дать моим офицерам доказательство, как после дождя наступает хорошая погода. Поднять в них чувство долга, добиться от них самих некоторого доверия к себе, это — один из наиболее действительных способов, чтобы совершенно улучшить полк». Что касается солдат, то, «по их собственным словам, они никогда не ви­дели столько заботы о себе. Их пища превосходна, так как я из собственных моих средств даю им тройную порцик каши. В настоящее время, в добавление к этому, будет отпускаться и говядина. Таким образом, единственной причиной является перемена системы» (стр. 183 и сл.).

    3   Участники ТО, служившие во 2-й армии при Киселеве, почти все в своих воспоминаниях заявляют, подобно Якушкину, что начальник штаба знал о существовании ТО, но смотрел на это сквозь пальцы, требуя только от них добросовестного отношения к служебным обязанностям. Однако сам Киселев в официальной и частной переписке с руководящими правительственными кругами всегда с осуждением отзывался о «либеральных заблуждениях» не только моло­дых офицеров, но и таких своих личных друзей, товарищей по службе, как гене­рал М. Ф. Орлов. На допросах в СК декабристы говорили, что Киселев по­стоянно делал им внушения о необходимости заниматься исключительно служеб­ными делами. В этом отношении характерно показание С. Г. Волконского от 9 марта 1826 г.: «Генерал-адъютант Киселев не только в 1825 г., но с самого, могу сказать, начала служения моего во 2-й армии, неоднократно отклонял меня входить в связи дружбы с Пестелем, как с человеком ненадежным в таковых сношениях... Киселев... советовал мне прекратить мои дружеские связи с Давы­довым, как с человеком, который, по неосторожности своих разговоров, уже на замечании у правительства». Подчеркнув, что эти советы Киселева основаны на их 20-летней дружеской связи, Волконский продолжал: «Служба же и образ мнений г.-а. Киселева порукою, что, будь хоть малая была польза государствен­
    ная, он бы пожертвовал дружбою для оной». И закончил уверением, что Киселев не имел «какого-либо понятия» о действиях ТО (КА, 1925, т. 9, стр. 223). После освобождения из Сибири Волконский вспомнил какой-то свой разговор с Киселевым незадолго до восстания 1825 г. «Послушай, друг Сергей,— сказал Киселев,— у тебя и у многих твоих тесных друзей бродит в уме бог весть что; ведь это поведет вас в Сибирь... уклонись от всех этих пустяшных бредней, которых столица в Каменке..., выпутайся из этого грозящего тебе исхода; повто­ряю: это пахнет Сибирью, послушайся давнишнего и теперешнего твоего друга!» («Записки», 425).

    Киселев не только «с удовольствием слушал здравые, но нередко резкие суждения Пестеля» (Басаргин, I, 11; см. еще у него по указателю). Доказа­тельством его глубокого уважения к Пестелю служит то, что он бережно хранил всю жизнь письма командира Вятского полка, устанавливающие их близость не только в порядке служебных отношений.

    4  Владимир Федосеевич Раевский (1795—1872), член СБ. Сын крупного курского помещика, предводителя дворянства, он воспитывался в Московском университетском пансионе; в 1811 г. поступил в военную школу и в мае 1812 г. выпущен офицером в артиллерию. Участвовал в 11 сражениях; по изгнании Наполеона из России был в заграничных походах; получал награды за отличия; в 25 лет он — майор.

    Раевский вернулся из походов убежденным революционером. О том, как это произошло, он сообщал сестре в автобиографическом письме от 21 мая 1868 г.: «Сотни тысяч русских своею смертью искупили свободу целой Европы. Армия, избалованная победами и славою, вместо обещанных наград и льгот, подчинилась неслыханному угнетению. Военные поселения, начальники такие, как Рот, Шварц, Желгухин и десятки других, забивали солдат под палками; крепостной гнет крестьян продолжался, боевых офицеров вытесняли из службы... усиленное взы­скание недоимок, увеличившихся войною, строгость цензуры, новые наборы рекрут и проч. и проч. производили глухой ропот... Власть Аракчеева, ссылка Сперанского... сильно встревожили, волновали людей, которые ожидали обновле­ния, улучшений, благоденствия, исцеления тяжелых ран своего отечества... И вот причины, которые заставили нас высказаться так решительно и безбоязненно: дело шло о будущности России, об оживлении, спасении в настоящем» (РС, 1902, т. III, стр. 601 и сл.).

    По службе в Кишиневе Раевский близко сошелся с начальником дивизии, членом ТО, генералом М. Ф. Орловым, который поручил ему наведывать воен­ными школами взаимного обучения для юнкеров и рядовых солдат. Здесь Раевский действовал в соответствии с самым широким, революционным толко­ванием духа устава СБ. Деятельность Раевского была прервана 6 февраля 1822 г. его арестом. Раевского обвиняли в том, что «для обучения солдат и юнкеров, вместо данных от начальства печатных литографических прописей и разных
    учебных книг, он приготовил свои рукописные прописи, поместив в оных слова:
    свобода, равенство, конституция, Квирога, Вашингтон, Мирабо; при слушании юнкерами уроков говорил: «Квирога, будучи полковником, сделал в Мадриде революцию и когда въезжал в город, то самые значительные дамы и весь народ вышли к нему навстречу и бросали цветы к ногам его; и Мирабо был тоже участником во французской революции и писал много против государя; и что конституционное правление лучше всех правлений, а особливо нашего монархиче­ского, которое хоть и называется монархическиму но управляется деспотизмом... В географических тетрадках юнкерской школы, под заглавием о постановлениях, названо правление конституционное самым лучшим, новейшим; в отобранных у Раевского бумагах найдена одна черновая, в коей написано, что блаженной памяти государь император медлит дать конституцию народу русскому и миллионы скрывают свое отчаяние до первой искры. Сверх того, Раевский во время коман­дования 9-ю ротою толковал офицерам и нижним чинам о равенстве и консти­туции, говоря, что между солдатами и офицерами не должно быть различия, а должно быть равенство и что природа создала всех одинаковыми... Когда узнал Раевский о случившемся в лейб-гвардии в Семеновском полку происшествии, то при офицерах и нижних чинах 32-го Егерьского полка, равно и в дивизионной юнкерской школе, одобряя буйственный поступок солдат Семеновского полка, называл их молодцами... При собрании роты, объявляя нижним чинам о проис­шествии Семеновского полка, говорил: «Придет время, в которое должно' будет, ребята, и вам опомниться»... Во время командования 9-ю Егерьскою ротою и управления школами потворствовал нижним чинам, обращаясь с ними фамильяр­но и по-дружески; целовал их и себя заставлял целовать, нюхал с ними табак и сам их оным потчивал, советовал прочим офицерам обходиться с ними подоб­ным образом и, толкуя о тиранстве и варварстве, говорил при офицерах «что палки противны законам и природе и кто нижних чинов наказывает, тот злодей»» (Доклад И. И. Дибича, 1827 г.; см. Щеголев, I, 59 и сл ).

    Кроме политической агитации, Раевский вел в заведуемых им школах про­паганду, направленную против сказок о сотворении мира божественным велением, носившую явно материалистический характер. Он объяснял солдатам, что «зем­ля наша обращается около солнца и, обращаясь около * солнца, обращается также около своей оси. Осью мира называется мысленная линия, проведенная сквозь центр земли от одного полюса к другому. Полюсами называются две противо­положные точки, около которых кажется обращается небо. Один из них нахо­дится на севере, другой на юге». Эго из конспекта Раевского, в котором наме­чена также программа устных бесед с солдатами: «Сказать о человеке в перво­бытном состоянии или при рождении. Представить человека как животного, имею­щего ум, дар слова и душу, которые влекли его к совершенствованию языка» Сообщал он также солдатам о происхождении религии, о разных ее системах

    (Базанов, I, 103).

    Арестовали Раевского за четыре года до восстания, держали в разных кре­постях около шести лет. Доносов и показаний о его революционной пропаганде было много, определенных улик не могли добиться. Только после декабрьских событий 1825 г. его предали военному суду как участника ТО. и сослали на поселение.

    В цитированном выше письме к сестре Раевский сообщал: «Брат твой преж- де других (по неясному подозрению только) был арестован и заключен в кре­пость Тираспольскую. Тайна оставалась тайною, и только 14 декабря 1825 г. она объяснилась на Сенатской площади. Из Тирасполя я был отправлен в креп1[ость] Петропавловскую, по решении дела протестовал, меня отправили в Царство Польское в креп[ость] Замосць, а 1827 г. октября 25 участь моя была решена,— через месяц на почтовых меня отправили в Сибирь на поселение. После шестилетнего крепостного заключения я, наконец, дышал свежим возду­хом, видел людей, мог говорить с ними, мне дозволяли обедать на постоялых дворах, ночевать не в тюрьме, не под замком; чиновники и офицеры, которые назначались губернаторами тех губерний, через которые я проезжал, обходились со мною не только вежливо, но с непритворным уважением. Я потерял чины, ор­дена, меня лишили наследственного имения, но умственные мои силы, физиче­ская крепость, мое имя оставались при мне. После жизни военной и тюремной, с 1827, или, вернее, 1828, года, начинается жизнь ссыльная. Вот уже 40 лет, как я в Сибири». В 1856 г. Раевский был восстановлен во всех правах, полу­чил разрешение вернуться в Россию. Воспользовался он этим только в 1858 г., поехал в Петербург и Москву для свидания с родными и друзьями. В том же году вернулся в Сибирь, в село Олонки, близ Иркутска. Там умер и похоронен.

    В.   Ф. Раевский был талантливым поэтом. Его стихотворения опубликованы в разное время в периодических изданиях. Часть собрана в книге В. Г. Базано­ва; самые яркие революционные — в публикациях П. С. Бейсова, в сборниках Б. С. Мейлаха и др.

    В Кишиневе Раевский близко сошелся с А. С. Пушкиным. Эта дружба, го свидетельству мемуаристов, имела большое влияние на великого поэта. Раевский «очень много способствовал к подстреканию Пушкина заняться положительнее историей и в особенности географией... Пушкин... искал выслз'шивать бойкую речь Раевского... Когда шел разговор о каких-либо науках, в особенности географии и истории, Пушкин хладнокровно переносил иногда довольно резкие выходки со стороны» Раевского, «занятый только мыслью обогатить себя сведениями... Бе­седы... с Раевским... дали толчок к дальнейшему развитию научно-умственных способностей Пушкина по предметам серьезных наук» (Л и п р а н д и, 1950, стр. 254, 280 и др.).

    Это подтверждает биограф Пушкина: «Исследователь русской литературы со вниманием остановится на отношениях Раевского к Пушкину... отметит влияние политического агитатора и заговорщика на поэта-художника... Эпизод его отно­
    шений к В. Ф. Раевскому — одна из наиболее интересных и значительных стра­ниц истории кишиневской жизни; поэта»
    (Щеголев, I, 9, 34 и сл.). К влиянию бесед Раевского с Пушкиным относит Щеголев строфы в кишиневском послании Чаадаеву, где великий поэт говорит, что он учится, чтоб «в просвещении стать с веком наравне» (стр. 42). То же говорит другой исследователь творчества великого поэта: «Интерес Пушкина к русской истории... в годы южной ссылки был подкреп­лен Раевским» (М. А. Цявловский, «Временник» VI, 43).

    Политические очерки Раевского «О солдате», «О рабстве крестьян», его по­литические письма опубликованы в советское время (у Базанова, у Бейсова, в сб. «Декабристы», XI; КА, 1925, № 6). Кроме названных источников, см. еще его биографию у Щеголева (I).

    К странице 37

    1   И. Г. Бурцов заявил об этом на допросе в СК, рассказав, конечно, о Ки­селеве. Имя его, кроме того, упоминалось в СК. Приехав в январе 1826 г. в Пе­тербург, Киселев пытался рассеять скопившиеся вокруг него тучи. 16 января он писал Николаю I, что «с горестным чувством узнал о подозрении» в сочувствии заговорщикам (Заблоцкий-Десятовский, I, 249 и сл.). Не помогло. Тогда Киселев написал на имя Витгенштейна обширную исповедь для передачи царю (письмо от 4 марта 1826 г.). Здесь он заявлял, что сделался жертвой дву­личия Пестеля и других офицеров, которым доверял, и что только донос Май- бороды раскрыл ему глаза. Что касается списка членов ТО, о котором показы­вал Бурцов, то Киселев в свое время ведь говорил об этом Витгенштейну. Оба они тогда не придали списку значения, так как сам Сабанеев, приславший его Киселеву, сообщал, что все это неважно (там же, IV, 37 и сл.).

    Яркая характеристика Киселева — в послании Пушкина к А. Ф. Орлову (1819):

    На генерала Киселева Не положу своих надежд,

    Он очень мил, о том ни слова,

    Он враг коварства и невежд;

    За шумным, медленным обедом Я рад сидеть его соседом,

    До ночи слушать рад его;

    Но он придворный: обещанья Ему не стоят ничего.

    2   См. Семевский, I, 544, 550.

    К странице 38

    1   «Александр I, заранее извещенный о предприятии Орлова, призвал своего любимца и потребовал составленную им записку. Орлов, видя, что дело их при­
    няло дурной оборот и не желая выдавать соучастников, отказался представить требуемый документ, за что и был удален в Киев»
    (Сайтов, ОА, I, 457 и сл.).

    К странице 40

    1   Василий Львович Давыдов (1792—1855), единоутробный брат героя) 1812 г. ген. Н. Н. Раевского старшего (1771—1829), отца жены М. Ф. Орлова и жены С. Г. Волконского, служил в гусарах с /1808 г., участвовал во всех вой­нах с Наполеоном; ранен под Кульмом и Лейпцигом. Член СБ и видный деятель ЮО. «Соглашался на введение республики с истреблением государя и всего цар ствующего дома... Однако в 1825 г. не одобрял предложения о начатии возму­тительных действий... знал о порывах Сергея Муравьева к возмущению... Осуж­ден в каторжную работу вечно» («Алфавит», 76). Умер на поселении в Сибири. Жена его, Александра Ивановна, последовала за ним в Сибирь. После смерти Давыдова семья его вернулась в Россию.

    2              В имении Давыдовых Каменка Пушкин пробыл с ноября 1820 г. до марта

    1821     г.; встречался там с членами ТО, присутствовал при их беседах револю­ционного содержания. 4 декабря 1820 г. он писал Н. И. Гнедичу из Каменки: «Теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского. Время мое протекает между аристо­кратическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше... разнообраз­ная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любо­пытных для незнакомого наблюдателя... много острых слов, много книг». В посла­нии В. Л. Давыдову (1821) Пушкин вспоминал:

    Тебя, Раевских и Орлова,

    И память Каменки любя...

    Когда и ты, и милый Врат,

    Перед камином надевая Демократический халат,

    Спасенья чашу наполняли Беспенной, мерзлою струей И за здоровье тех и той До дна, до капли выпивали...

    ...мы счастьем насладимся,

    Кровавой чашей причастимся...

    Те — деятели революции в Неаполе. Та — свобода, революция.

    К странице 41

    1  Александр Львович Давыдов (1792—1855), брат декабриста, владелец Kv* менки; был равнодушен к беседам членов ТО, собиравшихся в его доме. Пушкин»

    посвятил ему в 1824 г. послание («Нельзя, мой толстый Аристип...») Его жене. Аглае Антоновне, дочери герцога Граммон, поэт посвятил две эпиграммы (1821 и 1822); их дочери Адели посвящено послание (1822). Впоследствии она уехала в Париж и поступила там в католический монастырь.

    2   Из комментируемого текста, вопреки мнению некоторых дореволюционных -пушкинистов, видно, что Якушкин сообщает названия произведений Пушкина, которые вообще распространялись до восстания 1825 г. Якушкин перечисляет здесь и те произведения Пушкина, которые еще не были созданы в 1820 г.

    К странице 42

    1    «Первый, бесценный друг» поэта, его лицейский товарищ И. И. Пущин рассказывает в своих «Записках» о вступлении в Тайное общество (Союз спасе­ния) по окончании лицея: «Эта «высокая цель жизни самой своей таинственностью и начертанием новых обязанностей резко и глубоко проникла душу мою; я как -будто вдруг получил особенное значение в собственных своих глазах: стал вни­мательнее смотреть на жизнь во всех проявлениях буйной молодости, наблюдал за собой, как за частицей, хотя ничего не значущею, но входящею в состав того целого, которое рано или поздно должно было иметь благотворное свое действие. Первая моя мысль была открыться Пушкину: он всегда согласно со мною мыслил

    о   деле общем, по-своему пропоеедывал в нашем смысле — и изустно, и письмен­но, стихами и прозой... Тогда везде ходили по рукам, переписывались й чита­лись наизусть его «Деревня», «Ода на свободу», «Ура! В Россию скачет...» и дру­гие мелочи в том же духе. Не было живого человека, который не знал бы его сти­хов» («Записки», 1937, стр. 65 и сл.).

    В одной из рукописей декабриста Д. И. Завалишина имеется следующее свидетельство: «Можно наверное сказать, что по крайней мере 9/ю, если не "/юо тогдашней молодежи первые понятия о безверии, кощунстве и крайнем приложении принципа, что «цель оправдывает средства», т. е. крайних револю­ционных мер, получили из его стихов. Самое достоинство стиха... содействовало распространению кощунственных и революционных идей, и если не все прила­гали их к делу, то все знакомы были с ними по Пушкрну... В наше время едва ли был какой взрослый воспитанник, который не списывал и не выучивал наизусть этих стихотворений» (Гессен, I, 198; ср. «Литературный Ленинград», 1934, № 62). «Кощунственные», по Завалишину,— антицерковные; цитирован­ный рассказ он писал много десятилетий спустя после 14 декабря, когда стал сотрудником реакционных изданий и положение обязывало его к таким опреде­лениям. Но сущность его сообщения подтверждается показаниями огромного боль­шинства декабристов, заявлявших на следствии, что революционные стихи Пуш­кина оказали большое влияние на формирование их мировоззрения. Много таких «оказаний, извлеченных из архивных документов, приведено в исследовании М. В. Нечкиной на рассматриваемую тему (III).

    Определенное заявление о распространении «вольнодумных» стихотворений

    А.   С. Пушкина и влиянии их на развитие революционных идей — в показаний М. П. Бестужева-Рюмина от 5 апреля 1826 г.: «Вольнодумческих сочинений Пуш­кина столько по полкам, что это нас самих удивляло» (ВД IX, стр. 118; ср. там же, стр. 49).

    2   Александр Николаевич Раевский (1795—1868), старший сын героя 12-го года; участвовал в кампаниях 1810—1814 гг. Арестован вместе с братом Нико­лаем (1801—1843) по доносу И. О. Витта, будто они хотели «заразить Чер­номорский флот». Оба доставлены в Петербург 5 января 1826 г. и признаны не­виновными. 17 января их освободили «с аттестатами» («Алфавит», 160). Оба — друзья Пушкина, играли ту или иную роль в его личной и творческой жизни.

    Известно, что А. Н. Раевский — герой пушкинского стихотворения «Демон» (1823). Об этом стихотворении существует в пушкинской литературе много за­мечаний и рассуждений, но его содержание, как заявляет Б. С. Мейлах, «не бы­ло до сих пор раскрыто». Пушкин «многозначительно» писал о Раевском, что «му «предназначено, может быть, управлять ходом весьма важных событий» («Новое о политической эволюции Пушкина», «Литературная газета», 1936,

    5     июля). Сводка сообщений современников о Раевском, его собственные выска­зывания о деле декабристов в связи с арестом мужа его сестры, С. Г. Волкон­ского— у Гершензона (стр. 44 и сл.). Н. И. Лорер приводит в своих записках смелый ответ А. Н. Раевского на упрек Николая I, почему он нарушил присягу и не донес о существовании ТО: «Государь. Честь дороже присяги: нарушив пер­вую, человек не может существовать» (стр. 202).

    К странице 43

    1    И. И. Пущин рассказывает: «Не знаю, к счастью ли его, или к несчастью, он не был тогда [в 1817 г., по окончании Лицея] в Петербурге, а то не ручаюсь, что в первых порывах, по исключительной дружбе моей к нему, я, может быть, увлек бы его с собою. Впоследствии, когда думалось мне исполнить эту мысль, я уже не решался вверить ему тайну, не мне одному принадлежавшую, где ма­лейшая неосторожность могла быть пагубна всему делу. Подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадежными пугали меня. К тому же в 1818 г., когда часть гвардии была в Москве по случаю приезда прусского короля, столько было опрометчивых действий одного члена общества, что признали необходимым делать выбор со всею строгостью, и даже несколько лет спустя объявлено было об уничтожении общества, чтобы тем удалить неудачно принятых членов. На этом основании я присоединил к союзу одного Рылеева, несмотря на то, что всегда был окружен многими разделяющими со мной мой образ мыслей.

    Естественно, что Пушкин, увидя меня после первой нашей разлуки, заметил во мне некоторую перемену и начал подозревать, что я от него что-тю скрываю. Особенно во время его болезни и продолжительного выздоровления, видаясь чаще

    обыкновенного, он затруднял меня опросами и расспросами, от которых я, как умел* отделывался, успокаивая его тем, что он лично», без всякого воображаемого им общества, действует как нельзя лучше для благой цели...

    Самое сильное нападение Пушкина на меня по поводу общества было, когда он встретился со мною у Н. И. Тургенева, где тогда собирались все желавшие участвовать в предполагаемом издании политического журнала. Тут между про­чими были Куницын и наш лицейский товарищ Маслов. Мы сидели кругом большого стола. Маслов читал статью свою о статистике. В это время я слышу, что кто-то сзади берет меня за плечо». Огладываюсь — Пушкин! «Ты что здесь делаешь? Наконец, поймал тебя на самом деле»,— шепнул он мне на ухо и про­шел дальше. Кончилось чтение. Мы встали. Подхожу к Пушкину, здороваюсь с ним; подали чай, мы закурили сигареты и сели в уголок. «Как же тьг мне никогда не говорил, что знаком с Николаем Ивановичем? Верно, это ваше общество в сборе? Я совершенно нечаянно зашел сюда, гуляя в Летнем саду. Пожалуйста, не секретничай; право, любезный друг, это ни на что не похоже!» 'Мне и на этот! раз легко было без большого обмана доказать ему, что это совсем не собрание общества, им отыскиваемого, что он может опросить Маслова и что я сам тут совершенно неожиданно...

    Глядя на него, я долго думал: не должен ли я в самом деле предложить ему соединиться с нами? От него зависело принять или отвергнуть мое предложение.. Между тем тут же невольно являлся вопрос: почему же, помимо меня, никто из близко знакомых ему старших наших членов не думал об нем? Значит, их оста­навливало то же, что меня пугало: образ его мыслей воем хорошо был известен, но не было полного к нему доверия. Преследуемый мыслью, что у мёня есть тайна от Пушкина и что, может быть, этим самым я лишаю общество полезного дея­теля, почти решался броситься ik нему и вюе высказать, зажмуря глаза на послед­ствия». «В постоянной этой борьбе с самим собою» Пущин встретил С. Л. Пуш­кина, и тот рассказал ему о какой-то «последней проказе» сына; «что именно,, припоминать» не хотелось. Но «эта встреча,— рассказывает Пущин,— совер- шенно случайная, произвела свое впечатление: мысль о принятии Пушкина исчезла из моей головы. Я страдал за него, и подчас мне опять каза­лось, что, может быть, тайное общество сокровенным .своим клеймом поможет ему повнимательней и построже взглянуть на самого себя, сделать некоторые измене­ния в ненормальном своем быту. Я знал, что |он иногда скорбел о своих прома­хах, обличал их в близких наших откровенных беседах, но видно, не пришла еще пора кипучей его природе угомониться. Как ни вертел я все это в уме и сердце, кончил тем, что сознал себя не вправе действовать по личному шаткому воззре­нию, без полного убеждения, в деле, ответственном пред целию самого союза» («Записки», 1937, стр. 66 и сл.).

    Внук декабриста С. Г. Волконского сообщает подробность, которая сохрани- лась в их семье «как драгоценное предание»: «Деду моему, Сергею Григорьевичу
    было поручено завербовать Пушкина в члены Тайного общества; но он, предвидя славное его будущее и не желая подвергать его случайностям политической кары, воздержался от исполнения возложенного на него поручения» (С. М.
    Волкон­ский, 43 и сл.). О взаимоотношениях Пушкина и декабристов, о роли поэта в развитии общественного и революционного движения 20-х годов XIX в.— см. в работах М. В. Нечкиной (I, II, III, IV, V, VI), Б. С. Мейлаха (I, II, III — здесь гл. 2-я), В. И. Семевского (I, по указателю), Н. К. Пиксанова (стр. 61 и сл., 64 и сл.), А. Н. Шебунина (I, III).

    Пушкин встречался с Якушкиным еще до Каменки, познакомился с ним у П. Я. Чаадаева (Н е ч к и н а, VII, 151 и сл.; Томашевский, 406). Поэт посвятил Якушкину три стиха в X главе «Евгения Онегина» (строфа 15-я): Меланхолический Якушкин,

    Казалось, молча обнажал Цареубийственный кинжал.

    Первое слово первого стиха читается в рукописи Пушкина предположительно. В ней можно прочесть только «Мела», за этим — черта, указывающая, что слово недопиоано. Оправданием чтения, принятого в литературе о творчестве Пушкина, может служить характеристика «Донесения» (Томашевский, 406). О харак­теристике Якушкина в «Донесении» см. на стр. 528, 573 и 628.

    2  Н. Комаров, подполковник, член СБ. «Предвидя пагубные следствия от сего... наиболее настаивал о уничтожении оного... После подробных и чистосер­дечных показаний отпущен... с аттестатом» («Алфавит», 97). Показания Комаро­ва —■ донос на руководителей ЮО, главным образом на П. И. Пестеля; опубли­кованы в сб. «Мемуары» (стр. 27 и сл.)

    К странице 44

    1              В упомянутом здесь письме Брут упрекал Цицерона в малодушном отказе

    oi   прямой борьбы с самовластием Цезаря.

    2   Краткий рассказ Якушкина о поведении М. Ф. Орова на московском съезде вызвал в 70-х годах полемику между сыном Орлова, Николаем, и сыном Якушкина, Евгением; в полемике принял участие П. X. Граббе.

    См. дальше рассказ И. Д. Якушкина об участии М. Ф. Орлова в собраниях московских членов ТО во время декабрьских событий 1825 г*, (стр. 59 и сл.).

    К странице 45

    1   После опубликования «Записок» И. Д. Якушкина в< 1862 г. Н. И. Тургенев прислал Герцену обширное опровержение рассказа о его участии в съезде 1821 г. Оно не соответствует действительности, являясь продолжением взятой Тургене­вым еще в 1826 г. линии оправдания себя перед царем.

    По поводу второй части устава нового ТО исследователь заявляет определен­но: «Н. И. Тургенев решительно отрицал» это. «Но если принять во внимание,.

    что Тургенев отрицал то, что ему надо было отрицать, чтоб остаться хоть сколь- ко-нибудь верным принятой на себя роли человека, не участвовавшего ни в ка­ких собственно политических проектах..., то станет ясно, что версия Якушкина ближе к истине. А в своем письме в «Колокол» Тургенев уже признавал в сущ­ности, что он поддерживал... идею новой организации» (Ш е б у н и н, II, 139),

    К странице 46

    1   Петр Яковлевич Чаадаев (1794—1856), выдающийся представитель рус­ского общества 1820—1840-х годов; член ТО; друг Пушкина, близкий друг Якушкина. О нем —■ в их переписке и в показаниях Якушкина.

