Юридические исследования - ЗАПИСКИ, СТАТЬИ, ПИСЬМА ДЕКАБРИСТА И. Д. ЯКУШКИНА Часть 3 -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ЗАПИСКИ, СТАТЬИ, ПИСЬМА ДЕКАБРИСТА И. Д. ЯКУШКИНА Часть 3




    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ


    ЗАПИСКИ, СТАТЬИ, ПИСЬМА

    ДЕКАБРИСТА

    И. Д. ЯКУШКИНА

    РЕДАКЦИЯ

     

    КОММЕНТАРИИ

    С.Я.ШТРАЙХА

    ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР

    М О С К В А

    19 5 1


    Под общей редакцией Комиссии Академии Наук СССР по изданию научно-популярной литературы и серии «Итоги и проблемы современной науки»

    Председатель Комиссии академик

    jC. И. ВАВИЛОВ

    Зам. председателя член-корреспондент Академии Наук СССР П. Ф. ЮДИН

    ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР профессор М. В. НЕЧКИНА


    И. Д. ЯКУШКИН

    портрета работы Вивьена. 1823)

    ПИСЬМА

    Балакшина А. Н.— 189. Батеньков Г. С.— 172. Бригген А. Ф.—

    57. Граббе П. X.— 45. Давыдов В. Л.— 74. Знаменский С. Я.— 91, 92, 96, 106, 123, 137, 140, 146, 175. Мясникова А. В.— 119. Нарышкин Д. В.—16. Пущин И. И.—58—68, 71,72, 143—145, 147—150, 153, 155, 159—160, 162, 164—166, 168—170, 184, 188. Свербеев Н. Д.—128, 129, 132, 136, 186. Свистунов П. Н.—156, 161. Толстой И. Н.— 1—5, 8. Трубецкая Е. И.— 69, 75, 78. Тру­бецкой С. П.—70, 77, 157, 174, 176, 182, 187. Фонвизина Н. Д.— 163. Чаадаев М. Я.— 139. Чаадаев П. Я.—46, 49, 125. Шеремете­ва Н. Н.—47, 52, 54. Щербатов И. Д.— 6, 7, 9—11, 14—44. Щербатова Е. Д.— 50. Щербатова Н. Д.—-13. Якушкин В. И.— 56, 76, 79, 152, 154, 158, 167, 180, .181. Якушкин Е. И.— 73, 76, 79, 80—90, 93, 94, 97, 98, 100, 101, 103—105, 107—116, 118, 120—122, 124, 126, 127, 131, 133—135, 138, 141, 142, 151, 171. Якушкина А. В.—56. Якушкина Е. Г.— 76, 80, 84—88, 90, 95, 99, 102, 109, 117, 120, 122, 130, 173.

    ПИСЬМА ДРУГИХ лиц

    Долгоруков В. А.—177. Закревский А. А.—179. Муравьев-Апо­стол М. И.—51. Муравьева А. Г.—53. Перфильев С. В.—178. Фон­визина Н. Д.—52. Чаадаев П. Я.—48, 55. Щербатова Н. Д.—12. Якушкин В. И.— 144, 145, 149, '173. Якушкин Е. И.— 168—170, 183, 185. Якушкина Е. Г.—181.


    1813-        го года. Сентября 4-го дня. Теплиц.

    С каким удовольствием, любезный Иван Николаевич, мы узнали от Казнакова, который приехал сегодня, что тебе лучше и что мы скоро будем иметь удовольствие опять -наслаждаться твоим присут­ствием. Письмо твое к твоему братцу 2 отправлено — касательно твое­го жалования, я постараюсь им расположить по твоему желанию, только не знаю, найду ли купить лошадь; твари этого рода здесь очень дороги. Прости, любезный друг, выздоравливай поскорей и приезжай к своим друзьям, которые ожидают тебя с отверстыми объятиями. Навсегда твой

    И. Якушкин.

    Поклонись воем нашим и скажи пожалуйста Хрущеву, чтобы он прислал Чаадаеву 1-ю часть «L*Imagination» Делиля [1], которую он у него взял. Ты не поверишь, как известия о Чичерине нас огорчили всех.

    2.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Н. ТОЛСТОМУ1

    1814-го года. Сентября 24-го дня.

    Спешу исполнить обещание свое, любезный друг Иван Николаевич! уведомить тебя о прибытии моем в мои владения. Я ехал три дня с


    половиною от Петербурга до Смоленска и столько же от Смоленска до Доргабужа. Ты можешь себе представить, сколько такая медли­тельность была для меня несносна.

    Ты сам недавно возвратился в свое семейство и, следовательно, лучше другого можешь представить, сколь велико было для меня удовольствие увидеться с матушкою и со всеми родными, которых я не видал слишком три года.

    Прости, любезный друг. Поцелуй Щербатова, Трубецкого и Чаада­ева ,и поклонись за меня князю Броглио и Стенеру, Хрущева также поцелуй и скажи какое-нибудь немецкое приветствие Ивану Ивано­вичу. Прости, обнимаю тебя. Навсегда твой

    Якушкин.

    После заутра я еду ib Орел, а через две недели возвращусь опять в Смоленскую губернию. Сделай одолжение, любезный друг, отправь мое письмо по его адресу. Я надеюсь, что ты скоро ко мне напишешь.

    Я забыл было попросить тебя, любезный друг, прислать мне три или четыре дворянских медали2 (если они вышли), чем ты много меня одолжишь. Приехав в Орел, тотчас пришлю к тебе деньги.

    3-          е. Узнай каким-нибудь образом, жив ли Вельяминов-Зернов, штабс-капитан Брестского пехотного полка; его родные слишком год не имеют об нем никакого .известия. Узнай также, где теперь нахо­дится этот полк. Об себе скажу тебе, любезный друг, что я, слава богу, здоров и ©ice это время' в беспрестанных путешествиях. Прощай, опешу — обнимаю тебя, верный твой друг

    Якушкин.

    Поклонись моим приятелям. Не забудь о медалях.

    №. Если негде тебе будет положить овес и сено, то найми для этого сарай на месяц или на два.

    4.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Н. ТОЛСТОМУ

    1814-         го года. Декабря 2-го.

    Ты обещал, любезный друг Иван Николаевич! всякую неделю писать ко мне; но во все время моего отпуска я не получил от тебя ни одной строчки. Не подумай, однако, чтобы я почитал тебя в этом виновным; я знаю, что ты не можешь так скоро позабыть о человеке, который тебя много любит и которого ты сам так часто уверял в своей дружбе. Итак, в этом нет и сумнения: ты ко мне писал, и твои письма лежат где-нибудь на почте — но не менее того я лишен удовольствия получить их и потому иметь какое-либо известие о твоей особе. Я не удивляюсь, что Муравьев и Трубецкой 1 меня позабыли: первый, как я думаю, в отпуску еще у своих родных и, следовательно, в кругу веселий московских, а второй проводит жизнь свою на улицах петербургских. И так мудрено бы им было вспомнить о приятеле, который от них за несколько сот верст.

    Я к тебе писал два раза и в последнем письме послал тысячу руб­лей. Сделай одолжение, любезный друг, посвяти мне час время и напиши ко мне обо всех известиях подробно. Я буду в Петербурге не прежде начала будущего месяца; узнай, пожалуй, каково об этом
    думает наш штаб и унтер-штаб, а я думаю послать свидетельство задним числом. Прощай, целую тебя. Навсегда твой верный друг

    Иван Якушкин.

    Адресуй письмо свое ко мне в Орел на имя е. в. б. М. Г. Нико­лая Васильевича Телепаева. Поцелуй наших общих приятелей.

    5.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Н. ТОЛСТОМУ

    1815-         го года. Генваря 6-го дня. Орел.

    Сейчас, любезный друг Иван Николаевич, получил последние твои два письма, за которые много тебя благодарю, тем более, что они мне только доказывают, сколько ты принимаешь участия о всем том, что до меня касается. Ты не должен принять сию благодарность за обык­новенную церемонияльную фразу, которыми наполняют пустые места в письмах; но быть уверенным, что я истинно умею ценить твою ко мне дружбу. В одном из твоих писем я нашел письмо из Парижа ко мне. Если ты получишь еще сему подобные, то сделай одолжение, любезный друг, оставь их у себя до моего цриезда, ибо я теперь скоро надеюсь с тобой увидеться.

    Ты спрашиваешь у меня, думаю ль я выйдти в отставку; я могу тебе отвечать, что я более нежели когда-нибудь зйелаю оставить служ­бу; но так как на этом свете не все то делается, чего хочешь, то я и не смею ничего тебе сказать верного. Прости, любезный друг.

    Навсегда твой Якушкин.

    Поклонись всем нашим; к Муравьеву и П. Чаадаеву потому не пишу, что они сами ко мне не писали, и к тому же я лично скоро надеюсь их побранить 1.

    6.    И. Д. ЯКУШКИН — И. Д. ЩЕРБАТОВУ1

    1816,    10 августа. Москва.

    Я пишу тебе сегодня, мой милый Щербатов, не из желания сооб­щить тебе вести о себе, скорее меня просто влечет желание сообщаться

    с тобой и хоть минуту с тобой побеседовать, и я не могу противиться этому желанию. Я еще не знаю даже точно, что мне сказать тебе, но мне непременно нужно говорить с тобой. С тех пор, как я тебя оста­вил, тысячу раз я вспоминал те моменты, когда мы были вместе. Не спеши, однако, выказать мне твое сожаление по этому поводу, я его вовсе не заслужил, мой милый друг. Я думал, что .наша разлука, которая причиняет мне столько огорчений и которую я по временам проклинаю, вовсе не исправила меня от моей неблагодарности; отда­вая справедливость себе, я чувствую, что если бы я имел счастье быть подле тебя, я не имел бы здравого смысла, чтобы им пользоваться, и раз судьба не допускает моего благополучия, то так ли оно и важно? И, может быть, лучше, если я умру вдали от людей, которых я нежно люблю и которые интересуются мною, чем страдать в их присутствии, не имея никогда возможности ничего им сказать. Если я не ошибаюсь, чем больше будет сумятицы в моей жизни, тем более будет она для меня переносима.

    Прощай, мой милый друг, мне нечего тебе много писать, я могу писать только очень немного. Прощай. Я не запечатываю этого письма, и, может быть, напишу тебе еще.

    15   июня2.

    Перечитывая это письмо, я хотел было тебе его не посылать, на­столько оно мне показалось эгоистичным, но я не решился этого сде­лать, рассчитывая иа твою дружбу ко мне и обещая тебе на будущее не говорить больше с тобой в таком тоне.

    Уже пять дней, как я приехал в Москву, и рассчитываю остаться здесь еще столько же. Твои сестры не могут еще привыкнуть к т.воему отсутствию; они беспрестанно говорят о тебе; они здоровы, так же как и твой отец. Прощай, мой милый друг, обнимаю тебя, так же как Чаадаевых, Муравьевых 3 и С. Трубецкого. Прощай.

    На веки твой И. Якушкин.

    7.    И. Д. ЯКУШКИН— И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1816,    3 октября. Сосницы 1

    Я писал тебе из Москвы, мой милый Щербатов, и, не получив твоего ответа, пишу тебе сегодня еще, чтобы дать вести о себе и, особенно, чтобы попросить того же от тебя. С тех пор как я вас оставил, я не знаю, что с вами со всеми сталось; я, однако, не пред­полагаю, что ты меня забыл, потому что не забывают ни с того, ни с сего2 тех, кого искренно любили, и однако никто из вас не хочет мне писать. Мне очень досадно, что приходится упрекать тебя в молчании, мне было бы много приятнее тебя благодарить за не­сколько строк, если бы ты их мне написал. Постарайся же, мой ми­лый друг, доставить мне это удовольствие, и я буду тебе за то очень благодарен.

    Уже две недели, как я прибыл в полк; я в нем нашел только кадры, готовые отправиться в Московскую губернию, где они будут квартировать.

    Сообщи мне, мой милый друг, думаешь ли ты иметь отпуск этою зимою? Что касается меня, я думаю, что ты не плохо сделаешь, если попросишь его; ты, может быть, скажешь, по твоему обыкновению, что это не стоит труда, а я тебе вперед скажу, что, говоря так, ты будешь неправ. Ты сделаешь этим много удовольствия твоим сестрам, и, сле­довательно, очень стоит потрудиться это сделать. Я не говорю уже про себя, может быть, я не вправе требовать никаких знаков твоей дружбы, потому что чувствую, что в этом случае я был бы слишком в долгу перед тобой. Не сердись, однако, за мое желание видеть тебя этою зимою в Москве.

    Я ,не принял еще роты, нахожусь постоянно вместе с полковником Фонвизиным, благородным человеком во всех отношениях. Я не могу пока ничего тебе сказать особенного о моих товарищах, за' исключе­нием того, что все те, кого я видел, это люди, проделавшие турецкие походы, по большей части, изрешеченные ранами и не получившие почти никакой награды. Солдаты, оставшиеся в кадрах, могли бы находиться даже в гвардии, Ьстальные — отребье рода человеческого.

    Сосницы — плачевная дыра, наполненная грязью и сутягами, Этого, я думаю, довольно, чтобы тебя ориентировать на мой счет.

    Прощай, мой милый друг, не забывай меня и давай мне вести о себе. Прощай, обнимаю тебя. Привет всем этим господам 3, и, между прочим, я им напоминаю их обещание писать мне.

    8.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Н. ТОЛСТОМУ

    1816-         го года. Ноября 12-го. Орел,

    Если Иван Николаевич забыл старого своего товарища, то ему да будет стыдно.

    Скажи, любезный друг, если не ошибаюсь, то и ты и многие другие обещались ко мне писать, но, как кажется, в этом случае французская пословица совершенно справедлива, которая говорит, что promettre et tenir sont deux... !, ибо с тех пор, как я выехал из Петер­бурга, не получил ни от кого из вас ни одной строчки; зная твою аккуратность, с твоей стороны меня это очень удивляет, и если ты не хочешь совершенно' меня уверить в том, что ты совсем меня забыл, то не замедлишь ко мне написать — адресуй твое письмо: Его в. б. м. г. 2 Дмитрию Александровичу Облеухову 3, на Тверской, в приходе Благовещения, в собственном доме, с доставлением на мое имя.

    В начале будущего месяца я надеюсь быть в Москве. Прощай, любезный друг, поклонись от меня обоим Николаям Николаевичам, с тобою живущим, и Ермолаеву4, и пожури Чаадаева и Муравьева, что они ко мне не пишут. Навсегда преданный тебе

    Якушкин.

    9.    И. Д. ЯКУШКИН-И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1817,    21 февраля. Москва.

    Я только что получил известия о тебе, мой милый друг, от Сергея Трубецкого, который провел несколько часов у меня и рассказал мне,
    что встретил тебя при выезде из города. Я не буду говорить о грусти, которая осталась после тебя, это вещь слишком очевидная, чтобы нуждаться в изъяснениях.

    Здесь говорят, как о деле решенном, что старая гвардия должна прибыть сюда с императором, я не думаю, чтобы это было верно, и не смею слишком желать, чтобы это так было, зная очень хорошо, что ты меньше всего этого желаешь.

    Твои сестры пишут тебе каждую почту, вследствие чего тебе должно быть известно, что они не совсем исполнили твое поручение. Сегодня концерт Кизели, я, может быть, ее увижу и в следующем письме тебе расскажу, если все это может еще тебя интересовать. Если ты мне напишешь, аде упусти сказать, как ты поживаешь, про­должаешь ли ты быть еще существом чувствующим или уже несчаст­ным прозябателем. Я не мог бы решить, что более бы подходило к твоему положению.

    Прощай, милый друг, пиши мне и расскажи о себе. Фонвизин еще не вернулся. ДмитБрий]. Александрович] попрежнему обожает «зла­тое ничегонеделание», я, однако, не считаю его неисправимым 1.

    Ты лучше всего сделаешь, если приедешь этим летом в Москву, так как твой отец говорит о том, чтобы вовсе не ехать в деревню. Скажи мне что-нибудь о Мишеле Чаадаеве. Привет от меня этим гос­подам, скажи Пьеру, чтобы мне писал.

    10.    И. Д. ЯКУШКИН-И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1817,    апреля 2. Москва.

    Если я так долго тебе не писал, мой милый друг, то это потому, что мне было нечего сказать, особенно и прямо для тебя интересно­го,— сейчас я могу, по крайней мере, тебе сообщить, что все здоровы, я видел кое-кого, кто был вчера в доме.

    Я знаю очень хорошо, что такая новость слишком мало доста­точна, если ты остался таким же, каким был два месяца тому назад, или слишком достаточно, если ты изменился. Я думал познакомиться

    с братом и, если это может быть тебе сколько-нибудь приятным, я не премину это сделать. Ты мне это поручи !.

    Я думаю, что твои сестры тебе писали, что они видели графиню М-1ву, которая им много говорила о ней и о тебе 2.

    Матвей Муравьев недавно приехал и сейчас же начал говорить о тебе твоему отцу и сестрам; он мне сказал, что ты много выез­жаешь, немного веселишься, и мне доставило большое удовольствие сказанное им, что ты предполагаешь поселиться вместе с Мишелем Чаадаевым; это было бы очень хорошо. Мой привет этому последне­му и его брату; спасибо Пьеру за трубку, которую он мне прислал.

    Что касается до новостей, то их почти нет, за исключением того, что у вас в доме траур по случаю смерти Мими 3. Твой отец купил для тебя прекрасных лошадей, которых он предполагает тебе отпра­вить в мае месяце. Он также купил прелестный французский кабрио­лет и отрезал хвосты «Бахмату» и «Арабскому».

    Я не пишу Пьеру, потому что он не хочет сам писать. Мишелю напишу.

    Михаил Александрович, который теперь у меня, тебе кланяется 4.

    11.   И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1817,    мая 13. Москва.

    Маленькое нездоровье 1 помешало мне, мой милый друг, ответить на твое последнее письмо, которое, несмотря на предполагаемую скуку, какую оно должно было мне причинить, доставило мне более чем удовольствие, так что я благодарен тебе за него от всего сердца. Ес­ли дружба есть благо в этом мире, если излияния сердца составляют действительное доказательство дружбы, то ты должен понять, на­сколько я был счастлив, получив твое письмо. Тысячу раз в жизни я бывал горд твоей дружбой ко мне, тысячу раз бывал огорчен, чув­ствуя, что был ее не достоин, но нет, до сих пор я таким не был, я уверен, что ты сам отдашь мне справедливость. Я не могу сделать себе никакого упрека: никакой расчет, никакой личный интерес никогда.

    не нарушали чистую привязанность дружбы, которая связывала меня с тобой. Еще раз, я уверен, что ты отдашь мне справедливость.

    Как было мне тягостно уезжать в Сосиицы, не имея возможности дать тебе отчет в моем поступке. Холодность, которую я на себя на­пускал, не отвечая вовсе на вопросы, которые ты мне задавал о моем отъезде, могла тебя обидеть и была тягостна для меня. Я имел, од­нако, счастье перенести эти минуты отъезда, ничего тебе не сказав; я утешался мыслью, что моя дружба к тебе была незапятнана, что она останется навсегда такой и что ты никогда не разделишь ни одной из моих скорбей. Я думал, что никогда тебя больше не увижу.

    Если я страдал, то мне, по крайней мере, было не в чем себя упрекать в отношении тебя. А теперь ты, может быть, будешь меня упрекать, может быть, сочтешь меня недостойным своей дружбы. Мысль — ужасна, и еще более ужасно — не иметь возможности ска­зать тебе об этом что-либо больше. Единственная милость, которую я сейчас должен просить у тебя,— это отложить твой приговор; у тебя будет время меня обвинить, если я того достоин. Увижу ли я тебя вновь, или нет, ты будешь осведомлен обо всем и будешь моим судьей. Эта надежда меня облегчает. Прощай.

    И. Якушкин.

    12.   Н. Д. ЩЕРБАТОВА — И. Д. ЯКУШКИНУ 1

    [1817 г.]

    Прежде чем писать к вам, я обратилась к невинности под обликом Маши,— и пророческий приказ маленькой моей сибиллы меня заставил решиться. Итак, поймите это печальное сердце и его страдания до разлуки с ним, может быть, навсегда... Так выслушайте меня, Якушкин, и не злоупотреби ге доверием, кото­рое я вам оказываю.

    Поведение мое по отношению к вам непростительно... Я отплатила неблаго­дарностью за чувства, которые вы мне выражали, и вместо того, чтобы убить химеры вашего воображения, я напротив поощряла их моим присутствием... Я ввергла в пучину несчастия дорогого друга брата моего, товарища моего счаст­ливого детства. На подводной скале его упований я разбила его сердце. Но я

    поступила еще хуже. Как раз тогда, когда вы мне давали доказательства вашей привязанности, я строила основу моего будущего благополучия на обломках вашего. Да, я цветами украшала свою жертву, чтобы затем своей же рукой за­клать ее. Могло ли когда-либо сердце ваше ожидать от меня столь непомерного коварства...

    И однакоже это не так, повремените со своим приговором.

    Я истомилась в этих невыносимых тисках... Они отозвались на моем здо­ровье... Вы это знаете. И это последнее испытание, которое вы заставили меня пережить, чуть не повергло меня в несчастнейшее состояние... Я порывалась писать вам при первом же известии о вашей болезни. Но голова моя слишком страдала и отказывалась служить моему сердцу.

    Надо ли мне напоминать обещание, которое вы мне дали в письме? Надо ли настаивать на его выполнении? Жибите, Якушкин!.. Имейте мужество быть счаст­ливым и подумайте о том, что от этого зависит счастие, спокойствие и самое здо­ровье Телании 2.

    Уезжайте, Якушкин! Это необходимо! Покиньте эти места, которые могут: вам напомнить только печаль и горе. Вернитесь к тем, которые связаны с вами узами крови и любви. К ним направьте всю вашу привязанность. Проникнитесь сыновним чувством, столь сладостным и освященным, которое прольет спаситель* ный елей на ваше израненное сердце.

    Уезжайте и увезите с собой бесспорную уверенность, что мой союз с N3 столь же мало вероятен, как возврат к жизни засохшего цветка.

    Якушкин! исполните следующую мою просьбу—пускай чувство брата объ­единит и меня с вашими сестрами в единой мысли. И тогда!.. Если и суждено мне когда-либо стать супругою и матерью, искренняя привязанность, которую я к вам и впредь буду питать, преисполнит мое сердце до последнего его дыха­ния 4. Прощайте, мой брат и друг мой.

    Сестра ваша Телания.

    P. S. Верните письмо это в мои руки, после того как вы его прочитаете. Я эгого требую во имя вашей чести. Я надеюсь, что чуткое сердце ваше оценит последствия поступка, который не скреплен даже согласием Лизы...5 Это первая тайна, которую я похищаю у дружбы любимой сестры... Рука моя дрожит. Боже мой! Сможете ли вы прочесть это и понять меня?6

    13.   VL Д. ЯКУШКИН —Н. Д. ЩЕРБАТОВОЙ1

    [1817 г.]

    Неужели мне суждено быть виновником одних только ваших бес­покойств, между тем как я отдал бы жизнь свою за минуту вашего

    12 И. Д. Якушкин
    покоя! Я желал бы быть в состоянии ценою еще больших мучений, нежели те, которые я только что пережил, искупить те беспокойства, которые я вам против воли причинил. Вы повелеваете, чтобы я про­должал влачить свое существование; ваша воля будет исполнена. Я буду жить и даже по возможности без жалоб. Только бы вы смог­ли быть спокойны и счастливы.

    14.    И. Д. ЯКУШКИН — И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    4 июня, понедельник [1817 г.]. Москва.

    В данный момент, мой милый друг, я не могу тебе дать ничего, кроме очень мало достаточного бюллетеня того, что произошло. Вы­ехав из Царского Села в четверг в 2 часа утра, я приехал вчера в 2 часа пополудни. Я не нашел в Москве Фонвизина, он был в дерев­не у своего отца; через несколько часов после моего приезда он также приехал и мне сообщил, что твои сестры отправились в деревню к тетке *, что твой отец также должен был уехать в Ярославль. Я был у вас сегодня утром ,в 8 часов. Я встретил твоего отца; он меня обнял, я отдал ему твое письмо; он пригласил меня обедать, и я у них был вместе с Фонвизиным, которого он принял вполне хорошо и без вся­ких церемоний 2.

    От твоего отца я отправился к Облеухову. Я с ним переговорил откровенно. Он начал с того, что обиделся, я его убедил, и он кончил тем, что пришел в отчаяние, уверял меня, что никогда не думал что- либо говорить, и если мог быть виноват, то, может быть, в том,, что плохо выразился; что он в отчаянии, что он просит прощения; я ему сказал, что о прошедшем вопроса не ставится; насчет же будущего он мне сказал, что не будет бывать в доме. Для данного момента я считаю, что это все, что нужно требовать от него 3.

    Твоя тетка пригласила Фонвизина непременно приехать к ней в деревню; мы едем завтра утром в Дмитров, послезавтра я рассчитываю передать твоей сестре письмо, которое ты ей писал и которое должно

    ее успокоить. С первою же почтою я тебя уведомлю обо всем. Про­щай, мой милый друг.

    Офицеры гвардии, которые сюда приезжают, будут размещены в казармах. Император отпустил сумму, чтобы омеблировать их помещение.

    15.    И. Д. ЯКУШКИН — И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    9   июня. Суббота [1817 г.]. Дмитров.

    Как я тебя предупредил, я передал твое письмо в прошлую среду; оно несколько успокоило твою сестру, но не совсем, что я и ожидал, и что ты также должен был ожидать; но все же, в надежде скоро тебя увидеть, она будет иметь, я надеюсь, терпение, чтобы не очень волноваться до твоего приезда. Не стараясь о том, я все же узнал, что неда/вно ему 1 снова писали и что его торопят приехать; хотя это не очень тревожно, но это доказывает только, что неприятельские дей­ствия продолжаются 2.

    Я считаю себя обязанным осведомлять тебя обо всем; я не могу бояться быть тебе не вполне понятным, однако,—говоря в скобках,— расставшись с тобой и повторяя все, что мы говорили вместе, я заме­тил, что у тебя есть подозрение против меня, которое, если бы оно было справедливым, было бы позором для меня, и что, несмотря на это, ты имел великодушие не судить меня так строго, как того заслу­живало бы мое предполагаемое поведение.

    Ты думал, что я мог себе позволить сказать твоей сестре что- нибудь, касающееся собственно меня, не предупредив тебя о том тот­час же. Если ты теперь хорошенько рассмотришь дело,— что ты мо­жешь сделать без зазрения совести,— то ты увидишь, что не только для меня, но даже для существа, в котором ты не мог бы никогда предполагать ни дружбы к тебе, ни того же чувства, какое я имею к твоей сестре, такое поведение было бы дурным поступком, низостью в отношении тебя и самой твоей сестры. После всего того, что я тебе только что оказал, ты можешь легко понять, насколько мне было1 14*

    приятно догадаться о твоем подозрении в то время, когда я был уве­рен, что оно больше не существует.

    Со времени моего приезда в Дмитров я был два раза у твоей тети: дервиш раз один, второй — с Фонвизиным. Никто не чувствовал себя стесненным, даже твоя сестра Лиза, хотя я не был с нею откровен­ным, но искренность, которую я выражал по отношению к ней, ее ободрила. Мы снова будем там завтра, чтобы ночевать у Давыдова, откуда я пишу тебе это письмо и откуда, может быть, напишу еще, в случае, если буду иметь что-нибудь тебе сказать. По всему этому я полагаю, что у тебя будет много, что читать, и мало, что писать.

    Воскресенье. Мы обедали сегодня у твоей тети. Все, как и райыые, кроме того, что твоя сестра казалась несколько обеспокоенной; я ду­маю, что ее страшит будущее, но так как сейчас делать нечего, то следует, за неимением лучшего, довольствоваться вещами такими, как они есть. С этим письмом ты получишь другое, от твоей сестры, кото­рое она дала Фонвизину для пересылки к тебе. Напиши, приедешь ли ты вместе с батальоном 3.

    16.    И. Д. ЯКУШКИН —Д. В. НАРЫШКИНУ1

    [12 июня 1817 г.]

    Господина~ Нарышкина просят потрудиться размыслить о том, что он будет делать по возвращении в Россию. Многие лица, возмущен­ные его прошлым поведением за время последнего его пребывания в Москве и после, твердо решили потребовать от него в том объяснений.

    Господин Нарышкин должен быть уверен в честности лица, кото­рое ему пишет, и если оно не подписывает своего имени, то это не поме­шает ему явиться первым к нему по возвращении его из Франции.

    17.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ1

    16  июня. Суббота [1817 г.]. Дмитров.

    Я тебе посылаю прилагаемое письмо незапечатанным, чтобы ты мог прочесть содержание и взвесить его более справедливо.

    Теперь мне следует объяснить тебе причину, по которой я решил- ся написать это письмо. Я узнал, как я тебе говорил, что к нему не переставали писать и приглашать его вернуться возможно скорее, что его даже вовлекли в заблуждение, что не существовало никаких пре­пятствий для его проектов. Его нелойяльное поведение в отношении твоей сестры, все его интриги и хитрости, клонящиеся к тому, чтобы поставить ее в такое положение, в котором замужество с ним было бы неизбежным, не избавляют, однако, я думаю, от задачи извлечь его из спокойной уверенности, и чтобы он, по крайней мере, знал, что если он вернется, то отнюдь не будет в роли Цезаря, о котором нам говорит евангелие 2.

    Я, может быть, не имел бы права писать ему это письмо, если бы ты был в состоянии сам это сделать, но молчание, которое ты при­нужден хранить, чтобы иметь возможность лучше действовать впо­следствии, уполномачивает меня вступить в те права, которые оспаривать у тебя я никогда не имел бы претензии не только пото­му, что ты ее брат, но и потому, что она тебя любит, считает своим другом и что я уверен, что ее интересы ты блюдешь, как свои собственные.

    Во всяком случае, это письмо вовсе не подписано, не говорит ни­чего точно и никого не компрометирует; оно может только заставить его поразмыслить о том, что он делал и что ему делать, а это, по моему мнению, вовсе не мало необходимая вещь.

    Я показывал это письмо твоей сестре, дз^мал успокоить ее в отно­шении его возвращения и ее безопасности. Она им далеко не вполне довольна 3: она предвидит от него огласку и опасность. Я показывал также это письмо Фонвизину: он его одобрил. Это не мешает мне, однако, просить тебя хорошенько его рассмотреть и не посылать его иначе, как в том случае, если ты найдешь его хорошим и сочтешь его пригодным принести пользу. Ты можешь отправить его через поч* ту или через посредство банкира.

    Я был третьего дня один, а вчера вместе с Фонвизиным, у твоей тети. Твоя сестра оба эти раза была спокойна и даже весела. О пове­дении твой сестры Лизы я ничего не знаю.

    18.   И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    23 июня [1817 г.]. Дмитров.

    Я только что получил твое письмо от 12-го. Ты не должен удив­ляться, что сестра тебе не ответила: я ей передал твое письмо только 6-го. Твой отец 6 дней назад возвратился из Михайловского, был у тетки, чтобы взять твоих сестер, и отправился с ними в Рожеетви- но 1. Он думал пробыть в Москве не более двух дней. Он приглашал меня и Фонвизина приехать к нему в деревню, именно, в Серпухов­скую, что доказывает, я думаю, что он переменил решение и не по­едет больше в Ярославль. Он оказал много внимания к Фонвизину и достаточно дрброты ко мне. Я полагаю, что он меня считает не­сколько экстравагантным и не упускает ни одного случая, чтобы дать мне это почувствовать. Я не сержусь на это, лишь бы только он не считал меня дурным и не лишал меня уважения,— это все, что я же­лаю. Послезавтра я рассчитываю ехать в Москву с Фонвизиным; быть может, твой отец еще не уедет, я тебе это скажу в этом же письме: я его запечатаю только в Москве.

    Полк Нарышкина находится во Франции, но так как он им не командует, то он легко может получить отпуск. Твоя сестра по вре­менам мучится раскаянием в том, что не оказала достаточного сопро­тивления всем «авансам», которые он ей делал. Как только ты будешь здесь, я уверен, что она будет успокоена. Фонвизин тебе пишет; это превосходный человек. Я рад думать, что если он принимает такое живое участие во всем этом, то это скорее по природной доброте его, чем по дружбе ко мне. Записка, которую он мне написал с Бурцовым, не имела никаких последствий; впрочем, ты можешь о том спросить Бурцова от моего имени. Ты мне не оказал, выступает ли гвардия в июле или в августе? Я повторял более десяти раз твоему отцу, что ты опередишь гвардию, и всякий раз он. казался очень довольным.

    28 июня.

    Ты должен был узнать из письма сестры, что они не уехали: дела задержали твоего отца в Москве. Я получил твое письмо для сестры,
    которое ей передал в тот же день. Вполне достоверно, что твой отец не намеревается ехать в Ярославль.

    19.   И. Д. ЯКУШКИН-И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    15 июля [1817 г.]. Москва

    Я только что получил твое письмо от Ю^го. Так как ты казался понимавшим меня до сих пор, то я постараюсь сделать так, чтобы ты понял меня также и на сей раз.

    В моем поведении могли быть провинности, которые происходили не от недостатка доброй воли сделать хорошо, а единственно от того, что я сам обманывался. В этой свадьбе Н[арышкина] мне казался форменный заговор; я старался предостеречь от него твою сестру, не обращая внимания на то, прилично или неприлично было такое мое поведение, и, вероятно, оно не показалось бы заслуживающим пори­цания для лица безразличного; для твоей же сестры оно могло пока­заться заинтересованным, хотя, в действительности, я в нем не рас­каиваюсь и никогда не буду раскаиваться... Моя .главная ошибка за­ключалась в вере, что твоя сестра, быть может, имела ко мне чувство, которое было больше, чем доброта... (без того, чтобы я о том дога­дался), (мою назойливость в отношении ее). Чтобы ее искупить, если это возможно, я искренно признаю -свое заблуждение и от него отре­каюсь от всего сердца. Что касается фразы: «пусть они меня оставят в покое»,— прежде, чем узнать о ией из твоего письма, я шел ей навстречу: по моем возвращении из Дмитрова, заметив принужден­ность в поведении твоей сестры со мною, я, несмотря на усиленные приглашения твоего отца, сестры Лизы и даже сестры Натали, несмотря на обещание Фонвизина, воспротивился тому, чтобы мы по­ехали к иим в деревню. Сегодня я решил сделать больше; я отправ­люсь тотчас же в Орел, чтобы удалиться от места действия, где я рискую, может быть, снова нарушить спокойствие твоей сестры. Я ос­танусь там до того времени, когда я смогу удалиться еще дальше *.

    Можно упрекать меня еще в одной вине,— это в отсутствии смыс­ла в поведении при всем этом; но эта вина происходит от того, что для меня в мире существовал только один интерес — это знать, лю­бит ли твоя сестра меня или нет, а так как это не могло зависеть,, по-моему, ни от людей, ни от обстоятельств, то я и обращал очень мало внимания на тех и на других.