    2    Иван Григорьевич Бурцов (1794—1829), член СБ. «Впоследствии, прони­кая виды Пестеля, который... увлекал за собою других, Бурцов устремился ч разрушению Союза... С того времени не участвовал в тайных обществах... Высо­чайше повелено... посадить на 6 месяцев в крепость и отправить на службу» («Алфавит», 45 и сл., 290). В войну 1828 г. на Кавказе Бурцов заслужил орден храбрых — георгиевский крест; в апреле 1829 г. произведен в генерал-майоры, через два месяца был смертельно ранен в сражении при Байбурте.

    3   Надежда Николаевна Шереметева (1775—1850), родная тетка поэта Ф. И. Тютчева; известная приятельница Гоголя. Ее старшая дочь, Пелагея Ва­сильевна (1802—1871),— жена Михаила Николаевича Муравьева, вторая, Анаста­сия (1806—1846),— жена И. Д. Якушкина (с 1822 г.).

    К странице 47

    1 «Николай Васильевич Левашев был женат на двоюродной сестре И. Д. Якуш­кина Екатерийе Гавриловне Решетовой, мать которой Екатерина Андреевна была родная сестра Дмитрия Андреевича Якушкина. Из сохранившихся писем Екате­рины Гавриловны к И. Д. Якушкину в Сибирь видно, что это была женщина большой душевной глубины. Она была хорошая знакомая П. Я. Чаадаева. И с Левашевыми и с братьями Чаадаевыми Иван Дмитриевич был очень близок» (Е. Е. Якушкин, 171). Н. П. Огарев посвятил памяти Левашевой стихотво­рение (1839 г/, изд. 1937 г., т. I, стр. 49 и сл.). О Левашевых — много в «За­писках» А. И. Дельвига.

    К странице 48

    1   См. письмо И. Д. Якушкина к П. X. Граббе (стр. 236).

    2   Биограф М. Н. Муравьева приводит его записку, относящуюся к тому времени: «В 1820 г. известный голод в нашем крае понудил меня издержать 20 т. руб. для прокормления крестьян» (К р о п о т о в, 115). Тот же автор сообщает по рассказам родственников Муравьева: «Народ... стал употреблять в пищу... редьку, лебеду, жолуди и древесную кору. Все дороги покрылись крестья­нами, их женами и детьми... просившими... подаяния». Рославльским уездным властям было предписано «напомнить помещикам», что они обязаны «продоволь­
    ствовать своих крестьян во время неурожаев... Но... смертность постепенно уве­личивалась» (там же, 116—129). Какой-то агент Аракчеева писал ему в январе

    1822     г. по поводу приезда сенатора Мертваго в Смоленск, что многие помещики продают свои хлебные запасы в другие губернии, перерабатывают рожь на своих винокуренных заводах, требуют от крестьян сверх обрабатывания господской земли тяжких налогов всякого рода живьем и вещами (Дубровин, 1,332 и сл.). А помощь Якушкина и других членов ТО голодающим крестьянам показалась Александру I и его правительству чем-то крамольным, опасным! для господствую­щего класса. Министр внутренних дел В. П. Кочубей писал весною 1821 г. царю: «Я слышал, что, когда в Москве была открыта подписка для помощи крестьянам, то некоторые лица, вероятно с целью очернить правительство, пожелали пожер­твовать большие суммы и подчеркнуть этим его мнимое безучастие» (PC, 1902, № 2, стр. 390).

    К странице 49

    1  У Якушкина в тексте описка: «21-м».

    К странице 50

    1   Волнения в Семеновском гвардейском полку, начавшиеся 16 октября

    1820     г.,— результат того развития в рядах русской армии идей свободы, проте­ста против крепостного строя и сознания человеческого достоинства, которые че­рез пять лет привели 3000 солдат к выступлению на Сенатской площади.

    Среди документов по истории волнения в Семеновском полку выделяются распространявшиеся тогда в гвардейских частях две прокламации. В одной из них приносилась «жалоба от Семеновского полка Преображенскому полку за притес­нение... начальниками». «Смотрите на горестное наше положение! Ужасная обида начальников' довела весь полк до такой степени, что все принуждены оставить орудие и отдаться на жертву злобе сих тиранов, в надежде, что всякий из вои­нов, увидя невинность, защитит нас от бессильных и гордых дворян. Они давно уже изнуряют Россию чрез общее наше слепое к ним повиновение... Скажите, что должно ожидать от царя, разве того, чтобы он нас заставил друг с друга кожу сдирать! Поймите всеобщую нашу глупость и сами себя спросите: кому вверяете себя и целое отечество и достоин ли сей человек, чтоб вручить ему силы свои, да и какая его послуга могла доказать, что он достоин звания царя? И если рассмотрите дела своего царя, то совершенно не вытерпите, чтобы публично не на­казать его!.. Неужели и вы, господа воины, должны просить государя, как разбой­ника, о помиловании себя тогда, когда он без вашей силы не в состоянии обидеть вас? Страшитесь, чтобы он не приказал вам самих себя пересечь кнутом. Не напрасно дворяне почитают воино-в скотами, ибо воины себя не спасают от несчастия. а сами себе соделывают оное! Удивительное заблуждение наше! У государя много войска, но это вы сами и есть, а потому вы составляете силу государя, без вашего
    же к нему послушания он должен быть пастухом. Потому войско должно себя почитать в лице царя, ибо оно ограждает своими силами отечество, а не царь. Царь же значит приставник или сторож всеобщего имущества и спокойствия; но вы, воины, почитаете его не только полным владетелем имущества, но и в жизни вашей хозяином...

    Честно истребить тирана и вместо его определить человека великодушного, который бы всю силу бедности народов мог ощущать своим сердцем и доставлять средства к общему благу. Бедные воины! Посмотрите глазами на Отечество, уви­дите, что люди всякого* сословия подавлены дворянами. В судебных местах ни малого нет правосудия для бедняка. Законы выданы для грабежа судейского, а не для соблюдения правосудия. Чудная слепота народов!

    Хлебопашцы угнетены податьми: многие дворяне своих крестьян гоняют на барщину шесть дней в неделю. Скажите, можно ли таких крестьян выключить из числа каторжных? Дети сих несчастных отцов остаются без науки, но оная веял кому безотменно нужна; семейство терпит великие недостатки; а вы, будучи в такой великой силе, смотрите хладнокровно на подлого правителя и не спросите его, для какой выгоды дает волю дворянам торговать подобными нам людьми, разорять их и вас содержать в таком худом положении... Ищу помощи бедным, ищу искоренить пронырство тиранов и полагаюсь на ваше воинское правосудие и на вашу великую силу. Вы защищаете отечество* от неприятеля, а (когда неприя­тели нашлись во внутренности отечества, скрывающиеся в лице царя и дворян, то без отменно сих явных врагов вы должны взять под крепкую стражу и твхМ доказать любовь свою друг к другу.

    Вместо сих злодеев определить законоуправителя, который и должен отда­вать отчет во всех делах избранным от войска депутатам, а не самовластителем быть. Взамен государя должны -заступить место законы, которые отечеством за полезное будут признаны. По таковым народ должен управляться чрез посред­ство начальников. Выбор начальников следует основать на беспристрастных зако­нах... Не знать той важной причины, от которой жизнь лиодеи безвременно отни­мается, значит не иметь разума; вам бог дал разум, и вы по своему разуму долж­ны сберегать жизнь свою и Отечество и не разумом тиранов управлять собою; но следует истреблять врага и в руки им не отдаваться, а злодеев в руках у себя должны держать крепко'».

    В другой прокламации давался солдатам совет: «1. Единодушно арестовать всех начальников, дабы тем прекратить вредную их власть. 2. Между собою выбрать по регулу' надлежащий комплект начальников из своего брата солдата и поклясться умереть за спасение оных, если то нужно будет, а не выдавать своих. 3. Вновь выбранные начальники должны разослать приказы прочим полкам чтоб поступали так же, а командированные, посланные полки возвратить в Петер­бург. Когда старые начальники! по всем полкам будут сменены и новые учреждены, то Россия останется по сему случаю без пролития крови. Если сего не учините
    и станете медлить в сем случае, то вам и всему, отечеству не миновать ужасной революции!..» Подписана эта прокламация так: «Любитель отечества и состра- датель нещастных. Единоземец».

    Составление этих прокламаций приписывается исследователями самим солда­там, среди которых было уже тогда м1ного грамотных и развитых людей. Кроме Семеновского полка, волнения среди солдат происходили в 1819—1820 гг. в дру­гих войсковых частях. Интересно, что какое-то брожение среди офицеров-семенов- цев тревожило их родных еще за два года до восстания. Сестра И. Д. Щербатова (о нем — в «Записках» И. Д. Якушкина вслед за комментируемым текстом) Наталия Дмитриевна писала ему 29 сентября 1818 г.: «Друг мой! не забудь со­общить нам о том, что происходит в вашем полку? Твои сослуживцы, вернулся ли к ним здравый смысл, и каково решение? Новости, которые обсуждают в Москве, прискорбны» (Не чаев, 176).

    Что касается результатов отмеченной И. Д. Якушкиным рассылки в 1820 г, офицеров и солдат Семеновского полка в армейские части, то они были прямо противоположны тем, на которые рассчитывал Александр I. В числе переведен­ных в aipMHira офицеров Семеновского полка были С. И. Муравьев-Апостол и М. П. Бестужев-Рюмин — главные деятели ТО на юге. Разосланные в армию солдаты-семеновцы также явились перед восстанием Черниговского полка в конце 1825 г. деятельными участниками пропаганды идей свободы,

    С полным основанием вел. кн. Константин Павлович упрекал своего брата- царя в том, что «не кто иной, как он сам, заразил всю армию, разослав в ее недра юеменовцев, и что это распространит заразу повсюду». Первый декабрист

    В.    Ф. Раевский отзывался с похвалой о поступке семенов-цев. и говорил в 1821 г. солдатам: «Придет время, в которое должно будет, ребята, и вам опомниться». Ф. Ф. Вигель подчеркивает в своих записках, что «это происшествие имело важ­ные последствия; рассеянные по армии недовольные офицеры встречали других недовольных и вместе с ними, распространяя мнения свои, приготовили другие восстания, которые через пять лет унять было труднее». Декабрист И. И. Гор­бачевский считал семеновских солдат «ревностными агентами Тайного общества», так как они «возбуждали в своих товарищах ненависть и презрение к правитель­ству». В связи с запрещением солдатам Саратовского полка иметь сношения с бывшими семеновцами возникло волнение в одной роте, и командир полка вынужден был сменить ротного командира, от которого исходило упомянутое запрещение.

    П. И. Пестель заявлял на следствии, что заговорщики рассчитывали на третий армейский корпус, между прочим, потому, что там было много семеновцев, «которые влияние имеют на других солдат». Таковы же были надежды декабри­стов и на другие корпуса. М. П. Бестужев-Рюмин на допросе по поводу восста­ния Черниговского полка показал, что «по мере того, как семеновские солдаты узнавали, что С. И. Муравьев-Апостол в лагере, они к нему приходили; все

    изъявляли величайшее негодование; мы же им говорили, что если у них духу4 станет, то их з'часть скоро переменится... если они пристанут к нам, когда мы начнем возмущение». Солдаты обещали выполнить этот совет. Декабрист

    В.   Л. Давыдов также показал, что С. И. Муравьев-Апостол действовал чрез бывших семеновцев. Сам Муравьев-Апостол признал на следствии, что он перед восстанием 1825 г. с бывшими семеновскими солдатами «разговаривал о тягости службы, бранил ее, вспоминал им старый полк», выражал уверенность, «что они от своих старых офицеров никогда и нигде не отстанут». И солдаты сдержали слово.

    В конце 1825 г. К. Ф. Рылеев говорил Г. С. Батенькюву, что не следует по­вторять ошибки 1820 г., когда члены ТО не использовали волнения в Се­меновском полку для осуществления своих революционных целей.

    Из литературы о происшествии в Семеновском полку отмечу исследование

    В.  И. Семевского (II), сжатое изложение у него же (I., гл. I, стр. 130 и сл.)> документы А. И. Яковлева, С. Я. Штрайха (V; здесь обе прокламации опубли­кованы полностью, первая перепечатана отсюда в «Хрестоматии», стр. 533 и сл.)

    2    Иван Дмитриевич Щербатов, внук известного историка, капитан Семенов­ского полка, ротный командир. Во время восстания 1820 г. был в отсутствии из Петербурга, но писал офицеру-семеновцу Д. П. Ермолаеву: «Ты не поверишь, как жалко было мне узнать, что офицеры не остались при солдатах... нашему брату не нужно было отставать в благородной решимости сих необыкновенно располо­женных... людей» к о в л е в, 197). Кроме этого письма, Щербатову вменялось в вину, «что он в присутствии своем допускал нижних чинов его команды забав­ляться неприличными шутками насчет своего полкового командира» Шварца (там же, 198). Щербатов был предан суду, находился в заточении 6 лет/присужден к смертной казни, замененной разжалованием в солдаты; сослан на Кавказ, где умер в 1829 г. (см. письма И. Д. Якушкина к И. Д. Щербатову, стр. 202 и сл.)..

    К странице 51

    1    И. Г. Бурцов писал 23 января 1823 г. П. Д. Киселеву: «Ваше превосходи' тельство объявили мне, что государь император изволит меня считать принадле­жащим к какому-то тайному обществу, происками коего в 1821 г. учреждена была подписка на вспоможение жителям Смоленской губернии, страдавшим от слу­чившегося в то время голода». Сообщив дальше, что он «лично видел толпы ни­щих, наполнивших городские улицы и бродивших по уезду без пропитания», Бур­цев добавляет: «Пособия правительства не могли быть успешно оказаны». Мест­ные власти и дворяне опасались «непокорства от крестьян и всех следствий их жестокого положения». Бурцов сам пожертвовал 200 р. и просил «других да­вать», а «злобная клевета очернила» его. Киселев представил это письмо Але* ксандру I, и служебное положение Бурцова облегчилось (Заблоцкий-Дес я~ товский, IV, стр. 28 и сл.).

    2   Тургенев заявил в письме к Герцену, что он никого не посылал к Якуш­кину («Колокол», 1863, № 155).

    К странице 52

    1   Короткие приятели П. X. Граббе — сам Якушкин, П. П. Пассек, братья И. А. и М. А. Фонвизины и другие члены ТО.

    2    Никита Михайлович Муравьев (1796—1843) принадлежал к старинной дворянской семье, давшей России многочисленных государственных, общественных и культурных деятелей самого различного социально-политического направления. Отец Н. М. Муравьева, Михаил Никитич (1757—1807), высокообразованный человек и писатель, преподавал Александру I русскую историю, литературу и нравственную философию; был товарищем министра просвещения и сенатором; покровительствовал Н. М. Карамзину; в качестве попечителя Московского уни­верситета содействовал его расцвету; в своих сочинениях проповедывал, что «верховное счастье» человека — в добродетели, выше всего ставил одобрение совести. Мать Муравьева Екатерину Федоровну (1771 —1848) провокатор Медокс называл одной из главных участниц выдуманного им нового заговора декабристов после разгрома движения (Ш трайх, И, III, IV). В списках участников ТО числятся еще семь Муравьевых, близких родственников Н. М.; среди них — его младший брат Александр (1802—1853); по делу о заговоре осуждены также двоюродный брат Муравьевых М. С. Лунин, брат жены Никиты Михайловича — Захар Григорьевич Чернышев (1796—1862).

    Н.    М. Муравьев учился в Московском университете. Любовь к родине и высокий патриотизм влекли его в ряды защитников отечества. «Лето памятного

    1812     г. мы проживали в подмосковной,— вспоминал впоследствии А. М. Муравь­ев.—I Успехи, одержанные врагом над нами, отступление нашей армии до самого сердца России удручали моего брата. Он ежедневно надоедал матушке, чтобы добиться от кае разрешения поступить на военную службу. Он сделался печаль­ным, молчаливым, потерял сон. Матушка, хотя и встревоженная его состоянием, не могла дать ему столь желанное разрешение ввиду его здоровья, очень слабого с детства. Матушка опасалась, что он не перенесет лишений тяжелой войиы. Однажды утром, когда мы собрались за чайным столом, брата не оказалось. Его ищут всюду. День проходит в томительной тревоге. Брат ушел рано утром, чтобы присоединиться к нашей армии, приближавшейся к стенам Москвы. Он прошел уже несколько десятков верст, когда его задержали крестьяне. Он без паспорта

    ч    у него находя г карту театра войны и бумагу, на которой намечено1 расположе­ние сражающихся армий. С ним обращаются плохо, его связывают; возвращен­ный в Москву, он был ввергнут в городскую тюрьму. Гене|рал1-губернатор граф Ростопчин призывает брата и) допрашивает его. Пораженный таким патриотиз­мом у столь молодого человека, граф отсылает его к матушке, поздравляя ее с сыном, воодушевленным столь благородными и возвышенными чувствами»
    («Записки», 1922, стр. 15 и сл.). В июле следующего года Н. М. Муравьев был выпущен в офицеры Главного штаба и с отличием проделал кампании 1813, 1814 и 1815 гг. (см. дальше «Замечания» И. Д. Якушкина на «Записки» А. М. Муравьева, стр. 160 и сл.).

    В формулярном описке Н. М. Муравьева указано: «813 сентября 21 коман­дирован в Польскую армию, с коею был в сражениях против французских войск» (перечислено 6 сражений, в том числе под Лейпцигом); «за сии дела пожаловэд* орденом» (перечислено еще 4 сражения), «за что пожалован орденом... 815 апреля с 5 находился... в Париже со вступления российских войск во Францию по ноябрь» (ВД, I, 291). «Политические науки стали1» после войны «единственным предме­том его размышлений»,— пишет А. М. Муравьев (стр. 16).

    После закрытия в 1821 г. СБ образовалось Hai его основе два общества. «По объявлении в 1821 г. об уничтожении в Москве Союза благоденствия продол­жился оный Союз В' Тульчине и в Петербурге. О продолжении оного в Петер­бурге уведомил меня Никита Муравьев... Наименование в Петербурге и в Туль­чине осталось 'Прежнее, но образование общества получило словесные изменения, письменного же нового Статута не было» ('Пестель, показание от 13—19 ян­варя 1826 г., п. 2; ВД, IV, 101).

    В Петербурге был /центр Северного общества (СО), в Тульчине — Южного (ЮО). Руководители обоих заявляли, что не признают решения московского съезда о роспуске ТО и действуют в соответствии с его программой. Однако непосредственными продолжателями традиций СБ были организаторы СО. Они также, как руководители ЮО, ставили конечной целью заговора преобразование России в демократическую республику, но подчеркивали, что на первое время империя должна довольствоваться конституционно-монархическим строем. Такие мнения оформлены в трех конституционных проектах Н. М. Муравьева, подвер­гавшихся обсуждению в сравнительно широких 'кругах ТО. Все они публикова­лись неоднократно, особенно второй, сохранившийся в списке К. Ф. Рылеева сре­ди бумаг И. И. Пущина;, перешедших после 1859 ir. в архив семьи И. Д. Якуш­кина. О том, как рукопись Рылеева сохранилась от декабрьского разгрома 1825 г. — в письмах И. И. Пущина 'за 1857 г. («Записми», 1925 и 1927 гг.). Теперь эта рукопись—■ bi iPO. Проекты конституции Н. М. Муравьева напечата­ны в исследовании о нем Н. М. Дружинина (II).

    Кроме конституции Н. М. Муравьев составил еще прокламацию. Под назва­нием «Любопытный разговор» она распространялась до восстания 1825 г., пере­печатывалась много раз после 1905 г.; текст ее — -в «деле» Муравьева (ВД, I, 321 и сл.). На допросе bi СК он заявил: «Я начинал писать катихизис в вопро­сах и ответах, который к счастию мною никогда не был кончен; кроме Думы и двух или трех членов никому не известен и брошен по той причине, что я занялся единственно окончанием моего проекта конституции. По этой причине он и не был распущен. Сергею Муравьеву я, кажется, доставил его, но сомневаюсь, чтобы это
    был тот же самый, есть ли он доказывает, что существование царей противно богу и естественному праву. Катихизис, писанный мною, имел только целью до­казать необходимость ограничения властей и пользу представительных собраний. Он приводил в доказательство веча, существовавшие в Киеве, Владимире и Москве при великих князьях российских и иод их председательством. Генваря 12-го дня. Капитан Муравьев» (ВД, I, стр. 310).

    Н.   М. Муравьев всегда интересовался вопросами родной истории. В 1816 г. появилось в печати его обширное «Рассуждение <ol жизнеописаниях Суворова», за подписью М. Н. («Сын отечества», 1816, № 6, стр. 218—232; № 16, стр. 121— 140; № 46, стр. 3—16). Это критический обзор вышедших в начале XIX в. в свет русских и иностранных биографий Суворова. Вступительные страницы ‘об­зора определяют научно-исторические взгляды 20-летвего автора и представляют особенный интерес, если вспомнить, что они написаны перед самым выходом в свет первых восьми томов «Истории» Карамзина. Муравьев знал о работе Карам­зина над своей «Историей», так как историограф был близок к Муравьевым, пи­сал свой труд в значительной степени у них в доме. Приведя большой отрывок из сочинения Е. Фукса о Суворове (1811), где говорится, что «недоведомая вышняя причина посылает» таких людей «устраивать на развалинах колыбель государст­ва», Муравьев пишет: «это привело мне на память место из Фонтана. Я раскры­ваю его надгробную речь о Вашингтоне, на французском языке, и с удивлением нахожу те же мысли, тот же оборот и почти те же слова... Должно признаться, что есть ли сие вступление слишком пышно для Вашингтона, не имевшего столь отважного гения, ни такого непреоборимого порыва в своих предприятиях, часто претерпевавшего неудачи и поражения... то... сии строки более приличны ему, чем Суворову».

    С особенным интересом изучал Муравьев «Историю Государства Российско­го» Н. М. Карамзина. В конце апреля 1818 г. он писал матери: «С моего приез­да я принялся жестоко за «Российскую историю» и прочел первые ее четыре тома». В середине мая Муравьев сообщал, что «на-днях» он «кончил седьмую часть «Истории» Карамзина... Теперь читаю Историю с карандашом и пестрю книгу своими замечаниями». Карамзину первому показал молодой критик свои за­мечания. Опубликовавший их в 1866 г. историк М. П. Погодин рассказывает, что когда Карамзин появился после выхода в свет его «Истории» в доме Муравь­евых, то ему пришлось выслушать от своего молодого критика горячий упрек «за похвалы самодержавию, за монархический дух его истории». Несмотря на это, он разрешил Муравьеву распространять свои замечания как угодно. Так как напечатать их тогда нельзя было из-за цензуры, то замечания распространялись в списках. Со взглядами Муравьева были согласны М. А. Фонвизин и другие члены ТО. По поводу этих замечаний А. С. Пушкин назвал Муравьева «человеком умным и пылким». Обзор рукописей Н. М. Муравьева на исторические темы — в исследовании Н. М. Дружинина (II, 98—104, 373—376).

    Интересные замечания Н. М. Муравьева о любви к отечеству, о патриотизме вообще найдены в его пометках на полях I тома «Опытов в стихах и прозе» его двоюродного брата, поэта К. Н. Батюшкова (1787—1855). Там, где поэт хвалит сподвижников Петра I, которые «создали величие русского государства», Н. М. Муравьев приписал: «Вздор! Россия и без них была велика». Где Батюшков пи­шет о покровительстве монархов музам, Муравьев замечает: «Похабное, поганое слово». Батюшков пишет, что поэзия — лучшее достояние человека. Муравьев спрашивает: «А добродетель? А свобода?» Вообще все замечания Муравьева от­носятся к прозе Батюшкова, к стихам пояснений нет, так как в них у поэта нет ни слова лести к властям (Розанов, I, 49).

    *В справке СК значится об Н. М. Муравьеве: «Был в числе основателей об­щества... Писал конституцию в умеренном монархическом духе... В 1822 г. участ­вовал в1 восстановлении Северного общества.!., избран первым членом в Думу.. Не соглашался» на принятие СО «республиканской цели с истреблением импера­торского дома». С осени 1825 г. «сношений с обществом не имел и о намерении возмущения предварен не был» («Алфавит», 132 и сл.).

    Николай послал Муравьева в каторгу на 20 лет. В 1835 г. выпущен на по­селение. Умер в с. Урик, близ Иркутска.

    Жена Н. М. Муравьева, Александра Григорьевна Чернышева, последовала за ним в Сибирь. Умерла в Петровском Заводе 22 ноября 1832 г. См. дальше статью о ней (стр. 167 и сл.).

    К странице 53

    1    Еще в 1821 г. Александру I была представлена «Записка» о уТО с переч­нем имен главных деятелей его. «При судебном исследовании,— сообщалось в «Записке», — трудно будет открыть теперь что-либо о сем Обществе: бумаги оного истреблены, и каждый для спасения своего станет запираться; но правительство легко может удостовериться в истине, поручивши наблюдение за сими людьми, их связями и пр., и вследствие того принять на будущее время надлежащие меры. Необходимо, однако, при сем сказать, что сего наблюдения вовсе не можно пору­чить настоящему господину с.-петербургскому военному генерал-губернатору, ко­торый окружен людьми, участвующими в Обществе, -или приверженными им». Автор записки — член коренной управы СБ, доктор прав М. К. Грибовский, став­ший после Семеновской истории тайным агентом полиции. По своему положению в ТО он знал, что состоявший при генерал-губернаторе, М. А. Милорадовиче, член ТО поэт Ф. Н. Глинка осведомляет руководство СБ о мерах, предпринимае­мых против Общества. Вместе с тем он знал, что в ТО участвуют главным образом офицеры гвардии.

    После успокоительных заверений, что «буйные головы обманулись бы в бес­смысленной надежде на всеобщее содействие», предатель подходит к главной цели своего доноса: «Отрицать, впрочем, невозможно, что есть зародыш беспокойного

    духа в войсках, особенно в гвардии, прильнувший, так смазать, от иноземцев во время нахождения за границею и поддержанный стечением разных обстоятельств; но войска, сами по себе, ни на что не решатся, а могли бы разве послужить ору­дием для других, как пагубные новейшие примеры в других странах доказали. При бдительном надзоре и кротких, но постоянных мерах сие может быть по­степенно отвращено. Между прочим, весьма не худо бы казалось, чтобы офицеры, как люди, до поступления еще на службу совершенно приготовившиеся, перестали посещать частно-преподаваемые курсы, особенно политических наук, поверхностное изучение которых без предварительных прочных оснований и без пособия других наук наносит величайший вред. Сие полупознание поставляет в такое сомнитель­ное положение, в котором воображение воспламенено, дух встревожен, а ум, блуждая во мраке без руководителя, ищет того, чего не видит и не постигает, и 'кончает тем, что или еще более возрастает сомнение, или приводит на скользкий путь заблуждений» (Грибовский, стр. 580). После этого доноса Грибовскому поручили устройство тайной полиции в войсках для борьбы с политическими организациями.

    2   Александр Сергеевич Меншиков (1787—1869) скоро вернул себе «милость» императора; придворный балагур и острослов, он делал большую и разнообразную карьеру: был дипломатом, генерал-губернатором Финляндии, морским министром, сухопутным военачальником. Дутая репутация его как государственного деятеля совсем испарилась в 1854 г., когда ему пришлось уйти в отставку за бездарное распоряжение военными действиями в Крыму.

    3   П. М. Волконский (1776—1852) был близок к Александру I со дня его воцарения (Семевский, I, 261). Скоро после рассказанного Якушкиным ему была возвращена «милость» императора; при Николае I был министром цар­ского двора, имел звание фельдмаршала; был женат на сестре декабриста

    С.  Г. Волконского.

    К странице 54

    1   Архимандрит Фотий (1792—1838), монах-интриган, сумевший втереться в придворные правящие круги; имел большое влияние на Александра I; среди его придворных поклонниц была Анна Алексеевна Орлова (1785—-1848), передавшая ему значительную часть неисчислимого богатства, полученного от своего отца А. Г. Орлова-Чесменского (1737—1808), брата фаворита Екатерины, участника убийства Петра IÎÎ. Пушкин написал три эпиграммы (1824 г.) на Фотия и Орлову.

    2    Александр Петрович Куницйш (1783—1841), преподаватель царско­сельского Лицея, где учился Пушкин,' по кафедре нравственных и политических наук, один из самых талантливых профессоров Пушкинской эпохи. Поэт высоко уценил Куницына, его одного из своих преподавателей упоминал с любовью в

    стихотворениях. Особенно показательно в этом отношении знаменитое «19 октября

    1825    г.»:

    Он создал нас, он воспитал наш пламень,

    Поставлен им краеугольный камень,

    Им чистая лампа1да возжена.

    В лицейском курсе «Изображение политических наук» Куницын заявлял, что «граждане независимые делаются подданными и состоят под законами верховной власти: но -сие подданство не есть состояние кабалы. Люди, вступая в общество,, желают свободы и благосостояния, а не рабства и нищеты; они подвергаются верховной власти на том только условии, чтобы она избирала и употреблял^ средства для их безопасности и благосостояния; они предлагают свои силы в распоряжение общества, но с тем только, чтобы они обращены были на общуто и, следовательно, также и на их собственную пользу». В лекциях о государствен­ном хозяйстве Куницын сообщал лицеистам: «Крепостной человек не имеет ника­кой собственности, ибо сам он не себе принадлежит. Не ему принадлежит дом, в котором он живет, скот, который он содержит, одежда, которую он носит, хлеб, которым он питается» (Мейлах, IV, 81 и 87).

    Самостоятельный теоретик, Куницын в курсе «Естественное право» (ч. I, 1818; ч. II, 1820) выступал в защиту прав человека и гражданина, проповедывал идеи всеобщего равенства. Он учил своих слушателей, что «каждый должен быть при­знаваем нравственным существом», что «соединение людей для достижения общей цели не может произойти иначе как через договор, ибо никто не имеет первона­чального права принуждать других желать того, чего он сам не желает, и дей­ствовать для целей, им не назначенных». Власть монарха, по учению Куницына, ограничена «естественными» правами человека — свободой личности, слова, сове­сти—-и договором, на основании которого общество вручило ему класть: «Упот­ребление власти общественной без ©сякого ограничения есть тиранство, а кто оное производит, тот есть тиран». Особенно резко протестовя1Л1 Куницын против крепостного права: «Никто,— говорил он,— не может приобресть право собствен ности на другого человека ни против воли, ни с его на то согласия, ибо право личности неотчуждаемо» (цит. по книге: Пущин, Записки, 1937: стр. 129 и сл.).

    Книга была рассмотрена в министерстве, где призвано было, что «Марат был* искренний и практический последователь науки, которая излагалась Куницы­ным». Главное правление училищ нашло «нужным! по принятым <в сей книге за основание ложным началам и выводимому из них весьма вредному учению, проти­воречащему истинам христианства, и клонящемуся к ниспровержению всех связей семейственных и государственных, книгу сию, как вредную, запретить повсюду к преподаванию по ней и притом принять меры к прекращению во всех учебных заведениях преподавания естественного права noi началам столь разрушительным,
    каковые излагались в книге Куницына». Начальству Лицея было сделано «стро­гое замечание» за допущение книги, «.вселяющей
    bi сердца неопытных юношей... дух неповиновения, своеволия и вольнодумства» (Мей л ax, IV, 84).

    Кроме Лицея, Куницын занимал также кафедры в Петербургском универси­тете и других учебных заведениях. Его публичные лекции слушали декабристы И. Г. Бурцов, А. В. Поджио,! Е. П. Оболенский и др. После признания курса «Естественного права» вредным Куницын был устранен из Лицея и университета. Книгу отбирали из библиотек и у частных л|иц, автора хотели даже предать суду.

    2   Филарет (В. М. Дроздов, 1783—'1867); имеется в виду катехизис, в кото­ром вое славянские тексты даны в русском переводе (1823). С усилением влия­ний Фотия подвергся опале Филарет, вошедший в милость Николая I после де­кабрьских событий 1825 г.

    К странице 55

    1   Киевские контракты — ежегодная торгово-промышленная многолюдная яр­марка в январе. Здесь членам TQ удобно было устраивать свои совещания.

    К странице 56

    1    Михаил Павлович Бестужев-Рюм(ин (1803—‘1826) воспитывался дома под руководством виднейших профессоров Московского университета и нескольких (иностранных учителей. 15-ти лет от роду поступил на службу в Кавалергардский полк. Через два года переведен в гвардейский Семеновский полк за какую-то провинность. Сообщая брату в письме от 28 декабря 1820 г., перехваченном поч­товыми шпионами, что Бестужева снова* перевели — на этот раз в Полтавский армейский пол#, Н. А. Враский добавил: «Кажется он сделался поскромнее, чув­ствует, что некоторым образом сам виноват; ибо, если бы лучше себя вел в кавалер­гардах, то не имел бы надобности переходить в Семеновский полк». Что касается удаления Бестужева из гвардии вообще, то Враский понимал, что «это участь общая и наказание сие не лично им заслужено» (Ш т р а й х, VII, 68 и сл.). В собрании Государственной публичной библиотеки им. М. Е.. Салтыкова-Щедри­на имеется также полицейское извлечение из письма самого М. П. Бестужева к отцу от 29 декабря 1820 г. Оно прямо относится к восстанию Семеновского полка, но в нем также упоминается о вынужденном! уходе из кавалергардов: «Сию минуту еду в Полтаву. Долго ли пробудем, не известно; есть надежда, что нас простят. Ради бога, не огорчайся, карьера может поправиться. В бытность мою в Петербурге не успел заслужить прежние вины, но новых не делал и впредь все возможное старание употреблю сделаться достойным вашей любви. Прощайте. Бог даст, все переменится». В цитированном выше письме Враский сообщал, что из Петербурга Бестужев был «выслан» с тем, чтобы ни под «каким видом никуда не заезжать».

    В Петербурге Бестужев-Рюмин был принят в самом передовом кругу русско­го культурного общества. Встречался с Пушкиным, П. Я. Чаадаевым, с членами СБ — Ф. П. Шаховским и другими, бывал в доме президента Академии худо­жеств А. Н. Оленина. В письме из Кременчуга, где стоял Полтавский пехотный полк, Бестужев сообщал Чаадаеву в феврале 1821 г. о своей жизни в армии, на­поминал о постоянном дружеском отношении Чаадаева ki нему, просил «всех, кто принимает участие» в нем, облегчить его участь. Провинциальный быт раскрыл Бестужеву глаза на то, чего он раньше не замечал. Он «повидал много таких вещей, от которых волосы становились дыбом; отрадного было очень мало».

    Сближение на юге с бывшим сослуживцем по Семеновскому полку С. И. Му- равьевым-Апост олом облегчило тягость «несчастной участи», на которую Бесту­жев жаловался Чаадаеву. Войдя в круг ЮО, он перестал обращать внимание! на свои личные невзгоды. Нашлась высокая цель жизни — борьба с общим несча­стье^ всего народа.

    Бестужев-Рюмин стал одним из усерднейших членов ТО. Близость к Песте­лю, Юшневскому и другим вождям ЮО дала серьезное политическое направление его революционным стремлениям. Он был самым деятельным посредником в сно­шениях с польским Тайным обществом. В январе 1824 г. он составил с предста­вителями последнего договор о взаимной помощи. Здесь Бестужев между прочим писал: «Россия, предпочитая иметь благодарных союзников на место тайных вра­гов, по окончании сего преобразования отдает независимость Польше. Будет сде­лано новое начертание границ, и области, не довольно обрусевшие, чтобы душев­но быть привязанными к пользе России, возвратить Польше. При сем, кроме народности, будут наблюдать также и местные выгоды, кои останутся на стороне России, дабы она имела хорошую военную границу... Общество русское всеми ме­рами будет стараться искоренять ненависть, существующую между обоими наро­дами, представляя, что в просвещенном веке, в котором мы живем, польза всех народов одинакова, а закоренелая ненависть есть принадлежность времен варвар­ства...» Текст договора воспроизведен Бестужевым по требованию СК и хранит­ся в его деле (ГЦИА, ф. 48, д. № 396, л. 47 и сл.; см. ВД, IX, стр. 63 и сл.).

    Бестужев-Рюмин был энтузиастом революционного действия. Узнав от бывшего своего товарища по Семеновскому полку А. И. Тютчева о существова­нии Сл., он повел среди членов последнего усиленную агитацию. Он распростра­нял среди них извлечения из «Русской Правды» Пестеля, заявлял, что Верховная Дума имеет уже вполне выработанную конституцию: «Наша конституция,— гово­рил он,— утвердит навсегда свободу и благоденствие народа... Мы поднимем знамя свободы и пойдем на Москву, провозглашая конституцию... Для' приобре­тения свободы не нужно никаких сект, никаких правил, никакого принуждения, нужен один энтузиазм. Энтузиазм .пигмея делает гигантом! он разрушает все и он создает новое!» (Горбачевский, 71 и сл.). На сентябрьском собрании Сл. Бестужев-Рюмин произнес речь, в которой, наряду с агитационным энтузи­
    азмом, имеется важное политическое содержание: русская революция будет нача­лом освобождения всех других народов от тираннической монархии. «Коль скоро» будет провозглашена свобода в России, «все народы восторжествуют, великое дело совершится и нас провозгласят героями века» (речь воспроизведена Бесту­жевым-Рюминым для СК, ВД, IX, стр. 117).

    Агитация и пропаганда Бестужева-Рюмина увенчались успехом. Сл. присоеди­нились к ЮО. Они дали самых решительных и самых боевых участников восста­ния Черниговского полка в декабре 1825 г.

    Приведу еще характеристику Бестужева-Рюмина из воспоминаний очень близ­кой к декабристам С. В. Скалон: «С Сергеем Ивановичем приезжал иногда к нам и друг его Бестужев-Рюмин, образованный молодой человек с пылкою ду­шою, но с головою до того экзальтированною, что иногда он казался даже стран­ным и непонятным в своих мечтах; и предположениях. Дружба его с Сергеем была истинно примерная, за него он готов был броситься в огонь и воду» (стр. 358). Там же — о впечатлении, произведенном на М. И. и С. И. Муравьевых-Апосто- лов и М. П. Бестужева-Рюмина известием о смерти Александра I. Оно было по­лучено во время вечернего бала у одного из соседей Скалон. Вместе с автором воспоминаний там были ее друзья. «Трудно описать положение братьев Муравь­евых и Бестужева-Рюмина при этом известии; они как бы сошли с ума, не гово­рили ни слова, но страшное отчаяние было на их лицах; они в смущении ходили из угла в угол по комнате, говоря шопотом между собой; казалось не знали, что делать. Бестужев-Рюмин, более всех встревоженный, рыдал как ребенок, подхо­дил ко всем нам и прощался с нами как бы навеки... В эту ночь Муравьевы- Апостолы и Бестужев-Рюмин поспешно уехали, но не известно куда» (стр. 336 и сл.).

    Николай I подсказал своему суду вид наказания для пяти «государственных преступников, кои поставлены вне сравнения с другими» и в числе которых был М. П. Бестужев-Рюмин. «Сообразуясь с высокомонаршим смягчением казней», царский Верховный суд приговорил их «вместо мучительной казни четвертова­нием» к повешению. 13 июля 1826 г., на рассвете, перестало биться сердце 23-летнего энтузиаста, пылавшее желанием освободить не только свой народ, но и все остальное человечество от угнетающего их ярма рабства и самовластия тиранов.

    2   Яркую характеристику личности И. Д. Якушкина этого времени находим в письме 18-летней С. М. Салтыковой от 30 июня 1824 г. к ее подруге из имения П. П. Пассека: «Я вошла в гостиную и нашла там еще одного человека. Это был г. Якушкин, которого уже давно ожидали в Крашнево. Я очень довольна, что не Приходится ничего убавлять из того, что мне о нем говорили,— я не могу доста­точно высказать похвал этому молодому человеку; он очарователен, прекрасно воспитан, умен, имеет, как говорят, прекрасную душу, всеми вообще любим и ценим, наконец, все говорят (и я не нахожу в этом преувеличения), что этот
    молодой человек положительно совершенство; природа не отказала ему даже во внеш­них выгодах: у него лицо совершенно своеобразное, но очень приятное и полное ума... Его приезд произвел здесь целую революцию. Дядя [Пассек] и папа обо­жают его... Что мне нравится в нем, это — откровенность» (М
    одзалевский,

    I,     33 и сл.). В письме от 7 июля Салтыкова сообщала: «Якушкин... провел здесь три дня; весь дом сожалеет об его отъезде» (стр. 35). Скоро это сожале­ние сменилось радостью. 22 июля Салтыкова писала: «У нас здесь провели не­сколько дней г-н и г-жа Якушкины; его я уже знала, но она была для меня новым знакомством. Ей нет еще 17 лет, она никогда не бывала в свете и никогда в нем не будет, от этого она очаровательна своею естественной простотой. Она красива, интересна, вполне своеобразна; муж ее соединяет в себе самые восхитительные качества в смысле внешности, ума, тона, характера, манер и т. д. Их маленький Вячеслав будет красив; он похож на своего отца, бледного, с черными усами (хо­тя он и в отставке), с великолепными глазами, живыми и черными; нос у него красивый, отличные зубы; несмотря на все эти внешние достоинства, можно еще сказать о нем, что его внутренние качества превосходят его внешнюю очарова­тельность. Невозможно, однако, составить себе представление об этом человеке, не зная его лично. Это семейство в полном смысле очаровательное» (стр. 41).

    3   Цесаревич — вел. кн. Константин Павлович (1779—-1831), второй сыч Павла I; считался наследником престола после Александра I, у которого не было детей. В 1821 г. Константин женился на пол!ыской дворянке; так как она не принадлежала к владетельной семье, Константин был вынужден, по требованию Александра, отказаться от прав на престол. Специальным манифестом Александр передал императорскую власть следующему брату — Николаю, но оставил это рас­поряжение в закрытом пакете, который можно было вскрыть только после его смерти. Это вызвало в конце 1825 г. замешательство в Зимнем дворце, бывшее причиной двухнедельного междуцарствия.

    4    Степан Михайлович Семенов (1789—1852)—личность замечательная в кругу декабристов. Окончив Московский университет в 1814 г., он через два года защитил диссертацию на степень магистра этико-политических наук; оставлен для подготовки к профессуре, но через три года вступил в гражданскую службу. Его университетский товарищ рассказывает, что «мудрейший и хладнокровнейший» Семенов был «славой и красой студенчества». «Он замечателен был, кроме по­знаний, строгою диалектикою и неумолимым анализом всех, по его мнению, предрассудков... Он всею душою предан был энциклопедистам XVIII в.; Спиноза и Гоббес были любимыми его писателями. Лет семь, восемь после этот Семенов сделался душою тайного политического общества». При защите в уни­верситете диссертации на тему «Неограниченное монархическое правление есть самое превосходное из всех других правлений, в России необходимое в единствен­но возможное», Семенов выступил оппонентом. По поводу заявления декана фа­культета, профессора С. Н. Сандунова (1756—1820), что в республиках час го
    учреждается «диктаторство». Семенов сказал: «Медицина часто прибегает к кровопусканиям и еще чаще к лечению рвотным; из этого нисколько не следует, чтобы людей здоровых, а в массе, без сомнения, здровых более, чем больных, необходимо нужно было подвергать кровопусканию или употреблению рвотного». Сан дун ов резко прервал оппонента: «На такие возражения всего бы лучше мог отвечать московский обер-полицмейстер, но так как университету приглашать его сюда было бы неприлично, то я, как декан, закрываю диспут» (С в е р б е е в,

    I,    105 и сл., 275 и сл.).

    Диссертацию защищал М. Я. Малое (1790—1849), впоследствии профессор Московского университета по кафедре юридических наук. Бездарный и невеже­ственный, презираемый всеми своими слушателями, он получил печальную извест­ность в истории русской общественности благодаря А. И. Герцену, который оставил в «Былом и думах» яркую характеристику этого защитника неограничен­ной монархии (ч. I, гл. VI — Маловская история).

    Конечно, выступления, подобные тому, о котором рассказал Д. Н. Свербеев, и вызвали уход О. М. Се)менова из университета. Семенов был членом СБ и СО, секретарем коренной думы и вместе с И. И. Пущиным главным деятелем москов­ского отделения ТО. «Сначала при допросах «и на очных ставках от всего отри­цался, отвечая, что членом не был и ничего не знает» («Алфавит», 174). Но «ответы его пред следователями были до того преисполнены осторожной, хитрой и при всем том строго честной и юридической1 мудрости, что как ни хотели пре­дать его суду вместе о прочими, исполнить этого не могли» (Свербеев, 106). «По докладу Комиссии... повелено, выдержав еще 4 месяца f крепости, от­править в Сибирь на службу» («Алфавит», 174).

    Сибирское начальство оценило ум и знания Семенова. В 1829 г. ему пору­чили сопровождать в поездке по Сибири знаменитого натуралиста А. Гум­больдта (1769—1859). Приехав в Петербург, Гумбольдт рассказал Николаю I, что встретил в дальнем и диком крае в лице мелкого чиновника образованного чело­века. Царь велел узнать, кто сопровождал Гумбольдта, и приказал «употребить Семенова на службу в отдаленном м1есте без права выезда» (Д м.-М а и о н о в, 56). Но Семенов был необходим местной власти. Его снова выдвинули на ответа ственные должности. Интересные подробности об этом у М. И. Муравьева-Апо­стола (74 и сл.). Умер в Тобольске.

    К странице 57

    1  Об этом письме И. И. Пущина — в его деле (ВД, II, стр. 217).

    К странице 59

    1  Донской монастырь.

    2   Ну вот, генерал, все кончено.

    3   Как это — кончено? Это только начало конца.

    К странице 60

    1    Петр Александрович Муханов (1799?—'1854), писатель, член СБ. «При первом допросе сделал во всем отрицание., на совещаниях нигде не участвовал и действий его по обществу никаких не видно... После... 14 декабря... в Москве он говорил... что для избавления арестованных мятежников... сам готов убить его величество, но по исследованию обнаружилось, что это были одни дерзкие слова... а не замысел^. осужден в каторжную работу на 12 лет» («Алфавит», 134). О нем — в статьях А. А. Сиверса (II) и П. С. Попова (II). Его дело в ВД, III, 131 и сл.

    2   Рассказ Якушкина о поведении М. Ф. Орлова в декабрьские дни 1825 г. вызвал еще более резкое опровержение Н. М. Орлова, чем рассказ о съезде

    1821  г. (см. прим. 2 к стр. 44).

    М. Ф. Орлова арестовали значительно раньше И. Д. Якушкина. 23 декабря

    1825    г. Николай писал брату Константину, что ждет Михаила Орлова, который арестован в Москве 21 декабря. Между прочим Орлову вменялось в вину то, что он, «поручив Раевскому юнкерскую школу, оставлял без внимания действия его относительно внушения юнкерам вредных правил, и в том, что он приказами по дивизии, объявляя нижним чинам покровительство свое противу частных на­чальников, велел читать их в ротах, из чего произошли все неустройства в 16 ди­визии и буйственный поступок нижних чинов Камчатского пехотного полка, коим Орлов объявил прощение, не имея на сие никакого права» («Алфавит», 143).

    28 декабря Орлова доставили к царю. Впоследствии Николай, в «Записках»

    о  событиях 1825 г., восстановил сцену своего разговора с Орловым. «С большим умом, благородной нэружностию, он имел привлекательный дар £лова... Пола­гаясь на свой ум и в особенностй увлеченный своим самонадеянием, полагал, что ему стоит будет сказать слово, чтоб снять с себя и тень участия в деле. Таким он явился. Быв с ним очень знаком, я его принял как старого товарища и сказал ему, посадив с собой, что мне очень больно видеть его у себя без шпаги, что, однако, участие его в заговоре нам вполне уже известно и вынудило его призвать к допросу, но не с тем, чтобы слепо верить уликам на него, но с душевным же­ланием, чтоб мог вполне оправдаться; что других я допрашивал, его же прошу как благородного человека, старого флигель-адъютарта покойного императора сказать мне откровенно, что знает» («Междуцарствие», 34).

    Как допрашивал царь Николай пленников, известно из его собственного рас­сказа о своем обращении с С. И. Муравьевым-Апостолом: «Одаренный необык­новенным умом, получивший отличное образование, он был во своих мыслях дер­зок и самонадеян до сумасшествия, но вместе скрытен и необыкновенно тверд. Тяжело раненый в голову, когда был взят с оружием в руках, его привезли за­кованного. Здесь сняли с него цепи и привели ко мне. Ослабленный от тяжкой раны и оков, он едва мог ходить. Знав его в Семеновском полку ловким офице­ром, я ему сказал, что мне тем тяжелее видеть старого товарища в таком го­
    рестном положении... и увещал ничего не скрывать й не усугублять своей вины упорством. Он едва стоял; мы его посадили и начали допрашивать... Когда до­прос кончился, Левашев и я, мы должны были его поднять и вести под руки» (там же, 33).

    М. Ф. Орлова доставили к царю здоровым и не в цепях. «Он слушал меня,— читаем в «Записках» Николая,— с язвительной улыбкой, как бы насмехаясь на­до мной, и отвечал, что ничего, не знает, ибо никакого заговора не знал, не слы­шал и потому к нему, принадлежать не мог; но что ежели б и, знал про него, то над ним бы смеялся, как над глупостию. Все это было сказано с насмешливым тоном и выражением человека, слишком высоко стоящего, чтоб иначе отвечать как из снисхождения. Дав ему договорить, я сказал ему, что он, повидимому, странно ошибается насчет нашего обоюдного положения, что не он снисходит отвечать мне, а я снисхожу к нему, обращаясь не как с преступником, а как со старым товарищем, и кончил сими словами: «Прошу вас, Михаил Федорович, не заставьте меня изменить моего с вами обращения; отвечайте моему к вам дове­рию искренностию». Тут он рассмеялся еще язвительнее и сказал мне; «Разве общество под названием «Арзамас» хотите вы узнать?» — Я отвечал ему весьма хладнокровно: «До сих пор с вами говорил старый товарищ, теперь вам прика­зывает ваш государь: отвечайте прямо* что вам известно». Он прежним тоном повторил: «Я уже сказал, что ничего не знаю и нечего мне рассказывать». Тогда я встал и сказал генералу Левашову: «Вы слышали? Принимайтесь же за ваше дело,— и обратясь к Орлову: — а между нами все кончено». С сим я ушел и более никогда его не видел» (там же, 34 и сл.).

    Ни Левашеву, ни царю не приходилось вести Орлова под руки. Его отвезли в Петропавловскую крепость при записке Николая, приказавшего посадить его в Алексеевский равелин, но «содержать хорошо». На другой день царь писа/ коменданту: «позволить Орлову Михайле видеться у вас с Алексеем Орловым». После этого свидания Николаю было доставлено в тот же день письмо М. Ф. Ор­лова с таким заявлением: «Лестные слова, которыми ваше величество удостоили меня в приписке, обращенной ко мне в письме моего брата, слова, произнесенные вами, когда я имел счастье быть принятым в вашем кабинете... все это взвол­новало мое сердце и преисполнило его надежды... Я был расположен к самой боль­шой откровенности. Но... благодаря присутствию третьего лица... я не мог гово­рить непринужденно». Когда же Орлову было «предложено назвать собственные имена», в нем «проснулся невольный ужас перед такого рода разоблачениями». Николай якобы предоставил Орлову «выбор — говорить или молчать». Он и «за­молчал», не предполагая, что «молчание вызовет гнев» царя, который ввергнет его «в позорную тюрьму». Теперь он просит удостоить его «частной беседой», о которой «осмелился дважды докучать» через Левашева (Попов, I, 157 и( сл.).

    Николай отказал М. Ф. Орлову в «частной беседе». Под влиянием брага М. Ф. Орлов составил для Николая «Записку» о ТО. Желая доказать свою

    непричастность к заговору, Орлов писал очень осторожно, стараясь не называть имен, умалчивая о важных фактах из декабрьских событий в Москве (история с Мухановым и Митьковым). Те несколько имен, которые проскальзывают в его записке, ничего нового не дали следствию, они принадлежат лицам, о которых он знал, что они арестованы. Конечно, через брата М. Ф. Орлов мог знать со­держание их показаний в СК.

    Ценным в «Записке» Орлова является его указание на то, что восстание де­кабристов «носило совершенно демократический характер» (Попов, 166)* Эта оценка движения—-если не единственная, то во всяком случае самая яркая в высказываниях деятелей ТО перед СК и в позднейших воспоминаниях.

    В своей «Записке» Орлов между прочим изложил содержание упомянутого выше письма И. И. Пущина, посланного в Москву накануне восстания в Петер­бурге. В показании от 14 марта Пущин заявлял: «К Семенову писал я един­ственно с тем намерением, чтобы уведомить его о действиях общества, в оконча­нии ж прибавил, что успех в руках бога!» О письме Пущина в Москву к

    С.   М. Семенову и М. Ф. Орлову от 11 декабря 1825 г. комиссии сделалось из­вестно из показаний нескольких лиц. Отдельные фразы письма (которое Орлов сжег) в их показаниях в общем совпадали, и это дает возможность составить следующий сводный текст письма Пущина: «Когда вы получите сие письмо, все будет решено. Мы всякий день вместе у Трубецкого и много работаем. Нас здесь 60 членов. Мы уверены в 1000 солдатах, коим внушено, что присяга, данная им­ператору Константину Павловичу, свято должна наблюдаться. Случай удобен; если мы ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов. По­кажите сие письмо Михаилу Орлову». Семенов в своем показании так излагает письмо Пущина: «Он с 50 или 60 человеками, имея на своей стороне 1000 или 1500 гвардейских солдат и надеясь, что прочие к ним пристанут, намерены про­возгласить императором цесаревича Константина Павловича, но 1 что плана, как сие произвести, еще не сделано, и чем все сие кончится, он не знает; что он и спит в одежде, чтобы по первому зову явиться на площадь, и когда получу сие письмо, все уже будет кончено. В заключение просил показать его письмо нашим сочленам» (ВД, И, 217; Пущин, 1927, стр. 34).

    Записка М. Ф. Орлова была заслушана в СК 30 декабря. В «журнале» СК сб этом сказано: Комитет по выслушании показаний генерал-майора Орлова, находя, что в оных не видно чистосердечия и что объяснения его неудовлетво­рительны и запутаны собственными противоречиями, его обвиняющими, положил испросить соизволения его императорского величества, дабы запрещены были всяческие сношения с ген.-майором Орловым. На докладной о сем записке 30 де­кабря государь император изволил собственноручно написать следующее: «Кроме с братом его Алексеем» (Попов, I, 167).