    Что меня тяготит, так это то, что твоя сестра, как я вижу, могла считать меня способным злоупотреблять ее доверием. Если бы это подозрение было обоснованным, я был бы ничем другим, как подле­цом, и она имела бы право меня презирать. Я поручаю тебе вывести ее из заблуждения по этому пункту. Другие могут меня судить по одному моему поведению и меня осуждать: ты не можешь этого сде­лать, зная мои намерения.

    Желаю, чтобы это письмо нашло тебя в добром здоровье. Фонви­зин в Дмитрове, я его ознакомил с твоим письмом; это очень честный человек, и я уверен, что никогда не буду иметь повода раскаиваться в том, что считаю его таковым. Ради бога, никакого беспокойства на мой счет.

    20.   И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    31 марта, год [18] 18. Ливны.

    Я только что получил твое письмо от 19 числа сего месяца. Оно доставило мне момент удовлетворения, дав надежду, что мое отсут­ствие способно, быть может, доставить ей полное успокоение. Не теряй ни на один миг из виду ее спокойствия и не заглядывай далее.

    К чему, мой милый друг, желать сделать меня известным ей так, как ты меня знаешь? Разве ты сам знаешь меня таким, каким я есть? Разве ты считаешь ни во что свою дружбу ко мне? Поверь мне, что она знает меня по-настоящему. Она меня не уважает, в этом я уве­рен, так как я ничего не сделал, чтобы это заслужить. Она не нахо­дит меня любезным, и я, действительно, не таков. Она не находит
    ничего похвального и чудесного в привязанности, которую я
    fc ней имею* и признай, что она права.

    На что же надеялся я? На ее снисходительность, на счастие, ко­торого я —это я хорошо знал — нисколько не заслужил, но которое было необходимо, чтобы привязать меня к жизни, которое заставляло бы меня краснеть перед людьми, которых теперь я позволяю себе судить с такою строгостью, которое заставило бы меня связать себя в отношении их такими обязанностями, для выполнения коих не была бы, может быть, достаточна целая моя жизнь. Это было бы неспра­ведливостью: быть счастливым прежде, чем того заслужишь, и про­видение отнюдь не допускает такой несправедливости. Я имел тысячу вин в отношении ее, которые, как бы невольны они ни были, не пере­стают быть через это все же винами. Если бы ты достиг того, чтобы их загладить, ты этим дал бы мне величайшее доказательство своей дружбы. Если бы она меня не знала, она никогда не имела бы всех тех беспокойств, которые я заставил ее испытать. Не забудь ничего, чтобы ее успокоить; попытайся, если это необходимо, если это воз­можно, уничтожить в ней даже самую память обо мне.

    Перечитывая это письмо, я боюсь, чтобы ты не видел вещи совсем иначе, чем они видимы для меня. Прощай.

    Я второй раз нахожусь в Ливнах. В первый раз я приехал не­сколькими часами после того, как курьер уехал, и это — причина, по­чему ты так долго не получал от меня известий; теперь это не может больше случиться, потому что я рассчитываю ходить все эти восемь дней сам на почту. Я это писал из Тулы.

    21.    И. Д. ЯКУШКИН — И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1818 г. 7 апреля. Ливны.

    Я только что сейчас получил твои два последних письма: одно от

    22,     другое от 26 прошлого месяца; последнее огорчило меня до по­следней степени. Я из кожи лезу, чтобы дать тебе вести о себе; Я)приезжаю третий раз в этот проклятый городишко только для того,

    чтобы писать тебе; я писал тебе, проезжая через Тулу, а ты не полу­чаешь моих писем! Я в отчаянии, не знаю больше, что делать. Я со­здан, мне кажется, для того, чтобы мучить людей, имея всю добрую волю делать обратное. Твое нездоровье причиняет мне также беспо­койство. Пожалуйста, мой милый друг, если ты получишь это письмо, будь справедлив ко мне и не думай, что ты не получаешь от меня вестей по моей вине: я был бы совсем плох, если бы не держал слова в тех обстоятельствах, в каких мы находимся.

    Я не знаю, что бы я не дал, что бы я не перестрадал, чтобы знать, что она спокойна. Я присутствую — я ее мучаю; я удаляюсь — я причиняю ей опять беспокойство. Должно быть, я родился под очень дурной звездой. Впрочем, во всяком случае, надо было принять какое- нибудь решение. А ты совсем потерял голову, если не можешь ее уве­рить, не можешь ей доказать, как дважды два четыре, что со мною не может случиться ничего, в чем она была бы ответственна перед дру­гими и перед самой собой. Но нужно повторить вкратце обстоятель­ства, чтобы ей доказать, что даже неумышленно она никогда не во­влекала меня в ложную надежду (потому, что это единственная вещь, упрекать себя в чем она могла бы считать себя вправе).

    В Петербурге, если бы я имел некоторую надежду с ее стороны (ты слишком хорошо знаешь, что только это и нужно было мне, что­бы быть счастливым),— разве я стал бы пытаться удаляться от нее навсегда? В прошлом году в Москве, не пытался ли бы я сблизиться с нею? А разве я не делал все, обратное тому? Впервые, когда я го­ворил ей о себе, в момент исступления (нужно, чтобы она простила мне этот момент и не думала бы, что на нем основываю я все мои решения),— разве не должна она была быть ошеломленной моим не­предвиденным натиском, стремительностью человека, почти одержи­мого? Может ли она упрекать себя, как в слабости, в том, что со­всем не сопротивлялась человеку, который был исступлен столькими различными чувствами, которые, соединившись все, сделали его на миг ненормальным?

    Здесь уместно и мне, в свою очередь, оправдаться: перёд нею. В этот момент, о котором я тебе говорю, я исторгнул ее из рук ее
    сестры, я разрушил ее доверие к ней. Но пусть она вспомнит о прош­лом и отдаст мне справедливость: я отвратил ее от доверенности к сестре не какими-либо расчетами, не какими-либо хитростями, отнюдь не злоупотребляя ложными предположениями, но лишь представляя ей факты, которых она не могла не найти в то время достаточными 1. Я не овладел ее доверием, которого не считал себя достойным; я ее умолял написать тебе и все тебе сказать. Ты знаешь причины, кото­рые задержали меня в Москве до этой весны 2. Кроме того, я не знал ничего наверное, по ее ли вине это было? Ах, если бы она простила мне мои заблуждения, которые служили только к тому, чтобы ее тер­зать, и если бы она не имела больше сомнений в отношении меня! Что могут больше люди, как только желать хорошо поступать,— большее от них не зависит. Не будем же обвинять друг друга, если это возможно. Если бы было нужно упрекать себя в невольных винах, я их совершил против нее в миллион раз больше, чем она могла бы только вообразить себе в отношении меня, и, однако, моя совесть не осмеливается меня мучить.

    Моя привязанность к ней возвышает меня над всеми обстоятель­ствами, и, доколе она у меня останется, я буду совершенно независим от целого света, даже от жизни и смерти, доколе она мне останется, я не буду считать себя ни на миг несчастным. Видишь, однако, не­справедливость обстоятельств: я тысячу раз виноват в отношении ее, я доставлял ей только мгновения страха,— и я тем не менее остаюсь спокойным, я не могу даже помешать себе испытывать иногда отрад­ные чувства. А она, совершенно невинная во всем дурном, в чем она себя упрекает, причина тысячи мгновений счастья,— она страдает. Ради бога, мой милый друг, почувствуй справедливость не моих рас­суждений, а того, что я сам чувствую, и тебе будет так же легко ее успокоить, как мне любить ее непрестанно.

    Я не говорю тебе про многие места твоего последнего письма, по­тому что я их не понял. Прощай, милый друг; еще раз, употреби все, чтобы ее успокоить и ободрить. Твое нездоровье меня беспокоит, но оно должно было быть очень сильным, чтобы помешать тебе дать мне вести о тебе, имея в виду твою неустанную энергию.

    Если ты увидишь Фонвизина, сообщи ему новости обо мне и ска-* жи ему, что я чувствую себя хорошо и что я ему писал с курьером прошлой недели; в настоящее время я не думаю, чтобы он был & городе.

    22.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ1

    10    апреля, год [18] 18. Дивны.

    Я только что получил твое письмо от 29 прошлого месяца, и оно доставило мне истинное удовольствие сообщением о твоем выздоров­лении. Но что мне было огорчительно, так это то, что, не имея от меня вестей, ты можешь быть несправедливым, считая меня неверным своему обещанию, тогда как я не пропускал ни одного случая тебе писать. Я не удивляюсь, что ты еще не получил моих двух предыду­щих писем, но чего я не могу понять, так это того, что письмо, напи­санное мною из Тулы, не дошло до тебя.. Я пробую послать это не прямым путем, и если ты его получишь, я смогу писать тебе два раза в неделю. Я дивлюсь твоей активности: ты не пропустил еще ни од­ного курьера. Это не то, что Фонвизин, который мне еще не писал. Я ему писал два раза.

    Твоя беседа с нею нисколько меня не удивила: она ни в чем не противоречит ее характеру. Она хочет из всех сил уверить себя и уве­рить в том других, что ее сестра ее любит, что она пожертвовала собою 4 для нее, что, из благодарности, она должна целиком отдаться своей старшей сестре, словом, всегда добра и всеми обманываема,— вот ее судьба. Прощай, мой милый друг. Я возвращусь через два дйя, в которые я надеюсь получить письмо от тебя и ответить на вопросы, которые ты должен мне прислать.

    23.     И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    13    апреля, год [18] 18. Ливны

    Я совсем не получил писем от тебя сегодня, как надеялся; говорят, курьер запоздал; хочу этому верить, чтобы не предполагать, что твое не­
    здоровье возобновилось и снова помешает тебе писать ко мне. Наконец, я получил несколько строк от Фонвизина, который побуждает меня пи­сать тебе, но я больше не беспокоюсь об атом, так как теперь уверен, что ты не имеешь недостатка в известиях обо мне. Я тебе пишу пятый раз.

    Размышляя о прошедшем и о всем том, что ты говоришь мне в своих письмах, я более и более убеждаюсь, что только твоя дружба к «ей могла бы ее успокоить. Я уверен, что она испытывала это чув­ство только в воображении, за неимением лучшего; она должна была принять за искреннюю привязанность все ласки и уверения женщин, которые ее окружали *. Несмотря на твой ригоризм, несмотря на пре­дубеждение против тебя (вас), я уверен, что она должна отдавать тебе справедливость и что твоя привязанность к ней —это то, что для нее более всего необходимо. Я твердо убежден, что пока ты не оста­вишь ее, ничто не сможет нарушить ее спокойствия.

    Что касается меня, мой милый друг, то со времени отъез'да из Москвы я беспрестанно двигаюсь. Я мог бы изображать собою «вечное движение», так я подвижен. Прощай. Я надеюсь вернуться сюда че­рез три дня и писать тебе. Если увидишь Фонвизина, скажи ему, что я напишу ему с первым курьером.

    24.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    17   апреля, год [18] 18. Ливны.

    Уже десять дней я не получаю вестей от тебя, мой милый друг, и не знаю, чему приписать ‘ твое молчание; это не может быть от лено­сти, так как ты только что дал мне доказательство неустанной энер­гии. Но от чего бы это ни происходило, только бы ты был здоров; это все, что я тебе желаю, так как знаю очень, хорошо, что болезни всякого рода, физические и моральные, цепереносимы и для самого себя, и еще более для друшх.

    Кажется, я тебе говорил, что получил йисымо от Фонвизина; если ты его увидишь, напомни ему про мои бумаги: он не говорит мне о них ни слова.

    Если ты считаешь необходимым, то можешь объявить о моем отъезде в Америку, как только найдешь удобным. Я уезжаю,— ничего нет ни ужасного, ни чрезвычайного в этом проекте: тысячи и тысячи людей предпринимают это путешествие, одни, чтоб избежать скуки, другие, может быть, чтобы быть полезными, сражаясь за независи­мость народа, который кажется достойным свободы *. Почему бы и мне не быть в числе тех или других? Не лучше ли отправиться ску­чать на корабле среди пьяных матросов, чем делать то же, будучи окруженным друзьями? [...] Прибавь ко всему этому, чтобы уничтожить всякие страхи и рассеять сомнения, что я решил заботиться о моей жизни совсем так, как если бы я был самым счастливым и самым не­обходимым человеком в свете.

    Перечитывая твои последние письма, я напал на слово «страх»: я заставлял ее испытывать его своим присутствием, ты чувствовал его, видя меня с нею. Но что меня удивляет, когда я думаю об этом, так это то, что почти все разы, когда я ее видел, я не мог отделаться от мучительной боязни за самого себя. Надо думать, что я часто бывал близок к тому, чтобы ее скомпрометировать, и если этого не случи­лось, то это чистое счастье. Прощай, мой милый друг. Если ты не болен и не слишком много занят, дай мне о себе вести.

    25.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    7    мая, год 18[ 18] Орел].

    Я тебе пишу, только чтобы известить, что я прибыл благополучно, что я снова пускаюсь в свои странствования и что если ты не при­шлешь мне отмены приказа, я буду к 30-му в Москве, а потому не прощаюсь с тобой. Ты не сердись, что я пишу тебе только эти не­сколько строк: пустота моей головы убеждает меня, что если бы на сей раз я беседовал с тобою больше, я не мог бы сказать ничего, кро­ме глупостей.

    26.    К Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    12   мая, год [18] 18. Ливны.

    Я только что получил твои три письма от 12, 16 и 23 апреля. Хотя и очень старые по датам, они меня все же сильно огорчили, дав понять, сколько я причинил беспокойства, или, вернее, не я, но плачевная организация наших почт. Я очень сердит на тебя з'а то, что ты меня просишь остаться дольше июня месяца в России: не дол­жен ли ты был этого безусловно требовать от меня, раз ты считаешь это необходимым для ее спокойствия, и разве я осмелился бы оказать тебе малейшее сопротивление? Разве не верно то, что, не имея воз­можности жить для ее счастья, я, по крайней мере, прозябаю для того, чтобы не нарушать ее покоя?

    Я в отчаянии, что сделался ригористом с тобою; это скорее из-за неудач, чем по убеждению, уверяю тебя; и чтобы это тебе доказать, я отдаю себя всецело в твое распоряжение, не определяя конечного срока: ты вернешь мне свободу не раньше того, когда будешь считать ее неспособною повредить ее покою. Не смущайся доверием, которое я тебе оказываю, помни, что не должно быть другого вопроса, как только о ней.

    Во всяком случае, я надеюсь увидеться с тобою, как мы услови­лись, в конце этого месяца.

    Я приехал в Ливны исключительно в надежде получить вести от тебя, но сегодня воскресенье, я нашел почтовый дом закрытым, поч­тальонов пьяными, и нет никакого средства узнать, писал ли ты мне, или нет. Если увидишь Фонвизина, скажи ему, что я чувствую себя хорошо.

    27.    И. Д. ЯКУШКИН— И. Д. ЩЕРБАТОВУ1

    14    июля, 1818. Москва.

    Ты с трудом представишь себе огорчение, которое я чувствовал, видя тебя уезжающим в том состоянии, в каком ты находился, и не
    имея средств догадаться о причине твоего волнения. Я тебе о том говорю не для того, чтобы вызвать тебя на откровенность; напротив, я тебе советую всегда молчать со мною о тяготящем тебя секрете, если, открывая его, ты боишься повредить какому-либо, долгу. Но если, с другой стороны, тебе мешает со мною говорить ложная со­вестливость, ты, конечно, виновен в том, что оставляешь меня в такой тягостной неизвестности, которая меня заставляет, так сказать, ударять по воздуху: я боюсь слишком подвигать и не менее боюсь оставлять вещи в том положении, в каком они нахо** дятся. Я только что узнал, они тотчас отправляются в деревню; он, с своей стороны, так же едет в деревню своего отца через две недели 2.

    Отъезд первых отнимает у меня надежду явиться к ним сейчас; вообще, если я не ошибаюсь, относительно будущего ничего не решено. Пожалуйста, мой милый друг, если возможно, не оставляй меня в та­ком состоянии, подумай, что для меня невозможно не напрягать все мои силы; постарайся дать мне надежду, что все эти передвижения могут еще привести к чему-нибудь хорошему. Я надеюсь, ты при­едешь в Москву тотчас, как сможешь. Если мое присутствие здесь не будет необходимым, я рассчитываю в половине будущего, месяца быть в Петербурге. Твой отец уехал сегодня; я его совсем не видел, но мне говорили, что он все это время чувствует себя хорошо.

    28.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1818, 19 июля. Москва.

    Я пишу тебе эти несколько строк, мой милый друг, только для того, чтобы побудить тебя дать о себе, вести из Петербурга так скоро, как для тебя будет возможно. Ты не можешь представить, с каким нетерпением я буду ждать письма от тебя. У меня нет ничего нового, чтобы тебе сообщить. Дай мне надежду, что ты приедешь в сентябре месяце в Москву, и я сейчас же стану доволен. Я завтра еду в Ро- зкествино, где рассчитываю провести несколько дней.

    29.    И. Д. ЯКУШКИН-И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1818, 30 .июля. Москва.

    Вот уже более двух недель, как ты уехал, и никаюи-х известий от тебя. Я вернулся третьего дня из Рожествина1. Твой отец здесь; у него снова его лихорадка, сестры здоровы. Я в отчаянии, мой ми­лый друг, не имея до сих пор ничего сказать тебе, вполне удовле­творительного. Я только что узнал, что они отправляются только завтра утром, наверное, а они должны были уехать три дня тому назад.

    О нем еще ничего не решено наверное; может быть, он в один из этих дней отправится в Петербург... Ради бога, пиши мне и скажи по Правде, когда ты думаешь приехать в Москву? Твой отец надеется видеть тебя в сентябре, он хочет приготовить помещение в своем доме на Дмитровке. Ты не можешь представить, с каким нетерпением жду я письма от тебя, и в особенности, если ты намерен говорить со мною откровенно.

    30.   И. Д. ЯКУШКИН- И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1818, 6 августа. Москва.

    Ты должен был получить мои три письма, милый друг, которые не могли тебе сообщить ничего точного. Сегодня я могу тебе сказать, что свадьба отложена, наверняка, до ноября месяца и, может быть, до января. Сообщая тебе эти новости, я могу также тебя уверить, что никто не будет компрометирован всем этим. Что касается меня, если я рискую сойти за экстравагантного человека, то это пустяки по сравнению с тем, чем я рисковал в своей жизни и чем, вероятно, еще буду рисковать.

    Это несносно, что ты не хочешь мне писать. Я тебя прошу сделать это возможно скорее, чтобы избавить меня от беспокойства относи­тельно тебя. Я прошу тебя также быть откровенным со мною, по­скольку ты сочтешь меня того достойным, независимо от всякого

    15     И. Д. Яку шкин

    ложного стыда. Не забудь также сказать мне, рассчитываешь ли ты приехать в Москву, и когда.

    Твой отец был в Москве и уехал назад тому около недели. Ое приглашал меня приехать к нему, и я думаю отправиться завтра. Фонвизин просит меня напомнить тебе о нем.

    31.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1818, 22 августа. Москва.

    Я получил твое письмо, не знаю, от какого числа. Впечатление, какое оно на меня сделало, было таково, что породило во мне жела­ние взять лошадей и отправиться тотчас в Петербург, что я и не преминул бы сделать, если бы это не противоречило приглашению сделать одну поездку кое-с-кем в конце этого месяца. Я вернусь к

    13     числу следующего месяца. Если ты не рассчитываешь приехать скоро в Москву, если ты сохраняешь желание меня видеть, скажи мне о том в первом своем письме; я думаю, что ничто не помешает мне поехать в Петербург в конце сентября, и я буду иметь большое удо­вольствие свидеться с тобою.

    Я провел две недели в Рожествине 1. Твои сестры здоровы, отец твой был болен почти все это время, болен и сейчас. Мы вернулись вместе с ним третьего дня. Его лихорадка становится день ото дня злее: у него приступы почти все эти дни, и эти приступы продолжа­ются целыми днями. Он очень похудел, но что особенно грустно, это то, что он часто считает себя очень опасно больным и, действитель­но, имеет мрачные мысли. Он оставил Кейра, чтобы взять Мудрова, который мне кажется не чем иным, как шарлатаном 2. Когда будешь писать ему, сообщи некоторые подробности твоего хозяйства: он много раз выражал мне неудовольствие, что не знает, как ты живешь. Он помещается сейчас в доме на Дмитровке3. Сестры твои находятся в деревне и, вероятно, не вернутся раньше половины будущего месяца. Прощай, мой милый друг; сделай так, чтобы к 15 числу следующего месяца я получил твое письмо. Фонвизин тебе кланяется.

    32.    И. Д. ЯКУШКИН —И, Д. ЩЕРБАТОВУ

    1818, 16 сентября. Москва.

    Вот я, наконец, и вернулся из своего путешествия, о котором тебе говорил, и с лихорадкою, которая возвращается ко мне каждый тре­тий день. Я .получил твое письмо от 21 августа. Ты ничего не гово­ришь о своих предположениях на будущее; я хотел бы их знать, что­бы иметь возможность так устроиться, чтобы скоро тебя увидеть. Твои сестры в деревне и не вернутся в город раньше первого числа будущего месяца. Отец твой пробыл здесь два дня и позавчера уехал. Если моя лихорадка даст мне передышку, я рассчитываю провести несколько дней у них. Известный господин уехал в свое имение в. Белоруссии и вернется только через два месяца, как он мне сказал.

    Я дорого бы дал, чтобы устно поговорить с тобою, хотя, может быть, если бы мы были вместе, у тебя не было бы решительно ничего, что бы мне сказать. Дай мне вести о себе. Интерес, который происте­кает из дружбы, это, может быть, единственное, наименее дурное на этом свете. Прощай. Если будешь в расположении сообщить мне что- нибудь о Чаадаевых, Трубецком и Муравьеве, то сделаешь мне удо­вольствие. Фонвизин тебе кланяется.

    33.    И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1818,    3 октября. Москва.

    Я сегодня вернулся из Рожествина Я надеялся получить письмо от тебя и узнать наверное, предполагаешь ли ты приехать в Москву; ты не пишешь мне уже более месяца. Твой отец и сестры здоровы; они должны вернуться сегодня в город. Прошу тебя, осведоми меня хоть немного о твоих проектах. Я был сегодня у него; он уехал в свое белорусское имение уже две недели и скоро не вернется, так как их нет еще здесь. Я не уверен, что не надоедаю тебе всеми этими ново­стями; но я могу при этом случае удержать себя от следования обыч­ному моему побуждению, которое всегда толкает меня делать наудачу 15*
    все, что я делаю. Пиши мне, это хорошо для тебя и для меня также. Посылаю тебе письмо твоей сестры Натали. Прощай, мой милый друг. Фонвизин тебе кланяется.

    34.    И. Д. ЯКУШКИН — И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1818,    10 октября. Москва.

    Я получил твое письмо от 28 сентября. За неимением лучшего, я был рад узнать, что ты прозябаешь достаточно покойно; я благо­дарю тебя также за известия, которые мне даешь о Чаадаевых. Рас­скажи им многое обо мне. Я не могу удержаться, чтобы не сообщить тебе следующий эпиграф, который я нашел в заголовке одной бро­шюры и который мне показался специально сделанным для людей не­решительных и слишком щепетильных, как ты: «При всяком выполне­нии долга чем-нибудь надо рисковать» 1.

    Твой отец и сестры здоровы. Если я не ошибаюсь, у них возни­кает снова вопрос о поездке за границу. Прощай. Обнимаю тебя. Пиши. Фонвизин тебе кланяется 2.

    35.   И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1818,    27 ноября. Москва.

    Только что получил твое письмо, не знаю, от какого числа. Оно мне не доставило обычного удовольствия, какое я чувствую, получая вести от тебя; я начинаю, поиетине, беспокоиться, видя тебя всегда в затруднении, всегда недовольным самим собою. Однако в свою оче­редь клянусь тебе, что я не имею никакого намерения проникать в тайну, которая окружает твои выражения; я хотел бы только видеть тебя вполне спокойным и более довольным.

    Если бы я хотел повторять тебе банальные вещи, я мог бы, ко­нечно, сказать, что прошедшее не может быть исправлено прошедшим, что только наши добрые и искренние намерения в будущем одни мо­
    гут поправить то, что мы считаем сделанным нами дурно; что уко­ры совести нас погружают в состояние безнадежности, которое делает нас несчастными; наконец, я, вероятно, не кончил бы скоро, если бы хотел сказать тебе все такие прекрасные вещи по этому предмету, ко­торые ты, может быть, так же хорошо знаешь, как и я.

    Ты ошибаешься, мой милый друг, если думаешь, что я когда- нибудь имел претензию делать что-нибудь: все, что мы можем де­лать,— это желать искренно счастья нашим друзьям|[...].

    Прощай, ты не должен на меня сердиться по пустякам.

    Ты, может быть, не усомнишься, что твоя сестра Натали подлин­но огорчена, что ты не написал ей ни разу после твоего отъезда; она серьезно думает, что ты'сердишься на нее или совсем ее забыл. Ты не солжешь, если скажешь ей несколько слов дружбы, а ей это сде­лает большое удовольствие. Фонвизин тебе кланяется; с моей сторо­ны пожелай всего лучшего Мишелю и Пьеру. Жорж 1 здесь; он был болен. У твоего отца снова его желчь; у меня, кажется, снова моя лихорадка.

    36.   И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1818,   5 декабря. Москва.

    Очень давно не получал я от тебя известий. Мне сказали, что ты приезжаешь сюда, а я уезжаю послезавтра в деревню. Это делает возможным, что мы не встретимся в Москве *. Прощай, обнимаю тебя, всего доброго всем этим господам.

    37 И. Д. ЯКУШКИН-И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1819,    5 марта. Москва.

    Вот, наконец, я вернулся в Москву *. Очень уже давно, мой ми­лый друг, не получал вестей от тебя и тебе ничего не писал. Это не удивительно, так как с некоторого времени у нас так мало предметов
    для разговора, и если я сегодня пишу тебе, то это потому, что, дей­ствительно, чувствую необходимым это сделать и вперед прошу у те­бя прощения в том, что я тебе скажу.

    Я боюсь, чтобы ты не раскаивался в доверии и интимности, в ко­торые ты был вовлечен, может быть, дальше, чем того желал. Еще раз прости. Я тебя считаю щепетильным и не знаю, что бы я дал для того, чтобы успокоить тебя относительно будущего или заставить ьабыть прошедшее. Я чувствую, что эти немногие строки ничего не могут сделать и что долгие уверения не достигли бы, может быть, большего. Все, что я могу тебе сказать, это то, что, когда я подумаю, что ты можешь быть недоволен всем этим, я тебя уверяю, что я му­чаюсь не меньше, чем ты сам. Желаю, мой милый друг, чтобы это ■письмо нашло тебя в добром здоровье и чтобы мои опасения, если это возможно, оказались ложными предчувствиями.

    38.   И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1819,   3 мая.

    Если бы я был не тем, чем есть, я бы не стал писать тебе после твоего долгого молчания, боясь тебе надоесть; но я начинаю с преду­преждения, что, пока ты мне не скажешь, что не желаешь моих писем, я буду продолжать писать тебе. Я не беспокоюсь о твоем здоровье, так как только что получил письмо от Трубецкого, который сообщает, что ты здоров. Но я хотел бы более подробных известий о тебе, знать, что ты делаешь, прозябаешь ли ты, живешь ли, предполагаешь ли, по крайней мере, жить? Что касается меня, я основался в моей деревне под Вязьмой до тех пор, пока кончу мои дела, т. е., как я предполагаю, до октября или ноября месяца 1. Я совершенно уединен, не вижу никого, никто меня не видит, и, однако, я не перестаю ду­мать о своих друзьях и даже, как ты видишь, им писать. Но еще раз — какая могла бы быть причина твоего молчания? Если я не ошибаюсь, вот уже более шести месяцев, как ты мне ничего не писал. Ну же, без злопамятства, будь добрым малым, каким ты бывал мно-
    то раз1 в жизни, и напиши мне. Адресуй свои иисыма прямо ко мне, в Вязьму. Ты командуешь ротою, Мишель также: я знаю все это из писем Трубецкого. Передай мой привет Чаадаевым.

    39.   И. Д. ЯКУШКИН-И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    5   июля, 1819.

    Наконец, я получил твое письмо от 29 мая. Написав его, ты дол­жен был предвидеть впечатление, которое оно произведет на меня; раньше, чем его распечатать, я испытал живейшее удовольствие, про­бежав его, я был подавлен всем тем мраком, который тебе продикто­вал его. Ах, боже мой, когда кончится это состояние тоски, или оно одно осталось для нас, чтобы мы замечали наше существование! Я бы хотел сейчас, чтобы в моем последнем письме не осталось ничего, что надо было бы объяснять, и тебя, в свою очередь, прошу быть более ясным в том, что ты мн*е говоришь. Говоря тебе, что я хочу устроить мои дела, я ничего не хотел сказать другого, как то, что я хочу за­кончить проект, который я вынашиваю в сердце годами. Я написал министру об освобождении моих крестьян, ожидаю его ответа1; это продлится несколько месяцев. В ожидании этого мое присутствие в деревне необходимо,— вот что я называю устройством моих дел. Воз­можно, что для окончания этого дела мне придется поехать в Петер­бург. Когда же это кончится, я буду считать себя свободным или, по крайней мере, рассчитавшимся с своею совестью. Ты, может быть, не захочешь мне верить, если я скажу, что, достигнув этого конца, я не буду делать никаких проектов, хотя бы самых малейших.

    Зная меня, каков я есть, ты не должен был удивляться, что я так внезапно покинул Москву. Помимо того, что у меня вообще такая манера, я имел основания, чтобы так действовать, и, между прочим, то, которое я часто тебе повторял, что порох и огонь не могут оста­ваться вместе без большой опасности. Твое письмо полно тайны, и почему тебе скрытничать со мною? Если ты ожидаешь чего-нибудь неприятного, касающегося тебя, то почему мне об этом не сказать?

    Ты знаешь, что я не позволю себе утешать тебя; если я не могу сде­лать ничего лучшего, я разделяю твою скорбь от всей искренности моей души. Если ты боишься чего-нибудь для меня, у тебя еще меньше оснований мне этого не говорить, и что бы ты мог мне сооб­щить, чего бы я тысячу раз не предвидел? Попытайся немного' быть искренним со мной. Если ты не имеешь достаточных оснований, чтобы верить в дружбу, постарайся, по крайней мере, убедить самого себя, что она существует, и, может быть, ты будешь менее несчастлив.

    Фонвизин был у меня и приедет еще к 19 числу этого месяца. Прощай, обнимаю тебя.

    40.   И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1819,     10 сентября

    Я тебе пишу не только потому, что обещал писать, но и потому, что для меня, поистине, невозможно привыкнуть к мысли, что мы расстались с тем, чтобы больше не видеться и даже не получать ве­стей друг от друга. Пиши мне, прошу тебя, адресуй письмо прямо в Орел, для меня; я рассчитываю там быть по моим делам, и еще бо­лее, чтобы видеть Фонвизина, который будет в этом городе, проходя со своим полком. Скажи мне, между прочим, не думаешь ли ты этою зимою приехать в Москву? Может быть, я также туда бы приехал. С некоторого времени, действительно, я считаю себя обреченным на разлуку со всеми, кто мне дорог, так как вот уже более шести меся­цев, как я почти совершенно одинок. Чтобы сообщить тебе еще что- нибудь обо мне, скажу, что все это время я хлопочу об освобождении моих крестьян и, если я не ошибаюсь, через месяц все должно быть- кончено. Еще раз прошу тебя писать. Прощай.

    41.   И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1819,     1 октября.

    Самое большое доказательство дружбы — это снисхождение к слабостям своих друзей; ты делаешь больше для меня, ты им покро-

    вительствуешь. Я этого вовсе не заслужил, я был просто подлецом; я был готов, в отплату за твою привязанность ко мне, злоупотребить твоею дружбою, я доставлял тебе только минуты беспокойств и му­чений. Я не смею просить у тебя прощения за прошлое: ты не дол­жен мне его дать, я его не заслуживаю.

    Теперь все кончено. Я узнал, что твоя сестра выходит замуж,— это был страшный момент. Он прошел. Я хотел видеть твою сестру, увидел ее, услышал из собственных ее уст, что она выходит замуж,— это был момент еще более ужасный *. Он также прошел. Теперь все прошло. Я осужден жить и искупить, если возможно, все огорчения, какие я причинил тем, кто оказывал мне некоторую дружбу. Я не прошу от тебя дружбы; справедливо, что ты меня презираешь. Я не достоин называться твоим другом; по крайней мере, моя благодар­ность к тебе продлится на всю мою жизнь.

    42.   И. Д. ЯКУШКИН — И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    29 марта, 1820. Москва

    Три с половиною дня назад я прибыл в Москву, без всяких при­ключений. Я нашел Фонвизина поправившимся; в тот же день я ви­дел Облеухова и Чаадаева; первый еще не поступил на военную служ­бу, второй еще ее не покинул. Вот почти точный бюллетень о твоих друзьях и знакомых. Что сказать тебе больше, мой милый друг? Я буду ждать письма от тебя, чтобы пуститься в путь и поговорить с тобою побольше обо всем, что меня касается. Мне кажется, что в последнее мое пребывание в Петербурге я видел тебя только мельком. С некоторого времени все мое существование мне казалось сном, сде­лаем, по крайней мере, чтобы во всем этом дружба не была тем же. Пиши мне, прошу тебя. Адресуй письма в Вязьму. Фонвизин тебе кланяется.

    43.   И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ

    1821 года, февраля 14-го. Москва.

    Непредвиденные обстоятельства заставляют меня отлучиться из Москвы на некоторое время, вот причина, почему я к тебе не буду, как обещал 1. Ты знаешь мою подвижность и потому поверишь, что я не отчаиваюсь с тобою скоро увидеться. Прости, будь здоров. Фон­визин тебе кланяется.

    44.   И. Д. ЯКУШКИН —И. Д. ЩЕРБАТОВУ1

    1821 года, мая 25-го.

    Письмо твое от 7 мая получил, за которое много тебя благодарю.

    Ты так горестно описываешь свое положение, что я не могу не подозревать тебя в отчаянии, которое не только в твоих обстоятель­ствах, но и во всяких других не простительно 2. В минуты моих сла­бостей я слушал твои упреки терпеливо и, могу сказать, с благодар­ностью, теперь в обязанности себя почитаю напомнить тебе, что от­чаяние твое ни к чему доброму привести тебя не может, что не беречь свое здоровье (которое может еще тебе пригодиться) совершенно не благоразумно, что заключать все свое существование в одном только настоящем (когда оно так грустно) никак не достойно твоих чувств, что состояние твое когда-нибудь, а, вероятно, и в скором времени должно перемениться. Я уверен, что ты меня поймешь, как понимал и прежде, и что в выражениях моих с тобой никакой осторожности не нужно. Прошу тебя, любезный друг, для себя и для тех, которые тебя любят, быть потерпеливее к обстоятельствам.

    Фонвизин поехал в Кострому и потому до сих пор у меня еще не был, и нынешний год я проживу, кажется, в совершенном одиноче­стве. Есть ли нынешним летом дела мои заставят {меня] приехать в Москву и ты там не [будешь], то я непременно постараюсь побывать у тебя в Александрове; мне все кажется, что мы очень давно с тобой порядочно не видались. Прощай, будь здоров и телом и душой. Не
    приехали ль Чаадаевы в Москву? Надеюсь, что мне не нужно уверять тебя, что в одиночестве моем получать твои письма есть для меня истинная радость.

    45.    И. Д. ЯКУШКИН —П. X. ГРАББЕ i

    Жуково. 1821. Октября 21.

    Два письма твои, милый и любезный друг, одно от 3-го, другое от Юнро октября получил; сам давно не писал к тебе не потому, что было некогда, но потому, что почти нечего было писать, и в самом деле мне хотелось сколько-нибудь осмотреться, чтобы уведомить тебя обо всем, до меня относящемся, обстоятельно. Намерение мое уехать на некоторое время из России показалось тебе странным, тем более что оно, как кажется, не было следствием каких-нибудь основатель­ных причин; но если ты вспомнишь образ моих чувств (который в некоторых отношениях постоянно был одинаковым и который более нежели кому-нибудь тебе должен быть известен), то ты легко заме­тишь, что во мне существовала всегда беспрестанная какая-то боязнь несуществования, или лучше сказать, состояние прозябаемости; чем более живешь, тем более это состояние угрожает.

    Большую часть моей молодости я пролюбил; любовь сменило ка­кое-то стремление исполнить некоторые обязанности; любовь исчезла и оставила за собой одни только воспоминания, сколько ни приятные, но недостаточные, чтобы наполнить жизнь, стремление к исполнению обязанностей; с некоторого времени кажется во мне сомнительность и дает мне какой-то вид лицемерия; в самом деле трудно уверить себя, что стремишься к цели, когда ясно видишь, что беспрестанно от нее удаляешься; что же остается в жизни? Пустить коренья и принять вид растения.

    «Но мы еще, мой друг, во цвете лет».

    Если нельзя спасти всю жизнь от прозябателыства, то можно спа­сти хоть часть оной, предположив себе ограниченную цель и доставив себе хоть на некоторое время сильные ощущения, которые могли бы

    удовлетворить 2 порывы последней молодости. Греция тысячу раз яв­лялась мне со всеми своими прелестями и с ними вместе надежда об­новить жизнь; долго я не смел предаваться этой мысли; исполнить ее казалось мне сопряженным с бесчисленными затруднениями для меня и для других, но более всего мне казалось непозволительным оставить место, мной самим избранное, отказаться от обязанностей, добровольно на себя принятых. С другой стороны, беспрестанно более и более уверялся в своей неспособности исполнить все эти обязан­ности. В последнее мое пребывание в Москве я сблизился с намере­нием отправиться в Грецию; между прочими для меня приятно­стями, она подавала мне такую надежду может быть примириться с самим собой и с другими, ибо я с некоторого времени ни с самим собою, ни с другими жить порядочно, признаюсь тебе, не совсем способен.

    Вот, любезный друг, может быть слишком длинное, но, как ка­жется, довольно точное изложение причин, внушивших мне намере­ние, которое показалось тебе не имеющим ничего основательного. Что говорил тебе в Москве, то и теперь повторяю: человек не уве­рен в возможности исполнить это намерение; приехав в Жуково, я было совсем забыл про него, мне попался Буле3 и десять дней провел очень приятно, после чего отправился во Ржев за хлебом, которого не купил, потому что он там так, как и у нас, по 20 р. четверть 4.

    Изо Ржева приехал в Белую, что почти по дороге, и пробыл у Алексея Васильевича сутки. Два дня как возвратился домой и скоро должен буду ехать в Рославль, а может быть и в Смоленск хлопотать о свидетельстве, но во всяком случае, я думаю, это будет ненадолго.

    Ты очень меня обрадовал, что Т. Т. будут в Москве, надеюсь, что к этому времяни и ты отыщешься. За присылку рисунков много тебя благодарю; я их еще не получил, но скоро надеюсь получить; если это те, которые я знаю у Ивана Александровича, то они мне доставят несказанное удовольствие. Ивана Александровича мысленно поздрав­ляю, Облеухова очень жаль! Прости, любезный друг; надеюсь, что

    предлинное это письмо заставит тебя уведомить меня о себе подробно. Мысленно тебя обнимаю, прости.

    Прошу тебя сказать мое усерднейшее почтение Марье Павловне и всему ее семейству.

    46.   И. Д. ЯКУШКИН —П. Я. ЧААДАЕВУ1

    [1821 г.]

    Я принял на себя (видно, в наказание за свои прегрешения) забо­ту о твоем, любезный мой ученик 2, поведении и вот никак не могу не поставить тебе на вид, что невыполненное обещание — бесчестный по­ступок.

    Мне необходимо было повидать тебя вчера, но в виде наказания я не скажу, для чего именно.

    Ах, бог мой, ты позволяешь себе слишком быстро осудить чело­века, которого не знаешь. Вынести приговор, меня не выслушав, при­писать мне лишенное любви сердце и омертвевшую душу! Но если бы это и было так, разве ты знаешь, что меня таким сделало? Причи­на — в печальной участи не иметь сердечного друга, никогда не слы­шать слова приязни. Правда, моя душа утратила часть своей энергии, она устала от страданий и разбилась, она не хотела принять жизнь, полную горечи, и ослабела в борьбе.

    Я выносил бремя существования одиноким. Время от времени встречалась душа, способная, может быть, симпатизировать мне, но судьба, обстоятельства,—я уж не знаю, что именно,— нас всякий раз разлучали, и я оказывался более одиноким и обособленным, чем раньше. Над жизнью моей тяготели годы разочарований, горькие слезы жгли мне лицо, лишенный утешения молитвы, я был предоставлен себе.

    Не суди же меня по наружности, будь настолько проницателен, чтобы понять, каков я на самом деле; мне тяжело видеть, что и ты разделяешь суждение обо мне толпы, полагающей, будто душа, сло­жившаяся в таком мире, который несколько возвышается над людской пошлостью, ничего иного, кроме одиночества, и не заслуживает.

    Слишком длинно то, что я тебе написал; взгляни на эту полуиспо- ведь, как на одну из редких минут излияний, которым подвержены люди, всегда сосредоточенные и замкнутые в себе самих.

    Чтобы заслужить прощение, пиши мне в деревню. Мне это будет во благо. В качестве ученика — не рассуждай и повинуйся. Этим ты вернешь себе благорасположение, а может быть, даже и дружбу

    преданного тебе И. Якушкина3.

    47. И. Д. ЯКУШКИН —Н. Н. ШЕРЕМЕТЕВОЙ1

    [Конец мая 1822 г.]

    Стыдно признаться, но должно сказать, что живу предосадно; все, что вы можете сказать мне на этот счет, я тысячу раз говорил сам себе, но уверить больного, что ему не больно, есть вещь невозможная. Управлять людьми есть самая несносная вещь, какая может только быть, ибо иметь людей, от себя зависимых,— это значит самому от них зависеть; прибавьте к этому неистовства земского суда (который, кажется, поклялся меня отсюда выжить) 2... Не' думайте, чтобы я одобрил неумение мое ужиться там и так, как меня судьба поставила: я знаю, что это слабость, может непростительная, но опять-таки по­вторяю, что уверить больного, что он здоров, трудно,— но можно об­надежить его выздоровлением, а мне выздороветь от несносного моего нрава нет надежды 3.

    48.   П. Я. ЧААДАЕВ —И. Д. ЯКУШКИНУ1

    Милан. 8 генваря С1825 г.].

    Я еще ни разу к тебе не писал, мой милый, во все время моего странствия,, вероятно по той же самой причине, по которой и ты ко мне не писал, а именно, что расставаясь мы друг другу не дали слова писать, а почему, не знаю. Может статься, и воротился бы назад в Россию, не написав к тебе ни строки, естьли б не пришлось писать по делу, вот по какому. Кроме тетки и брата ко мне никто»

    не пишет, а они ни об тебе, ни об ком никогда ни слова не говорят. Знаю об тебе одно, что ты жив и что ничего чрезвычайного ни с кем с вами не случи­лось, да еще, что у тебя родился сын, больше ничего; и никогда ничего более не узнаю, естьли сам ко мне не напишешь. И так вот в чем состоит моя нижайшая до тебя просьба.

    Чтоб ты благоволил ко мне написать собственноручное письмо, в котором бы известил меня, что ты действительно жив и здоров; что жена твоя равно­мерно жива и здорова, и каким именно манером, то есть потолстела ли или по­худела, и так же ли она сильфидообразна, как прежде. Что твой ребенок, и об нем разные подробности; что Надежда Николаевна, и об ней разные подроб­ности. Сверх того прошу тебя покорнейше потрудиться рассказать мне, как вы живете, все ли вместе или порознь, в Покровском ли или где? Приходите ли по прежнему на лагерь в Москву и проч.

    Что Фонвизины? Что Иван Александрович, все ли так же горит на добро?

    Об   святом отце Дмитрии Тверском прошу тебя также порассказать мне, что знаешь. Еще прошу тебя сказать мне, что ведаешь о брате. Он ко мне написал сначала несколько писем премилых, из которых [я] заключил, что он живет в Хрипу-нове весело и довольно; вдруг пишет: я разорен, замучен, болен и готов се­бя и ни слова более. В октябре месяце буду и я в Москве, но до того вре­мени никакого изъяснения от него наверное не получу; нельзя ли, мой милый, как-нибудь добиться от него толка и мне написать? Разоренье, может быть> пу­стое, но нездоровье, естьли оно произошло от досады, беда, сущая беда!

    Брат велел мне купить тебе дамские часы в Женеве в четыреста рублей. Бы­ло бы тебе известно, что в Женеве в эту цену готовых часов нет; самые дорогие часы стоят двести рублей. Естьли ты хочешь истратить непременно четыреста рублей на часы, то надобно заказать, и тогда слишком двести рублей пойдет на корпус. Я себе купил там часы и велел этому часовщику заготовить дамские часы; напиши, хочешь ли, чтоб вышло на них четыреста рублей.

    Вот еще про кого прошу тебя сказать, что можно, про к[нязя] Ивана, про Пушкина, про Граббе. Жива ли, мой милый, твоя матушка? Из наших общих зна­комых не погиб ли кто в Петербурге2.

    Теперь сказать тебе надобно слова два об себе. Я, слава богу, здоров; в про­должении своего путешествия был несколько раз очень плох, но, прожив в Швей­царии четыре месяца, совершенно поправился. С месяц назад получил в Берне от брата это горькое письмо, про которое говорил; на другой день пустился в путь в Россию. Намерение мое было через Милан и Венецию проехать в Вену и оттуда прямым путем домой; естьли б здоровье позволило, поехать бы в дили­жансе, чтобы поскорее быть дома, но этого сделать не мог. Приехав сюда, уви­дал, что могу объехать всю Италию в два месяца, и решился на это — последнее дурное дело; точно, дурное, непозволительное дело! Дома ни одной души нет ве* селой, а я разгуливаю и веселюсь; но скажи, как, бывши за две недели езды от

    Рима, не побывать в нем? На этот счет мог бы и желал тебе сказать разные ве­щи, но пишу к тебе об деле, безделья с делом мешать не хочу.

    Прости, мой друг любезный. Ты писать, помнится, писем не охотник; хотя я и дорого бы дал за длинное и обстоятельное письмо, но этого от тебя требо­вать не имею духа; с меня довольно будет двух слов в ответ на мои пункты. Прости.

    Вот мой адрес: Господину Чаадаеву, к любезному попечению г. Сверчкова, поверенного в делах его величества императора России — во Флоренции.

    А за длинное письмо дорого бы дал. Надежде Николаевне низко поклонись. Естьли станешь писать к брату, сообщи ему мой адрес; я писал к нему несколь­ко дней тому назад, а адрес позабыл написать3.

    49.   И. Д. ЯКУШКИН-П. Я ЧААДАЕВУ1

    Марта 4-го [1825 г.]. Жуково.

    Письмо твое, любезный друг, от 8 генваря, вчера я получил; очень тебе за него благодарен; по отъезде твоем из России брат твой извещал меня о тебе очень подробно; почти всякое письмо твое .к не­му сообщал мне в подлиннике или в переводе. С некоторого времени он пишет iKO мне реже и о тебе почти ничего не говорит, жалуясь на тебя, что ты к нему сам редко пишешь. Сначала я не имел никакого желания к тебе писать, ибо имел часто очень подробные о тебе изве­щения, а после так получал твои адресы, что по моим расчетам мои письмы никогда не застали бы тебя там, куды бы -я мог по этим адресам их надписывать; впрочем, я думаю, что я сказал вздор 2; ве­роятно, всетаки мои письмы до тебя доходили бы, если бы я писал их; во всяком случае, прошу тебя верить, что молчание мое более произошло от глупости моей, нежели от лени! писать к тебе.

    Очень рад, что почти на все твои вопросы могу тебе отвечать с точностью. От брата твоего получил я последнее письмо от 14 генва­ря из Хрипунова 3, пишет, что он здоров, сбирается в Москву, оттуда в Витебск, и заедет за мной в Жуково. Кажется, он и сам всему этому не очень верит; в конце письма пишет, «что я теперь говорю, очень мне хочется сделать,— есть ли не какие-нибудь непредвиденные помехи будут, то сделаю». Осенью я получил от него очень мрачное
    письмо, в котором он извещает меня, что он очень поглупел; я этому не удивился, он несколько месяцев возился с чиновниками граждан­ской палаты, нарочно ездил в Нижний хлопотать о свидетельстве на Хрипуново; с него за это просили кажется 2000 аос., а во всей Рос­сии свидетельство стоит обыкновенно рублей 200 или 300. Не могу тебе наверно сказать, здоров ли твой брат, хотя он во всяком письме ко мне пишет: «о себе доношу, что здоров», и ни разу не писал, что был болен; но что вы не разорены, я в этом уверен, и долго разоре­ны быть не можете, как бы об этом ни хлопотали, ибо я не думаю, чтобы можно назвать людей разоренными, у которых долгу тысяч сто, а имения почти на мильон.

    Брат твой, может, эти годы не получает доходов, но это общая участь почти всех российских помещиков. Все так дешево, как я ду­маю никогда в России (по сравнению времен) не бывало, нигде поч­ти мужики оброков не выплачивают, но кажется, не быв отгадчиком, можно отгадать, что это 'продолжиться долго не может. Конечно, ны­нешние годы долги платить довольно трудно и может многие были бы весьма в затруднении, если бы Опекунский совет не вздумал вы­дать по 50 асс. прибавочных на заложенные души и если бы не рас­срочил долги свои на 24 года, так что должники в Воспитательный дом, платив ежегодно только по осьми процентов с занятого капитала, в 24 года весь долг выплачивают.

    Вот тебе очень длинная и, может, совершенно 4 излишняя статья о денежных обстоятельствах российских помещиков вообще. Мне очень желалось бы, чтобы ты убедился, что вы нисколько не можете быть разорены, и что если твой брат что-нибудь писал к тебе на это похожее, то, вероятно, это было в минуты нравственного расстройства, которому, как ты знаешь, как он ни силен, а бывает иногда подвер­жен. На этой почте буду к нему писать, сообщу ему твой адрес и извещу его, что ты о нем беспокоишься; он верно к тебе тотчас напишет.

    Нынешней весной я был у Щербатовых или, лучше сказать, у княжны Лизаветы; она истинно премилая женщина, я с ней встре­тился, как будто мы никогда не расставались, и я провел с ней

    16    А. Д. Якушкин

    несколько часов превесело. Летом она ездила одна к князь Ивану; об нем очень давно ничего не знаю, но, как слышно, он очень терпеливо переносит неприятное положение свое. О тетушке твоей ничего вер­ного сказать тебе не умею 5.

    После тебя у Ивана Александровича умерло двое детей; остался один мальчик и тот хворает; он, говорят, очень огорчен. К тому же его выбрали в уездные судьи, что, как ты можешь представить, ни­сколько не развеселит его; но я уверен, что все это вместе нисколько ему не мешает наичестнейше стараться быть добрым человеком.

    Михаил Александровичь недавно ушибся и был почти месяц в но- стеле; у него также есть сынок; оба брата живут всякий в своей под­московной и только иногда приезжают в Москву.

    Граббе скоро после твоего отъезда принят в службу в Северский коино-егерский полк; на-днях он женился на Скоропадской, дочери бо­гатой помещицы в Хохландии; свадьба, как -говорят, стала 50 тысяч; по последнему его письму, он кажется очень счастлив.

    Пушкин живет у отца в деревне; недавно я читал его новую поэму «Гаврилиаду», мне кажется, она самое порядочное произведение изо всех его эпических творений и очень жаль, что в святотатственно- похабном роде 6.

    Вяземский также, кажется, жив; мне также удалось читать недав­но им написанную очень недурно пиеску — сравнение Петербурга и Москвы 7.

    Тургенев Николай за границей; братья его кажется в живых.

    Никита Муравьев также.

    С. Трубецкой назначен дежурным штаб-офицером, кажется, в 3-й корпус, которым командует к. Щербатов, на место Раевского 8.

    Матвей Муравьев, как я слышал, сослан своим отцом (который принят в службу сенатором) жить 9 в деревню; живет в совершенном уединении; я иногда получаю от него письма 10.

    Облеухов здоров попрежнему, то-есть почти беспрестанно болен. Жена его купила деревню, живет одна с сыном; он у нее не был, и они, расставшись, еще не видались, а впрочем, часто друг к другу пишут и, как кажется, друг друга любят.


    Вот, любезный друг, подробная тебе газета о всех 11 общих наших знакомых.

    Теперь скажу тебе о себе, что я девять месяцев как поселился в своей деревне Жукове, Смоленской губернии, Вяземского уезда, и с женой и с сыном 12; Надежда Николаевна также почти все это время жила с нами; соседей знакомых, у нас почти нет; ближайший — Пас- сек —от меня шестьдесят верст, и мы живем так уединенно и без­вестно, что я недавно узнал о смерти Людовика XVIII-го. Впрочем, нам кажется не скучно и очень покойно. В Москве я не бываю.

    Занимаюсь немного хозяйством, ибо немного еще и толку в этом знаю. Собираюсь завести много цветов; понемногу строюсь — дом у нас небольшой, каменный и очень теплый; в Флоренции последнее может быть излишним, а здесь оно почти первое условие для суще­ствования. Мы все действительно живы и здоровы; матушка моя так­же; за память о ней много тебя благодарю.

    Жена моя похудела, иные говорят, будто похорошела — думаю, она не столько сильфидообразна, как прежде; она родила и выкормила прездорового до сих пор мальчика, а это всегда женщинам чего-нибудь да стоит. Мальчика зовут Вечеславом 13; он так [же], как и все маль­чики его возраста, плачет, лопочет, бегает, но еще не говорит.

    Если тебе не достаточно всех сих о нас подробностей, то по воз­вращении в Россию и, пообж[ившись] 14, с своими, приезжай пожить сколько-нибудь с нами — ты на нас посмотришь, а мы тебя послу­шаем. Мне кажется, ты дело сделал, что не ускакал от Рима в Рос­сию — твой брат верно бы взбесился, если бы узнал, что он причиной неистовой твоей поспешности.

    Сделай одолжение, запасись здоровьем физическим и нравствен­ным и если можно, не будь никогда таков, как ты был в последнее пребывание твое в Москве 15.

    Прости, любезный друг, душевно тебя обнимаю и еще раз благо­дарю за письмо твое; оно мне доставило истинное удовольствие; я не смею просить тебя написать ко мне; вероятно, тебе и кроме этого есть что делать, а если это как-нибудь случится, то для меня это будет неожиданная радость 16.

    Надежда Николаевна и жена моя премного тебе кланяются; они обе тебя очень помнят и любят; часы непременно привези с репети­цией и которые бы сколько-нибудь порядочно шли; это для жены моей — никакой надобности нет платить 400 р., если можно за 200 иметь порядочные.

    Если Иван Яковлевичь 17 с тобой, то поклонись ему от меня — ты про него ни слова не пишешь 18.

    50. И. Д. ЯКУШКИН —Е. Д. ЩЕРБАТОВОЙ1

    25    мая [1825 г.].

    Я имел удовольствие получить ваше письмо от 11-го. Не знаю, буду ли иметь возможность прибыть в Москву перед отправлением в Витебск. Михаил должен был приехать, чтобы видеться со мной, или назначить мне -свидание в Смоленске, но, как вы знаете, он весь­ма неаккуратен в осуществлении своих намерений. Я все время жду его и почти уверен, что еще долго буду ждать, точно так же как уве­рен, что он совершенно искренно говорил о приезде для свидания со мной2. Весьма возможно, что Михаил не уедет, не переговорив с вами. Я также хотел бы переговорить с вами перед вашим отъездом. Полагаю, что если бы вы пожелали написать мне, то сообщили бы мне кое-что о вашем брате: здоров ли и спокоен ли он? Уже доволь­но долго я ничего не знаю о нем и считаю необходимым узнать у Михаила его адрес, чтобы иметь, наконец, возможность написать ему и получить.вести непосредственно от него. Не знаю, найдете ли вы это удобным. Если вы пришлете мне его адрес, я пойму, что вы одоб­ряете мое намерение переписываться с ним; если нет — нет3.

    Моя теща в Москве; жена моя питает к вам чувства глубокой почтительности, а я благодарю за интерес, проявленный вами к моему ребенку 4.

    Прошу вас принять мои лучшие пожелания и передать таковые же Изабелле; в последний раз, когда я был у вас в ваше отсутствие, я убедился, что она не легко забывает своих прежних друзей.

    Имею честь, сударыня, и т. д.

    51.   М. И. МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ —И. Д. ЯКУШКИНУ ]

    Хомутец, 27 мая 1825.

    Последнее время я был в разъездах, и вот это-то и заставило меня сохранять молчание по отношению к тебе. По возвращении в деревню я нашел твое пись­мо, дорогой друг, от 13 марта — последнее, которое ты мне адресовал. Надо при­знаться, что разлука у нас — дело более жестокое, чем где-либо. Медленность, с которою доходят письма по назначению, сама уже по себе способна отнять у пе­реписки ту нежную пылкость, которая заставляет ее походить на болтовню.

    Не этому ли же я обязан краткостью твоих писем. Позволь мне, дорогой друг, сделать тебе по' этому поводу несколько упреков. Чтобы мотивировать их,, я возьму за исходную точку фразу из твоего последнего письма. Ты мне пишешь: Ты, может быть, не знаешь, что я способен быть лентяем2. Это требовало неко­торого пояснения с твой стороны, ибо эта фраза мне не понятна. Я спрашиваю себя, чему приписать эту склонность твоей души к лени — и задаю себе этот вопрос тщетно. Что разумеешь ты под ленью? Ведь это же не есть источник школьного горя — та лень, строго говоря, даже и не есть лень, это действие юного, пылкого воображения, которое в нашем детстве постоянно уносит нас в даль и заставляет жить в очаровательном мире, украшенном всеми чарами надежды.

    То сочувствие, которое оказалось между тобой и мною, когда мы рука об руку весело выступили на жизненный путь, приводит меня к заключению, что наше детство должно быть схоже. Я боюсь разгадать смысл, который ты связы­ваешь со словом «лень». Бога ради, старайся себя в этом отношении побороть и не успокаивайся ранее, чем ты не одержишь над собою победы. На известной ступени развития все бытие существует только в мысли. Надо допустить, что ты сильно изменился (а этого не дай бог) для того, чтобы подобное состояние подо­шло и к твоему уму и к твоему сердцу.

    Хочешь, чтобы я стал еще яснее? Возьми сочинение моего отца о Крыме и прочти иисьмо, приведенное там на стр. 176, если только я не ошибаюсь, не имея книги перед глазами. Ты найдешь там полное разъяснение моей мысли 3. Несмотря на отсутствие, дружба, которую я к тебе питаю, слишком жива, чтобы я не же­лал видеть тебя вполне добрым безо всякой подмеси, которая всегда негодна.

    Что касается меня, я провожу время настолько приятно, чтобы не познать чувства скуки, в котором, мне кажется, таится больше суетности, чем обыкно­венно думают. Я съездил повидаться с братом Сергеем и имел удовольствие про­вести с ним несколько дней. Видел я С. Трубецкого, который основался в Киеве, как ты о том уже вероятно знаешь. Мне нечего тебе говорить, что много было между нами переговорено, и о тебе. Его жена воистину очаровательна и соеди­няет с значительным умом и развитием неистощимый запас доброты, что по
    преимуществу является типичною чертою в женском характере. Она о тебе отзы­вается, как о старом знакомом. Почему не живем мы в эпоху паломничеств — тогда, вероятно, Киев святой привлек бы к себе и тебя, и я несколько дней про­вел бы с тобою вместе.

    Я рассчитывал пробыть некоторое время с моими обеими сестрами, Хруще­вой и Капнист, которым предстоит на-днях разрешиться от бремени. Но весть, сообщенная мне братом, с нарочным по эстафете, заставила меня спешно вер­нуться в Киев. Брат жены Трубецкого после крупной карточной игры, которую он вел в Москве, и постигшего его там проигрыша поселился в имении матери, но и тут повстречался опять с игроками, которые и заставили его еще более уве­личить тот проигрыш, которому он подвергся еще в Москве; коротко сказать, это довело его до отчаяния, и он не придумал ничего лучшего, как пустить себе пулю в голову. Я трепещу за его сестру, когда она узнает эту весть, которая уже в силу религиозных ее верований покажется ей особенно страшною. Я еду к ним в Киев и выезжаю в четверг, т. е. завтра.

    Вот плод даваемого у нас блестящего воспитания. Развивают в вас, елико возможно, всю суетность, которую .вы можете в себе вместить, и после того, как ввергнут юношу, несмотря на его сопротивление, в «свет», удивляются потом, если молодой человек наделает глупостей. Вместо того, чтобы протянуть руку по­мощи, думают, будто выказыванием к нему презрения можно будет с большим успехом вернуть его на прямой путь, не компрометируя самих себя. А презре­ние порождает лишь отчаяние и равнодушие; таким образом, на кого же падает вина, если юноша ухватится за способ, кажущийся ему наикратчайшим, чтобы сразу избавиться от гнетущего положения?

    Ты имеешь сына, милый друг, думай же и размышляй побольше о его вос­питании,— оно ведь повлияет на все его существование. После войны 1814 г. страсть к игре, так мне казалось, исчезла среди молодежи. Чему же приписать возвращение к этому столь презренному занятию.

    Расскажи мне подробнее о Петре Чаадаеве. Прогнало ли ясное итальянское небо ту скуку, которою юн, невидимому, столь сильно мучился в пребывание свое в Петербурге, перед выездом! за границу. Я его проводил до судна, которое должно было его увезти в Лондон4. Байрон наделал много зла, введя в моду искусственную разочарованность, которою не обманешь' того, кто умеет мыслить. Воображают, будто скукою показывают свою глубину,—■ ну, пусть это будет так для Англии; но у нас, где так много дела, даже если живешь в дерев­не, где всегда возможно хоть несколько облегчить участь бедного селянина, лучше пусть изведают эти попытки на опыте, а потом уж рассуждают о скуке.

    Что делает М. Чаадаев? Видаешь ли ты его иногда? Неужели он совсем меня забыл? Он был бы не прав, ибо я всегда думаю о нем с удовольствием. Правда ли, что княжна Елизавета ездила на свидание с братом, а тот не захотел
    даже ее и придать? 5 Я видел его во время последней моей поездки в Петер­бург,— он был тогда довольно покоен. Идея же не желать повидаться с сестрою указывает на тревожное настроение, и это меня печалит за него, ибо он через это только усугубляет тягостность своего положения. Опиши мне все это под­робнее, ибо как ты можешь себе представить, прошу я об этом не из праздного любопытства.

    Поцелуй за меня твоего сына; передай мои приветствия твоей супруге. Напомни о моем существовании твоей теще, тетушке и дядюшке поклонами от меня. Жму сердечно твою руку.

    Матвей Муравьев-Апостол.

    52.   Н. Д. ФОНВИЗИНА —Н. Н. ШЕРЕМЕТЕВОЙ 1

    Петровский Завод, 28 -сентября 1830 г.

    Вот уже несколько дней, как МЫ| прибыли вюе сюда и я уже поселился в остроге. Иван Дмитриевич, слава богу, здоров, милый друг мой, Надежда Ни­колаевна; дорогой получил он 6 писем от вас. Благодарит также за посылку и за деньги — 400 р., которые получил в одном из писем. Настенька говорила ему, что хочет сюда ехать, но Иван Дмитриевич говорит, что причины, ш> которым он этого не желал, все существуют и что даже, если бы оные и не сущест­вовали, то никогда не согласился бы запереть жену в! темную и сырую тюрьму2; а если хотите, мой милый друг, узнать подробности нашего нового жилища, то Иван Александрович может вам сообщить письмо мое.

    Право, не думайте, чтобы это было прикрашено — если бы адресоваться здесь ко всем, кто только в этой тюрьме, хотя и не живут в ней, словом к самим начальникам нашим, то по справедливости и они не могли бы сказать другого. Конечно, если это все положение перенести с покорностью к воле божьей и с смирением, то и оно будет на пользу; впрочем, это одно только и может поддер­жать в этом заключении. Еще мое положение покамест не так тягостно1, но серд­це кровью обливается смотреть на тех, у кого здесь есть дети; бедные малютки одни живут и бог знает чему подвергнутся. Скоро и мое положение будет то же. Если господу угодно будет сохранить будущего моего дитяти3.

    Помолитесь, друг милый, чтобы спаситель наш ниспослал нам всем силы покориться с кротостью этому ужасному положению. Вы себе и представить не можете этой тюрьмы, этого мрака, этой сырости, этого холода. Этих всех неудобств. То-то чудо божие будет, если все останутся здоровы и с здо­ровыми головами4, потому что так темно, что заняться совершенно ничем нельзя 5.

    Нам, женщинам, позволено выходить из тюрьмы, доложившись офицеру, но и тут как шальные ходим, а они бедные вечно в ©атворе и в тюрьмах.

    Прощайте, друг мой, чувствую, что это письмо неутешительно', но господь велик и милостив1, на него уповаем: даст силы, и все перенесем авось-либо, А тяжко, очень тяжко, не так за себя, как за них. Христос с вами. Иван Дмит­риевич вас, Настю и детей целует; я также. Екатерину Гавриловну благодарит очень за память и за письмо6.

    53.   А. Г. МУРАВЬЕВА —Г. И. ЧЕРНЫШЕВУ1

    1 октября [Петровское] 1830 г.

    Итак, дорогой батюшка, все, 'что я предвидела,, вое, чего я опасалась, все- таки случилось, несмотря на все красивые фразы, которые нам говорили. Мы — в Петровском и в условиях в тысячу раз худших, нежели в Чите. Во-первых, тюрьма выстроена на болоте, во-вторых, здание не успело просохнуть, в-третьих, хотя печь и топят два раза в день, но она не дает тепла, и это в сентябре, в-чет- вертых, здесь темно: искусственный свет необходим днем и ночью; за отсутстви­ем окон нельзя проветривать комнаты. Нам, слава богу, разрешено быть там вместе с нашими мужьями, но, как я вам уже сообщала, без детей, так что я целый день бегаю из острога домой и из дому в острог, будучи на седьмом ме­сяце беременности. У меня душа бол(ит за ребенка, который остается дома один; с другой стороны, я страдаю за Никиту и ни за что на свете не соглашусь ви­деть его только три раза в неделю, хотя бы это даже улучшило наше положе­ние, что вряд ли возможно.

    Вот уже два дня, что я его не вижу, потому что я серьезно больна и не могу выходить из дому; даже пишу тебе в постели, тал как простудилась, но не в тюрьме, а еще раньше; я себя перемогала дня три, пока сил не стало 2, так что Ж лежу, не выходя из дому, чтобы не свалиться на всю зиму.

    Если бы даже нам дали детей в тюрьму, все' же не было бы возможности их там поместить: одна маленькая комнатка, сырая й темная и такая холодная, что мы все мерзнем в теплых сапогах, в ватных капотах и в колпаках. Наконец, моя девочка кричала бы весь день, как орленок, в этой темноте, тем более, что у нее прорезаются зубки, и очень мучительно., как вы знаете. Прошу тебя не по­казывать этого письма ни младшим сестрицам, ни даже сестрам, зачем их. огорчать. Я сообщаю это тебе потому, что я не могу выносить, что тебя под старость этак обманывают. Я нахожу, что это жестоко и из-за девочки, и из-за второго, которого я жду через некоторое время; что касается меня, то я никогда не стану жаловаться на себя лично. Нужно сознаться, что я себе *не] на радость* детей нарожала.

    Не пишу тебе больше, потому, что у меня болит голова. Однако у меня только флюс. Потому же не пишу ни брату, ни сестрам. Целую вас всех, и в. каких бы обстоятельствах я ни находилась, я вас буду все так же горячо лю­бить и благодарить бога за счастливые времена, проведенные с вами.

    А. Муравьева.

    Извести меня, дорогой батюшка, получишь ли ты это письмо от 1 октября, чтобы я знала, разрешено ли мне сообщать вам правду3.

    54.   И. Д. ЯКУШКИН — Н. Н. ШЕРЕМЕТЕВОЙ 1

    [Петровский Завод]. 1832 г. Марта 13-го.

    Начну с себя. Я здоров и, могу сказать, обыкновенно довольно1 покоен, но должен вам признаться, что положение Наетиньки и участь детей иногда невольно меня смущают. Несчастная уверенность, что никто на свете не может при них заменить меня, уверенность, что ей и им было бы так хорошо, если бы мы были вместе, и нераз­дельно с сим ощутительная 'невозможность не только этого вместе, но даже что-нибудь сделать для них, по временам выводят меня из спокойного положения духа, и в эти минуты я говорю себе, что они не совсем сироты, что она также не покинута в мире, что над ней и над ними есть провидение, и до сих пор всякий ,раз мне удавалось уговорить себя. Впрочем, эти минуты бывают, к счастью, и редки и непродолжительны, и я сказал вам про это единственно потому толь­ко, что не желаю ничего скрыть от вас, что бывает у меня на душе.

    Жизнь в Петровском очень сносна; я живу один в комнате теплой, довольно светлой и, как вы можете представить, очень чистой. Вообще Петровская тюрьма так хорошо устроена, что не только в России, но, вероятно, и нигде в этом роде ничего нет другого подобного. При­бавьте к этому счастье иметь комендантом человека истинно, кажется, рожденным для этого места, который умеет согласить неотступное исполнение по своему месту обязанностей с неограниченным внима­нием ко всем от него зависящим 2.