    Николай I был убежден, что М. Орлов — один из крупнейших членов ТО; он понимал, что заговорщики с полным основанием рассчитывали на М. Ф. Орлова

    как на одного из главных деятелей в задуманном перевороте. Царь знал, что счастливая для него неподготовленность ТО к неожиданной смерти Александра I сыграла большую роль в неудаче выступления 14 декабря. Но ему хотелось, во- первых, получить непосредственно от М. Орлова прямые указания, во-вторых, сломить его гордость, унизить его1. Не в пример своему обхождению с другими арестованными из высокопоставленных семейств, вопреки личному чувству зло­бы против М. Орлова за его поведение во дворце 28 декабря, Николай писал коменданту крепости 30 декабря, в самый день заседания СК: «Генерал-майору Орлову дать видеться с братом Алексеем и перевести на офицерскую квартиру, дав свободу выходить, прохаживаться и писать, что хочет, но не выходя из кре­пости» (Щеголев, I, 270). Царь смягчился к М. Ф. Орлову вследствие прось­бы его брата Алексея (1786—1861), который был главным помощником Нико­лая I по разгрому восстания 14 декабря. На другой день А. Ф. Орлов получил в награду графский титул. Во все 30-летнее царствование Николая I А. Ф. Орлов был его ближайшим советником, личным другом. Через него царь и добивался показаний от М. Ф. Орлова. 31 декабря он писал коменданту: «Генерал-адъютан- ту Бенкендорфу поручено мною снять допрос с г. Орлова, допустить сделать наедине» («Алфавит», 370).

    М. Ф. Орлову помогали выгородить себя из числа «государственных пре­ступников» (см. дальше в «Записках», стр. 78), которые по своей вине, по мне­нию Николая, подлежали смертной казни. Но в то время, как другим участни­кам этой группы царь по «милосердию» своему заменил «отсечение головы» веч­ной каторгой, к брату А. Ф. Орлова он отнесся иначе. На докладе о М. Ф. Ор­лове царь написал: «Продержав еще месяц под арестом, и в первом приказе от­ставить от службы с тем, чтобы впредь никуды не определять. По окончании же срока ареста отправить в деревню, где и жить безвыездно; местному на- чаЛьству иметь за ним бдительный тайный надзор» (Попов, I, 171). А в офици­альном приказе от 16 июня 1826 г. об этом сообщалось уже с чрезвычайно лест­ной оценкой прежней военно-служебной деятельности М. Ф. Орлова: «Состоящий по армии генерал-майор Орлов, доказанный в прежних связях с обществом зло­умышленных, от которых отстал, и в распоряжениях, вовсе противных порядку военной службы в командовании его 16-ю пехотною дивизиею, хотя бы и подвер­гался по строгости законов суду, но в уважение прежней отличной его службы и вменяя в штраф шестимесячное содержание в крепости, отставляется от службы с тем, чтобы и впредь никуда не определять и с запрещением въезда в обе сто­лицы» («Декабристы», V, 209). Некоторые подробности о допросе М. Ф. Орлова царем, об отношении к нему Николая, заявления царя относительно виновности Орлова и ожидающей его участи — в письмах А. Н. Раевского к родным (Г е р- ш е н з о н, 58 и сл.).

    Исход дела М. Ф. Орлова поразил не только его товарищей по ТО. В пись­ме к брату от 14 июня 1826 г. Константин Павлович заявлял: «Одно меня

    удивляет... это поведение Орлова и то, что он как-то вышел сух, из воды... Можно только пожать плечами» («Междуцарствие», 196).

    Декабрист Н. И. Лорер рассказывает, что А. Ф. Орлов добился всего этого у Николая неотступными просьбами, обещанием посвятить ему всю свою жизнь самоотверженным служением («Записки», 107).

    В 1831 г., по ходатайству старшего брата, М. Ф. Орлову было раз­решено жить в Москве. Здесь с ним встречался А. И. Герцен, оставивший яркую характеристику М. Ф. Орлова («Дневник» за 25 марта 1842 г.; Соч., III, 17 и сл.; «Былое и думы», ч. II, гл. 8). В них — оценка всей дея­тельности и жизни этого выдающегося представителя русских людей первой трети XIX в., не имевшего возможности в условиях феодально-крепостнической царской России принести родине ту пользу, которую хотел и способен был принести.

    0      московских событиях в декабре 1825 г. см. статьи М. В. Нечкиной (XI) и Н. П. Чулкова.

    К странице 61

    1    Вторая часть «Записок» И. Д. Якушкина занимает в подлиннике л. 42—60. Рукопись чистовая, с самыми незначительными, по объему, поправками; продик­тована автором младшему сыну Е. И. Якушкину, который приезжал к отцу в Си­бирь в 1853—1854 г. и в 1855—1856 г. Е. И. Якушкину литература о дека­бристах обязана очень многими документами по истории движения 20-х годов

    XIX     в. Он настойчиво добивался от бывших членов ТО в Сибири' и по возвра­щении их в Россию, чтобы они писали свои воспоминания. По его неотступным просьбам составил И. И. Пущин свои знаменитые «Записки о Пушкине». Он так­же собирал всякого рода материалы, связанные с историей декабризма и с био­графией декабристов: их статьи в рукописях, переписку, портреты, рисунки и проч. Он распространял копии с наиболее ярких документов, портреты дека­бристов в фотографиях и литографиях. О составе собранного им архива — в статье

    С.  В. Бахрушина («Декабристы», II, 7 и сл.).

    2   Приказ об аресте И. Д. Якушкина отдан в Петербурге 4 января 1826 г.; арестован в Москве 9 января; в тот же день отправлен в Петербург; доставлен туда 13 января и посажен на главную гауптвахту. 14 января переведен в Петро­павловскую крепость, посажен в арестантский покой Алексеевского равелина (Б. С. Пушкин, 409).

    СК знала о принадлежности И. Д. Якушкина к ТО из показания С. П. Тру­бецкого еще в 20-х числах декабря 1825 г. В большом перечне товарищей по за­говору Трубецкой называет Якушкина присоединившимся к обществу в 1818 г. и добавляет: «отстал» (ВД, I, 30). Но как видно из первых слов первого пока­зания Якушкина, записанного В. В. Левашевым в зале Эрмитажа 14 января ю

    заслушанного СК 16 января, он сам заявил, что вступил в ТО в 1816 г., т. е. с самого основания (см. стр. 467).

    3   «Лет десять тому назад [в 1915 г.] я слышал от С. Д. Шереметева, что Иван Дмитриевич в 1825 г. перед отъездом в Москву передал в Покровском, имении его тещи Н. Н. Шереметевой, управляющему Якову Игнатьевичу Соловь­еву, как верному человеку, значительное количество бумаг, чтобы он их спрятал* Когда Иван Дмитриевич был арестован, Яков Игнатьевич сжег эти бумаги» (Е. Е. Якушкин, 173).

    К странице 62

    1   А.-Д. Тэер (1752—1828), ученый агроном; распространена была его книга «История моего хозяйства» (1816); были известны его сочинения по сельскому хозяйству; развивал учение о плодосменном хозяйстве.

    В читинской тюрьме «многие занимались изучением агрономии по Тэеру и другим писателям, а наши огородники приложили теорию к практике» (Беляев, 232). О Тэере — в сочинениях К. А. Тимирязева (т. III, по указателю).

    2   У Якушкина описка: «1818»: дальше—-так же.

    К странице 63

    1   «Теперь я буду говорить с вами не как ваш судья, а как дворянин, равный вам. Не понимаю, зачем хотите вы быть жертвой людей, предавших и назвав­ших вас».

    2   «Я здесь не для того, чтобы судить о поведении* моих товарищей, и могу ду­мать только об исполнении обязательств, взятых на себя при вступлении в Общество».

    К странице 65

    1   И. Д. Якушкина отправили в крепость при следующей записке Николая: «Присылаемого Якушкина заковать в ножные и ручные железа; поступать с ним строго и не иначе содержать, как злодея» (Щеголев, I, 272). На эту записку комендант крепости А. Я. Сукин ответил царю следующей: «При высочайшем вашего императорского величества повелении ко мне присланный Якушкин для содержания, как злодея, во вверенной мне крепости, мною принят и по закова- нии в ножные и ручные железа посажен в Алексеевском равелине в арестантский покой № 1, о чем вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу. Комендант генерал-адъютант Сукин. С.-Петербургская крепость, 14 января 1826»

    Как действовали оковы на психику пленников Николая I, видно из письма Я. М. Андреевича в СК: «Движимый горестью и удручением связывающих меня желез! Кои заслужил я чрез мои преступные деяния, осмеливаюсь просить вто­рично правосудных членов высочайше учрежденного комитета; видя мое печальное
    страдание, уважьте сию униженную просьбу; и если есть возможность,
    облег­чите участь мою; хотя снятием желез, с коими я почти три месяца каждую минуту не разлучен, кои днем и ночью мне «е дают опокою... Окажите снисхож­дение к сей моей просьбе. Ах! я почту тот день и тот час, в который свершится сие благо... Ах! умоляю вас именем всевышнего, разрешите мои столь тягостные узы, узы, коих я во всю жизнь мою иметь не полагал» (Щеголев, 265).

    См. рассказ М. С. Лунина о том, каким пыткам подвергали декабристов в Петропавловской крепости (стр. 586 и сл.).

    Спустя два дня после допроса И. Д. Якушкина Николай писал брату Кон­стантину в Варшаву: «Еще один, который в 1817 г. должен был по собствен­ному желанию стать убийцей! Он не скрывает этого, а вместе с тем всеми си­лами отрицает, чтобы у него были сообщники; это бывший семеновский офицер Якушкин. И не нашлось никого, кто бы его изобличил!» («Междуцарствие», 181). А в заметках на полях рукописи М. А. Корфа о событиях 14 декабря «Восше­ствие на престол императора Николая I» (составлена в 40-х годах, опубликована в 1857 г.) при рассказе о доносе Грибовского царь отметил: «По некоторым дово­дам я должен полагать, что государю [Александру I] еще в 1818 г. в Москве после богоявления сделались известными замыслы и вызов Якушкина на цареубийство».

    2   Траур по Александре I.

    К странице 66.

    1 Из «Божественной комедии» Данте.

    К странице 67

    1 Трагедия Ф. Шиллера.

    К странице 68

    1 «П. Н. Мысловский в письмах своих к И. Д. Якушкину (1835—1841) несколько раз с чувством вспоминает те беседы по вопросам веры, которые они вели с Якушкиным во время заключения последнего в Петропавловской крепо­сти» (Е. Е. Якушкин, 173). А. И. Колечицкая в своих «Воспоминаниях» о Якушкине писала: «Надо знать, что в молодости Якушкин имел несчастие не ве­ровать, но никогда не позволял себе насмешек над верованиями других и не всту­пал ни в какие прения на этот счет» (цит. у Нечкиной, VII, 88).

    К странице 69

    1   «У этого — железа на руках и ногах».

    2    Александр Михайлович Булатов (1793—1826), сын боевого генерала М. Л. Булатова (умер 2 мая 1825 г.); служил в гвардии, участвовал в войне 1812—1814 гг., был в сражениях под Смоленском, под Бородиным; за отличия получал награды. С 1823 г.— командир полка в г. Керенске, Пензенской губ. В Петербург прибыл 11 сентября 1825 г. по делам о наследстве после смерти
    отца. Как заявил Булатов в письме от 25 декабря из крепости, он не имел «со­вершенно никаких мыслей не токмо о возмущениях, но привыкши к занятиям, возложенным» на него «по обязанности службы, ждал с нетерпением выезда из столицы... Быв в театре, встретил приятеля детских лет Рылеева, с которым вос­питывался вместе в кадетском корпусе... Просили навестить друг друга», но этого не исполнили. При встрече в другой раз в театре Рылеев подошел к Бу­латову и «говорит потихонько с усмешкою о каком-то заговоре, который суще­ствует 8 или 10 лет, и в будущем году будет всему решение» (стр. 218). Тут наступило междуцарствие. Пошли толки. Одни были против Константина, другие вообще против царей. Кончилось тем, что члены ТО предложили Булатову быть

    14     декабря помощником командующего восставшими войсками. Накануне Була­тов, по его рассказу, получил письмо от Рылеева, который просил его: «Явись завтра, пожалуста, в 7 часов в лейб-гвардии Гренадерский полк. Любезный! Честь, польза, Россия!» (стр. 234). Булатов долго служил в названном полку и руково­дители ТО рассчитывали на то, что ему удастся вывести этот полк на площадь.

    Булатов соглашался командовать восставшими войсками, но при условии, что члены ТО выведут на площадь значительные силы. Уходя утром из дому, Була­тов «имел несчастие похвастать» своему брату: «естли я буду в действии, то и у нас явятся Бруты и Риеги, а может быть и превзойдут тех революционистов» (стр. 238).

    Весь день 14 декабря Булатов провел в разъездах близ Сенатской площади, был и на ней, к восставшим, не примкнул, видя, что у них мало войска. Когда же Николай велел стрелять по мятежникам, Булатов подумал с досадою о распоря­дителях заговора, «не имевших понятия в военном деле». «Естли бы они не об­манули меня числом войск и открыли бы видимую пользу отечества и русского народа, я сдержал бы свое слово и тогда бы труднее рассеять партию»,—'Заяв­лял Булатов в письме к Михаилу Павловичу (стр. 239).

    Вечером 14 декабря Булатов в порыве раскаяния явился в Зимний дворец, был арестован и посажен под присмотром в доме коменданта Петропавловской крепости (Б. С. Пушкин, 387). На допросах в СК многие декабристы гово­рили о согласии Булатова участвовать в восстаний (ВД, I и II по указателям). Сам он еще до восстания находился в состоянии нервного возбуждения, в кре­пости его болезненное состояние усилилось. Это и отразилось в цитированном выше письме Булатова к Михаилу Павловичу. Однако, наряду с полубредовыми признаниями в своих «преступных» замыслах, Булатов обличал в этом письме йе- порядки в государственном управлении, говорил о страданиях народа, об истя­зании солдат. Особенно резко отзывался об Аракчееве.

    Уже после ареста А. М. Булатова его родных предупредили «однажды», 4to ночью у них будет обыск. «Мы отправились в кабинет, который брат занимал до ареста,—■ рассказывал много лет спустя младший брат Булатова, одноимен­ный ему,—■ и стали пересматривать его вещи и бюро, на котором он занимался.

    В чемодане были только белье, платье и нессесер дорожный; ручной же мешок, в виде портфеля, весь был набит бумагами; масса писем (времени’ терять было нельзя и я мельком поглядел на некоторые подписи) Пестеля, Рылеева, Бе­стужева, Панова, Каховского, Трубецкого и других, разные проекты реформ, списки участвующих лиц,— все это нами тут же было брошено в камин и пре­дано огню. Также все, что было в бюро, было сожжено» (Титов, 15).

    Свиданий с арестованным не разрешали, но родным доставлял ежедневно сведения протоиерей П. Н. Мысловский. Он говорил, что часто беседует с А. М. Булатовым и «замечает в нем сильное нервное возбуждение; брата не­сколько раз допрашивали — и строго, добавил Мысловский,— на что брат отве­чал все одно и то же: «я виноват, но более ни слова не скажу». Через два или три раза допросов заключился в полное молчание, не раскрыв ни планов, ни на­мерений, ни имен своих товарищей; «допрашивающие сильно на него негодуют»,.— говорил Мысловский. Несколько раз он мне доставлял записки от брата, где он просил бумаги и все, что нужно для писанья; в одной из записок была при­писка: «и перочинный ножик». Я все, что просил брат, переслал к нему, кроме перочинного ножа, который, по совету Мысловского, ему не послал».

    В момент обострения болезни Булатов разбил себе голову о стены каземата. Его отправили в Военный госпиталь, где он умер в ночь на 19 января. «Как он умер, что произошло, не ведаю; три последних дня,— говорил Мысловский,— он был более нежели тревожен; на него находили даже как бы припадки умопо­мешательства, ему представлялся призрак умершей жены, упрекавшей его за то, что он не пожалел детей, и т. д. Вечером 18 января, в 9 часов, часовые услы­хали стон в каземате, вошли в него и нашли его лежащим на полу близ стены, череп с левой стороны был надтреснут и из этой раны выходила кровь и часть мозга. Мне говорили —- комендант Сукин, Мысловский и другие,— что в припадке умопомешательства брат мой бился головой об стену и раздробил себе череп» (Титов, 18). Явившийся в госпиталь младший Булатов нашел брата мертвым, но тело было еще теплым (стр. 17).

    По поводу сообщения И. Д. Якушкина о свидании А. М. Булатова с дочерь­ми брат погибшего заявлял, что это ошибочно: дочери несчастного, Пелагея 4 лет и Анна 3 лет, оставались в Керенске и доставлены в Петербург после смерти отца (Т и т о в, 18).

    Попытки заключенных в Петропавловской крепости на самоубийство были частым явлением во время следствия по делу, о ТО. Кроме того, вследствие усло­вий заключения и угроз пытками несколько человек заболели психически.

    К странице 71

    1   Это второй сын Якушкина, Евгений Иванович. «Письмо это от 22 января

    1826     г. сохранилось. Настасья Васильевна сообщает мужу о рождении сына — 20 января; говорит, что она и ребенок здоровы» (Е. Е. Якушкин, 173).

    К странице 73

    1    В «Донесении» читаем: «Хотели бросить жребий, и наконец Якушкин, ко­торый в мучениях несчастной любви давно ненавидел жизнь, распаленный в сию минуту волнением и словами товарищей, предложил себя в убийцы. Он в исступ­лении страстей, как кажется, чувствовал, на что решался. „Рок избрал меня в жертвы,—■ говорил он,— сделавшись злодеем, я не должен, не могу жить: совер­шу удар и застрелюсь**» (стр. 16 и сл.). Это сообщение основано на показаниях Н. М. Муравьева -и некоторых других декабристов.

    2   Это и следующее примечания И. Д. Якушкина к тексту (на стр. 78) поме­щены в рукописи вслед за второй частью «Записок» (л. 59 и 60).

    К странице 74

    1   Дальнейший текст, до конца абзаца, изъят цензурой в издании 1905 г.

    2   См. дальше подлинные показания И. Д. Якушкина в СК (стр. 475 и сл.).

    3   За границей был П. Я. Чаадаев, выехавший туда 5 июля 1823 г. (Му­равьев-Апостол, 78) и вернувшийся в Россию в августе 1826 г.

    К странице 75

    1   «Мысловский понял и оценил декабристов и к некоторым из них привя­зался, как, например, к И. Д. Якушкину, но никак нельзя сказать, что Мыслов­ский «совершенно перешел на их сторону». Взгляды Мысловского ясно видны из письма его к теще Якушкина Н. Н. Шереметевой от 29 июня 1832 г. «Не твер­дил ли я вам почти во всяком письме, что на все должна быть воля божия? а с его вслею, отдающеюся в сердцах царевых, наш долг согласоваться». А так как воля царева отдавалась далее в сердцах министров и близких к царю лиц, то в конце концов Мысловский в своих поступках попросту согласовался с указаниями начальства. Это хорошо показывают письма его к А. В. Якушкиной (1827) и Н. Н. Шереметевой (1832). В 1827 г., когда начальство согласно было отпустить А. В. Якушкину к мужу в Сибирь, Мысловский всячески поддерживает ее наме­рение ехать к Ивану Дмитриевичу, а в 1832 г., когда выяснилось, что прави­тельство не хочет отпустить ее в Сибирь, Мысловский пишет матери А. В. Якуш­киной совершенно обратное тому, что писал раньше» (Е. Е. Якушкин, 173 и сл.). Документы из семейных архивов И. Д. Якушкина и Н. Н. Шереметевой находятся теперь в ГЦИА (ф. Якушкиных, № 279), в РО, в ГЦЛА (ф. Якуш­киных, № 586), в ПД (разр. 1, оп. 40).

    Большинство отзывов о Петре Николаевиче Мысловском (1777—1846) в позднейших воспоминаниях декабристов — положительные. Однако Н. В. Басар­гин относился недоверчиво к искренности этого служителя церкви, хотя сообщает, что Мысловский противился вторичному повешению сорвавшихся с петель 13 июля

    1826    г. («Записки», 52 и сл., 79; ср. Лорер, 104—123). В 1905 г. опублико­вана «Записная книжка» Мысловского.

    К странице 76

    1   Петр Петрович Пассек, отставной генерал-майор, сын Белорусского генерал- губернатора; в 1812 г. служил в Смоленском ополчении; умер в апреле 1825 г-

    О   нем и его просветительной деятельности — у Модзалевского (I), там же пор­трет его.

    2    «Мысловский в письмах своих к Якушкину не один раз вспоминает этот день исповеди и совсем иначе рисует настроение Якушкина. К сожалению, письма. Якушкина к Мысловскому, вероятно, не сохранились; его ответы Мысловскому могли бы разъяснить это дело. Во всяком случае Мысловский не мог писать са­мому же Якушкину того, чего не было. Может быть, истина посередине. Но я все- таки думаю, что Мысловский ближе к правде. «Записки» Якушкина писались в 1854—1855 г.; прошло 30 лет и тогдашнее настроение затерлось жизнию. Надо отметить, что в «Артельной книге» Петровского Завода в 1835 г. среди лиц,, желающих говеть великим постом на шестой неделе, записано и имя Якушкина- Говенье в Петровском не было обязательно» (Е. Е. Якушкин, 179).

    К странице 77

    1  Ножные оковы сняли с И. Д, Якушкина 14 апреля, ручные—18 апреля. (ВД, III, 411).

    К странице 78

    1   Донесение СК от 30 мая 1826 г. опубликовано в виде особого приложения к газете «Русский инвалид» 12 июня. Но еще 4 июня был напечатан в этой га­зете манифест Николая от 1 июня об учреждении верховного уголовного суда.

    2   Письмо опубликовано в деле Муханова (см. стр. 478).

    К странице 79

    1   Свидание И. Д. (Якушкина с женой было разрешено после ее письма к ца­рю от ■ 15 июня следующего содержания:

    «Всемилостивейший государь! Мучительная неизвестность об участи мужа,, которого обожаю и с которым была счастлива, понудила меня совершить даль­нее путешествие. Удрученная скорбью и болезнью, с грудным пятимесячным ребенком и с двухлетним сыном, проехала я 700 верст, в надежде на благость ва­шего императорского величества. Не об облегчении судьбы мужа моего молю вас, государь, не оправдания о нем дерзаю приносить вам,— я решилась с покорностью ждать часа правосудия и милосердия вашего.

    Но, государь! Вы отец и супруг нежный, сердцу вашему знакомы чувства, коими теперь исполнено сердце мое: два невинных младенца у подножия пре­стола вашего императорского величества просят обнять несчастного отца своего; 18-летняя жена, проливая горькие слезы, умоляет вас дозволить ей свидеться с-
    мужем и писать ему. Государь, не отриньте прошение несчастной, на бога и на вас упование полагающей».

    Николай разрешил А. В. Якушкиной свидания с мужем и переписку с ним (Дубровин, И, 45).

    2   Дочь Елизаветы Петровны и А. Г. Разумовского, Августа Тимофеевна, из­вестная под именем княжны Таракановой, родилась около 1744 г. Отправленная матерью за границу, она была привезена в Россию в 1785 г. и заключена в московский Ивановский монастырь, где была пострижена в монахини. Там она пробыла в полнейшем уединении до смерти (1810). Похоронена в Новоспасском монастыре, рядом с боярами Романовыми; за ее гробом шли Разумовские. Была еще самозванка Тараканова, неизвестного происхождения (возможно, немецкого). Жила с 1772 г. в Париже, где назвалась княжной Владимирской. В 1774 г. на­звалась дочерью Елизаветы Петровны и сестрою Пугачева, объявила себя претен­денткой на русский престол. Ее-то и привез в Россию в мае 1775 г. А. Г. Орлов обманом, прикинувшись ее поклонником и готовым жениться на ней. Екатерина заключила ео в Петропавловскую крепость, где она 4 декабря того же года умер­ла от чахотки.

    Легенда о гибели лже-Таракановой во время наводнения 1777 г. послужила темой для картины, распространенной в снимках. О ней написаны романы, повести, очерки.

    К странице 80

    1   Здесь в рукописи тщательно зачеркнуты две строки.

    К странице 81

    1   Декабрист Н. Р. Цебриков рассказал в «Воспоминаниях о Кронверкской куртине»: «Над первым Якушкиным профос палачь изломал над головою так шпагу, что всю ее окровавил» (сб. «Воспоминания», I, 262). О том же расска­зывает декабрист А. Е, Розен: «Шпаги и сабли были заранее уже подпилены, так что палач без всякого усилия мог их переломить над головою; только с бедным Якубовичем поступил он неосторожно, прикоснувшись его головы, пробитой чер­кесской пулею над правым виском. С И. Д. Якушкина также неосторожно содрали кожу с чела» («Записки», 98 и сл.).

    К странице 82

    1   В 1873 г. была напечатана в PC биография С. И. Муравьева-Апостола, написанная М. К. Балласом. В его рассказе об этом свидании С. И. МуравьеЕа- Апостола с сестрой имеются неточности. Исправляя их, М. И. Муравьев-Апо­стол сообщил: «В рассказе выпущено одно обстоятельство, указывающее на необыкновенное спокойствие духа со стороны брата в роковую минуту. Сестра, едва оправившись от родов, была в полном неведении об участи, его ожидавшей; муж ее, не решившись сообщить ей грозной вести, посоветовал ей испросить.

    дозволения на свидание с братом. Это было накануне казни. Она поспешно съез­дила в Царское Село, где, ради ходатайства генерала Дибича, получила на то высочайшее разрешение. Ночью, за несколько часов до казни, она, увидев брата, закованного в кандалы, залилась слезами; брат, чтоб ее утешить, сказал ей с спо­койным видом, что напрасно ее так смущают эти оковы, что они ни чувства, ни языка у него не связывают и поэтому не помешают им дружески побеседовать. Он сумел рассеять ее опасение и пробудить в ней надежду, так что касательно его участи она осталась в том же неведении; просил ее только позаботиться о брате» (изд. 1922 г., стр. 28). Упоминаемый здесь брат—Василий, сын И. М. Му- равьева-Апостола от второго брака.

    2   О последних днях жизни П. И. Пестеля, об его антирелигиозном настроении во время следствия рассказывает П. Н. Мысловский. Его сообщение интересно в виду распространенности рассказа лютеранского пастора Рейнбота, будто Пестель исповедывался у него и причащался на рассвете 13 июля. «Пастор Рейнбот, от­личного ума человек, был с Пестелем несколько часов и вышел от него без всего: преступник и слышать не хотел о таинствах веры; он только вдавался в слово­прения с своим священником и не переставал доказывать правоту своих мыслей и поступков. Я посещал его очень редко... Вечером 12 числа июля Рейнбот пришел к нему в каземат, дабы приготовить его к смерти. Снова начались споры как о догматах веры, так и о делах политических. Пастор со слезами на глазах оста­вил жестокосердого... Пестель... в половине пятого часа, идя на казнь и увидя виселицу, с большим присутствием, духа произнес следующие слова: «Ужели мы не заслужили лучшей смерти? Кажется, мы никогда не отвращали чела своего ни от пуль, ни от ядер. Можно бы было нас и расстрелять!» (РА/ 1905, № 9, стр. 132 и сл.).

    К странице 83

    1   Об этом рассказывает Мысловский в цитированной выше «Записной книжке».

    2   Эти фамилии декабристов, сорвавшихся с петель, перечислены также в до­несении царю присутствовавшего при казни петербургского генерал-губернатора П. В. Кутузова: «Экзекуция кончилась с должной тишиной и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было не­много. По неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы при пер­вом разе трое, а именно Рылеев, Каховский и Муравьев, сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть» (Щеголев, I, 292).

    3   «Якушкин говорит, конечно, со слов Мысловского» (Е. Е. Якушкин,

    179).

    4    «Это единственный случай, когда Мысловский разошелся с волей началь­ства. Видно, что любовь и жалость к повешенным взяли в этом случае верх» (там же).

    К странице 84

    1 Третья часть «Записок» И. Д. Якушкина сохранилась в подлинной руко­писи автора карандашом (л. 61—92). Рукопись — черновая, с очень многими по­марками, поправками и перечеркиваниями. Многое из того, что здесь с трудом разбиралось Е. Е. Якушкиным в 1925 г., стерлось впоследствии, выцвело и не поддается прочтению.