    Не подумайте, чтобы я говорил вам это единственно в утешение; не только обман, но даже преувеличение в этом случае почел бы я для себя относительно вас недозволенным. Кто не испытал жизни, какую мы ведем здесь, не может постигнуть ее; я вам сказку, и вы мне поверите, что когда я бываю мысленно со всеми вами, близкими тине, и когда на ваш счет ничем не встревожен, я бываю так счастлив, как едва ли бывал когда-нибудь, когда жил на том свете; другому эти выражения покажутся признаком сумасшествия или по крайней мере вздором, но вы, может быть, меня поймете и наверно поверите мне.

    Признайтесь, любезный друг, что этот раз вы должны быть мной довольны: вот целая страничка обо мне, единственно обо мне, но мне хочется вполне побаловать вас, и я постараюсь познакомить вас со всеми подробностями моего быта. Размер моей комнаты 8 арш. длины и 6 ширины, окно почти на полдень — 27г арш. от полу, против две­ри. Взойдя в комнату — налево печь, которая топится из коридора, между дверью и печью — шкапчик для умывания; за печью по стене шкап с бельем и книгами и который может служить столом; за шка­пом— стол, на котором лежат книги; за этим столом кресло на по­добие того, которое стояло в Покровском; перед окном р моей ком­нате — за креслом в угле на маленькой полке распятие, которым бла­гословил меня Петр Николаевич. Против двери, как я вам сказал, окно; под ним столик, на котором стоит самовар, который я сам чищу и который почти так же чист, как самовар, который в Жукове чистил Степан; возле самовара стоят чайная чашка, чайник, сахарница, •по­лоскательная чашка и молочник и, как вы видите, полный сервиз фарфоровый, который мне стоил 14 р. За чайным столиком в правом углу три полочки для чубуков, трубок и табаку.

    Взойдя в комнату — на право кровать моя, между кроватью и по­лочками с табаком и протчим — большой стол, за которым я обык­новенно занимаюсь. Все три стола, то-есть этот последний, чайный и тот, который возле кресла,— без ножек, прибиты к стене для удоб­ства мести комнату, обязанность, которую для большей исправности возложил я на себя. Под двумя столами стоят два складные стула,

    привезенные из России и которые подарила мне Александра Гри­горьевна; мебель мою дополняют две стойки, которые сам я обивал.

    Комната выштукатурена и выбелена, мебели мои все выкрашены черной краской не потому, чтобы я думал, что она сообразна моему положению: вы очень знаете, что сентиментализм не мой порок, но потому ли, что красная мне кажется слишком пошла -и напоминает постоялые дворы, в маленьких городах трактиры и тому подобное, или потому, что черная мебель напоминает мне мебель в вашей ком­нате. Вообще скажу вам мимоходом, что прибитые столы, черная краска и все мое устройство в комнате кажется другим очень странно, но для меня и, вероятно, для вас это все равно. Кровать покрыта, стулья и кресло обиты зеленой дабой или по-вашему китайкой, что, как вы видите, не великолепно, но зато довольно опрятно; над сто­лом, за которым я занимаюсь, висят портреты Настенькин и дет­ские; я ожидаю вашего, чтобы приобщить его к ним. Вот подробное описание моей комнаты, вероятно оно вас сколько-нибудь с ней познакомит.

    Дни в Петровском летят с необыкновенной быстротой, один на другой так похожи, что их почти не замечаешь — только баня в суб­боту и почта в воскресение прерывают сколько-нибудь совершенную их едино образность.

    Вот мой день. Поутру встаю я в семь часов, мету комнату, обти­раю пыль, ставлю самовар, умываюсь, одеваюсь, пью чай один у себя в комнате, чищу самовар, убираю посуду — это хозяйственное упраж­нение занимает меня до девятого половины; в девять часов, есть ли моя очередь, иду на работу, которая состоит в молонии ржи на руч­ном жернове; урок небольшой и который обыкновенно без большого усилия можно кончить в полчаса, но на работе остаются до поло­вины двенадцатого часу. Ровно в двенадцать мы обедаем все живущие в коридоре вместе: со мной живут в отделении четверо: Лорер, Пу­щин, Штенгель и Оболенский. После обеда я занимаюсь у себя в комнате, в два часа иду опять на работу, которая продолжается до половины 5-го часу; до шести часов гуляю на дворе, нарочно для этого определенном и в котором 150 шагов длины и около 8 шагов

    ширины; в шесть часов пью чай, час, в который я наиболее бываю вместе со всеми вами; вытираю самовар и посуду; от семи до осьми читаю или что-нибудь делаю; в восемь часов ужинают опять все вме­сте по своим коридорам; в половине десятого я ложусь и читаю в постеле; в десять приходят тушить огонь и запирать; на другой день точно то ,же с той только разницей, что есть ли я нейду на работу,, то сижу дома и занимаюсь, чем случится.

    В четверг и субботу я обедаю у Катерине Ивановне в ее номере; Александру Григорьевну и Наталью Дмитриевну видаю редко; по­следнюю в шесть месяцев видел не более двух раз; они обе все это время больны были. Александра Григорьевна и теперь очень нездо­рова; за то летом, когда Наталья Дмитриевна, думали, умрет, Михаил Александровичь также был продолжительно и опасно болен, я ходил к ним всякий день в продолжении почти двух месяцев; улично я зна­ком со всеми, но, так сказать, домами, кроме Михаила Александро­вича, Сергея Петровича и Никиты Михайловича, почти ни с кем; кроме этих трех редко кто-нибудь и то разве за каким делом пере­ступает порог мой; еще реже хожу к кому-нибудь. Я четыре года живу с Одоевским и недавно узнал от него, что он знаком с Шере­метевыми, знает Катерину Васильевну; вы можете себе, представить, как я обрадовался такому открытию и как воспользовался им, чтобы поговорить об Шереметевых и Катерине Васильевне с человеком, ко­торый их знает. Еще раз скажу, вы должны, любезный друг матуш­ка, быть довольны мною. Есть ли Настинька еще не уехала, то она верно при этом случае посмеется и надо мной и над вами, но вероятно и вы и я, мы останемся довольны; я не только побеседовал с вами, но очень и очень поболтал, что имеет свою .приятность, и уверен, что вы также прочтете это болтание с удовольствием.

    Теперь поговорим о деле. Вы ко мне пишете, что все относящееся до детей зависит совершенно от Настиньки, а она об детях ко мне почти никогда ничего не пишет и я, имея может быть несчастье бес­престанно об них думать, ровно ничего про них не знаю. За границу им нельзя, я это знаю. Настинька намекала мне, что она хочет по­местить их в корпус, в котором помещен Леонид; признаюсь, эта

    мысль меня очень не порадовала; заведение это, может быть, лучше всех казенных заведений в России, «о невероятно, чтобы было хоть сколько-нибудь порядочно насчет истинного воспитания детей; не по­тому, чтобы я думал, что правительство этого не хочет; напротив, я уверен, что оно с своей стороны готово сделать все, что может; но где оно найдет человека истинно способного и который решится по­святить себя воспитанию детей; есть ли бы и нашелся один такой человек, где он возьмет достаточно помощников для воспитания пяти сот детей, собранных из всех мест России, с разными дурными при­вычками и которые в детском возрасте сообщаются как язва. Чтобы сделать из ребенка что-нибудь порядочное, по-моему, необходимо, чтобы он был окружен людьми истинно во всех отношениях поря­дочными. Вы, может, скажете, что с моей стороны — непозволитель­ная гордость почитать себя во всех отношениях человеком порядочным, полагая, что моим детям при мне было бы очень хорошо; я могу быть во всем на свете беспорядочным, но наверно не относительно их. Если бы я мог себе представить, что есть на этом свете существо, которое бы могло (я не скажу полюбить их, как я их люблю, может, много людей любят их несравненно более, нежели я их люблю), но которое бы могло полюбить их счастье, как я его люблю, в таком случае я был бы не только покоен на их счет, но, я думаю, счастлив, впрочем, простите меня, любезный друг, что я вам это говорю; я чувствую, что никто на свете меня в этом случае вполне не поймет, даже и t вы не поймете; но знаю также и то, что вы мне поверите.

    Настинька предлагала мне отдать детей к Павлову 3, я сообщил ей на это мое согласие, ожидал, что они будут к нему помещены и что вы меня об этом известите; по моим расчетам, месяц тому назад ,я должен был получить ответ на мое согласие, и в продолжении всего этого месяца ни слова об этом; вы, может, имеете на это причины, которые за семь тысяч верст я никак наверно отгадать не могу. Я тотчас согласился на помещение детей к Павлову, не потому, чтобы я был уверен, что им у него будет очень хорошо, но, зная его за че­ловека довольно образованного и довольно порядочного 4, я думал, что им у него будет лучше, нежели в заведении, в котором пять сот
    детей и в котором поэтому нельзя предположить даже порядочного над ними надзора; к тому же в Москве они были бы у вас, у Алексея Васильевича и других, которые принимают в них участие, так оказать, под глазами.

    Две недели тому назад Ивашева получила письмо от сестры своей, в котором она к ней пишет, что детей наших отдают к Ивану Але­ксандровичу, что ей сказал про это Метраль, который живет у Ивана Александровича. Вы мне про это также ни слова не говорите; я опять уверил себя, что вы имеете хорошие причины ни слова не писать мне об этом по почте. В этом случае я буду с вами говорить также от­кровенно; я знаю Ивана Александровича во многих отношениях истинно прекрасным человеком, но во многом, как мне кажется и как я его знаю, он не поймет предназначения детей и еще менее поймет и сумеет к нему их приготовить. Пишут, что Метраль человек очень порядочный и который готовил себя для воспитания детей; если это правда, то это очень счастливо для детей, живущих у Ивана Але­ксандровича. Что по-моему положительно может быть хорошо для де­тей у Ивана Александровича, это то, что они будут ограждены не только от дурного, но даже от неприличного для их возраста обще­ства 5. Еще мне кажется выгодным то. что к нему можно бы было писать обо всем откровенно относящемся до детей и он, быв сам че­ловек весьма добросовестный и скромный, поверит добросовестности других. В заключение всего этого скажу вам, что, не умея ничега придумать для детей, чем бы я мог совершенно быть доволен, если мне случится от душ,и сказать: «Да будет его воля» — мне становится легче.

    Поместив детей, вероятно Настинька сюды приедет. Ей здесь бу­дет по-моему не дурно; ей нельзя будет так покойно и беспечно жить здесь, как жила она в Покровском, но для нее это будет не без поль­зы; здешние дамы имеют позволение три раза в неделю и кроме этого, когда они болыны, видеться с мужьями у себя дома; в другое время мужья живут в тюрьме и жены, есть ли хотят их видеть, при­ходят к ним в нумера. По приезде Настиньки сюда она найдет по­мещение в доме у Катерине Ивановне, а там посмотрим, как ей будет

    лучше устроиться. Анна Васильевна, которая в июле отсюда уезжает 6, нанимает квартиру, но эта квартира очень далеко от тюрьмы и очень неудобна. Анна Васильевна жестоко в ней простудилась, два месяца совершенно была глуха, но теперь ей немного лучше.

    Александра Григорьевна и другие советуют мне приняться за строение дома. Я думаю, приступить к этому удобнее будет по при­езде Настиньки. К тому же для этого нужны деньги, которых у меня теперь нет, а занимать я боюсь и, признаюсь, не охота. Переход в Петровское спутал меня немного в расчетах моих; необходимо при­нужден я был сделать несколько прежде непредвиденных издержек и со всем этим я ничего не должен, или по крайней мере очень немного Сергею Петровичу, рублей с тридцать и в артель за текущий гол 160 из 500 р., которые я подписал на нынешний год, за прошлый год внес все 600 р. Здесь подписывают и дают в артель всякий кто что может; две трети принадлежащих к артели ничего не получают и поэтому ничего дать не могут, но им также жить надобно, и они живут. Содержание каждаго стоит 500 р., и по этому вы видите, да­вая 500 р., я даю ровно столько в артель, сколько стоит мое и каж­дого из' живущих в тюрьме содержание. Казенных мы получаем шесть копеек в день.

    Я вам уже сказал, что я вообще живу очень уединенно, скучать мне некогда. Все эти годы я читал, думал, сколько могу, многому учился в надежде, что как-нибудь неожиданно мне случится быть по­лезным для детей. До сих пор меня утешает относительно их одно. Несмотря на сопротивление всего и всех, я не разлучил их с матерью; меня в этом никто не понимает; я это предвидел, предвидел также и то, что, оставляя Настиньку в России, ее положение должно быть не только неприятно, но, я уверен, во многих отношениях очень за­труднительно. Может, со временем сама Настинька и дети, когда они вырастут, будут уметь оценить все это.

    Что вам сказать еще о себе. Телесно, говорят, я не очень постарел за эти годы, седых волос, однако, много прибавилось. Душевно не только не постарел, но, как мне кажется, право, помолодел: иногда так светло, как прежде никогда не бывало. Ну вот, я пустился опять

    болтать и чувствую, что есть ли бы попустить себя, то я долго бы не кончил, а кончить надо. Простите, любезный мой друг матушка, очень крепко вас обнимаю. Если Настинька еще не уехала, начните с нее и очень ее за меня обнимите. Обнимите за меня Вечеслава и Евгения — попросите их от меня вести себя порядочно и если чему учиться, то учиться прилежно, вообще все, что они делают, старать­ся делать сколько возможно порядочнее...

    Обнимите за меня Алексея Васильевича и Пелагею Васильевну. Поклонитесь Катерине Сергеевне, Катерине Васильевне, Шеремете­вым, Тютчевым, Анне Захарьевне. Обнимите Катерину Гавриловну, Николая Васильевича, всех их детей, Татьяну Андреевну, Анну Анд­реевну, сестриц моих7, когда их увидите, Настеньку Крюкову. Осо­бенно поклонитесь от мен*я милым моим Чаадаевым и пишите мне иногда об них. Поклонитесь также Лизавете Дмитриевне Щербато­вой и Наталье Дмитриевне Шаховской, напишите мне об Иване Дмит­риевиче 8, я давно ничего об нем не ынаю. Поклонитесь Михаилу Александровичу Салтыкову и Наталье Ивановне. Если увидите когда Граббе, скажите ему, что я вспоминаю с благодарностью часы, которые я проводил с ним вместе. Якову Игнатьевичу, Наталье Матвеевне, Павлу Матвеевичу Малышеву, Степану и всем моим покровским зна­комым поклонитесь.

    Что делают мои знакомые в Жукове? Простите еще раз, любез­ный друг. Я обещал Прасковье Николаевне, что вы ей, вероятно, не откажете угол и кусок хлеба в Покровском, а естьли это не удобно, то поместите ее в Шереметев скую или какую другую богадельню. Она человек старый и больной, к тому же такие име­ла в свою жизнь испытания, что наверно имеет право на ваше попечение.

    Я все говорил вам о себе и почти ничего о трех знакомых моих здесь дамах. Здоровье Натальи Дмитриевны очень разрушилось, не­сколько раз она была при смерти, чем это кончится, бог знает. Але­ксандра Григорьевна некоторое время также очень нездорова, но у нее есть утешение — девочка — самое прелестное существо, какое можно только видеть йа этом свете. Добрая Катерина Ивановна очень

    И. Д. ЯКУШКИН (слева), П. С. БОБРИЩЕВ-ПУШКИН, М. К. КЮХЕЛЬБЕКЕР

    в Петровском Заводе (1830-е годы).


    счастлива, здоровье ее в Сибири поправилось. Она занимается своей Сашинькой беспрестанно и к тому же так благоразумно, что Сашинь- ка теперь уже премилое дитя и наверно будет иреблаговоопитанная девушка.

    Еще раз, любезный друг, всех вас обнимаю. Если вы получите это письмо, то пришлите мне полные сочинения лорда Байрона по Англенски, парижское издание, которое стоит 25 р., и пришлите в переплете.

    Прилагаемые при сем письма, я уверен, вы как возможно доста­вите 9.

    55.   П. Я. ЧААДАЕВ —И. Д. ЯКУШКИЫУ1

    19 октября, 1837.

    Тому год назад, мой друг, что я писал к тебе; это было в то самое время, как мы узнали, что вы скоро будете перемещены и что вперед можно будет с вами переписываться. Я тебя скромно поздравлял с этим видоизменением в твоем положении и просил тебя дать нам о себе известий. По несчастью, это письмо затерялось два раза самым странным образом: в первый раз по милости ревни­вой любви твоей свекрови, страстно берегущей монополию твоей дружбы, во вто­рой — вследствие случившегося со мной в это время приключения, которое я тебе поскорее перескажу, чтобы с этим сразу покончить и очистить совесть2. Дело в том, что с некоторого времени я начал писать о различных религиозных предметах. В продолжение долгого уединения, наложенного мною на себя по возвращении из-за границы, то, что я писал, оставалось неизвестным; но как только я покинул мою Фиваиду и снова появился в свете, все мое маранье сделалось известным и скоро приобрело тот род благосклонного внимания, который так легко отдается зсякому неизданному сочинению. Мои писанья стали читать; их переписывали; они сделались известны вне России, и я получил несколько лестных отзывов от некоторых литературных знаменитостей. Некоторые отрывки из них были переведены на русский язык; появилась даже серьезная книга, вся исполненная моими мыслями, которые мне откровенно и приписывали.

    Но вот, в один прекрасный день, один московский журналист, журнал кото­рого печально перебивался, усмотрев, не знаю где, одну из моих самых горячих страниц, получил, не знаю как, позволение цензора и поместил ее в свой журнал. Поднялся общий шум; издание журнала прекращено, редактор сначала потребо­ван в» Петербург, потом сослан в Вологду; цензор отставлен от должности, мои

    17   И. Д. Якушкин
    бумаги захвачены, и наконец я сам, своей особой, объявлен сумасшедшим... 3 и по особенной милости, как говорят. Итак, вот я сумасшедшим скоро уже год, и впредь до нового распоряжения. Такова, мой друг, моя унылая и смешная исто­рия. Ты понимаешь теперь, отчего мое письмо до тебя не дошло. Дело в том, что оно приняло совершенно другую дорогу и что я его больше не видал. Я, впрочем, льщу себя надеждой, что оно не совсем осталось без плода цля тех, к кому оно попалю законной добычей, потому что, если я не ошибаюсь, в нем заключались вещи, годные для их личного вразумения ‘К Поговорим теперь о другом.

    Тебе, без сомнения, известно, что твоя двоюродная сестра5 от времени д-с времени показывает мне твои письма; твоя свекровь, когда на меня не дуется, также сообщает мне те, которые ты к ней пишешь: стало быть, я довольно знаю о всем, что до тебя касается. Я знаю, с каким благородным' мужеством ты сно­сишь тяжесть своей судьбы; я знаю, что ты предаешься серьезному изучению, и удивляюсь многочисленным и твердым знаниям, приобретенным тобою в ссылке. Не могу тебе выразить, сколько я всем этим счастлив и сколько я горжусь, что так хорошо тебя угадывал. Есть старое изречение, мой друг, несколько, впрочем, отзывающееся язычеством, а именно, что нет прекраснее зрелища, как зрелище мудреца в борьбе с противным роком; но меня еще более увлекает исполненный ясности взгляд, который ты устремляешь на мир из своего безотрадного одино­чества. Вот чего высокомерная древность не имела открыть — и что верный ум естественным образом находит в наше время.

    Однакоже, хоть я и не знаю, какие теперь твои религиозные чувствования, но, признаюсь тебе, не могу поверить, чтобы к этому душевному спокойствию ты пришел путем того оледеняющеро деизма, который исповедывали умы твоей категории тогда, когда мы расстались. Изучения, которым ты с тех пор отдавал­ся, должны были тебя привести к серьезным размышлениям над самыми важны­ми вопросами нравственного порядка, и невозможно, чтобы ты окончательно, остался при том малодушном сомнении, дальше которого деизм никогда шагнуть не может. К тому же естественные науки в настоящее время далеко не враждебны религиозным верованиям; поэтому я ласкаю себя надеж дой^ что ясность твоего понимания скоро даст тебе увидеть те истины, к которым они тяготеют.

    Я даже должен тебе сказать, что в том затерянном письме, о котором я тебе сейчас говорил, я уже себе позволил, по случаю книги Беккереля, которая должна была сопровождать это письмо, мимоходом заметить тебе, что все недав-' ние открытия в науке а открытия по части электричества в особенности служат к поддержке христианских преданий, подтверждают космогоническую систему биб­лии. Когда-нибудь мы опять воротимся к этим предметам, но до того я бы хотел знать, известны ли тебе сочинения Кювье, потому что ничто не может нам слу­жить лучшею точкою отправления в наших философских рассуждениях, как его геологические труды. В первый раз, как будешь ко мне писать, скажи мне об этом.

    Прошу у тебя извинения, мой Друг, в том, что это первое мое письмо все наполнено моими обычными помыслами (preoccupations), но ты понимаешь, что в теперешнее время мне труднее чем когда-либо освободиться от влияния идей, составляющих весь интерес моей жизни, единственную опору моего опрокинутого' существования. Я далек, однакоже, от мысли навязывать тебе свои мнения; мне- известен склад твоего ума, и я очень хорошо знаю, что ни годы, ни размышления, ни опыт жизни, по которой прошло неизмеримое бедствие и неизмеримое по­учение, не в состоянии существенно видоизменить ум, подобный твоему; но я знаю также, что время, в которое мы живем, слишком проникнуто тем возрож­дающим током (fluide regenerateur), который произвел уже столь удивительные результаты во всех сферах человеческого. знания, чтобы твой ум, как бы он ни был географически удален от всяких очагов умственного движения, мог остатьсяг совершенно чуждым его влиянию.

    Ты, как только мог, следовал за ходом современных идей:' пробегаемая тобою орбита, несмотря на всю ее эксцентричность, все-таки определяется законом всемирного тяготения всех предметов к одному центру и освещается тем же са­мым солнцем, которое сияет на все человечество: стало быть, ты не мог много отстать' от остального мира. Но как бы то ни было, конечно, -в одном ты будешь одинакового со мною мнения, а именно, что мы не можем сделать ничего лучшего, как держаться, сколько то возможно, в области науки; в настоящее время мне ничего больше и не надо. Прощай же, мой друг.

    56.   И. Д. ЯКУШКИН — А. В. и В. И. ЯКУШКИНЫМ 1

    1838. Ялуторовск. 3 июня.

    Вчера получил я твое письмо от 25 апреля, дорогой друг; оно где- то застряло, так как мамино 2 письмо от 8 мая из Покровского я по­лучил раньше. Однако в данном случае, как и во многих других,—. лучше поздно, чем никогда.

    К сожалению, я не могу разделить твое восхищение Шведенбор- гом3; я его почти не знаю,— разве только, что он мечтатель, обла­дающий несколько необычным даром заставлять мечтать других. Если ты принадлежишь к такого рода людям, я в этом ничего плохого не нахожу. Это меня убеждает в том, что у тебя еще не закончился период прозябания4. Кто-то сказал, что сон — это тоже жизнь. Тем более можно было бы сказать, что и мечта есть жизнь.

    Мне кажется, что я совершенно прав, утверждая, что ты не так уж мертва, как ты иногда заявляешь. Вполне естественно, что в усло­виях, в которых ты находишься, ты сохранила всю свежесть своих чувств. Растения, которым не дают цвести, дольше других остаются зелеными pi свежими. После цветения наступает смерть. Точно так же удовольствия постепенно разрушают душу человека и в конце кон­цов оставляют пустоту, которую ничем нельзя заполнить. К несча­стью, слишком часто смешивают удовольствия с благополучием и со­вершают при этом столь же грубую ошибку, смешивая физическое наслаждение со здоровьем. Это вроде того, как если бы кто-нибудь, страдая от жары, проглотил стакан ледяной воды; испытав, конечно, большое наслаждение, он, вероятно, получил бы при этом самую на­стоящую чахотку.

    Не могу не поздравить тебя с тем, что в твои годы у тебя сын — поэт, пишущий к тому же совсем не плохие стихи, принимая во вни­мание, что это, как ты говоришь, его первый опыт.

    Ни мама, ни ты, ни Вечеслав не пишете мне ничего о Евгении; не болен ли он? Обнимаю тебя от всего сердца, дорогой друг. Поце­луй за меня детей 5.

    Письмо твое, мой милый друг Вечеслав, от 25 апреля начинается извиненьем, что ты давно не писал ко мне; если бы мне и вздумалось по этому случаю сколько-нибудь взыскательным быть, то и тут при­шлось бы моей взыскательности перед могучим словом «простите ме­ня» посторониться. Точно — для меня радость получать ваши письма, с некоторого времени каждое из них более или менее обличает какой- нибудь новый в вас успех, и если бы переписка наша могла прийти в надлежащий порядок, то и для вас, как мне кажется, она была бы не без пользы. Польза эта для вас теперь не может быть совершенно ощутительна и, чтобы поверить ей, вам приходится пока поверить мне в этом деле на слово, а труд всякий раз собраться с мыслями и изложить их сколько-нибудь порядочно, не подлежит никакому со­мнению; но ты собственным опытом мог убедиться, что в твоем воз­расте труд щедро вознаграждается. Последний этот год ты провел
    не без труда, зато посмотри, как ты теперь порядочно выражаешься по-русски не только прозой, но даже и в стихах. Стихотворение твое Мотылек прочел я не раз и точно с удовольствием; как первый опыт, оно очень удачно и некоторые в нем стихи во всяком случае были бы не дурны. С твоей стороны — еще небольшое усилие, и русское слово будет у тебя как дома; но чтобы дать ему простор, надо еще много трудиться, что ты, вероятно, и сам знаешь. Вы так давно ни слова мне не пишете об учебных ваших упражнениях, что я совер­шенно потерял нить вашим занятиям; при первом случае потрудись подробно описать мне, чему вы теперь учитесь и до какой степени : успеваете © каждом предмете вашего учения. Прости, мой милый друг, душевно тебя обнимаю, обними за меня маменьку и брата,

    Иван Якушкин.

    57.   И. Д. ЯКУШКИН —А. Ф. БРИГГЕНУ1

    1838.   Ялуторовск. 15 декабря.

    Я ничего не имел против того, дорогой Александр Федорович!, что вы задержали мои книги, полученные мною около трех недель тому назад. Я сейчас же написал вам, чтобы сообщить вам об этом, но тот, кто должен был переслать вам мое письмо, не соизволил этого сделать. И вот я снова пишу вам в надежде, что кто-нибудь из обитателей вашего благословенного городка захватит мое письмо на обратном пути из Тобольска.

    Как вы знаете, я разделяю ваше восхищение Мильтоном. По-мое- му, его «Потерянный рай» —одно из лучших произведений новей­шей литературы. Думаю, что и в древней литературе, столь богатой пластическими образами, вряд ли найдется образ, подобный образу Сатаны. Несмотря на величие, которым наделяет его поэт, он уди­вительно верен и вполне доступен пониманию человека. Я не читал «Возвращенный рай» и, вероятно, никогда его не прочту. По-моему, нет ничего скучнее поэтического произведения, не порожденного
    священной искрой вдохновения и не возвышающегося над уровнем посредственности, а вторая поэма Мильтона этим именно и известна.

    Очень вам благодарен за любезное предложение посылать мне ваши книги. В настоящее в^ремя я им не воспользуюсь. Я начал много разных дел и мне хочется их кончить.

    В юности я немного занимался метафизикой, но это было так давно, что я не уверен, смогу ли я теперь понять такого рода произ­ведение. Сейчас я целиком погружен в естественные науки2, так что мы с вами смогли бы дополнить дуализм мышления и опыта, без которых, как вы весьма правильно говорите, не может быть спасения человеческому духу. Я знаю книгу Роско о жизни Лоренцо Медичи. Это очень хорошее произведение, но я все же предпочитаю книгу о Льве X того же автора 3. Ваш проект заняться переводом на русский язык я считаю превосходным 4. У нас перевести хорошую книгу рав­носильно заслуге написать книгу в другой стране.

    Здесь нет , никого, кто мог бы точно указать место погребения Враницкого. Поэтому мы не могли до сих пор поставить хотя бы небольшой памятник нашему покойному товарищу. Во всяком случае, если мы найдем его могилу,— а это может быть не раньше весны,— мы не преминем сообщить вам об этом. Возможно, что нам не раз­решат указать на могиле имя государственного преступника. В таком случае, думаю, можно будет возложить на нее большую, хорошо об­тесанную каменную плиту. Это не представляет никакого затруднения и вполне отвечает нашим возможностям.

    ■ Мне писали из Тобольска, что Нарышкин, Назимов и Лорер про­изведены в унтер-офицеры. Одоевский все еще солдат, так как по болезни не мог участвовать в походах прошлой осенью. Ни слова не пишут о Лихареве и Черкасове.

    Прошу вас передать горячий привет Петру Николаевичу и по­клон Ивану Федоровичу. Господа вам' кланяются, а я сердечно жму руку.

    58.   И. Д. ЯКУШКИН —И. И. ПУЩИНУ1

    1839.   Ялуторовск. Декабря 15-го.

    Наконец, я получил давно поджидаемое письмо ваше, мой милый и любезный Иван Иванович. Может быть, мне бы следовало первому написать к вам, приветствуя вас как соседа в Западной Сибири, но я должен признаться, что приветствие это было бы не совсем чисто­сердечно. Бог знает почему, я вообразил себе, что вы будете посланы в Ялуторовск и даже долго не хотел верить назначению вашему в Туринск2. Теперь изъявлять вам мое сожаление о том, что мы не вместе, было бы совершенное ребячество и потому об этом ни слова более.— Очень понимаю, что для вас должно быть странно из четыр­надцатого нумера вдруг очутиться как будто на белом свете и хло­потать о приюте для себя, но со временем, я уверен, вся житейская часть придет у вас в порядок и вы опять усядитесь покойно в кресла, безбоязненно ожидая будущность, в каком бы наряде ей не вздума­лось посетить вас.

    Одно из чистейших для меня удовольствий, конечно, состоит в возможности верить неизменности людей хорошо мне знакомых и, заочно отгадывая их во всевозможных обстоятельствах, я кажется не совсем живу с ними розно. Вероятно от Анны Ивановны вы получае­те письма так же часто, как получали их в Петровском, с той только разницей, что они теперь доходят до вас месяцем скорее. Я слыша от Свистунов а, что брат ваш Михаил Иванович женился; пишет ли он к вам? Пишет ли к вам Андрей Евгеньевич Розен? изо всех Кур­ганских он один, с которым я здесь не видался; отправившись на Кавказ по болезни своей, он не заезжал в Тобольск; теперь он давно со всем своим семейством должен быть дома.

    В последний раз Трубецкой писал ко мне от 20-го Октября; они пока всей семьей живут в одной избе в Оёке и строят временное по­мещение для себя; — весной вероятно приступят к постройке дома. Кажется, они получили решительный отказ относительно перемещения их в Западную Сибирь.

    О женидьбе Александра Михайловича Муравьева я до сих пор ничего не знаю положительного ни из Оёка, ни из Москвы, ко мне ничего об этом не пишут.

    Может, вы знаете, что Елизавета Петровна нынешним летом опять была в деревне у своей матери; на возвратном пути она пробыла дней десять у княгини Голицыной под Москвой, а приехав на Кав­каз, занемогла очень опасно, но, по последним известиям, ей было лучше. Михаил Михайлович также был опасно болен горячкой, но на этот раз и он ускользнул из-под когтей чудовища, которое не по­щадило бедного Одоевского.

    Одоевский умер на руках Загорецкого и Игелыитрома и похоро­нен на берегу Черного моря.

    Лорер, кажется, имеет надежду получить отпуск и побывать у брата своего в Херсонской губернии.

    Черкасов также видался со своим братом, который для этого на­рочно приезжал на Кавказ. Вообще существование кавказских наших товарищей по сравнению менее единообразно нашего 3 в Сибири, но не подумайте, однако, чтобы я им завидовал; всякий раз, что слышу об них что-нибудь хорошее, от души за них радуюсь, а для себя соб­ственно ^не только желать их участи, но чего бы то ни было истинно не смею и за то, что есть, слава богу.

    Из дому я получаю до сих пор известия довольно благоприятные, а здесь мы живем мирно и довольно покойно; все трое моих това­рищей 4 живут в собственных домах, один я только бобыльствую, не имея ни малейшей заботы о хозяйстве, которое у меня ведется как будто по щучьему велению. Описывать вам подробно образ моего здесь существования я не буду, все это вы. знаете из писем моих к Катерине Ивановне, из разговоров с Свистуновым. Прошу вас сделать мне одолжение, сказать мое усердное почтение вашим дамам и поклониться от меня товарищам5. Матвей Иванович благодарит вас за память и очень вам кланяется, а я, мой любезный Иван Ива­нович, очень крепко вас обнимаю, будьте здоровы и телом и душой.

    Иван Якушкин.

    59.   И. Д. ЯКУШКИН — И. И. ПУЩИНУ 1

    1840.    Ялуторовск. Марта 6.

    В декабре я писал к вам, мой милый и любезный Иван Ивано­вич, и до сих пор от вас ни строчки в ответ на мюе письмо; но, может быть, за это время и вы отправили ко мне листок, который как-нибудь затерялся, и вы также ждете ответа на него. Чтобы оправдать ваше молчание, как вы видите, я позволяю себе предполо­жения даже невероятные. Как-то вы устроились в Тур иноке и каково ваше телесное и душевное здоровье; несчастие, постигшее Василия Петровича и его семейство, несомненно, омрачило ваш тесный круг. Внезапное известие о кончине Камиллы Петровны всех нас здесь очень опечалило. Василий Карлович и Ентальцевы, познакомившись с ней во время пути ее в Петровское, сохранили к ней какое-то осо­бенно приятное чувство.

    На-днях мы имели письма от Трубецких; всю зиму они помеща­ются с детьми своими в двух тесных комнатах и только весной думает Сергей Петрович приступить к постройке дома, но родные их из Петербурга не советуют им прочно устраиваться в Оёке.

    Каролина Карловна в проезд свой через Ялуторовск передала нам добрые вести о здоровье Нонушки, которое, кажется, положительно улучшилось в Урике; она оставила всех здоровыми2.

    Как проводите вы время в Туринске и чем занимаетесь особенно? Наверно не географией. Помните ли общий наш труд над картой, которую вы прозвали рыбой и которая в самом деле имела несколько вид осетра 3. По этой части с тех пор, как расстался с вами, я мало упражнялся, начертил только три глобуса, из которых два отправил в Москву, а третий послужил мне для опыта над шестилетней девоч­кой. Первый этот опыт совершенно удался, маленькая наша ученица знает теперь всеобщую географию, конечно, лучше, нежели кто-ни­будь в Тобольской губернии, не исключая и самых ее учителей; впро­чем, при этом мое дело было только распорядиться насчет порядка ученья4, а непосредственным преподавателем был Матвей Иванович.

    Летом исключительно я занимаюсь ботаникой, с ранней весны до глубокой осени скитаюсь по окрестностям Ялуторовска и собираю травы; один травник отправил я к моим детям, а другой, собранный мною в прошлом году, состоящий более нежели из трех сот растений, подарил я Свистунову; он также думает заняться травознанием. Для меня вся прелесть этой науки состоит в том, что, занимаясь ею, не­обходимо быть ежедневно и много на воздухе. Под чистым небом живется как-то удобнее, нежели под кровлей. Если бы мы были с вами в одном месте, то я никак не ручаюсь, чтобы вы не приняли участия в ботанических моих набегах и как бы это было полезно для вашего здоровья; но вот я скоро и при конце, на четвертой странцчке этого листка, и потому на этот раз время кончить. Простите, мой ми­лый и любезный Иван Иванович. Прошу вас поклониться от меня товарищам и сказать мое усердное почтение Прасковье Егоровне. Все вас здесь очень помнят и сохранили к вам искреннее ч)7вство уважения.

    Иван Якушкин.

    60.   И. Д. ЯКУШКИН —И. И. ПУЩИНУ1

    1841. Февраля 15-го [Ялуторовск].

    Дней десять тому назад я получил письмо ваше от 17 генваря, мой милый и любезный Иван Иванович; вы пишете, что слава богу, и вы и Марья Петровна здоровы; но я вам признаюсь, что я все- таки опасаюсь за старушку; первые минуты горя никогда не бывают так чувствительны, как следующие за ними, ai в ее года немного надо, чтобы переполнить чашу печали; я опять-таки скажу, какое счастье, что вы теперь в Туринске, и какое счастье, что дети к вам привя­зались; два года тому назад вы, конечно, не могли полагать, что наживете себе семейство таким печальным образом2. Помоги вам бог успокаивать старушку и хоть сколько-нибудь ее внучатам заме­нить родителей. Все это время очень часто вспоминал об вас и об Марье Петровне, и об ваших детях — вы не поверите, какая иногда
    тоска подумать, что мы с вами так близко один от другого и вместе так далеко; может быть, это и ребячество с моей стороны, но вы наверно меня за это не осудите.

    Поклоны от вас, рукопожатия, почтения и прочее все роздал по принадлежности. Весталке также отнес благодарность от Маши за кружечку. Евгения от вас поцеловал, мы с ним рассорились и он все эти дни ко мне не ходит.

    Вы просите, чтобы я сказал вам что-нибудь о чудесном моем лечении, видно это [?] крепко зацепило ваше любопытство и, при­знайтесь, привело вас немного в соблазн. Что бы вы сказали, взгля­нув на мок} больную, и вольно же вам было не взглянуть на нее; ваши красавицы — мои хозяйки, в день вашего отъезда при вас вы­пили полстакана очарованной воды. В это время Олинька была вни­зу; выпивши воду, она покатилась как мертвая на подушку и вы­ронила из руки стакан. Вы кажется также в это время сходили вниз; вам стоило бы только отворить дверь в маленькую комнату, и вы бы там увидели спящую красавицу не только в Ялуторовске, но и где бы то ни было. Встретивши ее. вы наверное на нее загляделись бы; в день вашего отъезда я ее не видал, но вечером Родивоновна мне донесла, что после сна больной стало гораздо лучше; она не чув­ствовала ни тошноты, ни головокружения, которые так решительно заставили в этот день обратиться к моим чарам; странно, что эта девушка, конечно, самая скромная и самая пристойная из дев ялу­торовских, без зазрения совести ходила ко мне восемь месяцев еже­дневно и теперь продолжает ходить довольно часто; правда, что мы с ней видаемся всегда в присутствии ее тетки, но про это, кроме нас троих, вероятно, никто не знает. Вот как заговорился с вами о моей больной красавице; вы сами меня вызвали на эту болтовню и поэтому не взыщите.

    На той неделе, как мы с вами расстались, я получил письмо от Катерины Ивановны и Сергея Петровича; они и дети их здоровы; они пишут ко мне, что всеми силами стараются привести свою еже­дневную жизнь в порядок. На неделе я получил письмо от Каролины Карловны из Красноярска от 15 генваря; 16-го они полагали выехать
    оттуда. Давыдов и Митьков здоровы, а Спиридова они не видали; во время их проезда через Красноярок он закупал хлеб в округе. По приезде в Иркутск они обещали написать ко мне. Вероятно, вы уже знаете о рождении Никиты Александровича Муравьева — более никаких известий с востока мы здесь не имеем.

    О Кавказе почти ничего не знаю; только писали ко мне, что у Михайлы Михайловича все глаза болят и что он никак читать не может. Лизавета Петровна весной собирается опять в отпуск. О Степ[ане] Михайловиче] Семенове на-днях слышал, что он здоров. Новый курганский исправник Мерный, который гостил у него че­тыре дня в Омске, привез это известие. Вероятно, он ни к кому из нас не имел поручений, потому ни у кого из нас и не был. Оно и дело.

    Кажется, при вас были здесь брат и сестра девушки, на которой Свистунов было помолвился. Они изъявили своим знакомым сожа­ление, что сестру их выдают за чахоточного старика, которого она нисколько не любит. Матвей Иванович, узнавши об этом, настрочил письмо к Свистунову, в котором поздравлял его как с счастьем, что угрожавший ему брак не состоялся, исчисляя ему все неудобства же­ниться в его годы на своевольной молоденькой девочке й вместе с этим, особенно в нашем звании, вступить в тесные связи с Дурен - новым, объявленным взяточником и вором3. К счастью или к не­счастью, но это письмо не попало в Курган, а вчера мы узнали, что Свистунов опять сблизился с бывшей своей невестой и что он на ней женится весной; — вот вам все наши внешние известия.

    О внутренних сказать остается не много. По отъезде вашем все опять вошло в колею: Матвей Иванович отправил просьбу к губер­натору о разрешении ему приехать в Тобольск лечиться, при ней отправил также свидетельство врача о' том, что он подлинно болен. Отец Стефан, если его отпустят, собирается вместе с Матвеем Ива­новичем в Тобольск. Рубашку и сапожные щетки, забытые Завьяло­вым, доставлю вам при первом удобном случае, а газеты Матвей Иванович отправит к вам с будущей почтой; вы уже потрудитесь достать их из Тобольска, где наверно их задержат; вообще они там
    действуют весьма не исправно; получивши [письмо?] ваше с Завья­ловым, они отправили ко мне все письма, которые тогда случились, а с последней почтой опять ни одного письма не прислали. Ципоцкий также получил книги, отданные еще при вас в отделение, только с пюдпрошедшей почтой. Старик Жилин еще не имеет ответа на прось­бу, отправленную им к губернатору о выдаче ему денег, следуемых за время его подсудимости.

    Имеете ли вы ответ из Тобольска по делу, вам известному. Не спешите пересылкой рисунков и рукописей, они здесь нам не к спеху. За недостатком места на этой страничке, прошу вас принять гуртом поклоны, почтения и дружеские приветствия, которые каждый из на­шего здесь семейства просил передать вам; поклонитесь от меня то­варищам и скажите мое почтение Марье Петровне и Прасковье Его­ровне. Очень крепко вас, мой любимый друг, обнимаю; еще раз пре­большое вам спасибо, что вы заехали 4.

    До сих пор я не очень знаю, удастся ли мне; очень желалось, чтобы они побывали у вас.

    Ha-днях Фонвизины переслали мне образок, который должна была доставить мне монашенка из* России. При этом образке от них 5 ни слова, но на обвертке, в которой он был запечатан,— строки ва­шего почерка, и как же вы думаете: «Зачем-то странники узнали»; не случайно ли это?

    Мне при случае пришлите нам прописей6. Магнетизм и приклю­чения Свистунов а останутся между нами, как это само собой разу­меется.

    7    февраля 7.

    Сейчас Федосей Федорович [Федотыч?] принес мне копию с ма­нифеста, о котором мы с вами так много толковали — по-моему, это прусский водевиль, переделанный на русские нравы, но со всем тем постановление это может иметь очень хорошие последствия — по край­ней мере я себя в этом уверил 8.

    От Свистунова было сегодня письмо, в котором он уведом­ляет Матвея Ивановича о примирении с своей невестой и что он
    решительно через два месяца на ней женится. Можно подумать, что он разыгрывает комедию
    le depit amoureux9 и что ему судьбой предна­значена роль жениха, а не мужа; я и теперь не уверен, что женитьба ему удастся. Об ответе Черепанова я пока помолчу — все оно вернее.

    Сегодня был у меня Жилин; о;н не забыл обещание ваше сделать его смотрителем, а теперь это невозможно по его чину. Он произве­ден в губернские секретари и представлен в коллежские; лишь бы попасть нам с ним в старшие в Ялуторовске, а там уже наверно на­делали бы чудес по учебной части.

    Простите, мой милый друг, будьте здоровы. Крепко вас обнимаю. Фед. Фед., который теперь сидит у меня, просит сказать вам его почтение; больше сказать нечего.

    61.    И. Д. ЯКУШКИН —И. И. ПУЩИНУ1

    1841. Февраля 2-го [Ялуторовск].

    На прошедшей неделе я писал к вам, мой любезный Иван Ива­нович, и тотчас по отправлении моего письма получил от вас посылку, которую мне доставили в совершенной исправности. ГутинЬка благо­дарит вас за прописи; учебный наш комитет определил ей упражнять­ся по оным без1 отлагательства, хотя вы сами и не очень ими до­вольны — истинный художник никогда не бывает доволен? собствен­ным произведением. Присланные вами книги по прочтении сообщу Матвею Ивановичу; старики наши, не думаю, чтобы стали читать их; во всяком случае они наверио, прочтя эти книги, не помолодеют. Юноше Ципоцкому также не знаю, придстало ли читать «Aime Martir»; у него какая-то необыкновенная способность видеть иные вещи в превратном виде. Я иногда истинно раскаиваюсь, что давал ему читать Тиера, который жестоко раздражил мозг юноши. По отъ­езде вашем из Ялуторовска он* чуть-чуть не расстался навсегда с Матвеем Ивановичем вследствие разговора между ими о французской революции; что его до сих пор спасало и, вероятно, спасет впредь от больших глупостей — это предоброе его сердце, которое у него
    несравненно более в порядке, нежели голова; впрочем, и то сказать, ему не с большим двадцать лет, а в эти годы — горе юноше, у кото­рого голова умнее сердца. Он в вас по уши влюблен, и эту любовь я ставлю ему в достоинство.

    Ложась спать всякий вечер, я прочитываю несколько страничек из «Aime Martir»; первую часть кончил; как вы видите, я этой кни­гой лакомлюсь, и она, точно, написана пребойко и премило. Жаль, что сочинитель ее не всегда руководствуется строгим разбором соб­ственных своих рассуждений, которые часто у него, не имея никакого основания, носятся по воздуху, как мыльные пузыри. Красивые, бле­стящие, но все-таки определенные исчезнуть, не оставя по себе ника­кого следа.

    Семена до сих пор не доставил кому следует и именно потому, что я представил себе какую-то обязанность разделить их между Марьей Константиновной, Александрой Васильевной и Юльаной Федоровной и только вчера, перечитавши последний ваш листок, понял, что все эти семена, за исключением цикории, следуют Але­ксандре Васильевне; но бумажные мешочки уже сделаны, надписаны и наполнены семенами для Марьи Константиновны и Юльаны Фе­доровны; мать последней ожидает их с нетерпением. Старушка эта, которая [нрзб.] вас, наоборот, стариков наших поразила своей све­жестью, очень любит цветы, и я не могу отказать себе в удоволь­ствии доставить ей возможность заниматься, как здесь говорят, са­дами, то-есть поставить на окнах несколько горшков с цветами. Родивоновна моя решительно в Ирбит не едет; причиной этому может быть отчасти родившийся у нее бык, за которым она ухаживает со всей нежностью матери.

    С прошедшей почтой 54 № «Debats» к вам отправлен; на-днях Матв[ей] Иван[ович] опять получил кучу нумеров от Свистунов а, ко­торый по прочтении перешлет к вам.

    Простите, мой любезный друг, душевно и очень крепко вас об­нимаю; все наши благодарят вас за память и усердно вам кланяются. Поклонитесь от меня товарищам и скажите мое почтение Прасковье Егоровне и Марье Петровне. Каково-то здоровье бедной вашей
    старушки; я как-то за нее опасаюсь и от чистого сердца порадуюсь, когда узнаю, что ей удалось сдать детей 2 кому следует.

    На неделе отец Степан получил разрешение приехать в Тобольск, которым он, кажется, намерен тотчас воспользоваться. Матвей Ива­нович с нетерпением ожидает возможности ехать лечиться и лечить Гутиньку, но, вероятно, он получит отпуск не прежде как недели через две.

    62.   И. Д. ЯКУШКИН — И. И. ПУЩИНУ1

    Февраля 22-го [1841.' Ялуторовск].

    Письмо мое не отправилось, как я полагал, что оно отправится две недели тому назад, и Ф. Ф. пришел сейчас сказать мне, что есть случай в Туринск; пользуясь им, я посылаю вам, мой любезный Иван Иванович, забытые вами рубашку и щетки.

    Сказать вам ни о себе, ни о ком из наших' ничего не имеется на этот раз, чего бы вы не знали. Приятель ваш Стефановский, кажется, продолжает все дремать; ко мне он решительно отправляет письма в две недели раз; подчас это бывает претошно, а податься некуда. От Жилина ничего не слыхать. Прокурор также не подает никаких при­знаков жизни. Вообще в Тобольске, кажется, пресонное царство. Матвей Иванович должен был сегодня отправить к вам по почте еще транспорт газет; на прошение ехать в Тобольск он еще никакого не имеет ответа, и я начинаю думать, что он его никогда не получит. Степан Яковлевича нет в городе; он по каким-то делам поехал в уезд; вероятно, он без Матвея Ивановича не поедет в Тобольск. От Фонвизиных я давно не имею писем. Но пора кончить мне, со­вестно- держать Ф. Ф., который у меня сидит и почти зевает. Душев­но и очень крепко вас обнимаю.

    Здесь есть слухи, как будто назначен начальник в отделение, ко­торым до сих пор управлял Степан Михайлович, но я все еще надеюсь, что это не справедливо.


    И. Д. ЯКУШКИН (с рисунка сепией. 1840-е годы).


    63.   И. Д. ЯКУШКИН —И. И. ПУЩИНУ1

    1*841. Марта 1-го [Ялуторовск].

    Третьего дня получил письмо ваше от 21-го февраля, мой любез­ный Иван Иванович; сам я писал к вам уже четыре раза, но не всякий раз мои письма к вам отправлялись; из этого вы можете видеть, что я не совсем виноват, если вы не имеете удовольствия часто разбирать мой почерк. Теперь пишу к вам с Степаном Яковле­вичем, который сегодня или завтра отправляется в Тобольск, а отту­да уже найдут случай переслать вам мой листок.

    Надежда ваша относительно возвращения Марьи Петровны в Симбирск с внучатами всех нас здесь очень порадовала. Дай бог, чтобы она скоро имела возможность доставить их к родным Ивашева, но поверите ли, что мне иногда горько вообразить-себе этих детей в Буинске2. Кажется, нет возможности, чтобы там имели к ним то внимание, какое им теперь оказывают в Туринске, и мне невольно представляется, что они посреди родных своих будут расти сиротами. Очень понимаю, что вы теперь занимаетесь с Машей более для того, чтобы знать ее, нежели для того, чтобы ее чему-нибудь обучить.

    С тех пор как Гутинька смотрит на ваши прописи, почерк ее совершенно изменился и очевидно улучшился. Очень жаль, что она не имеет возможности съездить в Тобольск полечиться.

    Матвею Ивановичу отказали на просьбу его приехать в Тобольск лечиться; нам привез эти известия приятель ваш Петр Дмитриевич Жилин, с которым я не видался; проезжая в Курган, он дал мне знать, что приехал и уехал не дождавшись меня: на возвратном пути он пригласил меня к исправнику, у которого остановился, а мне показалось непристойным посетить его [нрзб.] в доме чиновника поли­ции. Этот ваш приятель должен быть кажется ужасный чудак. Свадь­ба Свистунова отложена до будущей зимы по несовершеннолетию невесты и мне все сдается, что этой свадьбе не бывать.

    Вы почитаете себя счастливым, что окружены уродами женского пола; сколько мне припомнится, кривая ваша ученица с одной сто­роны не совсем дурна, и я уверен, что многие из наших либералов,

    18    И. Д. Якушкин

    будучи на вашем месте, давно бы обучили ее более нежели грамоте; дело в том, что в этом отношении вы не совсем либерал и слава богу; я никак не мог уговорить Родивоновну съездить в Ир бит; «скотолюбие в душе своей питая», ома никак не согласилась расстать­ся с своими телятами. Черкасовых, которых вы называете моими, я совсем почти не знаю, одну из них, может быть, именно Елену я видел в церкви и еще встретил ее один раз за городом на лугу с книжкой в руках. И если эта смирная дева — та, которая вам кажется недурною, по-моему, она совсем не пригожая. Женитьба Кучевского меня нисколько не удивила, но при этом случае я очень порадовался, что он не с Оболенским, а то пожалуй и доброго нашего Евгения Петровича уговорил бы жениться.

    Политические ваши странички к Олиньке очень меня позабавили* причем я не нарадуюсь на возвращение вашей юности и мне теперь кажется возможным, что мы с вами опять когда-нибудь вспеним за­здравный кубок.

    Но пора кончить, может Степ. Яковлевич сегодня едет и меня ожидает только. Простите, мой милый друг, душевно вас обнимаю; все наши здоровы, благодарят за память и пр. Прошу вас сказать мое почтение Марье Петровне, Прасковье Егоровне и поклонитесь от меня товарищам.

    Снежинский и относительно нас продолжает действовать очень неисправно; вот две недели сряду, как я не получал писем от своих.

    64.   И. Д. ЯКУШКИН — И. И. ПУЩИНУ1

    14 марта [1841. Ялуторовск].

    Вчера вечером получил и разобрал вашу грамоту от 7 марта, мой милый и любезный Иван Иванович. Долг платежем красен, и ваши перекрестные строки почти стоят моего нескладного почерка; очень рад, что получил их. Понимаю ваше наслаждение при посещении вас племянником и петербургским гостем и что беседа с этими людьми


    освежила вас лучше всякой [нрзб.]. Два дня тому назад проехал здесь Кузнецов из Иркутска в Москву; я едва имел возможность задержать его два часа в Ялуторовске, в которые мне почти не уда­лось сказать с 'ним десяти слов.

    Не могу опомниться после известия о том, как была принята К. К. 2 в Урике; представьте себе, что даже Кузнецов, этот marcliand et dandy 3, находит, что при этом случае Александр] Михайлович вел себя как мужик и Снрзб.] как сумасшедший. Несчастная [?] лавочка: торговцы в ней, ‘.приходя сами в ветхость и упадок, не только забы­вают о драгоценном товаре своем, но, кажется, еще всеми силами стараются истребить его ценность.

    Вы поверите, что последние эти дни мысленно я с вами почти не разлучался, беспрестанно думая о Востоке. С Матвеем Ивановичем мы знакомы и дружны 26 лет, но не всякий раз смею откровенно толковать с ним о семье, с которой вас и меня так сроднила тюрьма. От Катерины Ивановны и Сергея Петровича получил длинные письма от 19 февраля. К. К. живет пока у них и, кажется, была в Иркутске только на короткое время. В Урике Нонушка ей очень обрадовалась, но видела ее очень недолго — этот ребенок необыкновенно одарен врожденно прекрасными чувствами; несмотря 'да все недоброжела­тельство окружающих ее к К. К., она к ней выказывает искреннюю нежность и совершенно не детское участие; это меня очень порадо­вало. Вообще, кажется, К. К. за неожиданный для себя прием в Урике обязана непроходимым сплетням; все это и больно, и тошно.

    Вадковский, я уверен, будет очень доволен, увидевши себя на под­носе; он всякий день бывает часа на два у Трубецких и, кажется, очень огорчен последними происшествиями в Урике. Матвей Ивано­вич отправляет вам газеты через Тобольск, потому что от нас в Ту- ринск случаи очень редки; я даже думаю вперед, пользуясь попутчи­ками в нашу столицу, отправлять мои листки к вам через Михаила Александровича, а то в семействе вашей Весталки их иногда довольно долго задерживают.

    При первом удобном случае Гутинька непременно пришлет Маше образец искусства своего писать. И в Москве, и в Иркутске ожидают
    с нетерпением и участием решения судьбы ваших сирот 4. Вероятно, что прежде лета вы с ними не расстанетесь.

    За намерение ваше прислать камелию и несколько кустов клуб­ники премного вас благодарю. Я все эти годы воздерживался от садоводства, а нынешней зимой выписал, и мне уже прислали несколько яблонь и кустов разных растений; скоро придется все это сажать.

    Ципоцкому я было не хотел давать сочинение «Aime Martir» и от­кровенно объяснил ему причину моей цензуры; по этому случаю у нас с ним переговоры, вследствие которых решено, что книгу он прочтет, но не будет об йей ни с кем толковать. Кстати об «Aime Martir». Читая его сочинение, я все ожидал, что он что-нибудь скажет дельное о воспитании женщин и насилу догадался, что этот господин Aim6 Martir — идеолог и к тому же еще отличный либерал и потому от от него кроме воздушных замков и восклицаний против врагов его полку ничего ожидать не следовало. Правда, что пишет он очень хорошо, но кто же у них теперь хррошо не пишет. Некоторые из писем M-me du Devant прочел я с удовольствием, а другие письма крепко меня усыпили.

    Ципоцкому напомню о рисунках, которые он вам обещал. По воскресеньям и четвергам он иногда садится в угол и пристально на меня смотрит, когда я передвигаю шахматы с Васильем Карловичем; при этом случалось, что он вынимал из кармана карандаш и запис­ную книжку, но я как будто ничего этого не замечаю и вам даже не скажу, что я обо всем этом думаю.

    Простите, мой любезный друг, будьте здоровы и телом и душой; поцелуйте за меня ваших деток, скажите мое почтение Марье Пет­ровне и Прасковье Егоровне, товарищам поклонитесь от меня. Очень крепко вас обнимаю. Матвей Иванович, прочие и прочие дружочки вас приветствуют. Три почты сряду ни строчки не получал из дому, но за то вчера получил кучу писем; их безбожно долго держали в Тобольске.

    65.   И. Д. ЯКУШКИН —И. И. ПУЩИНУ1

    Марта 21 [1841. Ялуторовск].

    Третьего дня получил письмо ваше от 16 марта, мой милый Иван Иванович, а сегодня представился случай написать вам через То­больск. Как-то совестно не воспользоваться им и не написать к вам хоть несколько строчек. Вероятно, ,вы получите этот мой листок вместе с тем, который я вручил вашей Весталке тому назад почти две недели и который, как мне известно, она до сих пор к вам не отправила. Эта дева решительно^ не дает мне прохода с своей болезнью всякий раз, что может замучить меня, толкуя мне подробно о своих недугах, о том, что она кушает, чем, как и когда испражняется. Я пытался несколько раз объяснить ей, что все это не по моей части, что я в врачебном искусстве совершенный невежа,— труд напрасный; она и все ее семейство преуверены, что я лекарь, каких немного. Недавно мать вашей Весталки простодушно у меня спрашивала, хорошо ли она поступает, ставя себе мыльцо, когда у нее запор. Разумеется, что я одобрил придуманный ею способ принимать пилюли; бывает иногда все это очень смешно, а подчас очень тошно. Вробще, кажется, они затрудняются принимаемым ими посредничеством в нашей переписке; вперед я намерен избавить их от этого затруднения и писать к вам хрть не очень часто, но через Тобольск.

    Надо думать, что надежды, подаваемые Марье Петровне относи­тельно ее сирот, когда-нибудь да сбудутся, но почти непонятно, что до сих пор по этому делу не хотят ей дать положительного ответа. Как это случилось, что Марья Петровна не видалась с пастором, который, объезжая свою паству, вчера приехал из Туринска; я пола­гал, что они евангелического исповедания. Пастор этот, кажется, чело­век очень порядочный и совсем другою покроя, нежели ксендз, с которым вы недавно познакомились.

    Вы ничего не пишете мне о вашем экс-сюпер-интен данте; говорят, он человек весьма образованный и известный в Европе своими ©оо­логическими сочинениями.

    На-днях Степан Яковлевич возвратился из Тобольска. Дьяков снабдил его предписаниями на случай болезни, а на месте делал над ним разные опыты, из которых 1не все были удачны. Для больного поездка в Тобольск была уже тем полезна, что он убедился в незна­чительности своей болезни.

    Вы удивляетесь, что Мат[вей] Иван[ович] не получил разрешения приехать в Тобольск для излечения своего солитера, и это тем более удивительно, что в то же самое время Фохт получил позволение при­ехать в Омск для лечения своей особы. Матвей Иванович писал не к Бенкендорфу], а к своей мачихе, которая теперь в Петербурге, о необходимости для него лечиться, извещал ее также о том, что он уже два месяца тому назад просил здешнего начальника о дозволении ему приехать в Тобольск, на что до сих пор на просьбу свою не имеет ответа; может, и ему по случаю свадьбы 2 дозволят жить без солитера в кишках.

    Три дня тому назад мы имели подробные известия о крае Мину­синском через бывшего тамошнего начальника поселений Кутузова. Фаленберг женился на какой-то калмычке и, как кажется, не совсем удачно. Киреев сватался к повивальной бабке и получил отказ. Нико­лай Крюков попрежнему х|лопочет, а брат его очень счастливо играет в бостон. Тютчев пьет 1не попрежнему, то-есть гораздо менее. Фролов хозяйничает не совсем успешно, Мазгалевский также. Последний до сих пор ничего не посылает Беляевым с их заведений, которые они ему предоставили с условием доставлять им половину выручаемых с них доходов; из этих господ все, которые просились на Кавказ, полу­чили отказ на просьбу свою.

    Ципоцкому часто поминаю о рисунках, вам обещанных, но, кажет­ся, до сих пор он за них не принимался. Гутинька опять благодарит вас и Машу за приветствие.

    Простите, мой любезный друг, душевно и очень крепко вас обнимаю.

    Все наши дружески вас приветствуют; передайте от меня почтение и поклоны по принадлежности — деток ваших мысленно обнимаю. Матвей Иванович очень исправно посылает вам газету, и странно, что.

    они в Тобольске ее задерживают; я напишу об этом сегодня к Михаи­лу Александровичу; может, ему удастся хоть на время разбудить Стефановского.

    66.   И. Д. ЯКУШКИН —И. И. ПУЩИНУ1

    1841, Ялуторовск. Мая 2-го.

    Пользуюсь предложением Ф. Ф. отвечать на письмо ваше от 4 ап­реля, мой любезный Иван Иванович, доставленное мне им дней десять тому назад. Кар[олина] Кар[ловна] не решилась ко мне писать после случившегося с нею приключения; я очень понимаю, что для нее было бы очень затруднительно передать мне на бумаге то, что она чувство­вала по приезде в Оёк из Урика. Но что мне кажется очень стран­ным, это то, что Катерина Ивановна в письме своем от 22 марта ни слова об ней не говорит. Не обеляя решительно Никиту, я не совсем понимаю его поведение и уверен, что при всех этих проделках! он разыгрывал роль для себя очень неприятную.

    О болезни Матвея Ивановича был к городничему запрос; здеш­ний врач отправил в Омск «вторично (свидетельство о солитере, оби­тающем в кишках государственного преступника, и мы с каждой поч­той ожидаем решения этого государственного дела, а пока и Матвей Иванович, и Гутинька с некоторого времени, более нежели когда- нибудь, изводятся присутствием докучливых своих жильцов.

    О Свистунове никаких положительных известий мы не имеем; он очень давно не писал к Матв[ею] Ивановичу и не присылал ему газет. Коммерческие ведомости гласят, что будто он опять с своей невестою в разладе. Очень я рад, что туринские ваши художники подвизаются успешно, и очень сожалею, что не увижу их произведений, отправлен­ных вами в Иркутск и в Тобольск. Наконец, Ципоцкий рисует мою комнату для вас, а когда он ее кончит и! доставит вам, я не очень знаю2; работает он довольно прилежно, но, стараясь все выразить, и все и со всей полностью, работа его подвигается довольно мешкот- ео. Он мне сказал, что по око1нчании этого рисунка он примется за

    другой и которого мне не пЬкажет; видимо, тут есть от меня тайна и я никак не пытаюсь в нее проникнуть.

    Степан Яковлевич благодарит вас за память и очень вам кланяется. Здоровье его почти в том же положении, как и прежде, не смотря на то, что он нещадно морит себя голодом по предписанию Дьякова. Ha-днях он получил письмо от матушки, из которого я мог дога- даться, что Кузнецов прибыл благополучно в Москву.

    Опять две почты сряду я не имею писем из дому, что хотя и не ново, но все-таки не совсем приятно, а делать тут нечего, жаловаться губернатору на его подчиненных был бы труд напрасный; он, вероят­но, знает, что они все никуда не годятся, но не имеется никакой воз* можности заменить их чем-нибудь лучшим; поневоле должен терпе­ливо с ними возиться.

    Стряпчий, бывший при вас в Ялуторовске, переведен в Тобольск, а тобольский в Ялуторовск. Л. пока остается при прежних своих должностях, но он на это не жалуется; надеюсь, чтЪ со временем он получит обещанное ему место.

    Очень понимаю, как внезапная болезнь Машеньки вас испугала, и мы здесь все вместе чистосердечно порадовались, что болезнь эта не имела больших последствий. Гутинька и Машу и вас очень .благодарит за приветствие; она надеется из Тобольска доставить вам образцы своего чистописания, но когда она попадет в Тобольск, это еще не совсем известно. За Рияни [?] очень радуюсь, что он бросил наконец выпивание, надо надеяться, что даже по совершенном выздоровлении остается его доживать долго [?].

    Матвей Иванович дружески вас приветствует, а я от души и очень крепко вас обнимаю.

    Из последнего письма Катер[ины] Иван[овны] видно, что Але­ксандр] Поджио был очень опасно болен, но что ему теперь реши­тельно лучше.

    Вы Опрашиваете у меня об Олиньке; с некоторого времени я ви­даю ее очень редко, вероятно потому, что она теперь реже чувствует необходимость пить воду из моего стакана, и это кажется уже доволь­но хороший знак для ее здоровья. Сейчас был у меня Любимов с
    известием, что он назначается стряпчим в Туринск, не забудет наших условий в случае отъезда нашего из Сибири; мне самому смешно, что »ти условия 'не выходят у меня из памяти.

    Марье Петровне и Прасковье Егоровне свидетельствую мое поч­тение, товарищам кланяюсь и малюток ваших мысленно обнимаю.

    67.   И. Д. ЯКУШКИН —И. И. ПУЩИНУ1

    1841. Ялуторовск. Июня 10-го.

    С месяц тому назад я получил письмо ваше от 2 мая. Потом через две недели мне доставили в один и тот же день два ваши письма от 16 и 23 мая; при последнем я получил (камелию и клубнику. Премного вас благодарю за эти растения, мой милый и любезный Иван Ивано­вич; три куста клубники по приказанию вашему я передал Марье Константиновне; она вам за них очень благодарна и просила меня сказать вам ее усердный поклон; остальные три ку)ста я посадил у себя. Они уже растут и пустили плети. С первого взгляду на камелию я в нее влюбился, очерк и зелень ее листьев истинно прелестны. Кажется, она также прижилась, но, вероятно, с передряги не будет цвести в нынешнем году.

    Если на каждое из трех последних ваших писем я не отправил к вам по листку, мной измаранному, то вините в этом не меня, а судьбу, которая не снабдила меня нужным приемом с людьми, как ваша Ве­сталка, ее маменька и братец; при одной мысли провести с ними пол­часа я чувствую судорожный дрожь. Ha-днях они всем семейством окружили меня на берегу реки; я шел купаться и был в одной рубашке и шинели;— напрасно старался я избегнуть их нападения. Весталка, как Мечьмерились, явилась на обрыве и перерезала мне дорогу; чтоб избавиться от нее, мне оставалось только броситься в воду, и, вероят­но, я бы это сделал, если бы она не прекратила на меня свой натиск. Мне иногда самому на себя досадно, что эти, как их называют, доб­рые люди для меня нестерпимы, но на сорок осьмом году уже трудно
    переменить нрав и обычай, а вы может быть не забыли, что даже в Петровском, в продолжении шести лет, редко случалось кому-нибудь переступить мой порог, кого бы я не желал у себя видеть, и может еще реже случалось мне зайти к человеку, которому бы я не мог искренно и дружески пожать руку; в этом отношении я здесь еще более избаловался и никакой не предвижу возможности, чтобы пере­писка наша могла продолжиться через дом Весталки.

    Теперь пишу к вам единственно потому, что чувствую какую-то особенную потребность с вами побеседовать, не очень зная, когда и с кем буду иметь возможность отправить мое письмо; вероятно, пущу его >на Тобольск.

    Вы желаете знать содержание книги, сочиненной фехтовальщиком по имени, кажется, Dizier и изданной Alexandre DumasoM; я читал из нее отрывки, а остальное знаю из рассказа Матвея Ивановича. Вся 'эта книга состоит из 1сплетней, без порядку нанизанных, о России во­обще ,и в особенности о Тайном обществе, которое сочинитель знает из доклада Комитета, прочитанного им, кажется, без малейшего вшша- ния. С начала героиня романа представлена немного либеральной в из­вестном вам смысле, но потом все ее чувства обращены к предмету ею обожаемому. Предмет сей в свою очередь представлен философом, по­читающим всех своих товарищей более или менее остолопами; не по- рятно, как и зачем он вступил в Тайное общество, которого цель для него не существует. Все это вместе — пренеистовая глупость; убедите Прасковью Егоровну, что произведение Dizier нисколько не заслужи­вает особенного ее внимания и еще менее ее негодования; он старался изобразить ее и графа Анненкова в прекрасном виде; только понятие его о прекрасном довольно уродливее и то, может быть, для нас, рус­ских, а не для французов 2.

    Известие, что Любимов назначается стряпчим в Туринске, оказа­лось несправедливым; его сообщил сюда Петр Дмитриевич Жилин. На место тобольского стряпчего, который переведен в Ялуторовск, назначен бывший в Ялуторовске, и потому пока Любимов остается при прежней своей должности в ожидании обещанных ему богатых милостей.

    С последней почтой Матвей Иванович получил пачку французских газет, по прочтении он отправит их к вам, разумеется через Тобольск, я потому также [нрзб.], что вы очень долго их не получите. Стефа- яювского, вероятно, только могила может исправить; неделю тому назад я получил письмо из дому от 13 марта, которое, как видно, лежало в Тобольске /недель шесть, хотя на нем и надписано красными чернилами, что оно получено 16 мая.