    К странице 85

    1   А. В. Якушкина также подъезжала к крепости в ялике вместе с Н, Д. Фон­визиной (Семевский, V, 55).

    2   Александр Николаевич Сутгоф (1801—1872), поручик гвардейского Гре­надерского полка. Воспитывался в московском университетском пансионе; в воен­ную службу вступил 16 лет. В феврале 1823 г. «за содействие в доведении ба­тальона нижних чинов своей части до надлежащего познания правил фронтовой службы» получил «благоволение» царя/ (Формулярный список, ВД, II, 121).

    Чтение «Естественного права» Куницына и агитация П. Г. Каховского при­вели Сутгофа осенью 1825 г. в ТО, так как он «желал блага общего». 14 дека­бря пришел в роту и говорил солдатам: «Ребята, вы напрасно присягнули, ибо прочие полки стоят на площади и не присягают; оденьтесь скорее, зарядите ружья, следуйте за мною и не выдавайте меня. Вот со мною ваше жалованье, ко­торое раздам не по приказу». Почти вся рота побежала за своим командиром и выстроилась >в каре на Сенатской площади (из дела Сутгофа, ВД, II, 123 и сл.)* Приговорен к отсечению головы. Николай из «милосердия» послал его на вечную каторгу. В 1839 г. «обращен на поселение». В 1848 г., по ходатайству матери, определен рядовым в кавказскую действующую армию и через пять лет получил первый офицерский чин. После амнистии управлял Боржомом, где и умер.

    По выходе в свет книги М. А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I» Сутгоф написал, по настоянию Е. И. Якушкина, некоторые поправки к ней. В заказанной ему царем книге Корф заявляет, что участники восстания представляли собою на площади «зрелище совершенно своеобразное: шинели с мужицкими шапками, полушубки при круглых шляпах, полотенца вместо кушаков и т. п., целый маскарад распутства, замышляющего преступление. Солдаты... боль­шею частью пьяны». Сутгоф заявляет по поводу этой клеветы официального исто­рика: «Очевидец—или плут, или трус; все были одеты прилично; в народе были точно лица непрезентабельные, но буйных, пьяных солдат не было... Московцы стояли в большом порядке». По поводу заявления Корфа, будто солдаты стре­ляли в генерала Волкова, Сутгоф пишет: «В г. Волкова, не стреляли, его на­род чуть не убил камнями». По поводу включенного в книгу Корфа заявления СК, будто Сутгоф прельщал солдат жалованьем не в очередь, он пишет: «О жа­лованье разговор был после, когда лейб-гренадеры уговаривали» его «скрыться». Он же отвечал солдатам, что «этого никогда не сделает и что к тому же их
    жалованье у него в кармане. Солдаты сказали тогда, что они без жалованья обой­дутся, лишь бы он не попал в руки правительству» (В.
    Якушкин, И, 168 исл.).

    К странице 86

    1 А. М. Муравьев оставил интересные «Записки», в которых использовал сообщения и заметки своего брата Никиты Михайловича. См. «Замечания» И. Д. Якушкина на эти «Записки» (стр. 160 и сл.).

    К странице 87

    1    «Об этой поездке и встрече в Парголове вспоминает Мысловский в письме к Якушкину от 31 июля 1837 г.» (Е. Е. Якушкин, 179).

    2    Матвей Иванович Муравьев-Апостол (1793—1886), старший брат пове­шенного Николаем руководителя восстания Черниговского полка, Сергея Ивано­вича М.-А. (1796—1826), сын писателя, дипломата, одного из образованнейших людей своего времени—'Ивана Матвеевича Муравьева (1762—1851), получив­шего вторую часть фамилии от матери; ее дед — украинский гетман Даниил Пав­лович Апостол (1658—1734). К моменту развития заговора декабристов Иван Матвеевич был сенатором, пользовался репутацией свободолюбивого сановника; он смело и резко выступал против Аракчеева; руководители ТО намечали его вместе со Сперанским и Мордвиновым в состав временного правительства («Тай­ные общества», 80 и сл.). Взгляды Ивана Матвеевича на воспитание сыновей отражены в его письме 1812 г. к Г. Р. Державину: «Я родился с пламенной лю­бовью к отечеству; воспитание еще возвысило во мне сие благородное чувство, единое, достойное быть страстью души сильной». Годы «не уменьшили его ни на одну искру... Выращу ■ детей, достойных быть русскими, достойных умереть за Россию» (Державин, 331 сл.). Во время Отечественной войны 1812 г. он печатал «Письма из Москвы в Нижний-Новгород», в которых резко восставал против* низкопоклонства знати перед мнимым иноземным превосходством, против наплыва в Россию французских парикмахеров, поваров, учителей и т. п.

    Мать Матвея Ивановича—-Анна Семеновна Черноевич (ум. 1810 г.), обра­зованная женщина, обладала литературным дарованием, учила сыновей ненавидеть рабство. Матвей Иванович воспитывался вместе с братом Сергеем в парижском пансионе, затем учился в петербургском корпусе инженеров путей сообщения. В 1811 г. вступил подпрапорщиком в Семеновский полк. Участвовал в сражении при Бородине; в сражении под Кульмом ранен; один из основателей СС и СБ, член ЮО; при возмущении Черниговского полка находился только потому, что был в конце декабря 1825 г. в гостях у брата. Присужден к смертной казни, но так как «в показаниях своих был весьма чистосердечен... осужден... в каторжную работу на 20 лет» («Алфавит», 130 и сл.). Был на поселении! в Сибири; в 1856 г. вернулся в Россию, жил в Твери, умер в Москве. Его «Воспоминания и письма»
    изданы в 1922 г.; его дело издано Центрархивом (ВД IX, ред. М. В. Нечкиной, Г. Н. Кузюкова, А. А. Покровского).

    К странице 88

    1 Проживавший в начале 50-х годов на поселении в Сибири петрашевец Ф. Г. Толь (1823—1867) был знаком со многими декабристами. Их рассказы он записывал в особую тетрадь, которая впоследствии поступила в архив семьи Якушкиных. Среди других записей у Толя имеется такое сообщение, слышанное им, конечно, от И. Д. Якушкина: «Когда декабристы сидели в крепости в Фин­ляндии, туда два раза приезжал фельдъегерь с приказанием, чтобы у них за­брали досками окна. Сырость была так велика, что в комнате была постоянная капель, подобная по стуку на тиканье часов. Постель нельзя было оставлять и ее по утру клали в чемодан. Арестанты не раздевались» («Декабристы», II, 130).

    К странице 90

    1 М. Монтень (1533—1592), французский писатель; автор «Опытов»; в них наряду с философскими рассуждениями о смысле жизни, консервативными вы­сказываниями социально-политического свойства,— ценные мысли о воспитании прежде всего человека вообще, с развитым умом, твердой волей и благородным характером, который умел бы наслаждаться жизнью и стоически переносить выпадающие на его долю несчастья. «Читали они Монтеня, но печать была мел­кая, а свету в каземате ма1ло, и глаза страдали у многих» («Декабристы», II, 130).

    К странице 91

    1  «Китайская головоломка» (игра).

    2  Первая глава повести А. А. Бестужева в стихах «Андрей князь Пере­яславский» напечатана в 1828 г. (цензурное разрешение от 20 февраля); вторая глава напечатана в 1830 г.; отрывок из пятой главы—в 1831 г.; все — без фамилии автора; включены в Сочинения А. Марлинского (изд. 4-е, 1847,. т. 4, ч. 11).

    К странице 92

    1 Буквально: «дурной вкус», «дурная манера».

    К странице 93

    1   Великий князь Константин Николаевич родился 9 сентября 1827 г., НО' слух о царской «милости» мог дойти в крепость позже.

    Александр Александрович Бестужев (1797—1837) принимал деятельное участие в подготовке восстания 14 декабря 1825 г. и в самом восстании; «изъ­явил совершенное раскаяние»; присужден к отсечению головы; царь заменил казнь 20-летней каторгой. В 1827 г. «по особому высочайшему повелению обра­щен прямо на поселение» («Алфавит», 280). Отправлен в Якутск, а оттуда в
    1828 г.— рядовым на Кавказ; участвовал в сражениях, проявлял храбрость; в 1836 г.— прапорщик; убит 17 июня 1837 г. при занятии войсками мыса Адлер.

    2    «Это было начало октября, как видно из донесения возвратившихся из командировки жандармов, сопровождавших до Иркутска Якушкина, Арбузова и Тютчева (Лефортовский архив, 1826 г., связка 26, д. 544). Жандармы эти, Сильвестр Щедрин и Гордей Исаев, прибыли в Роченсальм 6 октября, где, «взяв означенных преступников, отправились в город Тобольск и прибыли 21 октября. 22-го отправились в Иркутск и прибыли 14 ноября» (Е. Е. Якушкин, 180).

    3    Здесь в рукописи было еще: «При этом я вспоминаю не совсем с удо­вольствием об одном моем поступке; когда замкнули на ногах железа, я взобрался :на одну из тележек и, легко спрыгнув с нее, стал уверять коменданта, что оковы нисколько меня не беспокоят; это было что-то похожее на хвастовство». Автор не пожелал оставить это в тексте и зачеркнул.

    К странице 94

    1 «Сохранился коротенький дневник, который вела Н. В. Я[кушкина] по возвращении в Москву из Ярославля; всего восемь почтовых листков — с 19 ок­тября по 21 ноября. Под 23 октября сказано, что прошла уже неделя с их последнего свидания. Следовательно, ib Ярославле они свиделись 16 октября. Таким образом в «Записках» все даты, относящиеся к этой поездке, ошибочны» (Е. Е. Якушкин, 180).

    К странице 95

    1    И. И. Пущин записал- под 25 октября 1827 г. в своем 'дневнике путе­шествия в Сибирь, который переслал отцу и сестрам: «Завтра две недели, что мы путешествуем. Я имел дорогой две прелестные минуты, о коих я должен с вами побеседовать и коими я насладился со всею полнотою моего сердца. В Ярославле Якушкина с матерью имела свидание с мужем, который ехал перед нами. Мы приезжаем туда вечером пить чай, вдруг является к нам [слово неразб.] и спрашивает, не имеем ли мы в чем-нибудь надобности; мы набрали табаку и прочих вещей для дороги. Это был человек Уваровой, сестры Лунина, которая ждала своего брата Лунина. Она пришла в.дом и вызвала фельдъегеря; от него узнала, что здесь Муханов, которого она знает, и какими-то судьбами его пустили к ней. Вслед за сим приходят те две и вызывают меня, но как наш командир перепугался и я не хотел, чтобы из этого вышла им какая-нибудь не­приятность, то и не пошел в коридор; начал между тем ходить вдоль комнаты, и добрая Якушкина в дверь меня подозвала и начала говорить, опрося, не имею ли я в чем-нибудь надобности и не хочу ли вам писать. Меня это так восхитило, что я бросился целовать руки у этой милой женщины. Мать ее благословила меня образом и обещала непременно скоро с вами повидаться в Петербурге» («Записки», изд. 1927 г., стр. 99 и сл.).

    К странице 96

    1   «Попытка Н. В. Якушкиной уехать к мужу в Сибирь имела длинную и не совсем ясную историю с печальным концом. В нашем архиве сохранился ряд: относящихся сюда документов... 1. Письмо на имя В. А. Жуковского за под­писью Дибича от 3 февраля 1828 г. о том, что Н. В. Якушкиной не возбра­няется отправиться к мужу вместе с детьми. 2. Письмо на имя Н. В. Якушкиной за подписью В. Адлербер-га от 15 февраля 1829 г.: «Вам одной не возбраняется ехать к мужу в Сибирь на известных условиях, но детям вашим по силе того же положения сие дозволено быть не может». 3. Письмо на имя Н. В. Якушкиной от 27 ноября 1832 г. за подписью графа А. Бенкендорфа, который сообщает Настасье Васильевне, что так как она не воспользовалась в свое время данным ей дозволением ехать к мужу, то «и не может ньгне оное получить» (Е. Е. Якушкин, 180 и сл.).

    Имеются и другие документы. Упомянутое здесь письмо начальника Главного штаба И. И. Дибича от 3 февраля —■ ответ на письмо В. А. Жуковского от 22 января 1828 г. к А. Н. Голицыну: «Имею честь представить вашему сия­тельству письмо, недавно мною полученное. Прибегаю к вам, чтобы, наконец, иметь какую-нибудь возможность отвечать на него. Оно писано тещею несчастного Якушкина, которая желает знать, может ли дочь ее вместе с детьми поехать к мужу, изгнаннику. Благоволите прочитать это письмо, благоволите взять на себя труд сказать мне, можно ли надеяться получить такого рода позволение и какое для этого средство. Простите, что обременяю вас моими письмами. Хлопочу за других и знаю, что такого рода хлопоты вам не могут быть неприятными».

    Голицын передал это письмо Дибичу, который и сообщил В. А. Жуковскому

    3     февраля: «Государь император отозваться соизволил, что исполнение (Якуш­киной) сего желания, на существующих для того правилах, ей не возбраняется. Но при этом его величеству благоугодно, дабы ей поставлено было на вид, что в месте пребывания мужа своего не найдет она никаких способов к воспитанию детей, устройству будущего состояния коих полагает она чрез то на малую пре­граду, а потому нужно ей предварительно размыслить о всех последствиях своего предприятия, дабы1 избегнуть позднего и бесполезного раскаяния» (Д у б р о в и н,

    II,    45 и сл.).

    Правила для жен декабристов, отправлявшихся вслед за мужьями в Сибирь, заключали в себе приказ иркутскому губернатору стараться не допускать жен «государственных преступников» ехать дальше Иркутска. По распоряжению царя, губернатору предписывалось «употребить все возможные внушения и убеждения к остановлению их в сем городе и к обратному отъезду в Россию. Внушения могут состоять в том: 1) Что, следуя за своими мужьями и продолжая супруже­скую с ними связь, они естественно сделаются причастными к их судьбе и

    потеряют прежнее звание, то-есть будут уже признаваемы не иначе, как женами ссыльно-каторжных, а дети, которых приживут в Сибири, поступят в казенные крестьяне. 2) Что ни денежных сумм, ни вещей многоценных взять им с собою, коль скоро отправятся в Нерчинский край, дозволено быть не может: ибо сие не только воспрещается существующими правилами, но необходимо и для соб­ственной безопасности их, как отправляющихся в места, населенные людьми, на всякие преступления готовыми, и следственно, могущих подвергнуться при про­возе с собою денег и вещей опасным происшествиям. 3) Что с отбытием их в Нерчинск уничтожаются также и права их на крепостных людей, с ними при­бывших. С тем вместе должно обратиться к убеждениям, что переезд в осеннее время чрез Байкал чрезвычайно опасен и невозможен, и представить, хотя мни­мо, недостаток транспортных казенных судов, безнадежность таковых, у торгую­щих людей состоящих, и прочие тому подобные учтивые отклонения; а чтобы успех оных вернее был достигнут, то, ваше превосходительство, не оставите при­нять и в самом доме вашем, который, без сомнения, будут они посещать, такие меры, чтобы в частных с ними разговорах находили они утверждение таковых убеждений. По исполнении сего с надлежащею точностью, если и затем окажутся в числе сих жен некоторые непреклонные в своих намерениях, в таком разе, не препятствуя им в выезде из Иркутска в Нерчинский край, переменить совер­шенно ваше с ними обращение, принять в отношении к ним, как к женам ссыль­нокаторжных, тон начальника губернии, соблюдающего строго свои обязанности, и исполнять на самом деле то, что сперва сказано будет в предостережение и вразумление, а именно: все имеющиеся у них деньги, драгоценные вещи, серебро и прочее... отобрать..., из крепостных людей... дозволить следовать за каждою токмо по одному человеку, но и то из числа тех, которые добровольно на сие согласятся...» Кроме средств, «на законных постановлениях основанных», губер­натору предлагалось «по собственной предусмотрительности употребить все воз­можные способы к достижению собственно той цели, чтобы последовавших за осужденными преступниками жей решительно отвратить от исполнения их наме­рения» (Волконская, 1924, стр. 24 и сл.).

    Губернатор старался, но не мог сломить волю тех жен декабристов, которые успели выехать в Сибирь в 1826—1827 гг. Н. А. Некрасов в поэме о «дека­бристках» («Русские женщины») заставил иркутского губернатора сказать Е. И. Трубецкой:

    Простите! да, я мучил вас,

    Но мучился и сам,

    Но строгий я имел приказ Преграды ставить вам.

    А. В. Якушкина не добралась до Иркутска. Ей ставили преграды в Петер­бурге. Как сообщает Н. Ф. Дубровин, это не могло «пересилить чувства любя­
    щей женщины, но домашние обстоятельства не дозволили ей отправиться немед­ленно». А. В. Якушкина продолжала, однако, добиваться возможности поехать в Сибирь. Об этом—'дальше (стр. 602 и сл.).

    2   В дневнике путешествия на каторгу Пущин отметил 25 октября: «Сегодня мы нагнали Якушкина, и он просил, чтобы вы им при случае сказали по полу­чении сего письма, что он здоров, с помощью божьей спокоен. Вообрази, что они, несмотря на все неприятные встречи, живут в Ярославле и снабжают всем, что нужно. Я истинно ее руку расцеловал через двери, я видел в ней сестру, и это впечатление надолго оставило во мне сладостное воспоминание — благо­дарите их... Подвигаемся к Тобольску». На другой день Пущин записал: «Якуш­кин мне говорил, что он видел в Ярославле семью свою в продолжение 17 часов и все-таки не успел половины оказать и опросить» (стр. 101).

    К странице 97

    1   М. А. Бестужев сообщает, что тюремную азбуку изобрел он, и подробно рассказывает о своей системе в «Воспоминаниях» (168 и сл.).

    2  О жестоком обращении Желдыбина с ямщиками — у Пущина (изд. 1925 г., 155, 317). О том же сообщают другие декабристы.

    К странице 98

    1    Князь Борис Алексеевич Куракин (1784—1850) попутно с ревизией Си­бири посылал главному начальнику жандармского ведомства А. X. Бенкендорфу подробные донесения о своих разговорах с декабристами. О свидании с И. Д. Якушкиным он сообщал 18 ноября 1827 г., ссылаясь на свое предше­ствующее донесение об Н. А. Панове: «Он имеет тот же непринужденный вид, тот же легкомысленный тон, когда говорит о своих прошлых подвигах, а вместе с тем, несмотря на кандалы на ногах, очень занимается своими красивыми черными усами, к которым он присоединил еще и эспаньолку. Вы согласитесь, что есть отчего «растянуться во весь рост», как говорит известная пословица: молодой человек 25 лет, предающий своего государя, цареубийца хотя бы по намерению, лишенный чинов и дворянства, осужденный на 15 или 20 лет каторжных работ и затем на вечную ссылку, имеет смелость, несмотря на все это, заниматься своей физиономией и находит совершенно естественным, раз войдя в члены Тайного общества, не выходить из него по крайней мере до тех пор, пока истинная цель его не будет ему открыта; все это, как я говорил вам, рассказывая о Панове, превосходит меру разумения, данного мне небом» (М о д з а л е в с к и й, II, 124). При разговоре с Н. А. Пановым сенатора привело в ужас заявление этого де­кабриста о том, что ТО хотело «положить границы власти монарха». Такое заявление убедило Куракина в том, что Панов «еще не исправился и не рас­каялся» (там же, 120). Опубликовавший эти донесения Б. Л. Модзалевский
    дал на основании обширного материала исчерпывающую характеристику Куракина как государственного деятеля. Обладатель огромнейшего состояния, человек не­зависимый по своему общественному положению, Куракин «в высшей степени: приниженно держит себя перед Бенкендорфом, человеком, по существу, ничтож­ным и сильным лишь своим временным официальным положением главы явной и тайной полиции. Его донесения полны отталкивающего раболепства, лишены чувства всякого собственного достоинства. Разыгрывая большую роль, представ­ляясь важным там, в далекой сибирской провинции, перед маленькими людьми, темными и загнанными, он в сношениях с Бенкендорфом ведет себя как самый мелкий чиновник, робеющий перед начальником и постоянно опасающийся сде­лать промах, быть не так понятым, попасть )в подозрение... Правда, посылая свои донесения Бенкендорфу, он полагал, что они попадают и выше, в руки самого- Николая I, быть может потому именно они и наполнены столь многочисленными: изъявлениями верноподданнических чувств» (стр. 105).

    К странице 99

    1   Морем называют в Сибири озеро Байкал.

    2  Поэма Пушкина «Цыганы» начата в 1823 г.; отрывки печатались в 1825 и 1826'гг.; полностью издана в 1827 г.; в мае о ней сообщалось уже в газетах.

    К странице 101

    1 В рукописи еще: «Проехав в этот день слишком 60 верст» (зачеркнуто)..

    К странице 102

    1  Варвара Михайловна Шаховская (?—■ 1836), сестра жены А. Н. Муравьева. Судьба ее сложилась трагично в связи с делом декабристов. Она и П. А, Муха­нов любили друг друга, после его ссылки хотели повенчаться. Для этого Шахов­ская приехала в Сибирь к сестре, П. М. Муравьевой. Живя в Иркутске, помога­ла переписке декабристов с их родными. Николай не разрешал брак Муханова и Шаховской. Заводивший по соглашению с Бенкендорфом провокацию среди декабристов авантюрист Медокс избрал в числе других и Шаховскую своей жертвой. См. статью П. С. Попова о Муханове (II)» книги С. Я. Штрайха о Медоксе (II, III, IV), «Алфавит» (361). Архив В. М. Шаховской — в РО. Родство Шаховской с Мухановым заключалось в том, что его сестра Елизавета была замужем за братом Шаховской Валентином.

    2  В рукописи еще: «узнав, что император полагал уже в Нерчинске перво­начально сосланных в работу, перепугался и» (зачеркнуто).

    К странице 105

    1 После этого в рукописи было еще: «и заперли под строгим караулом» (зачеркнуто).

    К странице 106

    1   Об одном таком случае, едва не окончившемся для декабристов трагически, сообщает Н. В. Басаргин: «Раз как-то г-жа Муравьева пришла на свидание с мужем в сопровождении дежурного офицера, Офицер этот подпоручик Дубинин, не напрасно носил такую фамилию, и сверх того в этот день был в нетрезвом виде. Муравьев с женой остались по обыкновению в присутствии его в одной из комнат, а мы все разошлись, кто на дворе, кто в остальных двух казематах. Муравьева была не очень здорова и прилегла на постели своего мужа, говорила

    о  чем-то с ним, вмешивая иногда в разговор французские фразы и слова. Офи­церу это не понравилось, и он с грубостию сказал ей, чтобы она говорила по- русски. Но она, посмотрев на него и <не совсем понимая его выражения, опросила опять по-французски мужа: '«Чего он хочет, мой друг?» Тогда Дубинин, потеряв­ши от вина последний здравый смысл свой и полагая, может быть, что она бранит его, схватил ее вдруг за руку и неистово закричал: «Я приказываю тебе говорить по-русски». Бедная Муравьева, не ожидавши такой выходки, такой на­глости, закричала в испуге и выбежала из комнаты в сени. Дубинин бросился за ней, несмотря на усилия мужа удержать его. Большая часть из нас, и в том числе и брат Муравьевой гр. Чернышев, услышав шум, отворили из своих комнат двери в сени, чтобы узнать, что происходит, и вдруг увидали бедную женщину в истерическом припадке и всю в слезах, преследуемую Дубининым. В одну минуту мы на него бросились, схватили его, но он успел уже переступить на крыльцо и, потеряв голову, в припадке бешенства, закричал часовым и карауль­ным у ворот, чтобы они примкнули штыки и шли к нему на помощь. Мы в свою очередь закричали также, чтобы они не смели трогаться с места и что офицер пьяный, сам не знает, что приказывает им. К счастью, они послушали нас, а не офицера, остались равнодушными зрителями и пропустили Муравьеву в ворота» («Записки», 113 и сл.).

    К странице 107.

    1   Александр Осипович Корнилович (1800—1834), историк, писатель; офицер с 1816 г.; служил в Генеральном штабе, занимаясь по поручению начальства розысканием в архивах материалов из области русской военной истории; много печатал (очерки, исторические повести). Член ЮО с мая 1825 г.; приехал в Пе­тербург 13 декабря с поручением от ЮО к руководителям СО; арестован 15 декабря; осужден в каторгу на 12 лет. По доносу Ф. В. Булгарина жандар­мам (якобы по болтливости Корниловича австрийский посол «выведывал» у него

    о  том, «что делается, что говорится в среднем классе»), вытребован из Читы, посажен в феврале 1828 г. в Петропавловскую крепость. Здесь содержался до конца 1832 г., составлял по запросам правительства и присланным ему в кре­пость материалам доклады по экономическим, торговым, военным и админи­стративным вопросам («Алфавит». 329 и сл.). Просил еще в феврале 1829 г.

    ^разрешить ему отправиться на Кавказ рядовым, Николай отказал, так как считал его докладные записки ценными для себя и для министров. В ноябре 1832 г. отправлен на Кавказ, умер в 1834 г. «от желчной горячки». См. статьи о нем П. Е. Щеголева (I) и А. Г. Грум-Гржимайло.

    2   В рукописи еще: «две комнаты; в одной были» (зачеркнуто).

    К странице 108

    1 Иван Александрович Анненков (1802—1878), сын богатейшей помещицы А. И. Анненковой (?—1842), обладавшей имениями в 5000 «душ». Слушал лек­ции в Московском университете; служил в Кавалергардском полку; вступил в СО в 1824 г., числился в ЮО. «Слышал о намерении истребить императорскую фамилию... по принесении присяги», 14 декабря «все время находился при полку» («Алфавит», 25). Осужден в каторгу на 20 лет; в 1835 г. обращен на поселение. По ходатайству матери, разрешено в 1839 г. вступить на службу в Туринске—'канцеляристом 4-го разряда в земском суде. До восстания нахо­дился в гражданском браке с Полиной (Прасковьей) Егоровной Гебль (у Якуш­кина, согласно с официальными сведениями,— Поль; 1800—1876). Настойчиво­стью добилась от Николая разрешения поехать в Сибирь; там обвенчалась. Имели детей. После амнистии 1856 г. Анненковы вернулись в Россию, жили в Нижнем-Новгороде. П. Е. Анненкова оставила «Записки», где помещены так&е воспоминания ее мужа.

    К странице 109

    1    Большинство портретов декабристов, написанных Н. А. Бестужевым, а также виды Читы и Петровского Завода, нарисованные им, воспроизведены в книге «Декабристы. 86 портретов, вид Петровского Завода и 2 бытовых рисунка того времени» (М., 1906). Имеются автотипические снимки с его произ­ведений в других изданиях. О художественном наследстве Н. А» Бестужева — в статьях И. С. Зильберштейна (который хранит подлинные портреты декабри­стов работы Н. А. Бестужева) и М. Ю. Барановской. Н. А. Бестужев обладал замечательными способностями во многиХ( областях техники и механики.

    2   Ножные кандалы были сняты с декабристов в конце августа 1828 г.

    3   См. дальше очерк И. Д. Якушкина о 14 декабря, составленный на основа­нии тюремных рассказов участников ТО.