    Известие, что Марья Петровна имеет позволение с детьми возвра­титься в Россию, всех нас здесь очень порадовало, но, признаюсь, что я еще более возрадуюсь, когда узнаю, что вы проводили их за Урал; пока они еще в Сибири, все остается какое-то невольное сомнение, что­бы данное обещание их родным скоро исполнилось. К вам, может, писали из Тобольска, что (вероятно, по этому случаю) был запрос о всех детях наших товарищей, рожденных в Сибири.

    Очень понимаю ваше горе при известии о смерти Вольховского; матушка, извещая меня о его кончине, отгадала, что вы очень об нем потужите. Из этого ее письма узнал, что он коротко 'был знаком с Алексеем Шереметевым. Фонвизины не очень имеют право жаловаться ма мое к ним молчание; они и сами ко мне очень редко пишут; но я на них нисколько не жалуюсь, зная, что они оба имеют наклонность иногда полениться. Последнее письмо Михайла Александровича — от

    26        мая, он в нем ничего не говорил мне про письма к вам Волкон­ского и Сутгова, привезенные Фалькенбергом.

    Очень желаю, чтобы Энгельгард нашел возможность напечатать вашего Паскаля, я нисколько не сомневаюсь в исправности перевода, .но цензура не обращает на это внимания, и мне не верится, чтобы она пропустила вполне мысли Паскаля 3. Сейчас заходил ко мне Мат­вей Иванович и просил сказать вам от него тысячу приветствий; до !с1их пор он не имеет позволения приехать в Тобольск лечиться, не­смотря на то, что его мачиха, в бытность свою в Петербурге, просила

    об   этом самого графа Бенкендорфа. Истинно трудно понять в этом случае поведение князя Горчакова, и все это вместе тем более досад­но, что оба наши больные, одержимые катаром, в последние месяцы более нежели когда-нибудь чувствуют припадки своей болезни.

    На прошедшей неделе был у нас Фохт проездом из Омска (в Курган. По его словам, князь Горчаков на представление свое о госу- дарственных преступниках получил решительный отказ; в Омске уве­ряют, что Лунин испортил все дело, при этом случае, кажется, можш> спросить у этих господ, шутят они или смеются?

    Я в душе благодарен жене моей и матушке, что они теперь, как и во все четырнадцать лет пребывания моего в Сибири, не позволили себе написать ко мне ничего похожего на надежды увидеть меня в ’России; это доказывает, что они не легко предаются пустым надеж­дам, которыми стараются питать наших родных.

    Жаль бедного Лунина, ему должно быть теперь очень худо. Фохт слышал в Омске, что жандармский офицер с военной командою ночью окружил дом его, запечатал его бумаги, самого его заковали и отпра­вили сперва в Нерчинск, а потом в крепость, за полтораста верст от Нерчинска; страшно за него подумать, что эта крепость может быть Окотуй 4.

    Степан Михайлович здоров, он очень опасается, чтобы вы не пе­реписали получаемые от него письма. На представление 'позволить ему служить в Российских губерниях воспоследовал отказ.

    Точно был запрос кн. Горчакову, нет ли какого препятствия для соединения Оболенского с вами; жаль, что вы заблаговременно не похлопотали о переводе вашем из Туринска; кажется, ни в каком слу­чае вы не могли разъехаться с Евгением Петровичем, которого пере­водить для сожительства с вами теперь может быть найдут какие- нибудь затруднения — перевести вас обоих вместе в Ялуторовск.

    С прошедшей почтой я получил письмо от Трубецкого (от 4 мая). Катерина Ивановна не совсем здорова и приписывает только несколь­ко строчек, в последние годы здоровье ее видимо расстроилось и меня это по временам беспокоит.

    О Лунине Сергей Петрович пишет, что он увезен в заводы и что более они ничего об нем не знают.

    Александр Поджио три недели был в опасном положении, но теперь на ногах; Вадковский опять страдал грыжей и не может себе позволить даже умеренного движения. Сутгов хлопочет с мельницей,,

    которую беспрестанно прорывает. О Каролине Карловне опять ни слова.

    Из Кургана давно нет никаких известий, но на-днях мы ожидаем оттуда Белинского, который вместе с Ципоцким отправляется на роди­ну. Господа эти и все их товарищи, присланные на жительство в Западную Сибирь, по представлению князя Варшавского и по случаю свадьбы наследника, получили совершенное прощение; по тому же случаю многим и другим полякам оказаны разного рода милости; может и наши пожилые юнкера отправятся теперь во-свояси 5.

    Степан Яковлевич очень благодарит вас за вашу к нему нежность и просит меня сказать вам его почтение. Мне совестно предложить ему посредничество в нашей переписке, это может подвергнуть его какой-нибудь неприятности; по моему мнению, всего бы лучше пре­кратить нашу переписку перемещением всех в Ялуторовск; подумайте, 1как бы это устроить. Пока прощайте, мой милый и любезный друг, душевно и очень крепко вас обнимаю.

    13-го ИЮНЯ.

    Сейчас пришел из лесу и мне вручили письмо ваше от 30 мая. Очень жаль, что Красноносый ваш приятель не застал меня дома; я, не скидая шапки, отправился к нему и имел удовольствие только видеть его супругу /и посылку на мое имя; сам он, сказали мне, воз­вратится домой не прежде полуночи; я просил его домашних, чтобы они прислали его ко мне рано по угру. Мне очень желалось сегодня же взглянуть на ваш гостинец, но пришлось отложить это удоволь­ствие до завтра; надеюсь, что сам Рыжиков принесет его, и я буду иметь возможность через него отправить к вам мой ответ на четыре ваши письма.

    Мне искренно жаль Лунина и тем более, что я нисколько не раз­деляю вашего мнения 6. Он хотел бы быть мучеником; hoi чтобы мочь и хотеть им сделаться, нужно было бы прежде всего быть способным на это. По хорошо известным причинам этого никогда не будет у Лунина. Государственный преступник в 50 лет позволяет себе выход­ки, подобные тем, которые он позволял себе в 1800 году, будучи •кавалергардом; конечно, это снова делается из тщеславия и для того,
    чтобы заставить говорить о себе. Он для меня всегда был и есть Копьев нашего поколения. Тот также в свое время был остряк и тешил народ своими проказами. Мне почти совестно, что я так откро­венно высказал свое мнение даже вам о несчастном нашем товарище, но это у меня вырвалось, и вы меня не осудите 7.

    Камелия пока стоит у меня в комнате >и питаю ее светом сколько* возможно более, перенося ее ежедневно два раза с окна на окно; у Матвея Ивановича теперь красят в доме, и я озабочен, чтобы ее как­-нибудь не обидели перемещением из одной комнаты в другую. К тому же Матвей Иванович иногда слишком решительно поступает с расте­ниями, и мне бы очень было, жаль, если бы он произвел какой-нибудь- неудачный опыт над камелиею.

    Присланную вами тетрадку не замедлю доставить Александре Васильевне, она просила меня недавно сказать вам ее почтение. Ста­рик ее за последнее время очень осунулся, и я иногда опасаюсь, что­бы нам не пришлось скоро поставить ему надгробный памятник.

    По сравнению, другой наш старик несравненно бодрее, он по край­ней мере нисколько не унывает 8.

    На-днях здесь поймали беглого француза из Туринска по имени? Bomonait de Varenne. Найденные при нем бумаги отправлены в То­больск, в этих бумагах, которые я частью читал, тысяча доносов на чиновников вашего округа и миллион ругательств Басаргину за то, что он лишил возможности этого чудака соединиться с какой-то Ав­дотьей Котельниковой, которая, по сознанию самого ее обожателя, est tres" laide 9.

    Но пора ехать и к тому же честь знать. Надеюсь, что в этот раз вы будете довольны по крайней мере количеством отправленных мною> к вам листков.

    14-го, 4-й час утра.

    Премного благодарен вам за подарок, который дошел до меня в совершенной целости. Выдумка ваша сделать табачницу с изображе­нием на ней Читы прекрасна. Панаев ваш молодец [нрзб.] вам пре­дан 10. Еще раз простите, мой милый и любезный друг, и еще раз прекрепко вас обнимаю. Возвращаю с благодарностью [нрзб.], 2 части
    и одну часть
    George Zant [!]. Скажите мое почтение вашим дамам и поклонитесь от меня товарищам.

    68.   И. Д. ЯКУШКИН —И. И. ПУЩИНУ1

    1841.    Июля 6-го [Ялуторовск].

    Вчера я получил письмо ваше от 27 июня, мой любезный друг Иван Иванович; его передал на улице Матвею Ивановичу брат Фе­дина, который вместе с Виканкой [?] отправился в Тобольск искать места казначея или стряпчего и при этом удобном случае полечить также сестрицу от неизлечимых ее недугов. Теперь пишу к вам с Ци­поцким, отъезжающим сегодня в Тобольск; надеюсь, что .оттуда без замедления найдут возможность переслать вам мой листок. Я никак не могу решиться употребить в пользу нашей переписки долгоногого моего приятеля; он и так имел большие неприятности по сношению его с государственными людьми. Ципоцкий давно кончил для вас мою комнату; рисунок его не дурен и в нем все изображено с большой точ­ностью, кроме моей персоны, которой голову он покрыл вместо волос каким-то стриженым париком. Произведение свое полагал отправить к вам из Тобольска. За ним заехал из Кургана товарищ его Белин­ский и живет здесь уже несколько дней.

    12-го июля.

    Меня тогда отвлекли от вас, мой любезный Иван Иванович, обе­щав верный и удобный случай доставить вам мое письмо. Я полагал, что буду иметь возможность на просторе побеседовать с вами, когда заедет в Ялуторовск один из ваших Туринских художников; сейчас мне пришли сказать, что он приехал и через час отъезжает, и потому, противно моему желанию, приходится перемолвить с вами только не­сколько слов. Ципоцкий с своим товарищем отправляется в Тобольск. Он оставит для вас рисунок, который вместе с газетами к вам посы­лаю. Намерению вашему устроить приятный сюрприз для Надежды Николаевны никак не смею противиться.

    Известие об совершенном освобождении вашего брата из-под надзо­ра полиции меня как нельзя более порадовало 2. Слава богу, что он по­сле всех мытарств возвратится в круг своих родных и что Анна Ива­новна, беседуя с ним об вас, хоть сколько-нибудь отдохнет сердцем.

    Возвращаю вам письма Волконского и Сутгова, которые я, должен вам признаться, прочел с истинным прискорбием. Я не понимаю, ка­кую радость находят эти господа пускаться в такие [нр-зб.] сплетни о своих товарищах. Неужели для них не ощутительно, что, ОЕге умея хоть сколько-нибудь уважать и щадить друг друга, мы теряем все воз­можные права на уважение людей, для нас посторонних; но меня еще более при этом огорчила мысль, что все эти непристойные сплетни дошли до вас через Фалкенберга 3.

    Камелия решительно прижилась и пустила несколько довольно длинных побегов, но я все-таки не ожидаю, чтобы она цвела в ны­нешнем году. Клубника также растет во всю мочь.

    Прошу вас сказать мое усердное почтение Марье Петровне и по­целуйте за меня ваших деток, если они еще не уехали. Кланяйтесь также от мен«я Николаю Васильевичу, [нрзб.] Ивановне [нрзб.] дру­жеских приветствий, и я, мой любезный друг, нрекрепко вас обнимаю.

    69.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. ТРУБЕЦКОЙ1

    Ялуторовск. Октября 25. 1841.

    Всякий раз, как я получаю от вас письмо, княгиня, я почти до­стоин сожаления из-з'а невозможности читать его напечатанным. Вам, может быть, известно, что я с трудом разбираю чей бы то ни было почерк, не исключая и своих собственных каракуль, и вы поймете, как я бываю иногда раздражен, не имея возможности прочесть соб­ственными глазами те милые письма, которые вы посылаете мне; это — вроде внезапного поражения глухотой во время разговора, из которого не хотелось бы упустить ни одного слова. На этот раз, по­лучив ваше письмо от 26 августа, я имел удовольствие прочесть его с начала до конца, не останавливаясь. Письмо вашего мужа также до­
    ставило мне исключительное удовольствие; я убежден, что во время писания этого письма он (мог быть только в хорошем настроении; это доказывает, что он совсем спокоен и доволен своим положением.

    Я никогда не восторгался при виде гастронома, наслаждающегося вкусной едой, но мне приходилось иногда с удовольствием наблюдать крестьянина, который после полдневной работы смакует свой кусок черного хлеба и с жадностью пьет не очень чистую воду, как если бы это был нектар. Чтобы поступать, как он, необходимо иметь хороший аппетит, а это не всем дано; для того же, чтобы иметь возможность в духовном отношении поедать с хорошим аппетитом свой черствый, черный хлеб, нужно также иметь спокойную совесть, что тем более дано не каждому; но я прошу у вас извинения за то, что толкую вам хорошее о вашем муже, который способен вообразить, что я делаю это, желая на свой лад поухаживать з'а вами.

    Вы пишете, что здоровье ваше было бы не плохо, если бы не ноги, которые, как вы опасаетесь, недолго будут действовать. Бог даст, это не случится. То хорошее, что вы мне сообщаете о ваших детях, не ка­жется мне только речью нежной матери и еще менее — матери, при­знательной провидению за дарование ей детей, достойных ее нежности.

    Прошу вас поблагодарить КатерСину] Коист[антиновну] за ее доб­рую память и передать ей от меня пожелание всего хорошего.

    Прошу вас также пожать за меня руку Федору Федоровичу.

    Свистунов провел три дня с нами; теперь он в Тобольске по слу­чаю нездоровья. Он, наверное, женится в январе.

    Известия, полученные мною от своих, не из лучших: последнее время моя жена выглядит плохо. Первые вести, которые я получал об экзамене Вечеслава, были вполне удовлетворительными: литера­тура, математика — все шло как нельзя лучше, но под конец он потер­пел неудачу на латинском языке. Я очень огорчен этим. Не представ­ляю себе, что станет делать бедный мальчик, хоть он и пишет, что решил снова сдавать экзамен в будущем году.

    Прощайте, добрейшая княгиня. Да сохранит вас бог своей милостью.

    И. Якушкин.

    G понедельника Иван Дмитриевич гостит у нас. Это настоящий праздник» который он мне доставляет, пока приводится в порядок его жилище. Вы так добры, княгиня, что никогда не отказываетесь разделить радость других, и это заставляет нас рассказывать вам о нашей. Мари передает вам тысячу нежностей. Слава богу, здоровье всех нас хорошо. Целую ваши руки.

    М, Муравьев-Апостол.

    70. И. Д. ЯКУШКИН —С. П. ТРУБЕЦКОМУ1

    1841. Ялуторовск, октября 25.

    Спасибо тебе, мой милый и любезный друг Сергей Петровичь, за писымо твое от 29 августа; читая его, я -налил тебе чашку чаю и на­бил трубку табаку, словом, мы беседовали с тобою по прежнему, толь­ко не спорили, без чего, конечно, не обошлось бы, если бы беседа наша была изустная. Я мало зн*аю о новых открытиях, по причине, что ничего почти нового не читаю.

    У меня теперь морозят тараканов, и я на несколько дней пере­брался к Матвею Ивановичу. Ты можешь себе представить, что за это время мы с ним очень часто говорим обо всех об вас и разумеется, что при этих разговорах ему часто приходится слушать меня. С ка­ким бы удовольствием и я бы послушал какого-нибудь доброго че­ловека, который бы рассказал м;не подробности о вашем житье-бытье.

    Как жаль, что Саша при охоте ее к цветам и рисованию не учится ботанике, а право, это не хитрость, и ты очень мог [бы] заняться с ней этою наукой; ее бы она очень забавляла и во многом отношении она могла бы быть для нее полезна; было время, когда были уверены, что детей надобню долго учить геометрии, чтобы научить их точно и пра­вильно рассуждать, но в геометрии истины так полны и правила пре­подавания ее так непреклонны, что они ничего не имеют общего со всем окружающим человека, и вот, может быть, причина, почему не­редко случается, что математическая голова бывает на плечах чело­века пошлого во всех своих житейских отношениях.

    В науках естественных истинны суть только явления большею частью столько же ощутительные для ребенка, как и для взрослого

    человека; стоит только представить ребенку явление в порядке, при­способленном к его понятию, и для него многие законы, управляющие этими явлениями, сделаются также ощутительными; вообще я думаю,- что некоторые части естественных наук, преподаваемые как следует,, могут заменить логику, эту науку скучную и недоступную для детей’ и которую, однако, преподают им с целью образовать их рассудок.

    В естественных науках самое трудное состоит, конечно,, в изучении особенного языка, составляющего принадлежность отдельную каждой части науки; к тому же многие из этих языков весьма неточны и ча­сто непоследовательны; чтобы пособить этому неудобству, можно, ка­жется, во многих случаях пополнить языки изустный и письменный языком изобразительным; для этого с начинающим обучаться, поло­жим, ботанике прежде всего надо заняться последним этим языком,, то-есть научить его читать изображения и вместе с этим изображать все им прочитанное на этом языке, но ты скажешь, для этого необхо* димо уметь рисовать; я тебя могу уверить, что Сашенька твоя доста­точно хорошо рисует, чтобы изобразить всякую часть растения; она теперь не может этого сделать потому, что она не понимает растений и части их составляющие и еще потому, что она не умеет еще распо­рядиться самим рисунком, то-есть не знает, с чего следует его начать и чем кончить; и в том и в другом ты, конечно, можешь ей всякий раз* пособить 2.

    Но пора кончать: Матвей Ивановичь хочет к тебе приписать,, и мне совестно, что я оставляю ему так мало места. Прости, мой любез­ный друг, крепко тебя обнимаю, обними за меня своих деточек и очень нежно поцелуй за меня руку у Екатерины Ивановны.

    Иван Якушкин.

    Александра Васильевна, муж ее и Ваня Кириллович благодарят тебя за память и свидетельствуют тебе почтение 3.

    Мой добрый Сергей, мне осталось ровно столько места, чтобы крепко обнять тебя и просить, чтобы твоя превосходная жена соблаговолила принять дружест­венные пожелания моей жены. Да хранит вас господь.

    М. Муравьев-Апостол.

    71.   И. Д. ЯКУШКИН —И. И. ПУЩИНУ1

    1841.   Ялуторовск. Октября 25.

    Письмо ваше от 5 сентября я давно получил, мой милый и лю­безный Иван? Иванович; вероятно, вы неистовствуете на меня, что я так долго не отвечал на это письмо; причины моего молчания все те же, какие были и прежде. Совестно как-то навязывать другим запре­щенный товар. Конечно, я мог бы писать к вам через губернатора, но одна мысль, что строки мои будут читаны кем-нибудь кроме вас, от­нимают охоту приняться за перо.

    Жалобы мои на Степана Михайловича оказались несправедли­выми. Он никогда не проезжал мимо Ялуторовска, и из Омска на Тобольск совсем не дорога на наш город. Объяснять вам, как в этом случае я попал в просак, было бы слишком долго; дело в том, что я был виноват пред Степаном Михайловичем, поверив глупому слуху, будто он всех нас объехал, и чистосердечно просил у него прощенья.

    Всею душою потужил, узнавши о последней вашей потере 2; пят­надцать лет обстоятельства приучают нас к разлуке с близкими нам людьми; благодаря бога, они нисколько не разучили вас любить тех, кого вы когда-нибудь любили, и потому полагаю, что горестное изве­стие из дому очень вас опечалило. Я нисколько не опасаюсь, чтобы и в самой печали вами обуял дух уныния, но признаюсь вам, что иног­да очень боюсь за ваше телесное здоровье; без него в наших обстоя­тельствах очень плохо. Жаль, что Михаил Ивановичь не приезжал в Петербург проститься с матушкой; вероятно, присутствие его ожи­вило бы сколько-нибудь вашего батюшку и было бы отрадно для Анны Ивановны.

    Я не писал к Надежде Николаевне о сюрпризе, ей вами приготов­ленном; любопытно з'нать, как он разыграется.

    Евгения Петровича давно ждут в Тобольск, но его еще там не бы­ло по известию от 19 октября. Невероятно, чтобы он вздумал к нам заехать. Крюк, конечно, был бы небольшой из Тобольска завернуть в Ялуторовск, но кроме всех трудностей окольного пути, он наверно будет под конец спешить добраться до Туринока, где все так давно
    его ожидают. Паче чаяний, ©ели он теперь уже с вами, прошу вас очень его обнять за меня.

    Свистунов, в проезд свой из Кургана в Тобольск, пробыл у нас три дня. Он имеет решительное намерение жениться в начале буду­щего года при совершеннолетии своей невесты. Теперь он хлопочет в Тобольске о вступлении на службу. Здоровье его не совсем исправно, но, кажется, он мнителен, преувеличивает свою хворость и главный его недуг состоит в беспрестанном его внимании, обращаемом им на свое здоровье.

    По письмам Катерины Ивановны и Сергея Петровича от 29 авгу­ста все они там здоровы.

    Где находится Лунин, положительно они не знают, вот слова Ка­терины Ивановны3: «О Лунине мы знаем то, что рассказал вернув­шийся на-днях в Вельск Громницкий: недавно ему вернули все вещи, теперь он получает письма от своей сестры и небольшую помощь деньгами». И вообще видно, что положение его несколько улучшилось и из этого кажется можно заключить, что по его делу Иркутское на­чальство произвело много шуму по пустому.

    Хозяйка моя морозит тараканов и, не желая погибать вместе с эти­ми насекомыми, я живу пока у Матвея Ивановича; всякий день слу­чается говорить об вас и пожалеть, что вы не с нами; оставив свое жилище, все мои хлопоты были обращены на камелию, которую я при­нужден был перенести в баню, где пока и Родивоновна с -кошкой своей поместилась под конец, и надеюсь, что камелия будет цвести; на ней образовалось несколько цветочных почек и иные из них до­стигли величины голубиного яйца; но с уменьшением дня рост их приостановился, и теперь я не знаю, будут ли они иметь довольно жизни, чтобы вполне развернуться.

    О другом моем растении, Оленьке, ничего особенного сказать вам не имею, может и потому, что я, говоря с вами об ней [нрзб.], не знал и очень оттого не чувствую охоты говорить вам об ней на бу­маге. Как вы сами знаете, не все то пишется, что говорится, и не все то говорится, что пишется. -

    Мария Константиновна благодарит вас за память, Матвей Ивано­
    вич дружески жмет вам руку. Гутинька посылает вам две строки свое­го чистописания. При случае не следует ли вам ей доставить пропись вашего произведения, по которой она могла бы обучиться писать мел­ким почерком, или прикажете ей паки продолжать ей писать с тех прописей, которые вы ей оставили.

    Степан Яковлевич вам свидетельствует почтение. Николинька про­был у него шесть недель, в которые мы мало его видели; с прошлого года он ine очень много вырос, но очень похорошел. Теперь Свисту­нов, который живет в одном доме с Мишей, он кажется дает этому юноше уроки французского языка.

    У меня есть до вас просьба, нельзя ли узнать, делают ли картон на бумажной фабрике, что возле Туринска и почем обходится лист величиною и толщиною, какой именно, не умею вам сказать. Картон нам этот нужен для наклейки таблиц, по которым обучаются в школах взаимного обучения; также — почем можно купить на этой фабрике стопу писчей бумаги и стопу бумаги для оклейки стен.

    Как бы ни желалось еще поболтать с вами, но надо кончить. Про­стите, мой милый и любезный друг, очень крепко вас обнимаю.

    По приказанию вашему читаю французскую книгу, разумеется, за исключением всего того, что относится до политических сплетней. Сказка Souilly мне не понравилась не потому, чтобы я не признавал некоторое дарование в ее сочинителе, но потому, что весь этот период, который он в ней представляет, истинно отвратителен.

    72.    И. Д. ЯКУШКИН-И. И. ПУЩИНУ1

    1842.    Ялуторовск, Марта 17.

    Казак, проводивший Басаргина, возвратился из Кургана, и мне почти совестно, что я, в его отсутствие, не успел написать к вам. Де­ло в том, что все эти дни я не очень был здоров — сплю ночью, сплю и днем, и все спать хочется; впрочем, это обыкновенная моя болезнь, прежде посещавшая меня очень часто и про которую в последний год я совсем почти забыл.

    Много благодарю вас за бумагу и другие присланные вещи; все эти покупки доставили вам более хлопот, нежели я думал, и перед другим я пустился бы в 'извинения при этом случае, но перед вами не смею.

    Николай Васильевич пробыл в Ялуторовске почти четверо суток; все это время мы были с ним, разумеется, неразлучна; жена и теща его были также почти беспрестанно с нашими дамами; вероятно, он сообщит вам впечатление, произведенное над ним пребыванием его с нами. С моей стороны, я очень рад был с ним увидеться и потолко­вать с ним о многом и многих и особенно об вас, мой любезный друг. В первый вечер по приезде его мы провели с ним часов пять глаз на глаз. Он мне рассказывал про ваше житье-бытье в Турин- ске, и, наконец, начал меня уверять, что дела ваши и вашего семей­ства в совершенном расстройстве, что вам необходимо пуститься в какие-нибудь обороты и что даже вы готовы на это; я с ним спорил донельзя — и пустился в свою очередь уверять его, что он вас нисколько не понимал и не понимает. При каждом моем сильном натиске он очень хладнокровно ссылался на ваше письмо, которое лежало передо мною нераспечатанное. Прение наше продолжалось далеко за полночь, и, расставшись с ним, я тотчас прочел ваше письмо, из которого вижу, что вам предстоит какое-то поприще, со­вершенно мной для вас не предвиденное; ради бога, потерпите мою дер­зость: я никакой не имею возможности представить себе вас именно золотопромышленником и искателем золота — на что оно вам 2.

    Вы прожили более сорока лет, нисколько об нем не думая, и, со­знайтесь, прожили их, благодаря бога, не дурно. Понимаю, что вам может иногда приходить на сердце желание не обременять отца и братьев необходимыми на вас издержками и особенно, если денежные дела их не совсем в порядке; но подумайте, что в случае пребывания вашего с ними вместе ваши издержки из общего достояния могли бы быть несравненно значительнее, нежели они теперь; к тому же от нас всегда зависит много уменьшить наши издержки, и для вас это тем удобнее, что вам скоро предстоит перемещение, а я по себе знаю, что в новом месте всегда удобно распорядиться расходами.

    Во всяком положении есть для человека особенное назначение, и в нашем, кажется, оно состоит в том, чтобы сколько возможно менее хлопотать о самих себе. Оно, конечно, не так легко, но зато и поло­жение наше не совсем обыкновенное. Одно только беспрестанное вни­мание к прошедшему может осветить для нас будущее; я убежден, что каждый из нас имел прекрасную минуту, отказавшись чистосердечно и неограниченно от собственных выгод, и неужели под старость мы об этом забудем? И что же после этого нам остается? Я сам не очень понимаю, откуда взялась у меня смелость написать к вам все то, что я написал, и очень чувствую, что почти беспрестанно ожидаю от дру­гих несравненно более, нежели сам могу сделать или сделал бы на их месте, и от вас еще требую более, нежели от других, а почему именно, вы, может быть, отгадаете.

    Насчет перемещения вашего в Тобольск или Туринск, кажется, и задуматься нет возможности 3— удовольствие родных ваших получать из Тобольска неделею ранее, нежели из Ялуторовска, ваши письма не должно стать на ряду ни с какими другими для нас, или даже для вас, приятностями. Во всяком случае и по всем вероятностям,- в ны­нешнем году мы с вами увидимся. Из Тобольска в Туринск вы про­ложили дорогу на наш город. Надеюсь, что обратно вы нас не объедете.

    Но до приятного этого свидания еще долго — пожалуйста, напи­шите, на что решил вас проезд Гаюса? «Nouvelles Genevoises» я про­чел с удовольствием и особенно последняя мне очень понравилась. «La bibliotheque de mon oncle» заключает в себе наиболее происшест­вий, рассказанных довольно простым слогом, и, кажется, не представит большого затруднения для переводчика. «L’Heritage» также рассказана живо и хорошо, но некоторые суждения в ней, может быть, не совсем понравятся цензору. Впрочем, это уже будет дело Егора Антоновича. Вероятно, по получении этой книжки вы приметесь за работу — ив добрый час! Жданная нами гостья не бывала и, вероятно, не будет. Bernardin de St. Pierre я уже пустил в ход, дал его читать Василию Карловичу; у Матвея Ивановича и у меня есть пока другое чтение.

    Вы, вероятию, яа нас не взыщете, если мы продержим некоторое вре* мя э^гу вашу книгу.

    На Любимова я немного подосадовал, что он не дал вам знать об отправлении обратно людей, которые везли его вещи из Ялуторовска в Туринск. О вас он иначе не оишет к Александре Васильевне, как с восклицательным знаком, и потому непонятно, почему он у вас ред­ко бывает; если можно, не теряйте его из виду. Может быть, для негр еще есть возможность воздержаться от взяток.

    О Каролине Карловне ничего особенного сказать вам не имею, чего бы вы не знали прежде. Перед отъездом ее Никита Михайлович был два раза в Оёке и в последний раз приезжал нарочно с ней проститься.

    О новобрачных4 также почти ничего написать вам не могу. Ка­жется, она женщина очень неглупая — и он ее страстно любит. Бог даст, они будут счастливы. В Тобольске им пока очень хорошо. Мат­вей Иванович вчера получил от него первое письмо с тех пор, что мы с ним в последний раз расстались. Он пишет, что масленица их сокрушила беспрестанными увеселениями, но что пост привел все в по­рядок и что они теперь живут очень мирно и покойно.

    Степану Яковлевичу передал ваши извинения, и он сам на них вам отвечает. Приятель ваш Федосей Федорович также принес мне к вам письмо, которое при сем прилагаю.

    Евгению Петровичу посылаю два письма, одно от Степана Яков­левича, а другое без' надписи от Матвея Ивановича. Впрочем, я и сам напишу к нему несколько строчек.

    Поклоны ваши все роздал исправно. Дети вас часто поминают. Родивоновча вам посылает низкий поклон. Всякий раз, что я читаю ей приветствие в вашем письме, она никак не может воздержаться от восклицания: «И что это за Иван? Иванович!» Вероятно, на ее языке это много значит. О магнетизме опять к вам не пишу, предоставляя этот предмет изустному нашему с вами разговору, если бог приведет нас когда-нибудь увидаться.

    Много благодарю вас за желание сделать для меня отводок от ва­шей камелии. Я думаю лучше подождать с этим делом [до]

    перемещения вашего из Туринека. Николай Васильевич предлагал мне свою камелию, но я решительно от нее отказался. Но пора кончить; уже за полночь, а мне хочется измарать еще страничку к вашему сожителю 5. 'Простите, мой любезный друг. Будьте здоровы и телом и душой. Крепко вас обнимаю.

    73.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ1

    1842.    Ялуторовск, сентября 19-го.

    Очень рад, мой милый друг Евгений, что нынешним летом ты по­бывал в Москве; только жаль, что во время твоего там пребывания ты мало виделся с братом; но и об этом почти сожалеть не следует. Конечно, Вечеславу стоило не малого усилия решиться променять тебя на латынь, но на этот раз он как старший подал тебе добрый пример, жертвуя самым приятным и совершенно позволенным удовольствием •не только трудной, но и весьма скучной обязанности.— В последнем своем письме бабушка писала ко мне, что ты доехал до Петербурга без приключений.— Вот и тебе остается немного времени до экзамена.

    Я не требую исполнения данного тобою мне обещания поступить в число первых между твоими товарищами, для этого необходимо бы было некоторым из них приостановиться в своих успехах и пропу­стить тебя вперед, чего ни я ни ты, вероятно, желать не посмеем; но я ожидаю, что ты употребишь всевозможное старание приготовить себя и наилучшим образом к предстоящему тебе испытанию. Мне бы хотелось тебя убедить, что сравнение себя с другими не только может быть для нас бесполезно, но даже и очень вредно. Трудно быть спра­ведливыми против тех, которые впереди нас и которых мы силимся обогнать, или быть беспристрастными и кроткими к тем, которые от нас отстали и на которых мы обыкновенно смотрим с каким-то сожа­лением; зависть или гордость тут -почти неизбежны, чтобы оградить себя от той и другой и вместе с этим подвигаться вперед. Кажется, всего вернее беспрестанно сравнивать себя с самими собою, то-есть тех себя, которых мы знаем, с теми себя, какими мы должны и можем
    быть* Спасибо тебе, мой милый друг, за твое письмо из Москвы. Те­перь я не ожидаю, чтобы ты скоро написал ко мне,— дела у тебя мно­го и мне совсем не желается перепиской со мной отрывать тебя от учебных твоих занятий или от прогулок и отдохновений, также для тебя необходимых.— Когда увидишь тетушку Пелагею Васильевну, поцелуй у нее за меня ручку и поклонись от меня Михаилу Николае­вичу. Иван Иванович Набоков должен быть в одном классе с тобой, знаешь ли ты его тетушку Анну Ивановну Пущину? Когда увидишь ее в Царском Селе, скажи ей мое усердное почтение. Прости, мой ми­лый друг, крепко тебя обнимаю

    Иван Якушкин.

    74.   И. Д. ЯКУШКИН —В. Л. ДАВЫДОВУ1

    1843.    Ялуторовск. 12 ИЮНЯ.

    Благодарю вас, дорогой Василий Львович, за удовольствие, кото­рое доставило мне возможность обнять Васю. Его экипаж требовал починки, и ему пришлось часов тридцать провести в Ялуторовске. Пока он был с нами, Матвей Иванович и я старались быть как мож­но моложе, чтобы сколько-нибудь умерить его нетерпение поскорее добраться до Москвы. Он, поводимому, славный мальчик, и я хочу надеяться, что с божьей помощью он? всегда будет радовать своих ро­дителей. Вы, наверное, не посетуете на меня, если я попрошу мою тещу время от времени навещать его и в случае надобности напоминать ему, что он должен вам писать. Вчера в два часа дня он покинул нас в добром здоровьи, как и его товарищ, который оказался моим давниш­ним знакомым; мы оба припомнили, что в 36-м году мы вместе пла­вали по Байкалу.

    Желая вам и всем вашим доброго здоровья, сердечно жму вашу руку и прошу вас выразить Александре Ивановне мое глубокое поч­тение и передать мой дружеский привет Михаилу Фотьевичу и Ми­хаилу Матвеевичу. Матвей Иванович кланяется вам.

    75.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ТРУБЕЦКОЙ1

    Ялуторовск. 1843 августа 14

    В последние две недели, княгиня, вам писали Матвей Иванович и Евгений Петрович; сегодня моя очередь поблагодарить вас за два ва­ших милых письма, одно от 24 июня, другое, которое я получил вчера, от 17 июля. Мы будем вам писать только по очереди и, как видите, благодаря этому вы рискуете получать каждую неделю письмо от ко­го-нибудь из нас четверых 2. Эти господа устроились в нашем городе временно, они надеются перебраться в Тобольск, где уже находится часть их вещей и дом, нанятый на целый год. Тот дом, который они занимают здесь, расположен приблизительно в двух верстах от моего, что не мешает нам видеться ежедневно, а когда1 мы вместе, мы вспо­минаем иногда наше прежнее пребывание в Чите и в Петровском.

    Когда вы получите это письмо, Ноны не будет уже, вероятно, в Урике. Всем вам, кто любит ее, особенно ее бедному дяде3, будет трудно проститься с нею надолго. Дай бог ей найти в том мире, где она скоро будет, по крайней мере часть тех забот и расположения, которые окружали ее до сих пор; что кажется достоверным в настоя­щий момент, это — то, что Катерина Федоровна будет очень рада иметь ее в Москве4; надо надеяться, что провидение позаботится о бедной девочке и поможет ей найти путь среди всех горестей, кото­рые окружат ее.

    Вы так рассудительны и так терпеливы в том, что вы называете нашими немощами, что было бы неуместным с моей стороны стре­миться выразить вам соболезнование. Я предпочитаю порадоваться с вами тому хорошему, что выпало вам на долю и которое вы так хо­рошо выразили, сказав мне, что все идет у нас прекрасно.

    Моя теща пишет вам, и вы, следовательно, знаете, что здоровье моей жены все еще в прежнем состоянии. Евгений приехал на кани­кулы в Москву, а Вечеслав принужден снова готовиться к экзамену, который будет у него в сентябре.

    Я имел недавно хорошее известие: Нарышкин получил повышение как офицер. Если он не может тотчас же выйти в отставку, может
    быть, ему позволят по крайней мере приехать на несколько месяцев к своей жене в деревню, купленную ими в прошлом году под Тулой. Черкасов получил отставку и собирается устроиться недалеко от Покровского: вот и хорошие новости, слава богу.

    Что касается нас, мы живем тихо, как бы в прошлом, имея строго налаженные занятия, т. е. Матвей Иванович и я. Пущин и Оболен­ский, как обычно, находятся до сих пор в неопределенном положении. Александра Васильевна вам писала, полагаю, что у ее мужа был удар, который, как мы были уверены, должен был окончить все его страда­ния; его соборовали. Городской врач, который случайно оказался здесь, оказал ему помощь; больной, против всех ожиданий, поднялся со своего смертного одра и продолжает влачить свое печальное суще­ствование.

    Целую вам нежно руки, княгиня, и прошу обнять за меня моего дорогого Сергея Петровича. Наши дамы и мужчины кланяются вам.

    И. Якушкин.

    76.   И. Д. ЯКУШКИН — В. И., Е. И. и Е. Г. ЯКУШКИНЫМ 1

    1846. Ялуторовск. Сентября 28-го.

    Письмо твое от 1 сентября я получил, мой милый друг Евгений.

    На прошедшей неделе я имел известие о совершенно успешном окончании твоего экзамена и порадовался этому истинною радостию; еще несколько 2 месяцев труда по учебным твоим занятиям, и при по­мощи божией ты оставишь университет с приятным чувством созна­ния, что ты добросовестно исполнил свой долг на приготовительном поприще к жизни. Если в нынешнем году при университетских твоих занятиях ты будешь иметь время и возможность заняться судопроиз­водством на самом деле, то этим шагнешь далеко вперед.

    Знать и уметь — две вещи часто совершенно разные; уменье и без знаний кой-как плетется своим путем на свете, а знание без уменья в действительной жизни — прежалкая и пресмешная вещь.— Причины,
    почему до сих пор не только у нас, но и везде при образовании юно­шества обращают внимание единственно почти на одно только знание, скрываются, может быть, во мраке времен протекших.

    Я просил бабушку прислать мне книжку Слонимского 3, в которой объяснено устройство его числительного прибора; посредством этого прибора очень простого устройства, как сказано было в объявлении, можно без труда и малейшего размышления делать сложение, вычи­тание, умножение и деление. Изобретение такого прибора было бы истинный клад, и ученые хлопочут об этом уже несколько столетий; для меня любопытно было ознакомиться с гениальным открытием Слонимского; на место его книжки бабушка прислала его прибор для сложения и вычитания; позабавившись этой затейливой игрушкой, я убедился, что она никогда в употреблении не заменит у нас счеты, на которых русский человек привык так легко и верно совершать все свои выкладки.

    Премного благодарю тебя за предложение прислать мне некоторые из твоих исторических книг; заниматься дельно историей в Ялуто­ровске мне не по силам, а читать для того, чтобы не думать, у меня есть пока русские и французские журналы.

    Прости, мой милый друг, крепко тебя обнимаю, обними за меня Вечеслава и поцелуй за меня ручку у бабушки Катерины Васильевны.

    Иван Якушкин.

    77.   И. Д. ЯКУШКИН и М. И. МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ—

    С. П. ТРУБЕЦКОМУ1

    1846.    Ялуторовск. Ноября 9-го

    Крепко обнимаю тебя, мой любезный друг Сергей Петровичь, це­лую ручку у Катерины Ивановны и прошу тебя обнять за меня твоих деток; я гощу и загостился у Матвея Ивановича; три уже недели жи­ву у него под предлогом, что у меня в это время морозят тараканов; хозяева у меня добрые, балуют меня донельзя, общих занятий у нас
    довольно, и время тут летит для меня еще быстрее обыкновенного. О подробностях нашего житья-бытья ялуторовского я к тебе не пишу; по этой части все, что может быть для тебя любопытного, ты уз­наешь от прочих своих ялуторовских корреспондентов 2. Я очень вино­ват перед Катериной Ивановной; давно получил письмо ее и до оих пор не отвечал на него и, несмотря на мою неисправность в переписке с обоими вами, уверен, что вы не сомневаетесь в неизменной моей дружбе к вам. Прости, мой милый друг, и на прощанье опять крепко обнимаю тебя.

    Иван Якушкин.

    Ялуторовск3. 1846, ноября 9.

    Я получил, мой добрый Сергей, на прошлой неделе твое письмо от 16 сен- 1ября и так как, по-моему, нельзя лучше доказать удовольствие от получения письма, как ответив на него тотчас, я намерен был писать к тебе в прошлую, субботу, но визиты, которые отняли у меня целое утро, заставили меня отложить ответ до сегодня.

    Моя жена была очень больна и о>чень страдала в течение двух последних недель,— вот что вызвало те визиты, о которых я говорю. Не имея здесь реши-, тельно никого, к кому мы могли бы обратиться в случае заболевания, я не могу тебе сообщить причины, вызвавшие страдания моей жены. Бог в своей бесконечной, милости послал мне на время этого испытания нашего дорогого, хорошего Ивана Дмитриевича, который обычно проводит под нашей кровлей ежегодно несколько недель. Он был для меня, как ты хорошо понимаешь, большим помощником и: большой поддержкой. Здоровье моей жены, слава богу [поправилось]. Завтра мы все намерены отправиться обедать к Ив. Ив. Пущину, который собирает нас у себя по воскресеньям.

    Наша маленькая колония увеличилась тремя новыми членами — вдовой и дву­мя детьми Вильгельма Кюхеьбекара4. Пущин — признанный попечитель наших вдов. Его чудесное сердце и справедливый ум, обладающий большим тактом, дают ему все возможные права на это. Мы надеемся, что дети нашего покойного товарища будут приняты родственниками, которые остались у Вильгельма Карло­вича в России. Семилетний мальчик посещает пока нашу приходскую школу, основанную нашим достойным и уважаемым протоиереем, а маленькая девочка играет в куклы, так как еще слишком мала для ученья.

    Мой отец прислал мне 400 р. серебром, добавив, что я получу такую же сумму в конце года. Ты видишь, что мои дела с этой стороны улучшаются:.

    Я очень доволен, что мог освободиться от всех своих долгов, которые принужден был оделаггь для поддержки нашего существования.

    Моя жена передает тебе тысячу приветствий, так же, как и княгине, а я почтительно целую ей руки. Верь, мой добрый Сергей, признательности за то, что ты сохраняешь ко мне благожелательные чувства, несмотря на годы долгой разлуки. Крепко и нежно обнимаю тебя.

    М.

    78. И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. ТРУБЕЦКОЙ1

    Ялуторовск. 1846, декабря 15

    Начинаю с пожелания вам хорошего года, княгиня; желаю вам провести его в добром здоровье; вам и всем вашим я не осмеливаюсь выразить пожелание, чтобы все затруднения жизни, неизбежные для каждого при всяком положении, миновали бы вас: это было бы выска­зыванием невыполнимых пожеланий; я предпочитаю пожелать вам полного доверия к тому, кто никогда не обманывал искренних надежд на его неисчерпаемую благость, кто успокаивает каши горести, когда в минуту печали мы протягиваем к нему руки, кто умеет умножить нашу радость, если мы не так скверны, чтобы забыть о нем в минуту счастья.

    Мне нет нужды говорить вам, с каким интересом читали мы все четверо вместе ваши милые письма от 1 ноября к Оболенскому и ко мне. Жизнь, которую вы ведете в Иркутске, кажется во многих отно­шениях гораздо лучше той, которую вы вели в Оёке. До сих пор вы можете только радоваться судьбе своих двух девочек 2; внимание, уде­ляемое им Каролиной Карловной, проявляемые ею заботы, которые вы можете сами ежедневно оценивать, верная гарантия, что обе ваши девочки получат такое хорошее воспитание, какого вы и ваш муж же­лаете для них. Полагаю, что дорогая моя Саша, которая стала уже взрослой барышней, должна быть очень счастлива, видя своих сестер так хорошо устроенными, а они сами должны радоваться на любовь своих родителей и воспользоваться преимуществами общественного воспитания 3.


    И. Д. ЯКУШКИН (с неизданного портрета работы Р. Жилина. 1844 г. Подлинный — в Государственном историческом музее в Москве).


    Женитьба Петра Ивановича несколько всех нас удивила, но потом, когда я подумал о влиянии такого превосходного сердца, как у него, я не посмел даже на миг сомневаться в том, что он сумел сделать сча­стливой особу, которая решила стать его женой; если вы увидите его, прошу вас пожать ему за меня сердечно руку и сказать, что я желаю ему всякого благополучия.

    И на этот раз я не говорю вам о нашей здешней жизни; каждая божья неделя почти одно и то же в нашей общественной жизни. Тем более я не сообщаю вам московских известий. Моя теща пишет вам аккуратно и сообщает вам о моей жене и детях. Целую нежно вашу руку, добрейшая моя Катерина Ивановна, и прошу вас обнять за меня вашего- мужа и ваших детей. Думаю, что Оболенский писал вам на прошлой неделе, а Пущин пишет сегодня.

    И. Якушкин.

    79,    И. Д. ЯКУШКИН —В. И. и Е. И. ЯКУШКИНЫМ 1

    1847.    Ялуторовск. Генваря 11

    Странную ты задаешь мне задачу своими письмами, мой милый друг Вечеслав, вынуждая меня защищать тебя против тебя самого. Ты всякий раз пишешь ко мне, что ты чрезмерно ленив и ничего не делаешь, а между тем из последнего твоего письма видно, что универ­ситетские твои занятия нисколько тебя не затрудняют, из чего следует заключить, что ты заблаговременно с ними управился, прилежно тру­дившись прежде, или что ты имеешь способность без1 труда управ­ляться с делом. Кажется, что из слов твоих я устроил наистрожайше точный вывод тебе же в похвалу. Если ты, высказывая мне свои сла­бости, поступаешь со мной, как юная красавица, которая говорит бес­престанно влюбленному своему супругу о своих недостатках в уверен*' ности, что это одно из средств его еще более привязать к себе, то я могу только благодарить тебя за такую доверенность, а если тебе по­кажется, что все, здесь мной написанное, большой вздор в сравнении
    с тем, о чем я мог бы писать к тебе, то, может быть, ты будешь и прав в своем суждении, но все-таки прошу тебя, не осуди меня за этот вздор.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю.

    Ты пишешь, мой милый друг Евгений, что у тебя очень много хлопот, и, как видно, очень дельных хлопот, с которыми ты не имеешь возможности управиться, как бы тебе желалось; с твоим трудолю­бием, бог даст, все это уладится вполне хорошо. Опять уверяю тебя, что я нисколько тебя не осуждаю за разнообразность в твоих заня­тиях; напротив, мне кажется, если бы я узнал, что в твои годы ты по­стоянно занимаешься одним и тем же предметом, то я бы призадумал­ся. Конечно, ученый, который всю жизнь корпит исключительно над какой-нибудь одной частью науки, может быть очень полезен для са­мой науки, точно так же, как и человек, который во всю свою жизнь делает только булавочные головки, может быть полезен для промыш­ленности, но еще никак не доказано, чтобы тот и другой такими ис­ключительными занятиями не умаляли в себе много способностей, да с ними вместе и самого достоинства человека.

    Критику и разбор русских книг в «Отечественных записках» я чи­таю очень прилежно. Статью о стихотворениях Кольцова я прочел с удовольствием, но не знал, что сочинитель ее — брат того Майкова, которого отрывки я читал также с большим удовольствием в «Оте­чественных записках» 2.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю.

    И. Якушкин.

    80.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. Г. и Е. И. ЯКУШКИНЫМ1

    1848 г. 23 марта [Ялуторовск].

    Я писал тебе неделю тому назад, моя милая и дорогая Елена, и сегодня опять пользуюсь случаем написать тебе еще. Узнав о всем том, что произошло во Франции, я 'старался держать себя в руках и

    не поддаваться опасениям о том, что в этой шумихе могло с вами случиться,— с тобой и с моим дорогим Евгением; и вот на следую­щий день после этой новости я получаю письма от моей тещи, кото­рая сообщает мне о вашей свадьбе в Париже 13-го прошлого месяца, что совпадает с последним днем шумного представления, только что данного миру французами на улицах Парижа2. В виде свадебного подарка я всеми помыслами призываю на ваш союз благословение неба и предложил бы вам свои самые дружеские, преданные и нежные чувства, если бы они уже с давних пор вам не принадлежали. Прости,, дорогое дитя, обнимаю тебя от всего сердца и прошу тебя нежно поцеловать, за меня твоего мужа.

    Ты можешь легко себе представить, мой милый друг Евгений, с какою радостью я получил известие о твоей женитьбе. Крепко жму тебе руку и поздравляю с окончанием этого благого дела, столь близ­кого твоему сердцу. Я не мог не похвалить тебя в душе за присут­ствие духа; дела с бездельем никогда не должно смешивать, а твое дело в Париже было1 жениться, и тебя от него не могли отвлечь ни шум, ни самая занимательность Пролога, разыгранного на улицах Парижа. С нетерпением буду ждать дальнейших о тебе известий. Бабушка в последнем своем письме говорит мне, что ты собираешься скоро писать ко мне и что вы еще на некоторое время остаетесь во Франции, а может быть, теперь вы уже оставили Париж и по преж­нему твоему предположению переселились в Берлин, где ты опять пристально принялся за учебные занятия; в последние годы ты с ними так свыкся, что, конечно, их не покинешь и при помощи божией приобретешь средства быть дельным человеком в обширном смысле этого слова.

    Конечно, у нас до сих пор мысль и знание не имеют того почета, каким они пользуются на Западе, но зато без шуму и без блеску они у нас приносят более пользы, нежели где-нибудь, и я уверен, что человек, искренно и совершенно бескорыстно посвятивший себя на святое служение истины, если не всегда услышит громкий отголосок на свое слово, то всегда найдет у нас плодородную почву, на которой: брошенные им семена принесут обильный плод.

    Я, кажется, не писал к тебе, что Вася Муравьев, при проезде своем в Иркутск, пробыл у меня несколько часов, и я с ним хотя не вдоволь, но все-таки с истинным наслаждением поговорил о вас, мне милых 3.

    Надеюсь, что Вечеслав к тебе пишет; по всем известиям, он при­стально занимается делом по службе, чему я очень рад. Тут первый прием, как и во всяком деле, очень много значит.

    Прости, мой милый друг, еще раз дружески жму тебе руку.

    81.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1848.    Ялуторовск. Мая 1-го

    -Письмо твое из Берлина от 23/11 марта на нынешней неделе я получил, мой милый друг Евгений. Бабушка, сколько имеет возмож­ности, часто извещает меня об вас, и ты можешь себе представить, с каким чувством я всякий раз ожидаю ее письма; от 27 марта она писала, что вы, может быть, скоро будете к ним в деревню, чего ей, кажется, очень желается, а из того, что ты пишешь ко мне, можно заключить, что вы расположились на житье в Берлине. Ты так просто и спокоййо описываешь мне ваше там пребывание, что ,и мне легко стало на сердце, когда я вообразил ваше мирное существование посреди окружающей вас трескотни *. Если ты не привык говорить по-немецки, то, я полагаю, для тебя будет затруднительно, особенно сначала, понимать лекции на этом языке, но, впрочем, с прилежанием и твердой волей преодолевают и не такие затруднения. Я очень верю, что если ты останешься в Берлине, то употребишь время на пользу, а не на какие-нибудь пустые увеселения, с тем чтобы, возвратясь на родину, быть при помощи божией и другим на пользу. Разбор de «L’histoire de la revolution» par Michelet читал в «Journal des Debats», который, кажется, не большой охотник до Мишлэ; я когда-то тебе высказал мое мнение о его сочинении «L’histoire de France» 2; и точ­но, в этом сочинении, несмотря на самохвальство француза, много есть прекрасных страниц, и я прочел его с большим удовольствием. Зато я едва имел терпение окончить седьмую часть «Le Consulat et

    Г Empire»,— что за утомительные подробности и что за бессовестное хвастовство во всем рассказе; теперь можно уже предвидеть, как будет бессовестно лгать Thiers, если он когда-нибудь дойдет в своем сочинении до 12-го, 13-го и 14-го годов3. С некоторого времени французы беспрестанно толкуют о должном уважении к истине и человечеству, но до сих пор, кажется, они уважают и потому только хвалят самих себя. Впрочем, это их дело, а не наше.

    Я бы мог попросить тетушку Пелагею Васильевну переслать мое письмо к тебе из Петербурга прямо в Берлин, ню на этот раз от­правлю его к бабушке; или ты получишь его в Покровском, или бабушка распорядится им по своему разумению.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю. Обними за меня свою Леночку, она наверно не взыщет, что на этот раз я не пишу ей.

    И. Якушкин.

    82.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1848.    Ялуторовск. Сентября 18-го

    Прочитавши твое письмо от 5/17 августа, мой милый друг Евге­ний, я преприятно побеседовал с тобой; ты смотришь на многие пред­меты «с той же точки, как и я, и в этом я вижу ручательство, что и ты и я, мы всегда можем понимать друг друга. Самый сильный чело­веческий ум, проявляясь в самом строгом логическом порядке, редко бывает до такой степени независим от внешних причин, чтобы всегда действовать самостоятельно, более или менее, и часто несознательно для самого' себя, он служит орудием похотям сердца самого человека,, словом: Tesprit croit aisement ce que le eoeur desire l. Этим только и можно пояснить все глупости, сказанные умными людьми и которым часто верили люди не глупые; тем же поясняются и неистовые жесто­кости, высказанные таким человеком, каким был Мальтюс, и которым верили люди даже не жестокие. Мальтюс по рождению и по самому положению своему е обществе не принадлежит собственно к аристо­кратам, бог знает, какими судьбами попал под знамя аристократии

    Англии, и надо ему отдать справедливость, отчаянно защищал это знамя; какую надо иметь отчаянную смелость, чтобы произнести во всеуслышание те слова, которые ты приводишь из него в последнем своем письме2; впоследствии он от них как будто отрекся, не смея повторить их в следующих изданиях знаменитого своего сочинения; дерзость его возбудила сильное сопротивление в его противниках, те­перешних хартистах3, сосиалистах и пр., н в главе которых стоял тогда Godwin4; и какие же вышли последствия из этой борьбы самых сильных умов в Европе: люди умирают пока с голоду не только в Ирландии, но и в Англии, и во Франции, и в Германии, весь Запад разделился на два противных стана, и, конечно, ум человече­ский, орудуя своим только могуществом, не примирит их без любви, завещанной нам более осьмнадцати столетий тому назад, все его усилия были и будут тщетны.

    Очень и очень верю, что ты не теряешь времени попустому в Бер­лине, и узнавши, что по обстоятельствам ты должен скоро возвра­титься (во-свояси, я искренно пожалел, что ты по желанию своему не мог слушать до конца университетский курс в Берлине; я уверен так­же, что с переменой места учебные занятия твои нисколько не прекра­тятся и что, при помощи божией, теперешний добросовестный труд доставит тебе возможность, вступивши на службу, успешно трудиться на пользу других. Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю. Обними за меня также крепко милую Леночку.

    И. Якушкин.

    83.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1849.     Ялуторовск. Апреля 9-го

    Письмо твое от 8 марта, мой милый друг Евгений, я получил с последней почтой; до сих пор все еще нет для меня утешительного известия о совершенном выздоровлении Леночки, но слава богу, что ей хоть сколько-нибудь получше.

    Учение профессора политической экономии, о котором ты упоми­наешь в своем письме и который хотел уверить «своих слушателей, что не будь бедности, не было бы ничего прекрасного в нравственном мире, истинно забавно; отдавая одним в удел бедность и признатель­ность к благодетелям, а другим богатство и чувство милосердия, он, вероятно, сам захотел бы стать :в разряд последних, а не первых 1. В средних веках было учение не менее нелепое, но более добросовест­ное, 'нежели учение московского профессора; в нем страдания чело­века принимались за цель его жизни; теперь покажется почти неве­роятным, чтобы были когда-нибудь люди с высоким, но слишком вос­торженным умом, которые почитали своей обязанностью всячески и ежедневно истязать себя, в то же время колесовали и жгли на кост­рах людей, называя их своими братьями и не обращая никакого внимания на их страдания.

    Когданнибудь, может быть, покажется также невероятным, чтобы многие люди нашего времени, очень умные и даже иные очень добрые, увлекались ученьем, которое ставит наслаждение как окончательную цель в жизни человека.

    Все, что ты пишешь о Жукове, очень и очень меня радует; я никак не ожидал, чтобы состояние тамошних крестьян до такой степени улучшилось, что между ними нет бедняков, а есть люди даже очень зажиточные; еще более для меня поразительно, что первоначальная грамотность сделалась для них потребностью2; менее тридцати лет тому назад не было между ними ни одного грамотного человека, и они все боялись грамоты, как огня. Мне случалось много слышать и читать за и против первоначальной грамотности: признавая ее за самое действительное орудие для образования, иные полагают, что это орудие обоюдоострое и может равно служить и на пользу и во вред. Огонь также приносит огромный вред пожарами, но потому не менее во всяком доме топят печи. К тому же противники грамотности не обращают довольно внимания на то, что при составлении самой азбуки было так много мысли, что, изучая уже азбуку, человек необ­ходимо должен сколько-нибудь осмыслиться, а осмыслить хоть сколько-
    нибудь человека должно, кажется, быть желанием всех людей мыслящих.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю. Обними за .меня Леночку.

    И. Якушкин.

    84.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. и Е. Г. ЯКУШКИНЫМ

    1849.    Ялуторовск. Июля 9-го

    Вчера я получил твое письмо от 8 июня, мой милый друг Евгений. Теперь ты уже, вероятно, поступил на службу, и я очень рад за тебя, что ты будешь иметь такую должность, при которой тебе будет удоб­но заниматься попрежнему любимым твоим предметом. Постоянство твое в занятиях точно замечательно, и я не сомневаюсь, что оно при­несет тебе существенную пользу. Что многие вопросы в политической экономии очень важны для изучения уголовного права, в этом 'нет никакого сомнения,— но я не совсем понимаю*, почему ты полагаешь, что для изучения уголовного права история не имеет большой важ­ности; в умозрительном отношении, может быть, это и так, но в приложении, кажется, одна только история постепенного развития об­щественного порядка и может указать на постепенный ход понятий о том, что называют уголовным правом и что для науки не маловажно. Чтобы убедиться в этом, стоит только взглянуть на уголовные законы одного из самых образованных народов под луной. У англичан и до сих пор относительно некоторых преступлений такие жестокие законы, что если бы они исполнялись в наше время, то англичане, конечно, были бы самый дикий народ из всех народов, исповедующих христиан­ство; а было время, что эти законы почитались краеугольным кам­нем общественного устройства и со всей строгостью исполнялись. Почему такие законы не отменены, когда они никогда более не испол­няются, это особенный вопрос, на который, чтобы отвечать удовлетво­рительно', надо бы исписать много листков и к тому же, как ты знаешь, все это не по моей части.

    Поздравляю тебя с открытием курганов в окрестностях Покров­ского; вероятно, они имеют одинакое происхождение со всеми курга­нами, которые тя1нутся почти по всему огромному пространству Рос­сии; я их видел в Херсонской губернии и точно такие же в губерниях Харьковской, Орловской, Тульской, Московской, Рязанской и пр.; и точно такие же курганы тянутся по всей Сибири; когда-то этот пред­мет занимал наших археологов.

    Крепко обнимаю тебя, мой милый друг. Обними за меня Вече- слава 1.

    Спасибо, дорогая Елена, за хорошие вести о твоем здоровье. Ты говоришь, что в 'настоящее время читаешь «Французскую революцию» Тьера2,— я уверен, что этот труд в общем доставил тебе удовольст­вие, но немного наскучил некоторыми подробностями военных опера­ций. Нежно обнимаю тебя, дорогое дитя.

    И. Якушкин.

    85.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. Г. и Е. И. ЯКУШКИНЫМ 1

    [Ялуторовск]. 1849. 3 сентября.

    Для меня настоящее счастье, моя дорогая Елена, знать, что ты благополучно разрешилась от бремени. Менее всего на свете надеялся я (видишь мое простодушие) стать дедом, и от всего сердца благо­дарю тебя за внучку, которая, по словам моей тещи, в полном смысле прекрасное дитя. Я сам не знаю, как это случилось, но я очень хо­рошо чувствую, что люблю это маленькое существо всеми силами моей души, и за это счастье я искренно благодарю небо. Теперь всякий раз, когда я вижу хорошенькую девочку возраста Оленьки, я смотрю на нее с любовью, полагая, что она, может быть, похожа на нашу малютку. В момент, когда я пишу тебе, я чувствую себя столь близким тебе, что с сожалением думаю о тысячах верст, разделяющих нас. Нежно целую тебя, дорогая Елена. Да будет благословение неба над вами тремя, мои дорогие дети. Когда будете ласкать нашу крошку Оленьку, думайте временами о ее дедушке.

    От всей души поздравляю тебя, мой милый друг Евгений, с пер­вородной твоей дочерью и моей внучкой; вполне понимаю, что при этом случае ты должен был перечувствовать, и слава богу, что все кончилось благополучно. Сегодня по этому случаю ничего более ска­зать тебе не умею.

    Что ты занимаешься и занимаешься полезно, я в этом уверен, хотя польза твоих занятий и не всегда для тебя ощутительна. Мне иногда приходит на мысль, что служба твоя по архиву может дать новое и более определенное направление твоим занятиям. То, что ты говоришь вообще о чтении газет у нас, совершенно справедливо; в умственном образовании мы далеко отстали от Запада. Эта пошлая истина неос­порима, но для .всякого благомыслящего человека одного этого со­знания недостаточно; он должен еще необходимо верить и тому, что всякий добросовестный, бескорыстный и полезный труд, как семена, брошенные на вновь разработанную почву, приносит у нас более обильный плод, нежели где-нибудь; и счастливы те, кто при­лежно и с верою трудятся, зная, что они готовят обильную жатву для следующего поколения.

    Прости, мой милый друг, крепко тебя обнимаю. Обними за меня Вечеслава.

    86.    И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. « Е. Г. ЯКУШКИНЫМ 1

    1849.    Ялуторовск. Октября 22-ГО

    Письмо твое от 20 сентября, мой милый друг Евгений, я получил. Вероятно, Вечеслав по неохоте своей писать письма будет очень дово­лен, узнавши, что ты отвечал за него на последний мой листок к нему. Я надеюсь, что при помощи божией он успешно исполнит дан­ное ему поручение; при неопытности в деле возбуждается иногда особенное внимание, до некоторой степени заменяющее самую опыт­ность; вообще я думаю, что поездка Вечеслава в Тульскую губернию может ему принесть значительную пользу во многих отношениях, и в


    особенности, поставив его в необходимость действовать по собствен­ному своему усмотрению, бывши в столкновении с людьми совер­шенно ему посторонними.

    Ты продолжаешь приобретать книги у Сухаревой башни; в мое время, кажется, не было там никакой книжной торговли; я знал несколько мелочников на Никольской2, у которых мне случалось покупать очень дешево французские книги; впрочем, я никогда не был так называемым библиофилом. Я знаю одно сочинение Mercier, но наверно не то, которое ты купил у Сухаревой башни; это также опи­сание Парижа, но, сколько мне помнится, Парижа осьмидесятых годов прошедшего столетия; в этом сочинении Mercier говорит о Месмере и магнетических его проделках3. Любопытно видеть, как французы того времени, не позволявшие себе ничему верить, чему верили преж­де, обращались с поклонением к таинственному проповеднику живот­ного магнетизма.

    Из последних твоих писем мне показалось, что ты недоволен своей перепиской со мной; за себя могу тебе поручиться, что, получая твои строки, я всегда их читаю потому уже с удовольствием, что ты их писал. Ставя в расчет обстоятельства, управляющие нашей перепис­кой 4, я и к тебе и к самому себе очень снисходителен, и тебя прошу, когда тебе случается быть недовольным письмом, которое ты ко мне напишешь, или тем, которое ты от меня получишь, потерпеть и себя и меня в этом отношении.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю. Обними за меня брата 5.

    Я очень доволен, дорогая Елена, что твое здоровье, так же как и Ольги, теперь, слава богу, совсем хорошо. Моя теща часта говорит мне о своей правнучке, и каждый раз, как об очень милом и хоро­шеньком ребенке. Я счастлив при мысли о том, до какой степени это дорогое маленькое существо, с тех пор как оно на свете, украшает существование своих родителей. Да сохранит нам ее бог. Прощай, дорогое дитя, нежно обнимаю тебя и прошу тебя так же поцеловать нашу дорогую крошку.


    87.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. Г. и Е. И. ЯКУШКИНЫМ1

    Ялуторовск, 1849. 26 ноября

    Знаешь ли ты, дорогая Елена, ,что присылкой мне портретов, своего и Евгения, ты доставила мне большое удовольствие и что со временем я хочу отблагодарить тебя от всего сердца; теперь ты еще обещаешь в будущем прислать мне портрет Оленьки — это решитель­но значит меня баловать и, верь мне, что если я не говорю тебе сегодня миллион нежностей, то лишь потому, что я не упражнялся в этом занятии и, импровизируя в этом духе, я взялся бы за это неловко. Пусть моя внучка будет похожа на мать или на отца,— если судить по находящимся передо мною вашим портретам, она может быть только хорошенькой, а хорошенький, ребенок, хотя и немнюго живой, является маленьким сокровищем, которое материйское сердце всегда умеет оценить; поэтому я понимаю, до какой степени ты должна быть счастлива, проводя время с этим милым ребенком. Здесь есть девочка на месяц старше Оленьки, которая, каж­дый раз как видит меня, улыбается и протягивает мне обе свои маленькие ручки, чтобы я взял ее попрыгать. Я заметил, что даже самые маленькие дети обладают инстинктом, заставляющим их пони­мать, кто относится к ним благожелательно, и никогда не высказы­вают своих симпатий равнодушным. Мать этой маленькой девочки приносит ее мне каждый раз, как я бываю у них в доме, сразу поняв, что ребенок, будучи приблизительно одних лет с Оленькой, -интересует меня. Я нахожу положительно восхитительным тот простой способ, который употребляет провидение, чтобы расширить нашу благожела­тельность по отношению друг к другу: мы начинаем с того, что любим только близких, ню чувство любви, хорошо пробужденное, все больше и больше расширяется и по незаметным причинам. Но я, сам не знаю как, вдался в общие места, а взявшись за перо, хотел говорить только об Оленьке. Прошу тебя, дорогая Елена, часто цело­вать ее за меня так же нежно, как я обнимаю тебя, заканчивая свое послание.

    Из всего того, что ты ко мне пишешь, мой милый друг Евгений, я более и более убежден, что, благодаря бога, вы живете втроем, посереди широкой Москвы, спокойно и прекрасно, и для меня всякий раз привольно побывать мысленно вместе с вами. Вполне понимаю, что как ни маловажны твои обязанности на службе, ты ими зани­маешься пристально и добросовестно. Служить, как говорится, спустя рукава, и какая бы ни была служба, всегда более или менее развра­щает человека.— Миение твое о постепенно возрастающем развитии одного поколения перед другим, может быть, и справедливо. Я в этом деле не судья, у меня перед глазами не происходит никакого развития, но об этом когда-нибудь в другой раз, а теперь надо с тобой про­ститься и написать бабушке. Крепко тебя обнимаю, обними при случае за меня Вечеслава.

    И. Якушкин.

    88.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. и Е. Г. ЯКУШКИНЫМ 1

    1850. Ялуторовск. Генваря 13-го

    Вчера, мой милый друг Евгений, я получил твое письмо от 7 де­кабря и прочел его с особенным удовольствием; оно меня порадовало тем, что я вижу из него, как ты верно понял причину, почему пере­писка моя с тобой должиа быть часто затруднительна. Пока ты был ребенком, я писывал к тебе без малейшего затруднения всякий вздор, какой попадался мне на перо; и теперь, несмотря на мою вообще неловкость по письменной части, мне случается без затруднения писать к людям посторонним или по крайней мере менее мне близ­ким, нежели ты, и причину этому ты определил как нельзя лучше в последнем своем письме. Всякая мысль, всякое чувство, не вполне выраженные, облекаются неминуемо в нелепость, и ты можешь себе представить, как для меня не только неловко, 'но иногда и больно, писавши к тебе, сознательно быть нелепым. Конечно, в моих письмах к тебе я мог бы разыгрывать вариации на голос: «милый мой Евге­ний! Я люблю и уважаю тебя душевно, и не потому только, что ты
    мой сын, а еще более потому, что вполне этого заслуживаешь ты». Но ведь это была бы такая непристойность, до какой, при помощи божией, я надеюсь не дожить, и какую ты был бы совершенно вправе не простить мне. После всего этого 'следует вопрос: надо или не надо нам писать друг к другу? Я увереи положительно, что надо. В наших письмах мы подаем друг другу о себе голос, а слышать голос близкого человека, даже не понимая его речи за отдаленностью, приятно. Креп­ко тебя, мой милый друг, обнимаю, а когда увидишь Вечеслава, так же крепко обними его за меня.

    И. Якушкин.