    К странице 110

    1 Обстоятельную оценку деятельности СК и ее докладу дал М. С. Лунин в «Разборе донесения, представленного российскому императору Тайной комиссией в 1826 году». «Доклад сей достиг своей цели: ему последовали казнь и ссылка обвиненных. Но истина, необходимая для всех человеков и для всякого времени, налагает на нас обязанность возразить на некоторые из обвинений, находящихся
    в сем донесении, обратившемся в исторический документ. Три главные причины в совокупности влияли на действия комиссии, несмотря на старание и рвение, с которыми она стремилась исполнить важный труд, ей порученный. Первая причина заключается в отсутствии начал, в несовершенстве обрядов судопроизводства и в несообразности самого законоположения. Обвиненные, из коих многие допрошены лично государем, содержались под строгим заключением сперва в императорском дворце, а потом в казематах Петропавловской крепости. Они не могли ожидать ни заступления законоведца, ни охранительных обрядов уголовного производства, ибо таковое желание их вменялось им в число преступлений; спокойствие духа было им необходимо для соображения ответов, а все средства употреблены были, чтобы раздражать и волновать их... Члены предлагали вопросы на жизнь или смерть; требовали ответов мгновенных и обстоятельных; обещали именем госу­даря помилование за откровенность; отвергали оправдания, объявляя, что оные будут допущены впоследствии перед судом; вымышляли показания, отказывали иногда в очных ставках и, часто увлеченные своим рвением, прибегали к угрозам и поношениям, чтобы вынудить показание или признание на других. Кто молчал или по неведению происшествий, или от опасения погубить невинных, того в тем­нице лишали света, изнуряли голодом, обременяли цепями. Врачу поручено было удостовериться, сколько осужденный мог вынести телесных страданий. Священник тревожил его дух, дабы исторгнуть и огласить исповедь». Перечисляя причины неверного освещения в докладе СК дела декабристов, Лунин пишет, что одна из них «заключается в политических соображениях, понудивших комиссию исклю­чить или изменить некоторые обстоятельства и обратиться к страстям толпы, чтобы поколебать в общем мнении людей, коих влияние и за тюремными затво­рами казалось опасным... Однакож правительство нашлось принужденным всту­пить в состязание с союзом, воздвигать оплоты противу его потока, сойти в ристалище, чтобы бороться грудью с частными лицами». По поводу клезеты СК на руководителей ТО автор «Разбора» заявляет: «Члены Тайного общества не имели, без сомнения, ни желания, ни средств покорить своих соотечественников, а здание, которое они воздвигали, долженствовало простоять не один день, ибо его обломки противятся еще бурям, высятся над уровнем отечественных постанов­лений, наподобие пирамид, для указания будущим поколениям стези на политиче­ском поприще... Тайный союз не мог ни одобрять, ни желать дворцовых револю­ций, ибо таковые предприятия даже под руководством преемников престола не приносят у нас никакой пользы и несовместны с началами, которые Союз огла­сил и в которых заключалось все его могущество. Союз стремился водворить в отечестве владычество законов, дабы навсегда отстранить необходимость при­бегать к средству, противному и справедливости и разуму».

    Имеется еще в «Разборе» Лунина сжатая характеристика ТО — глубоко научное замечание о связи движения декабристов со всей предшествующей исто­рией страны, о преемственности революционного движения в России, о чисто
    национальных истоках деятельности членов ТО, о народности движения в целом: «Надлежит сознаться, что тайный союз не отдельное явление и не новое для России. Он связуется с политическими сообществами, которые одно за другим, в продолжение более века, возникали с тем. чтобы изменять формы самодержа­вия; он отличается от своих предшественников только большим развитием кон­ституционных начал. Он только вид того общественного преобразования, которое уже издавна совершается у нас и к торжеству которого все русские содействуют, как сподвижники, так и противники оного. Происшествия, среди которых воз­ник и распространился тайный союз, долженствовали благоприятствовать его успехам. Упорная борьба против соединенных сил Европы совокупила народ для защиты своего достояния, которое одни меры правительства не в состоянии уже были охранять. Вслед за отпором внешнего врага совокупностью народных сил общее внимание естественно обратилось на внутреннее устройство края... Союз постиг необходимость коренного преобразования; ибо народы, подчиненные само­державию, должны или исчезнуть, или обновиться. Он положил начало преобра­зованию, открыв новые источники просвещения и вруча народу новые средства к могуществу. Право союза основывалось на самом свойстве живительных начал, им провозглашенных, на потребностях народа, которые надлежало удовлетворить» (изд. 1923 г., стр. 67 и сл.).

    К странице 111

    1   Захар Григорьевич Чернышев (1796?—-1862), ротмистр Кавалергардского полка; член СО, числился в ЮО. «Слышал, что Общество будет действовать силою оружия... На совещаниях нигде не был... 14 декабря находился в отпуску вне Петербурга» («Алфавит», 204). Это послужило основанием для включения Чернышева в VII разряд «государственных преступников», осуждаемых в каторгу на 4 года. После двойного снижения срока по царскому «милосердию» Чернышев пробыл в каторжных работах год. Затем его отправили в Якутск, а оттуда рядо­вым на Кавказ (апрель 1829 г.). Здесь Чернышев участвовал в сражениях, в октябре 1830 г. ранен в грудь на вылет. В 1833 г. произведен в прапорщики, через год уволен в отставку. Имения, которые должны были достаться 3. Г. Чер­нышеву, находились в трех черноземных губерниях, в них было много десятков тысяч десятин земли, около 9000 крепостных.

    Александр Иванович Чернышев (1786—1857), участник войн с Наполеоном (1807—1813); один из усердных деятелей СК. Знаменитый А. П. Ермолов язвительно заметил по поводу претензий А. И. Чернышева на имения своего однофамильца-декабриста, что в подобном требовании нет ничего удивительного: одежда жертвы всегда и везде поступала в собственность палача (Д р у ж и н и н,

    III.     18; ср. 35, 37). О мерзком поведении А. И. Чернышева в СК, 6 его низосги вообще говорят в своих воспоминаниях многие декабристы и другие мемуаристы.

    А.    С. Гангеблов пишет, что на следствии «Чернышев сломил» его «обманом»

    (стр. 130, 216). М. А. Фонвизин рассказывает, что А. И. Чернышев поступал в СК «всех пристрастнее и недобросовестнее... допрашивая подсудимых... осыпал их самыми пошлыми ругательствами» (стр. 198). Есть сообщения, что в пору выс­шего расцвета карьеры А. И. Чернышева (при Николае он был пожалован в светлейшие князья) его не хотели принимать во многих домах петербургской знати. Ф. Г. Толь записал слышанное от декабристов: «Г-жа Захаржевская, зная, что он в соседней комнате, сказала громко камердинеру, вошедшему с докладом

    о  нем: «ведь я тебе раз навсегда запретила принимать этого подлеца» («Декаб­ристы», И, 126).

    Чернышев «вел себя в продолжение всего следствия с самою ссзмутительною дерзостью, жестокостью и пристрастием» (Басаргин, 67).

    2   Глава «конгрегации» Павел Сергеевич Бобрищев-ГГушкин (1802—1865) учил­ся в Московском университетском пансионе и в школе Н. Н. Муравьева-отца. Член ЮО с 1822 г. СК вменяла ему в вину: «знал о предположении лишить жизни» Александра I, «установить временное правление» на 10 лет, «а потом устроить правление представительное... Он также участвовал в сокрытии бумаг Пестеля». За это его послали в каторгу на 12 лет. В 1832 г. П. С. Бобрищев- Пушкин вышел на поселение в Красноярск, а в 1839 г. ему разрешено было переехать в Тобольск для надзора за братом Николаем (1800—1871; осужден к вечной ссылке), находившимся в доме умалишенных. В Россию разрешено вернуться с братом в январе 1856 г. Оба брата писали стихи, печатались еще в 1816 г.

    Усерднейшим членом «конгрегации», ревностно исполнявшим все церковные обряды, был Николай Александрович Крюков (1800—1854). До восстания он принадлежал к числу наиболее убежденных декабристов-материалистов. Рассмотрев захваченные при его аресте бумаги, СК установил, что в них имееется «полный свод соблазнительных и развратных умствований новейшей философии». Сын ниже­городского губернатора Александра Семеновича Крюкова (ум. в 1844 г.), жена­того на англичанке Елизавете Ивановне Манжэн (ум. в 1854 г.), Н. Крюков получил первоначальное воспитание дома. Затем учился в Московском универ­ситетском пансионе, имел домашних учителей, в их числе англичанина, француза и преподавателей Нижегородской гимназии. В 1817 г. поступил в знаменитую школу колонновожатых (офицеров квартирмейстерской части), учрежденную от­цом декабристов, Ник. Ник. Муравьевым (1768—1840). В 1819 г. Крюков был выпущен из школы офицером и направлен в штаб 2-й армии в Тульчине. Здесь сблизился с Пестелем и в 1820 г. вступил в ТО. Начальник штаба армии П. Д. Киселев заметил, что Крюков разделяет вольный образ мыслей Пестеля и решил «исправить» Крюкова — выслал его из штаба в глухое местечко на съемку. Крюков не «исправился», а усиленной пропагандой революционных и материалистических идей склонил шесть молодых офицеров к «развратным ум­ствованиям». После ареста Пестеля, 13 декабря 1825 г., забрали Крюкова. Ему

    вменялось в вину: «изъявил согласив на введение республиканского правления и одобрял революционный способ действия, с упразднением престола... Он пред­ложил спрятать .бумаги Пестеля... Ездил, по поручению Пестеля, в Васильков к Муравьеву с известием, что Общество открыто правительством... В Тульчин воз­вратился с духовым ружьем, -полученным от Пестеля, которое намеревался упо­требить... при открытии возмутительных действий. Увлеченный ложным мнением, он готов был, как сам выражается, на всякое злодеяние... Осужден в каторжную работу на 20 лет» («Алфавит», 105). «Ложное мнение»—'конечно, в призна­ниях, вынужденных СК под угрозой пыток и других застращиваний.

    В «своде развратных умствований» Н. Крюкова имеются многочисленные вы­писки из Беитама, Детю-де-Траси, Гольбаха, Вольтера, Беккарии, Паскаля, Дид­ро, Гельвеция, Боссюета, Бюффона, Кондильяка, Аристотеля (франц. перевод) и других авторов. Крюкова спрашивали в СК, его ли рукой писаны предъявлен­ные ему забранные при аресте бумаги с выписками, переводами и мыслями но разным предметам. Крюков признал принадлежность этих выписок ему и доба­вил, что делал их, имея в виду готовиться к статской службе, никому не давал и «е имел в виду печатать (ГЦИА, ф. 48, д. № 408, л. 14 и сл.).

    Философские записи Н. А. Крюкова хранятся теперь в ГЦИА, в папке под названием «Бумаги штаб-ротмистра князя А. П. Барятинского и поручика Нико­лая Александровича Крюкова 2 — членов Южногоо бщества» (ф. 48, д. № 474). Крюкову принадлежат тетради 3—25 (л. 33—296). Философские записи в тет­радях — на французском и русском языках. Большинство последних — собствен­ные размышления и рассуждения Крюкова по поводу прочитанных книг. Иногда это резюмирующие замечания о высказываниях того или иного, автора. Все тетради Крюкова представляют значительный интерес для изучения материали­стических взглядов членов ТО. В одной тетради имеются- такие записи: «Все способности душевные заключаются в способности чувствовать». «Душа сама по себе в нас не действует, но действует лишь посредством чувств, и мы действий, собственно душе принадлежащих, не знаем и знать не можем» (тетрадь 14, л, 187 и сл., бумага с водяными знаками 1823 г.)

    Кроме бумаг в деле № 474, при аресте Н. А. Крюкова была забрана неболь­шая записная книжка в !2 долю листа. Она хранится в ГЦИА, в деле № 475, озаглавленном: «Записная книжка П. Ив. Пестеля». Долго эта книжка так и считалась принадлежащей Пестелю. Но в наше время установлено, что она пред­ставляет собою собрание выписок из сочинений философов-материалистов, сделан­ных Н. А. Крюковым.

    В книжке 57 листов грубой синей бумаги, исписанных чернилами на русском и французском языках; на бумажной обложке надпись «Nicolas Крюков». Записи по содержанию такие же, как в деле № 474. Есть записи социально-политиче­ского содержания. Один такой листок имеется в следственном деле Н. А. Крю­кова. Читая биографию братьев Гракхов, римских политических деятелей II в*

    до н. э., проводивших аграрную реформу с наделением землей неимущих за счет богатых помещиков, Крюков сделал на листке следующую выписку из француз­ского издания книги Плутарха: «Издали закон, по которому ни один гражданин, не имел права владеть более чем пятью десятинами земли. Этот закон обуздал, на некоторое время жадность богатых». Тут же Крюков приписал от себя: «Вся­кий гражданин имеет право объявить правительству, что такой-то гражданин нарушает закон, обладая свыше позволенного имением под чужим именем или каким бы то ни было другим образом. Кто достигнет до количества положенного законами имения и захочет иметь больше, того отрешить от должностей». Загем: «Собрать сведения о доходах каждого помещика, о количестве и качестве земли, наложить подати сообразно по количеству и качеству земли» (ГЦИА, д. № 408, л. 19). Обширные извлечения из всех названных выше бумаг Н. А. Крюкова публикуются в об. «Декабристы» XI.

    Сидя в крепости в условиях, при которых даже И. Д. Якушкин признал необходимым подчиниться формальным требованиям царского правительства в об­ласти религии, Н. А. Крюков перешел на позиции полного признания церковных предписаний. В Сибири эта сторона его мышления усилилась до беспредельности. Ни о каком материализме он уже не помышлял.

    Выйдя в 1835 г. на поселение, Н. Крюков занимался сельским хозяйством.. Оно велось образцово и считалось одним из лучших участков ссыльных декабри­стов. «Николай Крюков — мужик сущий, хлебопашец пристрастный — хозяин, домосед» (из письма М. К. Юшневской к С. П. Юшневскому от 26 ноября 1845 г.; ср. В. Арсеньев, 35). В Сибири Крюков женился на крестьянке, от которой имел двух сыновей. Один из них женился на местной крестьянке П. М. Сайлотовой. Ее рассказ напечатан в газ. «Пятигорск» от 25 декабря. 1925 г.).

    К странице 112

    1   Петр Иванович Борисов (1800—1854), сын отставного штаб-офицера Чер­номорского флота; воспитывался дома; служил в артиллерии. Основатель и глав­ный деятель Сл. (см. примеч. 2 к письму 148).

    В 1926 г. М. В. Нечкина опубликовала несколько писем П. И. Борисова и его товарища по обществу, которые сразу вводят в круг некоторых настроений Сл. Относятся они к середине 1825 г. и дают хорошее представление о тесно сплоченном кружке разночинных вольтерьянцев, глубоко проникнутых просвети­тельной философией XVIII в. Больше всего занимают «славян» «вопросы про­светительной морали, являющейся, по их убеждению, лишь совокупностью норм поведения, полезных для общественной жизни. А общественная польза — высший критерий их оценок». Названия месяцев берутся из календаря французской ре­волюции XVIII в., фамильные прозвища членов общества заменяются именами.

    прославленных республиканцев древнего мира из жизнеописаний Плутарха (Н е ч к и н а, IX, 57 и сл.).

    Два письма Борисова адресованы его сочлену по обществу Павлу Фомичу Выгодовскому (1802 — после 1866 г.), который занимает видное место в кружке южных декабристов-материалистов. Сын крестьянина Волынской губернии Тимо­фея Дунцова (Нечкина, VIII, 42), он обучался в католической духовной школе; 17 лет бежал из дому; добыл документы на имя дворянина Вьггодовского и поступил на службу в земский суд в г. Ровно. Позднее переехал в Житомир. По данным СК, принят в общество в 1825 г. «Знал цель оного—соединение всех славянских племен; дальнейшие же намерения и средства общества ему известны не были» («Алфавит», 59). Портрет его опубликован И. С. Зильбер- штейном (1950 г.).

    В показаниях Выгодовский смело заявил: «Ежели природное российское дво­рянство волнуется противу правления, от веков свыше России данного, то я, яко поляк, безгрешно могу • к тому принадлежать, тем более что сей случай может когда-либо привести в первобытное положение упадшую Польшу, которую любить я поставлял для себя ненарушимым долгом» (Нечкина, VIII, 94).

    Осужденный в каторгу на 4 года, с постепенным смягчением наказания, Вы­годовский не терял бодрости. Сообщая 18 июня 1827 г. Бенкендорфу о состоя­нии встреченных им в Тобольске «государственных преступников», Б. А. Кура­кин перечислил Выгодовского в ряду лиц, «кои находились в веселом виде» («Декабристы», VI, 117). Получив в 1835 г. 15 десятин земли, Выгодовский отказался от занятия хлебопашеством, сообщив Томской казенной палате, что «по местоположению почвы близ г. Нарыма, климату и свойству промышлен­ности... от хлебопашества совершенно не возможно извлечь какой-либо пользы». Поэтому Выгодовский «не в состоянии заниматься сельским хозяйством» (Д м.-М а м о н о в, 113). Занимался Выгодовский на поселении главным обра­зом изложением своих политических и философских размышлений, которые к моменту его вторичного ареста в 1854 г. составили собрание записей на 3588 листах. О содержании их — дальше. В письме к Выгодовскому от 12 июня (24 прериаля) 1825 г. Борисов заявляет, что ему «приятно сблизиться с чело­веком, умеющим ценить добродетель и чувствующим пользу, проистекающую от света и истины. Такому человеку, как вы, слова друга не покажутся пустыми комплиментами, следовательно, с вами я могу говорить всегда откровенно... Наш Катон жалуется на суетность мира, но что же делать? Должно себя ограничить малым числом друзей, коих расположение и участие стоят гораздо более, нежели все почести, оказываемые светскими невеждами таким людям, коих они не понимают... Мы будем усовершенствовать себя в священных прави­лах морали, морали не ложного, но истинного, которая считает первою обязан­ностью человека предпочитать всему в мире общественную пользу. Будем в ти­шине уединения искать святых истин. Просвещение есть надлежащее лекарство
    против всех моральных зол. Невежество никогда никого не делало счастливым, а было всегда источником лютейших бедствий человеческого рода. Итак, любить добродетель и истину —вот наша обязанность». Подписано именем Протагора (480—411 до н. э.). В учении этого греческого философа-моралиста и скептика были элементы материализма. Катон этого письма — член Сл., секретарь его, Илья Иванович Иванов (1800—1838), сын почтальона, осужден в каторгу на 12 лет; умер на поселении в Сибири.

    Второе письмо Борисова к Выгодовскому интересно именем третьего осно­вателя их общества, Юлиана Казимировича Люблинского (1798—1873). Он был доставлен в 1823 г. из Варшавы в Новоград-Волынский за участие в поль­ском революционном кружке и отдан под надзор полиции. Товарищи по ТО старались оградить его от преследования католических священников. «Слышал

    о   намерении» ЮО «ввести конституцию». В Сл. «никого не! приглашал... Борисов 2-й и Горбачевский присовокупили, что Люблинский, услышав о замыслах Муравьева и Бестужева-Рюмина, насмехался над теми, кто слушал Бестужева, и что он, Люблинский, не хотел иметь с ними никаких сношений» («Алфавит», 120). Старания товарищей выгородить Люблинского не избавили его от при­говора к 5-летней каторге. В 1829 г. поселен в Тункинской крепости, Иркут­ской губ. Женился на местной уроженке. По амнистии выехал в 1857 г. с семьей в Россию. В письме от 11 июля (23 мессидора) 1825 г. Борисов приносит Выгодовскому «чувствительную благодарность за благородное рвение помочь бедному страдальцу» Люблинскому. Его преследовали католические священники за неисполнение церковных обрядов. «Я и вы согласны,—■ иронически пишет Борисов,— что это нехорошо, но надобно вникнуть хорошо в сущность поступков человека». К этому посланию Борисова приписка: «Просим о ходатайстве от суе­веров за нашего Юлиана». Подписано именем Сципиона-старшего (235—183 до н. э.), римского полководца и выдающегося государственного деятеля. Это про­звище одного из самых замечательных членов кружка—Ивана Ивановича Горба­чевского (1800—1869), подпоручика артиллерии. Он, по сведениям СК, «говорил в разное время с нижними чинами в возмутительном духе... угрожал тому из членов, кто подаст малейшее подозрение в отречении от общества... Говорил, что для установления конституции необходимо истребление всей августейшей фами­лии» («Алфавит», 70). Присужден к отсечению головы, «помилован» Николаем с ссылкой навечно в каторгу. В 1839 г. вышел на поселение. После амнистии 1856 г. остался до конца жизни в Петровском Заводе, главным образом за недостатком средств на переезд в Россию. Его «Записки» имеют, по определе­нию их редактора Б. Е. Сыроечковского, совершенно исключительную ценность для истории Сл. Это «не личные мемуары, а повествование, основанное на рас­сказах многочисленных участников описываемых событий и только отчасти на собственных воспоминаниях автора». Собранный и тщательно проверенный Гор­бачевским материал «связан в искусно построенный рассказ, с продуманным
    до деталей планом и с определенным, проводимым через все изложение истолко­ванием излагаемых событий». Для выяснения политических и социальных взгля­дов Горбачевского как члена Сл., как представителя большинства этого обще­ства, как автора истории Сл. интересно его письмо от 12 июня 1861 г. к М. А. Бестужеву. По поводу «Записок» И. И. Пущина о Пушкине он дает сжатую яркую характеристику умеренных членов СО: «Прочти со вниманием об их воспитании в лицее; разве на такой почве вырастают... республиканцы и па­триоты? Такая ли наша жизнь в молодости была, как их? Терпели ли они те нужды, то унижение, те лишения, тот голод и холод, что мы терпели?... Ты скажешь, а Пущин Ив. Ив. разве худой человек? Я скорее скажу, чудо человек, что хочешь, так он хорош. Но я тебя теперь спрошу, республиканец ли он или нет? Заговорщик ли он или нет? Способен ли он кверху дном все переворо­тить? Нет и нет,— ему надобны революции, сделанные чтобы были на розовой воде. Они все хотели всё сделать переговорами, ожидая, чтобы сенат к ним вышел и, поклонившись, спросил: «Что вам угодно,—■ все к вашим услугам» («Записки», 360).

    В ответ на письмо Борисова Выгодовский заявлял, что не понимает, как мо­жет «укрепитель духа других быть окружен в существенных обстоятельствах горестями» (о которых говорилось в письме от 12 июня). «В чьем сердце помещается храм добродетели, тот верно будет в нем находить подобную ра­дость»,— старается Выгодовский в свою очередь укрепить дух руководителя их общества. «Сего-то счастья, сей дружественной любви, восхищающей и благо­родные и возвышенные чувства, я бы не согласился променять ни на мнимое горнее царство, ни на самый прелестями наполненный рай Магомета. Нам приятнее, ежели кто разделяет с нами наше удовольствие, либо когда удовле­творим чьей пользе, нежели когда мы сами только благополучием пользуемся. И это — не суетная мечта: кто мыслит истинно благородно, чье сердце безынте­ресно, кто не живет добродетельно для боязни Тартара, либо для получения неописанного счастия Элисейского края, а только совершает доброе единственно от того, что оно само по себе лучше зла, тот может увериться, что это не есть одна мечтательность».

    В свете этих высказываний представляют интерес сибирские размышления Выгодовского на 3588 листах. Присланные после ареста автора в III отделение, эти рукописи затерялись. Но в деле Выгодовского сохранился составленный чи­новником жандармского ведомства конспект с подлинными выдержками из произ­ведений декабриста демократа и материалиста. «Одна необходимость... держит государей в России. Церковь и религия на откупу у самых злейших синодаль­ных иуд-христопродавцев, всем священным в церквах промышляющих и во взя­точничестве и хищничестве наравне с мирскими властями упражняющихся, не говоря уже о их мошеннических чудотворных иконах, древах, мощах, потому что здесь чисто бе^божн'йшее шарлатанство» (Лурье, 90). Такими рассуждениями
    наполнены почти все цитаты из рукописей Выгодовского (приводятся в сборнике «Декабристы» XI). За это старый декабрист был сослан в 1855 г. на поселение, в Якутскую область под надзор полиции. Там находился под надзором еще в 1866 г., дальше след его теряется.

    Что касается основателей Сл. братьев Борисовых, то в каторжной тюрьме они, по отзывам начальства, были «всегда печальны, тихи, молчаливы и с боль­шим терпением» переносил.и «свое состояние» (Волконская, 146). В 1839 г.. Борисовы вышли на поселение. Об этой поре жизни сохранились их письма к. родным и друзьям (ГЦИА, ф. Якушкиных, № 279, оп. 1, документы N° 207;, РО, ф. Пущина, переплет М. 7581). В неизданном письме к И. И. Пущину за 1842 г. младший Борисов сообщает: «До сих пор я все еще бездомный проле- тер, мое хозяйство впереди; однако же с переменою места поселения жизнь моя улучшилась; я начинаю дышать свободнее и хотя будущность остается попреж­нему необеспеченною, по крайней мере есть надежда обеспечить ее и жить своими’ трудами, не будучи в тягость другим, а это одно из пламенных моих желаний.- Брат здоров, спокоен, а мне только этого и надобно» (М. 7581, л. 45). Брат П. И. Борисова, Андрей Иванович, психически заболел в Сибири. «Мужество' и труд — вот наш девиз»,— заявляет П. И. Борисов в письме к сестрам за 1839 г. В 1842 г. он с радостью сообщает за себя и брата: «Постоянные труды приносят нам столько, что мы живем сносно» (ф. 279, № 207, л. 24 и сл.; ци­тировано у Рындзюнского).

    Среди различных рукописей П. И. Борисова, сохранившихся в семейном архиве Якушкиных, имеется его очерк-рецензия на книгу А. Дейхмана «Мысли об основании землеиспытательной науки» (СПб., 1829). Этот очерк свидетель­ствует о широте научных интересов Борисова, о большой его начитанности в литературе по естествознанию, о материалистических взглядах основателя Сл., стоявшего на уровне передовой науки того времени. «Изо всех предположений

    о   происхождении земного шара и других небесных тел,— пишет Борисов,— самое вероятнейшее есть предположение, что вначале первоначальные атомы, со­ставляющие нашу планету, были рассеяны в неизмеримом пространстве, что вследствие непременного закона природы они совершали поступательное и вра­щательное движение, что, приблизясь один к другому на такое расстояние, на котором обнаруживается влияние притягательной силы, они сцеплялись вместе и составляли известные сочетания. Это продолжалось до тех пор, пока одно­родные и разнородные атомы, имеющие между собою сходство, вошли в новые сочетания и образовали различные тела, которые также двигались и обраща­лись вокруг самих себя и, наконец, встретившись вместе, по силе притяжения, составили какую-нибудь планету». Система Дейхмана кажется Борисову «весьма удовлетворительной» потому, что «она соглашает науки математические с есте­ственными» (№ 207, 35 и сл.). Полностью очерк Борисова публикуется в сб._ «Декабристы», XI.

    Самое обстоятельное освещение деятельности Славян в исследовании М. В. Нечкиной (VIII).

    К декабристам-материалистам, сохранившим после 1825 г. свои убеждения, пронесши их неизменными через все испытания Петропавловской крепости, ка­торжных тюрем и поселения в Сибири, принадлежит Александр Петрович Ба­рятинский (1798—1844). Он воспитывался в пансионе, который содержали иезуиты в Петербурге, сдал экзамен в Педагогическом институте и поступил на службу переводчиком в Коллегию иностранных дел. В 1817 г. перешел в воен­ную службу—'В гвардейский гусарский полк. В 1820 г. переведен во 2-ю армию, в Тульчин, адъютантом к главнокомандующему П. X. Витгенштейну. Здесь сблизился с Пестелем. «Был весьма коротко связан с Пестелем»,— показал о нем на следствии Н. В. Басаргин («Записки», 38). В 1821 г. Барятинский вступил в ЮО. На вопрос, что побудило его вступить в ТО, Барятинский ответил: «Молодость, идея о конституции и о свободе крестьян прельстили меня, и я себя почел обязанным взойти в общество, которое мне казалось стремящимся ко благу моего отечества» (Неизданное следственное дело Барятинского, ГЦИА, ф. 48, № 401). «Не только знал республиканскую цель оного с изведением госу­даря... но одобрял решительный революционный способ действия... Начинал пе­реводить «Русскую Правду» на французский язык... Поддерживал в членах дух общества и устроил коммуникацию между Тульчиным и Линцами, где жил Пе­стель... Его называют деятельнейшим членом, который был весьма силен по об­ществу... Осужден... в каторжную работу вечно» («Алфавит», 29). Об усиленной .деятельности Барятинского по ТО свидетельствовал тридцать лет спустя С. Г. Волконский. Рассказывая о своем участии в ЮО, он написал: «Возобновил зна­комство с князем Барятинским, человеком замечательным по теплоте чувств к делу... Я взошел в тесную связь со многими членами этого общества, между которыми замечательными лицами по сочувствию к общей отечественной пользе были... князь А. Барятинский» («Записки», 404 и сл.).

    Барятинский был человек разносторонне образованный, серьезный математик, убежденный философ-материалист. По словам мемуариста, знавшего Барятинского в Сибири, он был «обогащен величайшим знанием древних и новых языков, пре­дан ученым занятиям» (Погоржанский, 472). К тому же обладал поэтическим дарованием. За год до восстания декабристов была издана в Москве книжка сти­хов «лейтенанта гвардейских гусаров князя А. Барятинского» под названием «Не­сколько часов досуга в Тульчине». Экземпляр этой книжки, изданной в неболь­шом количестве и составляющей теперь библиографическую редкость,— в Библио­теке имени В. И. Ленина в Москве. На нем — авторские записи и поправки. Стихи Барятинский писал по-французски. В книжке 14 произведений, выявляю­щих не только стихотворное искусство Барятинского, но — что гораздо важнее — его широкую образованность, превосходное знание языка и литературы древних римлян, новой русской и французской литературы (М одзалевский, .V. 9).

    При аресте Барятинского были забраны его бумаги, которые так охарактери­зованы П. Д. Киселевым и А. И. Чернышевым: «Из пересмотренных бумаг за­мечено нами... Штаб-ротмистра князя Барятинского стихи, вчерне рукою его написанные, обнаруживают вольнодумческий образ мыслей его насчет религии, а двусмысленность подчеркнутых речей внушает некоторое подозрение... Доносимое Майбородою злоумышление подтверждается... в особенности тем подозрением, которое внушают замеченные нами бумаги... князя Барятинского» (ВД, IV, 41 и! сл.).

    Среди «вольнодумческих» стихотворений Барятинского — большая «своеобраз­ная атеистическая поэма, имеющая философский характер»,— заявляет М. В. Неч- кина, подготовившая к печати ее стихотворный перевод (Лорер, 407). До по­следнего времени в печати был известен следующий прозаический перевод отрывка из этой поэмы: «Восседающий на молниях, исполненный гнева, этот бог вдыхает испарения дымящейся повсюду крови. Да, у всех народов, во все времена, всегда лилась кровь во имя твое, страшное всем. Ты дал им это всеобщее стремление, гы сам пил без конца беспощадно кровь жертв... Когда темная ночь распростра­няет свои широкие завесы, читаю я твое величие на челе звезд. Но крик птички, попавшей в острые когти кошки, внезапно отталкивает от тебя мое упавшее сердце. Вопреки всему величию твоего творения, жестокость инстинкта кошки, отрицая благость твою, отрицает твое существование. Разобьем же алтарь, кото­рого он яе заслужил. Он бог, но не всемогущ, или всемогущ, но не благ. Вникните в природу, вопросите историю, вы поймете тогда, наконец, при виде зла, покрыва­ющего весь мир, что для собственной славы бога, если бы он даже существовал,, надо было бы его отвергнуть» (П а в л о в-С и л ь в а н с к и й, II, 103; Розанов, И). Конечно, стихотворение не могло быть включено автором в сборник 1824 г. по цензурным причинам. Неотделанные черновые наброски французского подлин­ника в ЦГИА (ф. 1123, on. I, № 474, л. 16 и сл.). Самая острая в идеологи­ческом отношении часть этой атеистической поэмы опубликована в 1950 г. в стихотворном переводе Б. В. Томашевского (М е й л а х, V, 648 и сл.).

    Другое стихотворение Барятинского до-сибирского периода не включено в тот сборник, потому, что написано в Петропавловской крепости. М. В. Нечкина опубликовала! его в своем стихотворном переводе при редактированных ею «Запис­ках» Лорера (стр. 119 и сл.).

    Ценное наследие Барятинского в области его материалистических воззрений заключается также в его философских записках, сохранившихся в ГЦИА (д. № 474, тетради 1 и 2, л. 1—32). Здесь несколько выдержек из них: «Если бы просвещение (по части общественной науки) было- распространено как можно более, то народы произвели бы средства (изобретенные умом человеческим) в действо, несмотря на государей и вельмож, коих выгоды заставляют как можно сему препятствовать...» (тетрадь 1, л. 1). «Человек добродетельный есть тот, который имеет наклонность к добру; но наклонность есть не что' иное как при­вычка, в нас укоренившаяся; привычки же приобретаются повторением одних и
    . тех же действий. Следов[ателыто], человек добродетельный есть тот, который при­вык делать добро...» (I, л. 4). «Первое благо, нам принадлежащее, от которого происходят все прочие блага, есть
    свобода... Свобода заключает в себе все наши прочие блага, потому что она есть средство к избавлению нас от всех бед, к исполнению всех желаний, к удовлетворению всех нужд. Свобода и наше благо­получие суть одно и то же, ибо мы счастливы, когда можем исполнять все наши желания... Мы, конечно', не знали б зла, если бы всегда, когда пожелали изба­виться оного, могли бы исполнить сие желание» (II, л. 32).

    В Петровском каземате Барятинский был самым ярым противником упоми­наемой И. Д. Якушкиным «конгрегации». В Сибири он не терял бодрости и даже веселости. Продолжал писать «вольнодумческие стихи». М. Бестужев сообщает в «Записках», что Барятинский написал «Плоды тюремной хандры» (стр. 322), не дошедшие до нас. Было еще в это время какое-то философское сочинение Ба­рятинского на французском языке. Оно было написано в материалистическом духе и направлено против тех декабристов, которые составляли так называемую «ре­лигиозную конгрегацию», устраивали моления и тому подобные обрядности (Г о- ловачев, 11). О пропаганде Барятинским в Петровской каторжной тюрьме ма­териализма упоминает Завалишин (стр. 347).

    В 1839 г. Барятинский был выпущен на поселение. Здесь продолжал зани­маться математикой, изучал греческий язык. Жил в крайней бедности, тяжело болел и умер на больничной койке.

    К странице 113

    1         О тюремном быте декабристов В1 Сибири рассказывает Н. В. Басаргин («Записки», 122 и сл.). Он приводит также устав Большой артели, в котором объяснены «подробно как цель, так и весь механизм этого вполне оправдавшего себя учреждения... Женатые не пользовались ничем из артели, подписывая между тем значительные ежегодные взносы: Трубецкой от 2 до 3 т. ассиг., Волконский до 2 т., Муравьев от 2 до 3 т., Ивашев до 1000, Нарышкин и Фон-Визин тоже до 1000 рублей. Те из холостых, которым присылали более 500 р. в год, вно­сили в полтора раза или вдвое противу получаемого ими из артели, кто 800, а кто и 1000. Остальные, по уставу, отдавали все присылаемые им деньги, так что не было ни одного года, в который бы не доставалось каждому члену артели пятисот рублей ассигнациями. Из экономической суммы и из сумм маленькой артели отъезжающие на поселение получали временное пособие от 600 до 800 на каждого человека». В уставе имеются такие разделы: Цель учреждения артели. Средства к учреждению (подписка на взносы, жалованье от казны...). Назначение сумм (хозяйственная — на продовольствие всех, частная — на удовлетворение по­требностей отдельных лиц...). Управление суммами (выборные комиссии) и т. п. (стр. 138—156). «Это благодетельное учреждение,— пишет Басаргин,— избавляло
    каждого от неприятного положения зависеть от кого-либо в отношении веще­ственном и обеспечивало все его надобнсти. Вместе с тем оно нравственно урав­нивало тек, которые имели средства, с теми, которые вовсе не имели их, и не допускало последних смотреть на товарищей своих как на людей, пользующихся в сравнении с ними большими материальными удобствами и преимуществами. Одним словом, оно ставило каждого на свое место, предупреждая, с одной сто­роны, тягостные лишения и недостатки, а с другой — беспрестанное опасение оскорбить товарища своего не всегда уместным и своевременным предложением помощи» (стр. 156). Ср. у Завалишина (стр. 341 и сл.).

    Кроме Большой артели была учреждена Малая для помощи отъезжающим на поселение. Средства Малой артели составлялись из добровольных пожертвований. Делами этой артели, существовавшей и после 1856 г., заведывал И. И. Пущич, который в связи с этим вел обширную переписку с декабристами и членами их семейств. Из сумм Малой артели выдавались пособия вдовам и сиротам декабри­стов. Много пиоем, связанных с деятельностью артелей,— ib собраниях Пущина (РО и ЦГЛА, ф. 586, № 2).

    2    «Наши дамы» — жены декабристов, постепенно приезжавшие к мужьям в Читу и Петровский Завод: П. Е. Анненкова, М. Н. Волконская, А. И. Давыдова,

    А.   В. Ентальцева, К. П. Ивашева, А. Г. Муравьева, Е. П. Нарышкина, А. В. Ро­зен, Е. И. Трубецкая, Н. Д. Фонвизина, М. К. Юшневская. После выхода дека­бристов на поселение приехали мать и сестра К. П. Торсона: Шарлотта Карловна и Екатерина Петровна, сестры М. А. и Н. А. Бестужевых: Елена, Мария и Ольга Александровны. Просились в Сибирь к родным многие другие жены, мате­ри и сестры декабристов, но получили отказ. В их числе сестра А. П. и П. П. Беляевых — Елизавета Петровна, жена А. Ф. Бриггена — Мария Алексеевна, жена А. 3. Муравьева — Вера Алексеевна, жена Ф. П. Шаховского — Наталия Дмитриевна. Хотела разделить участь П. А. Муханова его невеста Варвара Михайловна Шаховская (ом. стр. 584). Литература о женах декабристов—основ­ная у Н. М. Ченцова (№ 855 и сл.); статьи о них, их воспоминания и воспоми­нания декабристов о них — в извлечениях в сборнике В. И. Покровского. Отдель­но изданы воспоминания и записки П. Е. Анненковой, М. Н. Волконской, опуб­ликованы письма многих жен. До разрешения ссыльным декабристам переписки с родными жены, находившиеся bi Чите и Петровском Заводе, писали за них под их диктрвку.

    К странице 114

    1    В рукописи еще: «на пути они претерпели много нужды и много неприятно­стей от офицеров, провожавших партию. В Чите приняли их, как товарищей» (зачеркнуто).

    2    Константин Густавович Игельстром (1799—1851), офицер Литовского пио­нерного батальона. Александр Иванович В'егелин (?—1860), двоюродный брат

    первого, офицер того же батальона, в 1820 г.— подпоручик. Михаил Иванович Рукевич, шляхтич; его сестры: Корнелия, невеста Игельстрома, Ксаверия, невеста Вегелина.

    Игельстром, Вегелин и /Рукевич были членами Общества военных друзей. Об этой организации — статья А. А. Сиверса, основанная на деле III отделения (I экспедиция 1827 г., № 136; теперь—ГЦИА, ф. декабристов). Во вступи­тельной заметке к документам по делу Общества военных друзей А. А. Сивере сообщает: «Предпринятая Игельстромом и Вегелином попытка использовать при­сягу императору Николаю I для возмущения войск Литовского корпуса при ю- мощи тех самых приемов, которые пущены были в ход при возмущении 14 де­кабря, и тех же самых посулов, что император Константин Павлович убавит срок военной службы и увеличит получаемое нижними чинами жалованье, указывают несомненно, что эти лица находились в сношении с членами Северного тайного общества. С другой стороны, отмеченные в переговорах Сергея Муравьева-Апосто- ла и Бестужева-Рюмина с представителями польских патриотических обществ беспокойство и опасение, какое положение займут войска Литовского корпуса при возникновении революции, делают весьма вероятным, что со стороны Южного общества были приняты меры к пропаганде в среде Литовского корпуса. Эти со­ображения и, наконец, то обстоятельство, что сосланные в каторгу Игельстром,. Вегелин и Рукевич были впоследствии доставлены в Читу и содержались вместе с декабристами, приводит к убеждению, что Тайное общество военных друзей и предпринятая им попытка возмущения Литовского пионерного батальона представ­ляют собой одно из проявлений того же общественнного движения, которое вы­лилось в возмущение 14 декабря в Петербурге и в бунт Черниговского полка в Киевской губернии» (III, 240).

    Дело началось арестом 27 декабря 1825 г. и позднее Игельстрома, Вегелина и некоторых других офицеров различных частей Литовского корпуса. В докладе Аудиториатскосго департамента сообщается: «Капитан Игельстром имел в команде своей Литовского пионерного батальона 1-ю ^пионерную роту, но когда за йайден- ные в оной неисправности в августе месяце 1825 г. было отказано ему от коман­дования сею ротою, то он, донеоя начальству о болезни своей, находился [в] Бело- стокской области, в деревне Филиппах, в квартире поручика Вегелина, а 22 де­кабря того года, отлучась без позволения начальства в Белосток, явился к на­чальнику штаба отдельного Литовского корпуса генерал-майору Вельяминову 2-му? в сие время был получен манифест о вступлении на престол вашего император­ского величества, почему генерал-майор Вельяминов того же дня по утру в 11 часов отправил Игельстрома из Белостока в местечко Брянск к командиру пионерного баталиона подполковнику Обручеву с конвертом, в коем были предписания от генерала Бовре о приведении того баталиона на верное подданство вашему вели­честву к присяге и о возвращении Игельстрому попрежнему в командование 1-й пионерной роты».

    Игельстром принял роту. 24 декабря командир батальона стал приводить солдат к присяге Николаю. Из их рядов раздались крики: «Ура государю це­саревичу Константину Павловичу». Командир захотел объяснить солдатам исто­рию с занятием престола Николаем, но Игельстром «объявил ему, что люди вс© знают, что было читано, но желают иметь яснейшие доказательства в истине ими слышанного». После этого солдаты всех рот стали самовольно выходить из строя. Произвели расследование. Выяснилось, что Вегелин уговаривал солдат присягать Константину, говорил им: «быть может, хотят и несправедливо дать присягу» его младшему брату. Игельстром еще 23 декабря уговаривал солдат присягать Николаю.

    Затем выяснилось, что оба они и другие офицеры принадлежали к Обще­ству военных друзей, учрежденному в 1825 г. и «цель коего была якобы просве­щение и взаимная помощь». Упомянутая выше болезнь Игельстрома — «умышлен­ная», отпуск использовался им для «возмущения» офицеров и солдат корпуса. При этом говорилось о двух партиях в Петербурге. Рукевича обвиняли в том, что он уговорил Игельстрома и других завести в войсках тайные общества, «со­действуя им своими советами, не принадлежа к оным лично, управлял ими»; в декабре 1825 г. убеждал не присягать -Николаи*. «Подозрительные собрания» происходили в разных местах еще 19 декабря.

    В результате следствия военный 'суд приговорил: Игельстрома и Вегелина «повесить», Рукевича (он не был военным) «казнить смертию». Приговор отпра­вили Константину, который решил, что первых двух следует сослать в каторгу на 20 лет и оставить в» Сибири на поселение, Рукевича — в каторгу на 15 лет и оставить на поселении. Кроме того, в соответствии с материалами дела, Кон­стантин предлагал: «сестер Рукевича Ксаверию и Корнелию, из коих первая скры­ла бумаги Игельстрома и потом, как сама созналась, оные сожгла, делая перед судом разнообразные и ложные показания; а последняя тоже виновна в ложных перед судом показаниях, поелику поступки их суть, по законам, разрушающие дво­рянское достоинство', лишив оного, сослать в Сибирь на поселение». Николай приказал: Игельстрома, Вегелина и Рукевича — в каторгу на 10 лет и поселение, сестер Рукевича — в монастырь: Ксаверию на год, Корнелию на 6 месяцев. Другим участникам общества — разные наказания (Сивере, III, 241 и сл.; ср. «Алфавит», 233 и сл.).

    Вегелин, Игельстром и Рукевич вышли на поселение в 1832 г. Первый был отправлен в 1837 г. рядовым на Кавказ, второй—туда же в 1836 г.

    3  Иван Иванович Сухинов (1795 или 1797—1828), поручик гусарского пол­ка; член Сл.; участвовал в восстании Черниговского полка; после разгрома его скрылся; арестован 15 февраля 1826 г. в Кишиневе; осужден на каторгу вечно. В Зерентуйском руднике участвовал в возмущении каторжан и ссыльных; приго­ворен к расстрелу; повесился до прихода за ним конвойных (об этом у Нечкиной, X; там же — библиография; см. также ВД, V, по указателю).

    К странице 115

    1 Такую попытку делал В. П. Ивашев. В 1831 г. он хотел бежать при помощи некоторых уголовных каторжан из тюрьмы Петровского Завода. От этого на­мерения Ивашев отказался в -связи с приездом к нему К. П. Ледантю, ставшей его женой (Басаргин, 124 и сл.; ср. Буланова, 126 и сл.). См. очерк И. Д. Якушкина об Ивашевой (стр. 172 и сл.).

    К странице 116

    1   Вопрос о поездке А. В. Якушкиной в Сибирь продолжал занимать ее семью. Больше всего об этом заботилась ее мать Н. Н. Шереметева. Едва толь­ко декабристы прибыли в сентябре 1830 г. в Петровское, Якушкину пришлось просить тещу оставить мысль о соединении его с женой (см. письмо от 28 сен­тября 1830 г.). Но хлопоты в Петербурге продолжались. В ход были пущены все связи. Результат был отрицательный. В этом играли роль какие-то закулис­ные влияния.

    Можно полагать, что по настоянию своей матери А. В. Якушкина соглаша­лась уже ехать к мужу без детей. Дело представлено было царю в докладе III отделения, главным начальником которого был А. X. Бенкендорф: «Жена го­сударственного преступника Якушкина в 1829 г. просила о дозволении ехать с детьми в Сибирь к мужу, и ей объявлен был -высочайший отзыв, что желание ее может быть исполнено, но что в месте пребывания ее мужа она не найдет ника­ких способов к воспитанию детей и, взяв их с собой, она положит не малую преграду к устройству будущего их состояния, а потому она должна предвари­тельно обдумать все последствия своего предприятия, дабы избегнуть позднего и бесполезного раскаяния. В 1832 г. Якушкина, намереваясь одна, без детей, от­правиться к мужу, просила доставить ей нужные для проезда бумаги. По собран­ным частным сведениям оказалось, что Якушкина не искренно желает ехать в Сибирь, а принуждает ее к тому ее мать, женщина- странная. Она выдала ее замуж за Якушкина; на эту поездку заставила занять 20 т. руб. оьгна своего Шереметева, который и без того много должен. Если можно воспрепятствовать этой поездке, то оказана будет милость всему семейству». 3 апреля 1832 г. на этом докладе была положена следующая резолюция: «Отклонить под благовид­ным предлогом!» (Щеголев, И, 195). Слова: «не искренно» подчеркнуты мною. Верить заявлению Бенкендорфа о неискренности А. В. Якушкиной нельзя. Но ее -внук, Е. Е. Якушкин, в своих комментариях к соответственному месту «Записок» его деда, недаром писал, что попытка Анастасии Васильевны «уехать к мужу в Сибирь, имела длинную и не совсем ясную историю» («Записки», 180; подчеркнуто мною). Повидимому, эту неясность Е. Е. Якушкин усматривал в приведенном докладе III отделения Николаю, хотя он про этот доклад не упо­минает.

    Несмотря н-а новый и как будто окончательный отказ, хлопоты продолжа­лись. Судя по ходу дела,— по инициативе Н. Н. Шереметевой — в деле принимали ^участие ее друзья. Вскоре после отказа «под благовидным предлогом» в семье Якушкиных было получено обширное письмо Ивана Дмитриевича от 13 марта 1832 г. на имя Н. Н. Шереметевой. В начале письма—пространное рассуждение

    о   том, как он страдает от разлуки с женой и детьми. Высказывается предполо­жение, что жена, может быть, уже уехала из России, говорится о неполноте и неясности получаемых И. Д. Якушкиным от жены сообщений о детях. Упомина­ются много раз имена приехавших в Сибирь жен декабристов. И вслед за этим высказывается надежда, что, «поместив детей» в пансион, «Настенька, вероятно, 1сюда приедет». И тут же — уверение: «Ей здесь будет, понмоему, недурно» (см. стр. 254 и сл.).

    Только с этим уверением можно связать факт, что в июне 1832 г. родствен­ница В. А. Жуковского, известная в истории русского общества первой половины XIX в. А. П. Елагина, переслала ему просьбу А. В. Якушкиной на имя

    В.   Ф. Адлерберга о разрешении поехать к мужу. Теперь А. В. Якушкина снова заявляла, что согласна ехать без детей. К своему письму Елагина прибавила: «Дети помещены очень хорошо, и она не с ними». Жуковский ответил Елагиной 15 июня: «Письмо Якушкиной передано мною Адлербергу. Он оказал, что не может ничего на оное отвечать, ибо ответ дан уже Бенкендорфом» («Уткинский сборник», 55).

    Действительно, как уже сообщено выше, А. В. Якушкина получила от Бенкендорфа ответ от 27 ноября 1832 г., из которого Е. Е. Якушкин привел одну фразу. Н. Ф. Дубровин дал более пространную выдержку из письма началь­ника жандармов: «Государь император, по всеподданнейшему моему докладу о желании вашем отправиться в Сибирь к вашему мужу, высочайше повелеть мне соизволил уведомить вас, что сначала дозволено было всем женам государствен­ных преступников следовать в Сибирь за своими мужьями; но как сим дозволе­нием вы в свое время не воспользовались, то и не можете ныне оного полу­чить, ибо вы нужны теперь для ваших детей и должны для них пожертвовать желанием видеться с вашим мужем» (Дубровин, И, 46). Имеется еще одна редаюция этого ответа, выявляющая фарисейство! Николая I в его отношении к семьям декабристов. «Его величество,— писал Бенкендорф,— повелел изъявить вам •свое удовольствие за намерение ваше посвятить себя воспитанию двух ваших сы­новей, быв удостоверен, что ныне в нежном возрасте они нигде не могут найти того попечения, а впоследствии того образования, какое обретут под собствен- ' ным и непосредственным надзором вашим. Что же принадлежит до изъявленного вами желания ехать к мужу своему в Сибирь, то на сие его величество реши­тельно отозваться изволил, что сие вам разрешено быть не может» (Сербов, 122). Не помогли также неоднократные личные поездки Н. Н. Шереметевой в Петербург.

    В одном из тогдашних писем к мужу (ЦГЛА, ф. 586, № 6) А. В. Якут- кина сообщает: «Иду bi церковь молить бога, чтоб смягчил твое сердце и чтобы пожелал видеть возле себя твою подругу». Всех ее писем (в копиях) за 1827—» 1834 гг. в указанном собрании 81, В них—обычные сообщения о здоровье чле­нов семьи, о встречах с родственниками, пожелания мужу здоровья и т. п. Боль­шинство— из Покровского и из Москвы. В декабре 1832 г. А. В. Якушкина писала из Петербурга, где она была, повидимому, в связи с хлопотами о разре­шении ей поехать в Сибирь. В письме это не отражено.

    В.   А. Жуковский не забывал И. Д. Якушкина. В 1844 г. поэт «с умилени­ем» читал письма Якушкина! к родным из Ялуторовска («Письма к А. И. Тур­геневу», М., 1895, стр. 299). В письме от 1 (13) июня 1846 г. к помощнику Бенкендорфа по управлению III отделением Л. В. Дубельту, в связи с переводом А. Ф. Бриггеном «Записок Цезаря», поэт сообщал: «Между остальными из на­ходящихся в ссылке я позволю себе особенно обратить ваше внимание на Якушкина (он должен быть в Ялуторовске); я читал (когда находился в Москве) его письма к детям, писанные во время ссылки, и что чтение произвело во мне какое-то благоговейное умиление перед несчастием, отдающимся в волю божию с полной покорностью» (Д убровин, И, 117).

    К странице 118

    1              По официальным сведениям Лунин значится прибывшим на каторгу

    11   апреля 1828 г. («Алфавит», 347).

    2   Младший брат декабриста Д. И. Завалишина Ипполит 3£ два года до восстания 14 декабря, 16-летним юнкером петербургского артиллерийского учи­лища, совершил, по словам его родного брата, такой гадкий поступок относи­тельно одного из своих товарищей, что его чуть было не выгнали из училища с позором. Поступок этот связан с какой-то грязной денежной историей, которую Дмитрию Завалишину удалось замять только внесением крупной суммы в воз­мещение убытков потерпевшего. Дальнейшая деятельность молодого юнкера раз­вертывалась в том же направлении. Пробравшись 22 июня 1826 г. на Елагин остров, где жил тогда Николай I, Ипполит Завалишин лично подал ему донос на своего родного брата Дмитрия. Стараясь доказать, что последний является одним из самых гнусных злоумышленников против государства, Ипполит Завали­шин пишет в своем «всеподданнейшем донесении»: «Движимый усердием к особе и престолу вашего императорского величества и ныне имея случай открыть уже тайну, долго тлевшую под скопищем различных непредвиденных обстоятельств, опешу очистить сердце, горящее любовью к отечеству и царю справедливому, or ига, его доселе угнетавшего». И обвиняет брата своего Дмитрия в государствен­ной измене, в шпионаже, в предательстве на сторону иностранных держав. По­путно он обвинял в неблагонадежности еще четырех друзей брата и родственни­
    ков и просил царя «позволить
    ему съездить на время в Казань и в Симбирск, дабы по связям родства, между ними существующим, узнать их намерения и тем доказать его величеству преданность и усердие».

    Николай принял донос, передал его своим генералам для расследования, а юнкера велел содержать под самым строгим секретным караулом. Через несколь­ко дней Завалишин подал на имя царя второй донос, подтверждая прежние обви­нения против брата и называя ряд других «злоумышленников» против государя, в том числе несколько своих родственников, многих офицеров гвардии, одного казанского профессора и двух испанских граждан, проживавших в Петербурге. За свои доносы, доказывающие его преданность и любовь к отечеству, Ипполит Завалишин просил приблизить его м императору и дать ему флигель-адъютант- ское звание, обещая еще послужить престолу в том же направлении. На очной ставке с братом Ипполит подтвердил все свои обвинения, добавив, что видел у брата мешки с английскими золотыми и немецкими серебряными монетами на сумму около 10 тысяч рублей, очевидно полученными Дмитрием за шпионство в пользу иностранных держав.

    Д. И. Завалишин опровергал эти обвинения; о монетах объяснил, что у него не было английских, а было «около 150 червонцев, 50 или 60 испанских пиастров и несколько голландских ефимков, коими все на фрегате получали жалованье, в том числе и он, до 7-ми тыс., из которых и осталась у него означенная сумма». Производившие следствие по доносам Ипполита Завалишина генералы признали наветы его несостоятельными. Царь велел разжаловать доносчика в рядовые, и в сентябре 1826 г. он был отправлен на службу в Оренбург. Тамошняя военная молодежь сочувствовала декабристам. Прибывший в Оренбург Ипполит, успевший в попутных городах проделать несколько мошенничеств, стал вести среди офице­ров и солдат провокаторские разговоры о необходимости положить конец свое­волию начальства. Уверяя, что он член ТО декабристов, заявлял: «Что нами гюсеяно, то и вырастет, хотя бы и дождя не было».

    Таким образом, И. Завалишину удалось учредить Оренбургское тайное об­щество. Собрав всякими ухищрениями подписи участников, он представил началь­ству список заговорщиков. В их числе были названные в «Записках» И. Д. Якуш­кина. Вся эта молодежь была предана военному суду, на котором! обнаружилась провокация разоблачителя. Суд приговорил четырех прапорщиков, одного хорун­жего, одного унтер-офицера, в их числе Ипполита Завалишина, к смертной казни. Генерал Эссен, в порядке конфирмации, осудил провокатора на вечную каторгу, других — на разные сроки. Николай сбавил наказание всем, кроме И. Завалишина. По пути в Сибирь осужденные молодые люди были печальны. «Один бесчув­ственный предатель наш,— рассказывает В. П. Колесников,— насвистывал арии, довольно несносно для слуха, и этим медленно тиранил нас». Кроме насвистыва­ния, он проявил себя новым доносом, писал Николаю, что генерал Эссен поме­шал ему раскрыть оренбургский заговор полностью и теперь семена зла остались.

    Николай не поддался на провокацию, оставил донос без последствий; Эссена* наградил графским титулом и перевел генерал-губернатором в Петербург.

    По просьбе Д. Завалишина, читинские узники согласились допустить Иппо­лита в их тюрьму в надежде, что он среди них исправится. С декабристами он был переведен в Петровский Завод, но в 1842 г. его пришлось удалить оттуда. На поселении в Сибири И. Завалишин вел себя так, что его несколько раз сажа- ли в тюрьму, а один раз даже высекли розгами. В апреле 1855 г. его снова предали суду за ябедничество и кражу. Манифест 1856 г. освободил его.

    Ипполит Завалишин дожил до глубокой старости. Он был плодовитым пи­сателем-обличителем с уклоном в доносительство. Книги, его, преимущественно исторические, печатались в 60-х годах, в годы наибольшей свободы русской пе­чати при царизме, но тон их — угоднический, лакейский, с неумеренной похвалой великому милосердию царя и его жандармских генералов (Д. И. Завали- шин, 251 и сл.; Колесников! — по указателю; сводка всех данных — Штрайх, VI).

    К странице 119

    1  В таком же виде передают это, более подробно — П. Е. Анненкова (182 и сл.), сжато — Н. В. Басаргин (129 и сл.).

    К странице 120

    1  Михаил Карлович Кюхельбекер (1799—1859); лейтенант Гвардейского морского экипажа, младший брат поэта-декабриста В. Кюхельбекера (1797— 1846). Был на Сенатской площади во главе своей роты; осужден в каторгу на 8 лет; в 1831 г. вышел на поселение; после амнистии остался в Сибири. Хозяин артели—>П. С. Бобрищев-Пушкин.

    2   Лопоть—верхняя простая, рабочая, одежда (В. И. Даль).

    3   В издании 1905 г. Е. И. Якушкин исправил это олово и написал: «себя».

    Кстранице121

    1   Выше сообщалось, что самозванец Медокс избрал В. М. Шаховскую одной из жертв своей провокации среди декабристов в Сибири. История с ящиком была использована Медоксом очень широко. В его дневнике под 27 января 1831 г. в Иркутске записано: «Варинька породила во мне неизъяснимое любопытство, поручив достать от Дружинина как некую драгоценность дрянный, никуда не­годный ящичишко, оклееный дабою и из Читы привезенный».

    В Иркутске Медокс втерся в дом А. Н. Муравьева в качестве учителя его детей и разыгрывал роль ссыльного, но умеренного по овоим политическим взгля­дам. Для своих провокаторских целей он притворялся влюбленным в В. М. Ша­ховскую и делал соответственные лживые записи bi своем дневнике, листки кото­рого «забывал» в доме Муравьева. Разыскав Дружинина, он добыл ящик, упо­
    минаемый в комментируемом здесь тексте. Под 17 февраля Медокс записал
    в> дневнике: «В продолжение урока Варинька мало сидела с нами. По известию от Дружинина, я уведомил ее, что ящик цел и что он, уже зашитый в холст, скоро получится. Приметно изменившись в лице, засыпала воспросами: когда? сегодня ли? завтра ли? кто привезет? и т. п. Потом посыпались просьбы: прислать тотчас по получении, хоть в 9, хоть в 10 часов вечера, прислать не читая, а наконец — и не раскрывая. Я, варварски радуясь, отвечал двусмысленно; да и как не радо­ваться письмам, за прочтение коих готов откусить себе палец... Подошла: Ромав Михайлович! могу ли надеяться? Я едва лишь «взглянул на нее, как роковое можете само вырвалось... Я вне себя при одной мысли, что через мои руки прой­дет муханово письмо к Вариньке. Что же будет тогда, как я его получу и как прочесть его будет в моей власти?

    18-го ф&враля. Боже! какая ужасная страсть! И я плачу!... Влюбившись, му­читься, чтоб, пресмыкаясь средь долу во прахе, не сметь сказать: люблю, не смегь поцеловать руки. Ах! где гордые мечты мои? Ящик получен; взглянув на него, я задрожал, почувствовал щемоту сердца, обернувшись к зеркалу, увидел себя бледным, как бумага, и отер холодный пот. Нет, подобные ощущения не могут быть напрасны; в этом ящике мой смертный приговор, счастие Муханова. Чтоб угостить крестьянина, привезшего ящик, я велел поставить самовар, попросил его меж тем отдохнуть в прихожей; а сам, легши на диван и поставив пред собою ящик, колебался прочесть письмо, чтоб узнать, жить ли мне, или умереть; но она просила не открывать, возможно ли же открыть? неужели варинькины просьбы не священны для меня? Клянусь, священны и век пребудут священными. Напо­ив мужичка чаем, сам выпил две рюмки мадеры, чтоб быть повеселее, и отпра­вился; доставил ящик, как получил, зашитый в холст».

    Это записано для прочтения В. М. Шаховской. На самом деле Медокс вскрыл ящик, нашел в двойном дне «несколько больших кувертов», прочитал все письма и вложил их обратно'. Письма декабристов к их родным были самого не­винного содержания в политическом отношении. Пересылались они тайно только из желания сосланных декабристов сообщить родным о своей жизни в тюрьме подробности, которые не пропускались жандармским управлением, просматривав­шим всю официальную переписку государственных преступников. На фоне факти­ческих сообщений декабристов своим родным Медокс разрисовал в своем очеред­ном доносе А. X. Бенкендорфу узоры выдуманного им нового «заговора».

    Центр выдуманного Медоксом нового заговора находился якобы в Москве в доме Е. Ф. Муравьевой, матери декабристов А. М. и Н. М. Муравьевых. А за­ключенные в Сибири декабристы сносились с центром при посредстве В. М. Ша­ховской, пересылавшей их письма по оказии, в данном случае — в ящике с табаком. Нанизывая в доносе фамилию за фамилией, указывая, что сибир­ский центр сношений по новому заговору — в доме иркутского городничего А. Н. Муравьева, Медокс заявляет, что сам Муравьев хорошо знал об этих
    сношениях, делая это, однако, под видом старания выгородить его: «Муравьев по сему предмету иногда ссорился с княжною.,.. Варваре Шаховской... я не мог сообщить своего открытия в ящике с табаком, ибо тогда наша дружба лишь начи­налась, следующие же розыски в посылках делались, так сказать, непозволитель­ным против нее образом».

    В своих доносах Медокс сообщал сведения о сибирских купцах, сочувствовав­ших декабристам, пересылавших их родным невинные в политическом отношении письма осужденных членов ТО, доставлявших им деньги от родных, выписывав­ших ради них много отечественных и зарубежных книг, газет и журналов. В доно­се Медокса — сведения, любопытные для характеристики тогдашнего сибирского общества: «Верхнеудинский купеческий сын 1-й гильдии Григорий Шевелев, 28 лет от роду, умный, малосведущий, очень щедрый и слишком предприимчи­вый. Ныне по нескольким подрядам вдруг он оказался несостоятельным, и имуще­ство его описано. Как посредник сношений с государственными преступниками, он верно ничем не пользовался; напротив, своим жертвовал, обманываясь софизмами модной политики. Дом Шевелева был один из лучших в Верхнеудинске. Мичурина •я видывал лишь мельком и знаю более по слуху. Он купеческий сын 3-й гильдии, очень молод, лет 23-х. Никогда не имев собственного достатка, торговал на кре­дит и теперь совершенно банкрут, тысяч на 80. Его лавка в Петровском Заводе запечатана, посредником он никогда не был, а пересылал письма из мздояния. Юшневская сказывала мне, что первый год в Чите он брал по 1000 руб. за письмо; а от Шевелева я слышал, что жандармский полковник Кельчевский по каким-то подозрениям требовал к себе сего Мичурина». «Они все хорошо знают свой урок»,— заканчивает эту часть доноса Медокс, желая показать, что нельзя доверять показаниям Мичурина, ибо Кельчевский не сумеет добыть от него точных сведений.

    Провокация Медокса причинила декабристам, их родным и друзьям много страданий, осложнила их сибирскую жизнь, затруднила их сношения с Россией помимо жандармов. Имела, конечно, его провокация влияние на отрицательный исход дела о женитьбе П. А. Муханова на В. М. Шаховской. Но для самого Медокса его затея закончилась печально. Несколько лет морочил он Николая и Бенкендорфа и снова угодил в крепость. В первый раз посадил его туда «на всю жизнь» Александр I за мошеннические проделки на Кавказе в 1812 г., где он под видом адъютанта министра полиции собирал у легкомысленных и трусливых царских администраторов деньги на устройство ополчения для борьбы с Наполео­ном. В 1834 г. посадил Медокса в крепость «на всю жизнь» Николай, когда сообра­зил, что тот без основания пугал его новым заговором декабристов. За два меся­ца до амнистии декабристов Александр II выпустил Медокса из крепости, и одряхлевший авантюрист поехал к брату заканчивать свою нелепую жизнь под надзором полиции. 22 декабря 1859 г. Роман Медокс, как сообщено было в Третье отделение, умер в родовом селе Притыкине, Каширского уезда, от дву­
    кратного апоплексического удара (Ш т р а й х о Медоксе, изд. 1930 г., стр. 72 и сл., 76 и сл., 130 и сл., 222).

    К странице 123

    1    «Я, Вольф и Якушкин прошли всю дорогу пешком и никогда не садились в повозки, даже для краткого отдохновения» (Завалишин, 297).

    2    «Наше шествие... открывалось почти всегда Завалишиным в круглой шляпе с величайшими полями и в каком-то платье черного цвета своего собственного изобретения, похожем на квакерский кафтан. Будучи маленького роста, он держал в одной руке палку гораздо выше себя, а в другой книгу, которую читал. За ним Якушкин в курточке â Гenfant [по-детски]; Волконский в женской кацавейке; не­которые в долгополых пономарских сюртуках, другие в испанских мантиях, иные в блузах» (Басаргин, 130).

    Этот отрывок из рассказа Басаргина и небольшое продолжение его имеются в копии при рукописи «Записок» И. Д. Якушкина (ГЦИА, ф. 279, № 8, л. 93). Но в копии, почти дословно совпадающей с печатным текстом, вместо фамилий Завалишина, Якушкина и Волконского оставлены пустые места.

    К странице 125

    1     Кроме упомянутых выше, описания ререхода декабристов из Читы в Пет­ровский Завод оставили еще П. Е. Анненкова (стр. 190 и сл.), А. П. Беляев (стр. 233 и сл.), М. А. Бестужев—'Дневник за 7 августа—'23 сентября 1830 г. («Декабристы», X, 21 и сл.; «Воспоминания», 351 и сл.), Н. И. Лорер («За­писки», 151 и сл.), А. Е. Розен («Записки», 161 и сл.), В. И. Штейнгель — днев­ник за 7 августа — 23 сентября 1830 г. («Декабристы», VI, 128 и сл.). Шли 46 дней, дневок было 15. Официальные документы изложены в статье А. И. Ми­хайловской.

    2    «Мы приехали сюда 23 и уже с третьего дня я с Михаилом в его тюрьме» (письмо Е. П. Нарышкиной из Петровского Завода от 27 сентября 1830 г.; Штрайх, VIII, 36). «Мужчины прибыли сюда 23» (Е. И. Трубецкая — матери А. Г. Лаваль; там же, стр. 41).

    К странице 126

    1    «На последней станции к Петровскому Заводу нас встретили... крестьяне. — «Бывали ли вы в Петровском Заводе, ребята?» — «Мы там плотничали... Строение без окон... Мы и сами удивлялись, когда строили... нам сказали, что так план прислан из Питера» (Лорер, 153).

    2   Вот что рассказывает М. Н. Волконская о читинской тюрьме, где Якушкин провел три года: «В тюрьме... было очень тесно: между постелями было не более аршина расстояния; звон цепей, шум разговоров, и песен были нестерпимы.

    Тюрьма была темная, с окнами под потолком, как в конюшне» («Записки», изд. 1906 г., стр. 76). О первом времени пребывания И. Д. Якушкина в Петровском Заводе—‘В большом письме его к Н. Н. Шереметевой от 13 марта 1832 г. (стр. 249 и сл.).

    3   «Что мне рассказать вам о комнате, которую мы с ним [М. М. Нарышки­ным] занимаем в тюрьме? Она темная, сырая, и ее никак нельзя проветривать» (письмо Е. П. Нарышкиной от 27 сентября; см. примеч. 2 к стр. 125). «Желая разделить вполне участь мужа моего, поступила в острог, где занимаю один ну­мер с ним; здесь мы лишены не только воздуха, но и дневного света» (М. К. Юшневская — родным, 27 сентября 1830 г.; Штрайх VIII, 39). «Опишу вам наше тюремное помещение. Я живу [с мужем] в очень маленькой комнатке с од­ним окном, на высоте сажени от пола, выходит в коридор, освещенный также маленькими окнами. Темь в моей комнате такая, что мы в полдень не видим без свечей. В' стенах много щелей, отовсюду дует ветер и сырость так велика, что про­низывает до костей» (Е. И. Трубецкая — А. Г. Лаваль; подчеркивания — в под­линном письме; там же, стр. 42). Такие же письма послали родным жены других декабристов. Все письма были пересланы сибирской администрацией, по установ­ленным правилам, в III отделение. Здесь они были задержаны Бенкендорфом, ко­торый как будто выжидал последнего письма, чтобы принять решение. Прибыло письмо А. Г. Муравьевой от 1 октября к отцу, графу Г. И. Чернышеву. Он зани­мал при царском дворе почетную должность обер-шенка (главного наблюдателя за царским винным погребом), ему был пожалован императором милостивый рескрипт после осуждения его сына 3. Г. Чернышева. Царь принял его сторону в процес­се с А. И. Чернышевым о майорате. Графу Г. И. Чернышеву отдавалось высочай­шее предпочтение в придворных танцах (Дружинин, III, 37). См. письмо А. Г. Муравьевой (стр. 248).

    А. X. Бенкендорф принял меры. На копии письма А. Г. Муравьевой главный начальник жандармского ведомства положил следующую резолюцию: «сие письмо не выдавать, а женам написать, что напрасно они печалют своих родных, что мужья их посланы для наказания и что все сделано, что только человеколюбие и снисхождение могло придумать для облегчения справедливо заслуженного нака­зания. Государь, получив от Лепарского рапорт, сам уже предписал дабы были окошки для лучшего свету, что жены могут жить с мужьями хоть уже, а для де­тей нельзя построить помещение, ибо нельзя знать сколько будет сих несчастных жертв необдуманной любви» (Штрайх, VIII, стр. 47).

    6 декабря 1830 г. Бенкендорф' сообщил сестре П. А. Муханова, Е. А. Ша­ховской, которой вместо ее брата писала об устройстве Петровской тюрьмы М. Н. Волконская. «...Долгом считаю уведомить вас», что Николай, получив от С. Р. Лепарского «рапорт об устройстве сего острога, по собственному побуждению беспредельного своего великодушия», велел, «чтобы в остроге сделаны были светлые окна и проч. При сем не могу я не заметить, что жены, разделяющие по

    собственному непреодолимому своему желанию участь в сем остроге несчастливых своих мужей, неумеренным ропотом своим на случайные, но необходимые непри­ятности, оказывают неблагодарность к монарху милосердному» («Декабристы»,

    IV,    стр. 21).

    4    Всякое мало-мальски значительное строение, где бы оно ни возводилось в России при Николае, строилось по плану, утвержденному самим царем. Тем более, конечно, разработан был план тюрьмы для декабристов по указанию императора.

    К странице 127

    1 «Разрешение сделать в каземате окна было дано, но наш старый комендант [С. Р. Лепарский], более трусливый, чем когда-либо, придумал пробить их высо­ко, под самым потолком... Наши заключенные устроили подмостки к окнам, чтобы иметь возможность читать» (Волконская, 1906, стр. 94).

    К странице 128

    1    В рукописи еще: «Но все эти увеселения ужасно напоминали собой увесе­ления падших ангелов на берегу огненной реки, так великолепно изображенных Мильтоном» (зачеркнуто). Дж. Мильтон (1608—1674), автор поэм! «Потерянный рай», «Возвращенный рай»

    2   И. Д. Якушкин занимался в Сибири садоводством. Об этом много в его^ письмах 40-х годов.

    К странице 130

    1 Ассигнации — бумажные деньги (приблизительно четверть стоимости сереб­ряных денег).

    К странице 132

    1    М. К. Кюхельбекер плавал в 1819 г. на бриге «Новая Земля» от Архан­гельска до Новой Земли и обратно. В 1821 г. ушел в кругосветное плавание на шлюпе «Аполлон» под командой капитана 1 ранга Тулубьева. Был на Камчатке, в колониях Российско-американской компании. Экспедиция вернулась в Кронштадт в 1824 г. Кюхельбекер был образованный моряк, дельный и знающий офицер. Отзывы начальства о его службе отличные. Обладая большой наблюдательностью, он часто рассказывал в кругу членов ТО о быте и нравах населения посещенных им мест, о ловле морских зверей в заокеанских колониях и т. п. Правление Рос­сийско-американской компании предполагало поручить М. К. Кюхельбекеру на­чальство над ближайшей экспедицией в колонии. Уже подбирался личный состав, и лейтенант Арбузов просил Кюхельбекера зачислить его офицером на снаряжа­емый корабль. Декабрьские события разрушили этот план. Выйдя на поселение, М. К. Кюхельбекер, кроме сельскохозяйственных занятий, вел специальную науч­ную работу. Так, зимою 1837 г. он совершил, по просьбе администрации, промер»
    глубины Байкала («Общий морской описок», т. VII, 1893, стр. 371;
    Штрайх, IX, 111 и сл.; А. Сгиб не в — Зимний промер Байкала в 1837 г. МС, 1870, т. 107 № 4, стр. 17—21; ВД, И, по указ.).

    2  При объявлении указа о запрещении жить с женою М. К. Кюхельбекер написал по адресу начальства: «1837-го марта 5-го дня, в присутствии Баргузин- ского словесного суда... объявлено мне решение Правительствующего синода, по­тому если меня разлучают с женою и детьми, то прошу написать меня в солдаты и послать под первою пулю, ибо мне жизнь не в жизнь. Михайла Кюхельбекер» («Алфавит», 338). Это заявление признано было «неуместным», и Кюхельбекера приказно было перевести в село Елань, Иркутского округа. По просьбе его сестры, Ю. К. Глинки, распоряжение было отменено через два месяца, и Кюхельбекер жил в Баргузине с женою. У них было шесть дочерей.

    3   Николай Петрович Репин (1796—1831), член СО и ЮО; учился в част­ном пансионе; с 1811 г. служил в гвардейской артиллерии; участвовал в загра­ничном походе 1813 г. По формулярному списку за 1825 г., к повышению «за -беспокойный характер и дурное поведение по службе не аттестуется» (ВД, И, 357). 8 января 1826 г. Репин показал в СК: «Назначая себя служить в артилле­рии, старался я наиболее усовершенствоваться в науках математических и воен­ных; впоследствии, по собственной охоте, искал сведений исторических и зани­мался по сему предмету в течение нескольких лет с довольным успехом, но без посторонней помощи. Особенных лекций никогда не слушал. Что касается до сво­бодного образа мыслей, то получил оный весьма недавно, и не могу обвинить в сем случае ни сообщество, ни чьи-либо внушения, но единственно пристрастие к чтению. Авторы, в коих почерпнул первые политические идеи, хотя еще и весьма несовершенные, суть: Монтескю, Филанжиери, Дестю де-Трасси, Адам Смит и Сэй. Укоренению же сих мыслей во мне не способствовал совершенно никто» (ВД, II, 360 и сл.). По данным СК, Репин принят в ТО «за два дня до возму­щения; был на совещаниях у Рылеева и признавал перемену правления нужною; одобрял поведение» солдат, не хотевших выступать против «возмутителей» («Ал­фавит», 171). Сослан в каторгу на 8 лет; выпущен на поселение1 в июле 1831 г., а в сентябре погиб от пожара в доме, где жил. Обладал искусством художника.

    О  рисунках Репина—«Декабристы», I, 250.

    К странице 134

    1   В рукописи после этого: «и мы все вообще под разными предлогами выхо­дили из каземата» (зачеркнуто) k

    . К странице 135

    1   «Маленькое общество наше было поражено смертью общей нашей благоде­тельницы А. Г. Муравьевой... Нежная женщина эта, с восприимчивым характером,
    во все продолжение и исполнение своего супружеского долга постоянно тревожи­лась за мужа, за брата его и за детей своих, оставленных в России, и даже за всех нас. Не вынесло слабое тело, и, несмотря на попечение Вольфа, после 20 дней страдания сильная волею Муравьева скончалась»
    (Лорер, 155). См. дальше—* очерк И. Д. Якушкина об А. Г. Муравьевой (стр. 167 и сл.).

    К странице 136

    1    В тексте ошибка. Приезжал в Петровский Завод, по должности, К. В. Чев* кин (1802—1875), начальник горного ведомства, непричастный к декабрьским событиям 1825 г. Однако в Петровском он виделся с А. 3. Муравьевым (Б а с а р- г и н, 172). «Неудачно действовал» его младший брат, Александр Владимирович (1803—1887), офицер гвардейского Конноегерского полка. Он был арестован в казармах Преображенского полка в ночь с 13 на 14 декабря за попытку отгово­рить солдат от присяги Николаю. В военной службе оставался до 1(829 г., впоследствии служил по дипломатическому ведомству.

    2   Вохин приезжал в связи с провокацией Медокса. Когда Николай и Бен­кендорф еще верили в новый заговор декабристов, они послали Вохина в Сибирь якобы для собирания сведений о состоянии тамошних войсж. Медокса прикоманди­ровали к нему под видом его писаря (Ш т р а й х, IV). И. Д. Якушкин — един­ственный из декабристов, оставивший сообщение о действительной цели приезда Вохина в Петровский Завод.

    3   Возможно, что Лепарский, желая предупредить декабристов, что Вохин имеет какое-то поручение, связанное с их поведением в Сибири, намекнул об этом И. Д. Якушкину. На свидания Медокса с декабристами и их женами комендант смотрел сквозь пальцы.

    К странице 139

    1    Декабрист А. Е. Розен сообщает, что Николай принял Н. А. Бестужева «ласково, был тронут его выражениями и чувствами, исполненными высокой люб^ ви к отечеству, и сказал ему: «Вы знаете, что все в моих руках, что могу про­стить вам, и если бы мог увериться в том, что впредь буду иметь в вас верного слугу, то готов простить вам».— «Ваше величество! в том и несчастье,— ответил Бестужев,—что вы все можете сделать; что вы выше закона; желаю, чтоб впредь жребий ваших подданных зависел от закона, а не от вашей угодности» («Запис­ки», 77 и сл.).

    2   С Сенатской площади Н. А. Бестужев ушел 14 декабря 1825 г., после разгрома восстания, «на Кронштадтскую косу, сделав себе ложный вид» («Алфа­вит», 34). По официальным данным, арестован 16 декабря в с. Косном, в 8 вер­стах от Кронштадта; в Петропавловскую крепость доставлен 16 декабря в 10 ч.

    вечера, посажен в Алексеевский равелин (Б. С. Пушкин, 386). В реестре ко­менданта крепости приведена записка Николая: «Присылаемого при сем Николая Бестужева посадить в Алексеевский равелин под строгий арест, дав писать, что хочет». Комендант пометил, что получил записку царя 16 декабря в половине девятого вечера (Щеголев, 268). Сводка различных рассказов современников

    о  приключениях Н. А. Бестужева после 14 декабря до ареста — в примечаниях к его «Воспоминаниям» (стр. 268 и сл.).

    К странице 140

    1    Об этом угощении арестованного государственного преступника Н. А. Бе­стужева в царском дворце рассказывает А. Е. Розен: «Он был измучен и голо­дом и холодом. На счастье его, проходил в это время великий князь Михаил Павлович, так что Бестужев мог обратиться к нему с «просьбою, чтобы он прика­зал дать ему пищи для подкрепления сил, иначе он не будет в состоянии отвечать на допросе. Кстати в этой же комнате стоял ужин для дежурных флигель-адъю- тантов, и великий князь приказал ему сесть за стол и во время его ужина бесе­довал с ним несколько минут» («Записки», стр. 77).

    2              О картах говорит в воспоминаниях о брате М. А. Бестужев (стр. 340 и сл.).

    Н.   А. Бестужев не хотел назвать имя дамы, приславшей ему карты, потому что это была жена морского офицера, занимавшего видное служебное положение; она была в любовной связи с Н. А. Бестужевым (там же, стр. 250).

    3    В опубликованном Центрархивом деле Н. А. Бестужева (ВД, И) имеются показания, обличающие непорядки в государственном управлении, высказывания

    о  зле так называемого крепостного права и т. п. Он писал об «удручении земле­владельческого состояния налогами», о «строгости, с которою управлялись воен­ные поселения, и неудовольствии войска». Однако в деле Н. А. Бестужева нет более «смелых разглагольствований», чем, например, ответы М. С. Лунина, Не проявлял также Н. А. Бестужев упорства в отказе от признаний и пока­заний вообще, что так раздражало Николая и настраивало его против других декабристов.

    4   Подлинник «Записок» И. Д. Якушкина кончается в собрании ГЦИА (ф. 279, оп. 1, № 8) на л. 92-м. Лист 93-й, как указано в прим. 2 к стр. 123, занят копией отрывка из «Записок» Н. В. Басаргина. На л. 94—'отрывок рас­сказа Н. М. Муравьева о свидании с женой после отправления его из Петербурга на каторгу: «...каторжную работу закованными. Нам надели кандалы и посадили в телеги с жандармами. В Пелле я нашел жену мою и брата Александра; княгиню

    С.            Г. Волконскую с сыном. Жена сказала мне, что она завтра же за мною выез­жает, мы пробыли вместе часа два и расстались. Свежий воздух укрепил меня и, невзирая на скорую езду и тряску кибитки, я приехал w Иркутск совершенно здоровый».


    [1]  Приведенные в начале этой биографической справки данные сообщены внуком декабриста, Евгением Евгениевичем Якушкиным, которому принадлежит ряд дру­гих сведений о семейном и имущественном положении И. Д. Якушкина, исполь­зованных здесь,

    [2]  Полное название упоминаемых здесь литературных источников — на стр. 6V6

    Я СА.

    [3]  См. список сокращений на стр. 514.