    Ты поздравляешь меня, дорогая Елена, с моим 56-летием, и я благодарю тебя от всего сердца. Для меня было счастьем прожить достаточно долго, чтобы знать, что Евгений счастлив во всех отно­шениях!. Я согласен с тобой, что Вечеславу было непростительно не писать к вам, когда он прекрасно знал, что из Тулы никто, кроме него, не мог дать о нем весточки; надеюсь также, что он исправил свою ошибку, прибывши к вам к праздникам и проведши их вместе с вами. Воображаю, как ты должна была быть счастлива, когда уловила на губах Ольги первую улыбку, принадлежащую тебе по праву. Я нежно целую ее и так же обнимаю тебя, дорогое дитя.

    89.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850. Ялуторовск. Февраля 15-го

    Письмо твое, мой милый друг Евгений, от 14 генваря я получил. Понимаю, как для тебя было приятно сообщить мне добрую весть о возможности завести училище в Жукове для крестьянских мальчиков по желанию самих жуковских крестьян. В этом отношении между ими произошел огромный успех: я помню, что сначала для меня было трудно их уверить, что, бравши их детей для обучения грамоте, я не имел при этом никакой сокровенной своекорыстной цели *. Что в твоем училище будут учиться только читать и писать, для меня
    очень понятно; всякое дело следует начинать с начала; дай бог тебе в этом благом деле полный успех. Ты пишешь, что общее мнение в- наше время противно введению первоначальной грамотности в народе; нельзя не (пожалеть об этом общем мнении, зная, что ему необходимо придется уступить обстоятельствам. Несмотря на все возгласы против грамотности в продолжение тридцати лет, на Западе в это время имеем грамотность распространенной с неимоверным успехом. Взгля­нувши на книжку Маслова о распространении грамотности в России 2 и которая, вероятно, была у тебя в руках, нельзя не убедиться, что и у нас все люди, добросовестно и великодушно мыслящие, сочув­ствуют добрым желаниям доброго человека о распространении у нас первоначальной грамотности в народе, а при сочувствии таких людей нет возможности сомневаться в успехе самого дела... Гимнастические упражнения, введенные у нас во многих учебных заведениях, несмотря на то, что нельзя доказать прямой их пользы, не возбуждают ни соблазна, ни споров; никто не сомневается, что, упражняя телесные силы, они укрепляют телесное здоровье.

    Если бы нельзя было доказать прямой и вещественной пользы для крестьянина уметь читать и писать, то все-таки осталось бы несомнен­ным, что обучение грамоте, упражняя его умственные способности, остепеняет его и делает сколько-нибудь более человеком. Все это 'ска­зал я тебе из одного желания поговорить с тобой об этом любопыт­ном предмете, зная, что мы тут с тобой во всем совершенно согласны.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю. Обними за меня, Леночку, Оленьку и Вечеслава, когда его увидишь.

    И. Якушкин.

    90.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. Г. и Е. И. ЯКУШКИНЫМ1

    1850. Ялуторовск. 15 марта.

    Я только что получил, моя милая и дорогая Елена, написанные тобою недавно строки, пересланные мне бабушкой в ее письме.


    Я получил истинное удовольствие, читая подробности, которые ты даешь мне об Оленьке; я понимаю, как ты должна быть счастлива, всецело обладая ее нежностью, и даже предполагаю, что Евгений и няня должны испытывать ревность. Мысленно я очень часто бываю с вами, напрягая воображение, стараясь проникнуть в ваш маленький рай; в этом отношении я похож на «Пери» Мура2, но далеко не так несчастлив, как она — не имевшая возможности разделить участь бла­женных: я уже счастлив, думая о счастье своих дорогих детей.

    Я был очень рад, что Вечеслав провел с вами несколько дней; он сам написал мне несколько строк из Москвы, и я благодарен ему за это, видя в том усилии, которое он сделал над своею леностью, дока­зательство бывшего у него желания доставить удовольствие своей бабушке. Мне кажется, что однажды я уже говорил тебе об его портрете-дагерротипе, который он прислал мне из Петербурга; мне часто случается* любоваться этим красивым лицом, полным кротости и ума, и я делаю это с тем большей уверенностью, что знаю, как мало в подобных произведениях солнце имеет обыкновение льстить людям. Смотря на ваши портреты, я каждый раз вспоминаю, что в перспективе у меня еще удовольствие получить портрет Оленьки. Прошу тебя нежно поцеловать ее за меня. Но мне пора, уже про­ститься с тобой, чтобы написать Евгению. Обнимаю тебя от всего сердца и души, дорогое дитя.

    Письмо твое от 15 февраля я получил, мой милый друг Евгений; с любопытством ожидаю появления в печати новой комедии молодого писателя, о которой ты ко мне пишешь3; бабушка мне назвала и комедию и сочинителя; если она появится в котором-нибудь из жур­налов, здесь получаемых, то я наверно ее прочту; для молодого чело­века, только вступившего на поприще литературное, с первого раза стать рядом с сочинителем «Ревизора», конечно, огромный шаг, хотя я должен тебе признаться, что самый «Ревизор» никогда не возбуж­дал во мне особенного восторга; но обо всем об этом когда-нибудь после, а теперь пора и тебя оставить, чтобы написать к бабушке. Крепко обнимаю тебя, мой милый друг.

    91.   И. Д. ЯКУШКИН —С. Я. ЗНАМЕНСКОМУ1

    17 мая 1850 г. [Ялуторовск].

    Много благодарю вас, добрый друг, за два ваши письма. Мы все здесь по вас стосковались; сама Анна Федоровна, как она всем гово­рит, не ездит к обедни потому, что не вы служите; после этого согласитесь, что вы человек всеми любимый, но ради бога не возгор­дитесь. Что вам сказать о наших собственных с вами делах? Они идут и хорошо, и плохо: на последней неделе вновь поступило в учи­лище тринадцать девочек, hxi теперь слишком (пятьдесят, и это хорошо, но то плохо, что скоро некуда будет их принимать, а возможности скоро выстроить новое училище еще не предвидится; недели три тому назад Анна Васильевна писала, что с следующей почтой пришлет доверенность 'на продажу своего дома в пользу нашего училища; но и до сих пор доверенность не получена. Некоторые полагают, что Бурцев писал к Мясниковой, и, может быть, она, получив его письмо, отменила намерение отдать нам свой дом; впрочем, что будет, то будет, а будет, что бог велит...

    С наступлением теплой погоды оказалось, что летом никакой нет возможности заниматься у нас внизу рукодельем. Я просил Николая Герасимовича пустить нас к себе во флигель, на что он согласился с одним условием, чтобы мы ему ничего за это не платили; я мог только от души поблагодарить его за такую любезность, но вышло, что мы все-таки к нему не перешли: Николай Яковлевич пустил нас в дом Снигирева, разумеется, безденежно, и там нашим девицам во всех отношениях очень удобно, а наставницы наши, Анисья Нико­лаевна и Августа, подвизаются усердно. Они мне дали 10 рублей серебром из выработанных денег их ученицами. Феоктиста также хорошо действует.

    У мальчиков число прибывших очень незначительно, а Абрамов непременно хочет, чтобы мы ему дали учеников тридцать. Он вообще дурит и много сбивается на Лукина2. Я был у него несколько раз и обо всем с ним как с порядочным человеком говорил просто и
    откровенно; после этого, представьте мое удивление, когда я узнал,, что он всячески придирается к нашим училищам. К мальчикам он заходил один раз, а у девочек и ни разу не был. Евгению он сказал напрямик, что ни то ни другое училище не должно существовать. Встретившись со мной на улице, он мне сказал почти то же, но в таких странных выражениях, что я решился тут же объясниться с ним, и так как вам известно, ч.то в подобных случаях я не умею говорить иначе как очень громко, то он и попросил меня итти
    t ним дальше и увел меня за ообор; там я ему определил в точности и его и мое положение, что я, конечно, не имею никакого права заведывать училищем, и если я с ним говорил откровенно, то потому, что почитал его человеком порядочным, но что после всего того, что он мне сказал, я с ним незнаком и что он может делать на меня донос куда ему угодно. Объяснил ему также, что ему никакого нет дела до наших училищ и проч., всего не упишешь на этом листке. Если Чигиринцев окажется человеком порядочным, то я откровенно переговорю с ним обо всем.

    92.   И. Д. ЯКУШКИН — С. Я. ЗНАМЕНСКОМУ,

    [Ялуторовск] 28 июня 1850 г.

    С последней почтой я писал к вам, добрый друг, и просил вас похлопотать о разрешении нам строить училище на ограде церковной; с тех пор обстоятельства изменились. Вскоре по отправлении к вам моего письма привезли купленный тес для нашего строенья, который я отправил сложить в церковной ограде, но отец Александр выгнал, оттуда подводы вместе с тесом, который был не весь еще сложен. На другой день я пошел поговорить об этом с Николаем Яковлевичем. Он мне советовал сходить самому к отцу Александру и попросить его о позволении сложить только лес в ограде церковной. Отец принял меня совсем не по-отцовски: на все мои уверения, что мы никак не приступим к самой постройке, не получив указа, и что пр©шу его

    только, позволить класть купленный лес в ограде, где уже лежат и дрова, и тес Куклина, он мне отвечал: «Не пущу, и если преосвящен­ный разрешит указом строить училище на ограде церковной, я напи­шу в синод, а впрочем, мне толковать с вами некогда»,— и затем ушел в свои дальние покои. В ту минуту эта выходка отца Александра показалась бы мне презабавной, если бы тут не шло дело о существо­вании нашего училища. Я надеялся все еще уладить через Торопова. Торопов долго толковал с отцом и никак не мог вразумить его. После всего этого вы согласитесь, что, получив даже указ, решиться в от­сутствии вашем строить на ограде церковной и ежедневно быть в столкновении с отцом Александром мне никак не приходится. А жаль, место прекрасное и на самой середине города; замечательно, что у нас теперь из 59 учащихся только пять учениц живут по эту сторону базара, а остальные все живут в той половине города, где находите# училище.

    Николай Яковлевич для постройки нашего училища дает место* принадлежащее Мясникову, против дома Снигирева, и если мы не придумаем ничего лучшего, то придется строиться на этом м!есте,- которое далеко не так удобно, как место на ограде церковной; тут приходится по необходимости поставить строенье не лицом, а боком на улицу.

    Плотников »я нанял за 400 руб. на ассигнации поставить строение вчерне и покрыть его новым тесом. Перевезти его из Петровского Завода просили с меня 250 руб., я поскупился и за такую неуместную скупость буду должен поплатиться *. Как видите, у нас все идет не совсем ладно, но я надеюсь, что бог нам поможет, как он не раз помогал нам и прежде в общем нашем деле. С 1 июля в обоих учи­лищах у нас начнутся вакации, и мне будет удобно хлопотать о по­стройке.

    План, посланный вам с прошедшей почтой, вероятно,, уже не будет годиться, и я прошу доброго Александра Львовича 2 начертить и утвердить другой; высота строения ему известна, а в ширину оно будет 16 аршин, на которых надо разместить пять окон.

    93.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ1

    1850. Ялуторовск. Июня 28-ГО.

    Вчера я был обрадован твоим письмом от 31 мая, мой милый друг Евгений. Бабушка так избаловала меня, извещая еженедельно обо всех мне близких, что для меня было бы очень чувствительным лишением, если бы пришлось теперь долго не получать об вас известий.

    Я очень рад за Леночку и Оленьку, что они хоть сколько-нибудь подышат чистым деревенским воздухом, а для Оленьки, у которой прорезываются зубки, это и очень кстати, жаль только, что ты с ними розно.

    С ужасом представляю себе положение бедного дяди Алексея, ког­да он увидел Сережу, упавшего с седла, и что лошадь тащит его по земле; еще слава богу, что это происшествие не имело за собой более важных последствий.

    Когда будешь писать в Покровское, и дяде и всем поклонись от меня.

    Статью, над которою ты трудишься, я полагаю, ты готовишь к печати, и со временем, вероятно, я прочту ее в каком-нибудь журнале. Всякий добросовестный труд над каким бы то ни было предметом и в особенности над предметом историческим требует мцого времени; тут необходимо перечитать множество книг и иногда прескучных, потому только, что, может быть, в которой из них найдется несколько строк, поясняющих предмет.

    Я уже несколько раз желал тебе и теперь опять желаю полного успеха в твоих занятиях. Если ты видаешь Ивана Александровича Фонвизина и Петра Яковлевича Чаадаева, то прошу тебя обоим им от меня поклониться.

    Крепко обнимаю тебя, мой милый друг, обними за меня Леночку и Оленьку и поцелуй ручку у бабушки Катерины Васильевны.

    И. Якушкин.

    94.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850. Июля 2-ГО [Ялуторовск]

    На этот раз не моту воздержаться, чтобы «не написать к тебе, мой милый друг Евгений, письмо. Его доставит тебе Сергей Але­ксандрович, которого ты знаешь и который всех вас знает. В начале июня я писал к бабушке с купцом Филатовым, он же должен был доставить мое письмо и посылку Леночке; если вы все это получили, напиши ко мне только, что Леночка довольна моим подарком. По желанию твоему и по собственному желанию я пишу к тебе ежене­дельно через третье отделение. Пока жила бабушка !, она своей лю­бовью к нам всех нас сближала, и я тогда не очень хлопотал о том, часто или редко пишу к тебе; но с тех пор, что ее mie стало, для меня необходимо получать от тебя письма часто и извещения о всех, мне близких. Я, слава богу, здоров, ученики и ученицы мои раетущены на полтора месяца, но я немного пользуюсь этим временем и почти не имею минуты заняться чем-нибудь дома.

    Приступая к постройке нового училища, в которое мне хочется перейти с моими ученицами до наступления зимы, я целый день на ногах. Хлопот много, но я ими не скучаю, зная, что без хлопот ничего не делается. Ученье у нас до сих пор идет очень успешно, в одном из училищ перебывало в осемь лет его существования около 400 учеников, а в другом в продолжение четырех лет с небольшим сто учениц2, и я убедился, что наш способ преподавания3 самый дешевый и потому самый удобный для образования народа, о котором пора подумать.

    Содержание обоих наших училищ, включительно тут и жалованье преподавателям, не стоит и трехсот рублей серебром в год, а прежде оно стоило еще меньше. От преподавателя требуется только хорошее поведение и уменье обходиться с учениками и -никаких особенных сведений; я в этом убедился на опыте. Дьячок, вышедший из пятого класса семинарии, не знавший ни географии, ни российской истории, ни геометрии, ни механики, прошел, и очень удовлеворительно, все*

    эти предметы с своими учениками; учивши их, он сам всему этому научился.

    Теперь все эти предметы не проходят более в нашем училище для мальчиков, в котором ученье, по обстоятельствам, от меня независя­щим, очень упало, и оно теперь служит приготовительным классом для здешнего уездного училища 4, но в училище для девочек прохо­дим всех предметов очень достаточно для первоначального образова­ния и для того, чтобы сколько-нибудь осмыслить наших учениц. Поступивши в училище, в продолжение трех лет они выучиваются довольно порядочно читать и писать, сверх того проходят с ними краткий катехизис, краткую священную историю, все четыре части грамматики, первую часть арифметики, географию, русскую историю 5, я всем училищем заведывают теперь осмнадцатилетние девицы, кото­рые поступили к нам три года тому назад, не знавши ни читать, ни писать; в рукодельном классе учат у нас шить гладью и в тамбур, вязать тамбурной иглой и плести кружева, и этим классом заведывает Августа, которой 17 лет, и другая ее подруга Балакшина, которая немного ее старше. Вот тебе сколько подробностей о наших училищах. Но пора кончить, меня ждут.

    Крепко тебя обнимаю, обними за меня Леночку и Оленьку. Дядю Алексея крепко обнимаю, обними за меня также всех своих братьев и сестер. У Катерины Сергеевны и бабушки Катерины Васильевны поцелуй ручку. Поклонись от меня Якову Игнатьевичу. Прилагаемое письмо передай Ивану Александровичу.

    95.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. Г. ЯКУШКИНОИ1

    1850. Ялуторовск. Июля 7-ГО.

    Письмо твое, милая Леночка, от 7 июня я получил и много бла­годарю тебя за все доброе, что ты в нем сказала мне. Я очень рад, что ты и Оленька, вы пожили сколько-нибудь в деревне с добрыми нашими родными, и вполне понимаю, с каким скорбным чувством вы приехали в Покровское, где все и на каждом шагу напоминало вам


    о нашей потере. Более нежели когда-нибудь я чувствую цену неусып­ных попечений бабушки обо мне; для нее было мало любить меня самой нежной любовью, она eige всеми силами старалась, чтобы (все — вы и я, мы не были чужды друг другу; теперь у меня много блйзких;, в расположении которых я уверен и, бывши далеко от них, я сердцем с ними не разлучен. Сегодня же писал к Вареньке в ответ на ее очень милое письмо: для меня, точно, было бы теперь неловко жить, не получая иногда известий о Шереметевых; бабушка так часто и так много всегда ко мне писала об них, что вся эта молодежь как будто родилась и выросла на моих глазах.

    Я был уверен, что и для тебя и для Оленьки чистый деревенский воздух будет полезен, и прежде нежели я узнал, что вы в Покров­ском, я сокрушался, что вам придется, может быть, целое лето ды­шать душным воздухом столицы. Ты пишешь, что Оленька по прпо­езде Евгения в Покровское не узнала его и что тебя это очень опеча­лило; я полагаю, что печаль твоя продолжалась недолго и что в тот же день дочь твоя опять познакомилась с отцом и привыкла к нему. У детей в первом их возрасте есть что-то похожее на прозрение и, Очень может быть, что единственная причина иеблаговоления Оленьки к отцу заключалась в том, что в первые минуты, свидевшись с тобой, он не обратил исключительного на нее внимания.

    Это мне напомнило последнее мое свидание в Ярославле с моими 2. Евгению был тогда второй год, и он только что начинал ходить; в продолжение нескольких часов все старания Настеньки не могли за­ставить его приблизиться ко мне, и только перед самой нашей раз­лукой он протянул ко мне ручонки и сел на колени; ты легко поймешь, как в эту минуту, несмотря на мое тяжкое положение, я был счастлив. Но все это давно прошедшее.

    Прости, моя милая Леночка, душевно обнимаю тебя, Евгения и Оленьку. Евгения очень благодарю за присланные мне деньги, сто сорок рублей серебром, за исключением того, что вычтено в пользу почты; мне сейчас только принесли их.


    96.   И. Д. ЯКУШКИН —С. Я. ЗНАМЕНСКОМУ1

    [Ялуторовск]. 8-го июля 1850 г.

    Не знаю, добрый друг, какое действие произвело на отца Але­ксандра разрешение преосвященного строить училище в ограде цер­ковной, но могу вас уверить, после того, как этот человек выказал какое-то остервенение против нашего училища для девиц и даже писал о нем бог знает какой вздор к архиерею, я никак не могу решиться строить в ограде церковной, причем в отсутствии вашем мне пришлось бы беспрестанно быть в столкновении с этим полу­сумасшедшим человеком. По общему совету мы купили место против дома, в котором живет Бурцев и который принадлежит нам; место не очень большое, но довольно удобное для нашей постройки, а глав­ное— на самой середине города; оно покупается на имя Николая Яковлевича; oih же предлагает и строить для нас училище на деньги Мясниковой; он сам хотел написать к вам о причине, почему он не может приступить к постройке училища в ограде церковной. Строение из Петровского Завода 2 частью уже перевезено. Подрядчик обещает мне, что в нынешнем месяце оно будет поставлено и покрыто; если он не обманет, то можно надеяться, что к зиме мы в него перейдем.

    В последнее время к нам поступило так много новых учениц, что оказался недостаток в грифельных досках; я несколько досок на время взял из нашего другого училища, а Синюкову поручаю купить в Нижнем для нас досок сорок. Вы, может быть, удивитесь, если я вам скажу, что мои отношения с Абрамовым опять несколько измени­лись, но на этот раз к лучшему; вообще после пребывания у нас директора он, кажется, несколько успокоился и совершенно смирился. Я, кажется, вам писал, что он посетил наше училище для девиц и все в нем очень хвалил; правда, он изъявил и тут некоторые за себя опасения, но они уже были так слабы, что мне ничего не стоило его успокоить.

    При переводе мальчиков в уездное училище он довольствовался таким числом, какое мы назначим, но просил, если можно, переписать к нему для счета человек двадцать, на что я охотно согласился*
    часть переведенных учеников останется у нас еще на год, и они будут только считаться в уездном училище, в том числе и Балакшин, и Загиб алов, и мой крестник. Абрамов звал меня убедительно на акт и после прислал пригласительный билет в розовой рамке. Мы с Николаем Васильевичем были на торжестве в новом храме науки; другие были приглашены, но не были; после акта надо было еще ехать на завтрак к смотрителю; и тут и там он был внимателен и любезен со мной как нельзя более; и теперь если я с ним и не в таких близких отношениях, как по приезде его в Ялуторовск, то нисколько и не в неприязненных, как это было месяца два тому назад.

    97.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И ЯКУШКИНУ«

    1850. Ялуторовск. Июля 12-го

    На неделе я не получил от тебя письма, мой милый друг Евгений; впрочем', я и не ожидаю, чтобы ты писал ко мне еженедельно; при твоих занятиях и по службе и дома понятно, что со всем твоим желанием часто извещать меня о себе и всех вас ггебе 1не всегда удается написать и отправить ко мне свой листок. На прошедшей неделе я писал к Леночке и Вариньке в ответ на их добрые письма ко мне; на прошедшей неделе я также получил от тебя деньги 140 р. серебром.

    Я полагаю, что Леночка не зажилась долго после тебя в Покров­ском, но очень рад, что ей хоть сколько-нибудь удалось пожить с Оленькой в деревне на чистом воздухе; наверно и ей ih девочке было это на пользу, я по себе знаю, как для здоровья необходимо дышать чистым воздухом; летом, когда у меня и днем и ночью окно открыто, я совсем другой человек, нежели зимой, когда почти целый день приходится жить в запертой комнате; и теперь, походивши много по улицам или бывши несколько часов на ногах в комнате, я устаю, а если удается когда выбраться в поле, я всякий раз там отдыхаю. Очень недавно мне случилось в одно прекрасное утро
    отправиться в деревню, которая верст осем от нашего города; туда и обратно я шел менее трех часов и, возвратившись домой, я не только не устал, но мне казалось, что я совершенно возобновлен. Впрочем, все это для тебя должно быть еще непонятно, в твои годы везде дышится свободно.

    Прости, мой милый друг. Крепко обнимаю тебя, обними за меня жену и девочку свою, всем родным и знакомым усердно кланяюсь.

    И. Якушкин.

    98.    И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850. Ялуторовск. Июля 19-ГО

    Вчера я получил твое письмо, мой милый друг Евгений, от 15 ию­ня. Очень понимаю, как ты неохотно уехал из Покровского, где во всех отношениях тебе было так хорошо; с твоей стороны и со стороны Леночки, конечно, большое пожертвование, что вы проживете целое лето не вместе, но всякое пожертвование, когда оно имеет прямую цель, заключает в самом себе и вознаграждение. Я надеюсь, что, при помощи божией, чистый деревенский воздух будет полезен для твоей жены и для твоей дочери. Здесь, как и у вас, погода не совсем благоприятная для урожаев; в июне была засуха, и теперь, когда начался сенокос, всякий день по нескольку раз бывает проливной дождь. я, точно, не знал в тебе страсти к лошадям, бабушка мне писала несколько раз, что ты любишь ездить верхом, но я полагал, что в этом случае ты не столько любишь лошадей, как не любишь ходить пешком.

    Страсть к лошадям совсем не такая обыкновенная и пошлая страсть, как это иногда думают; припоминая о всех моих знакомых, я могу тебе только назвать Павла Христофоровича Грабе, который любил лошадей по собственной своей к ним наклонности, не имея при этом никаких побочных целей,— я чуть не назвал .тебе еще Alfieri, но он был барышник, а где замешается барыш, там не много
    любви. Может быть, Байрон, хоть и плохо ездил верхом, но был способен полюбить лошадь, как полюбил Пушкин кипарис на берегу Черного моря.

    Мне иногда казалось, что и я люблю лошадей, но на поверку выходило, что я всегда любил только красивую лошадь и нисколько не более, как красивую корову, красивую собаку и даже красивое дерево. Но, пора кончить! я сегодня поздно встал и поздно сел писать к тебе мое письмо, с которым боюсь опоздать, куда следует.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю. К Леночке непре­менно напишу на будущей неделе, обними ее и Оленьку за меня, у бабушки Катерины Васильевны целую ручку.

    И. Якушкин.

    99.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. Г. ЯКУШКИНОЙ1

    1850. Ялуторовск. Июля 26-го

    В последний раз писавши к Евгению, я не успел отвечать на твою приписку, милая моя Леночка; боялся опоздать с моим срочным к вам листком; уверен, что ты на мне не взыщешь за такую неисправ­ность. Пребывание твое у добрых наших родных в Покровском, навер­но, и для тебя и для Оленьки очень полезно, но вместе с тем я вполне понимаю, что тебе грустно прожить целое лето в разлуке с мужем, тут и ты и1 он неоспоримо жертвуете собственным удовольст­вием пользе вашей девочки. По моему убеждению, всякое разумное пожертвование собой сопровождается непременным вознаграждением; я уверен, что когда тебе сгрустнется по муже, с которым ты розно, взглянувши на загорелые розовые щечки Оленьки, ты бываешь довольна и им и собой. Я не думаю, чтобы, любивши истинно добро, можно было без пожертвований прожить на этом свете; где, как ока­зал наш ветеран-поэт, бывши еще молодым человеком: «где все, мой друг, иль жертва, иль губитель» 2.

    Не бывши ни ученицей, ни учительницей и нигде на службе, ты сокрушаешься, что в июле мало праздников. Зато в августе их очень
    много, и если ты в этом месяце будешь еще в Покровском, то, может быть, Евгению и удастся
    тогда побывать у вас, и я наперед радуюсь вашей радости, представляя себе ту минуту, когда вы обнимете друг Друга.

    Ты пишешь, что Оленька, становясь смышленее, становится вместе с тем несколько и своенравна; это обыкновенный ход развития всех детей; тут уже начинается их умственное и нравственное воспитание. Все их окружающее несравненно более действует на них, нежели, как полагают те, которые не обращают на них большого внимания. Излишняя строгость, как и излишняя снисходительность, а более всего недостаток терпения могут умертвить в них зародыш всего прекрасного.

    К тебе и к Вариньке я писал от 7 июля; прошу тебя очень обнять ее за меня и всем покровским от меня поклониться; у бабушки Кате­рины Васильевны поцелуй за меня ручку. Крепко обнимаю тебя, моя милая Леночка, обними за меня своего мужа и свою девочку3.

    От всего сердца благодарю тебя, добрейшая и дорогая Елена, за мысль поговорить со мной, когда ты была на могиле бабушки.

    И. Якушкин.

    100.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850. Ялуторовск. Августа 2-го

    На нынешней и на прошедшей неделе я не получил от тебя письма, мой милый друг Евгений. Если вы все здоровы, то и слава богу. Я продолжаю писать к тебе в срочный день, как я писывал к бабушке — она приучила меня еженедельно получать известия обо всех об вас, и я сам привык всякую неделю непременно писать к ней; вдруг отстать от этих привычек было бы трудно, и я продолжаю попрежнему писать к тебе еженедельно и еженедельно жду к себе письма, как чего-то необходимого; и сам знаю, что это неблагора­зумно, но надеюсь, что со временем все это придет в порядок.

    На прошедшей неделе я писал к Леночке и отправил мой листок ж ней на твое имя в Москву. Полагаю, что пока он дойдет туда, она уже возвратится из Покровского. Я знаю, что в августе у вас бывает обыкновенно прекрасная погода, и уверен, что для здоровья жены твоей было бы хорошо вместе с дочерью подышать еще какой-нибудь месяц чистым деревенским воздухом;' но Леночка в последнем своем письме уже сокрушалась, что она должна целое лето жить с тобой в разлуке, и после этого я не полагаю, чтобы она долго зажилась в Покровском.

    У нас стоит престранная погода, совсем не сибирская; обыкновен­ных сильно жарких летних дней совсем не было, перепадают дожди, ц после них дует холодный ветер; вчера, купаясь в Тоболе, я перезяб более нежели когда-нибудь и даже более, нежели купавшись в ноябре, когда река частью бывала уже покрыта льдом.

    О Муравьевых я узнал из письма племянницы Матвея Ивановича, Бибиковой, что они вместо того, чтобы поехать за границу, купаются в море неподалеку от Петербурга. О Вечеславе я давно ничего не знаю, о Покровских также, и об нем и об них нередко думается. На будущей неделе не получу ли письма от кого-нибудь из вас. Может, ты или Леночка или даже Варинька писали ко мне, и твое или их письмо где-нибудь задержалось.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю, обними за меня Леночку и Оленьку, всем близким и родным кланяюсь, у бабушки Катерины Васильевны целую ручки.

    И. Якушкин.

    101.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850. Ялуторовск. Августа 9-го

    Ha-днях я получил два твоих письма, от 5 и 13 июля и, давно не 'имея от тебя никакого известия, очень им обрадовался. Спасибо тебе, мой милый друг, что ты еженедельно ко мне пишешь и исправно ^извещаешь о себе и о всех близких и родных. Я также еженедельно
    пишу к тебе, и если мои письма до тебя неисправно доходят, то это уже не паше дело; мы можем только отправлять друг к другу наши листки, а дальнейшая их участь зависит уже не от нас.

    Посланные тобой книги я еще не получил, но, вероятно, получу на будущей неделе, одна из них должна быть диссертацией профессора Грановского и предмет, который взят им из средневековой истории Франции; огромные похвалы этой книге я давно прочел, кажется в «Современнике» *.

    Комедию Островского тотчас по получении здесь пятого номера «Москвитянина» я прочитал и тогда же писал тебе подробно о впе­чатлении, какое она произвела на меня и вообще на здеш­нюю читающую публику 2; читая эту комедию, я истинно радовался, видя в ней отпечаток неоспоримого дарования молодого сочинителя, обещающего много для нашей еще столь бедной литературы хоть сколько-нибудь замечательными произведениями; но обещать и сдер­жать [слово], как говорят французы, не одно и то же.

    Много благодарю тебя за предложение присылать мне иногда какие-нибудь книги; у нас вообще их здесь очень мало, и редко случается прочесть хорошее сочинение; но, впрочем, хороших сочине­ний, где бы то ни было, появляется не много, а по привычке при­обретенную потребность что-нибудь читать можно и здесь удовлет­ворить, читая хоть русские журналы. По приезде моем в Ялуторовск я просил бабушку прислать мне несколько сочинений по всем пред­метам естественных наук не потому, чтобы я имел особенную наклон­ность к этим наукам, но почти из расчета; какая-нибудь сотня книг, читая которые, я все-таки сколько-нибудь тружусь, заменяют мне огромную библиотеку по какой-нибудь другой части науки.

    Что тебе жить в Москве в разлуке с женой и дочерью очень неудобно, я вполне понимаю, но утешаюсь за тебя мыслью, что обеим им прожить лето в деревне будет на пользу. Обеих их и тебя, мой милый друг, крепко обнимаю. Всем покровским при случае поклонись от меня, а у бабушки Катерины Васильевны за меня поцелуй ручку.

    102.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. Г. ЯКУШКИНОЙ1

    1850. Ялуторовск. 16 августа.

    Твое письмо от 13 июля дошло до меня, дорогая Леночка. Со­гласно намеченному маршруту, вы теперь, вероятно, вернулись в Москву и расположились в вашем маленьком помещении, где вы всегда так хорошо себя чувствуете благодаря твоему с мужем уменью устраиваться. Отнятие твоей дочери от груди не могло пройти без того, чтобы она немного не поплакала -и это не встревожило бы не­сколько маменьку; к несчастью, все это неизбежно; милое дитя даже не представляет себе того горя, которого причиняет тебе своим плачем; но взамен она доставляет тебе много радостных минут; во всей при­роде я не знаю ничего более привлекательного, чем хорошенький, здоровый ребенок, начинающий понимать; он — как бутон прекрасного растения, который, раскрываясь каждый день, доставляет новую радость тому, кто за ним ухаживает. Вы хорошо делаете, что не торопитесь с Оленькиным портретам и выжидаете, чтобы черты ее лица более или менее определились.

    У меня есть портрет Евгения, нарисованный, когда ему не было еще двух лет; это очаровательная маленькая головка, на которую я всегда смотрю с удовольствием и которую я иногда люблю сравни­вать с присланным мне тобой портретом твоего мужа; на первый взгляд они совершенно друг на друга не похожи, но если всмотреться внимательнее, то в обоих замечается что-то общее. Это примеряю то же самое, когда я смотрю на оба портрета Вечеслава — ребенка и и молодого человека.

    Надо тебе сказать, что самое мне близкое общество состоит из портретов, если не всех дорогих моему сердцу, то во всяком случае их большинства; над моим письменным столом висит и очень похожий потрет масляными красками моей тещи. Он окружен восемью другими, из которых два — ее дочери, а остальные — ее внуков; среди этих портретов я приберегаю маленькое место для портрета Оленьки, и, как видишь, она у меня не будет одинока.

    В последнем письме ты не упоминаешь о Шереметевых. Я иногда беспокоюсь, думая о моем шурине Алексее: зная, до какой степени он впечатлителен по природе, я боюсь, как бы перенесенное им при нашей общей утрате горе, которое он наверно и до сих пор еще ощущает, не повлияло в конечном счете на его здоровье, которое и раньше было не из крепких.

    Я предполагаю, что он поедет проводить Сергея в Петербург. Может быть, на это время моя невестка вернется из Гапсаля. Я уже давно не получал от нее писем и так же давно сам ей не писал; но, тс счастью, я часто получал о ней известия через Катеньку Бибикову, которая каждую неделю пишет своему дяде и во всех своих письмах говорит о Софи Муравьевой и ее родителях, а иногда даже и о Вече- славе, когда знает о нем что-либо. Катенька Бибикова — весьма милое и превосходное существо, и если ты случайно ее встретишь, скажи ей много хорошего в благодарность за то внимание, которое она мне оказывает во всех письмах, получаемых от нее ее дядей.

    Прости, моя милая. Целую тебя от сердца и души и прошу тебя поцеловать за меня твоего мужа и ребенка; если Вечеслав с вами, обними его за меня.

    Всем Шереметевым очень поклонись от меня, у бабушвд Катерины Васильевны прошу тебя поцеловать за меня ручку.

    И. Якушкин.

    Я получил письмо Евгения одновременно с твоим; у меня не будет времени написать ему сегодня, я откладываю это на будущую среду.

    103.   И. Д. ЯКУШКИН — Е; И. ЯКУШКИНУ

    1850. Ялуторовск. Августа 23-го.

    Последние две почты не привезли мне письма от тебя, мой милый друг Евгений, но в это время никто из наших не получил писем, и потому, я полагаю, что и твое вместе с другими где-нибудь задержа-


    И. Д. ЯКУШКИН (с портрета работы П. Мазера. 1851 г.).


    лось. На прошедшей неделе я писал к Леночке, а в ответ на твое письмо от 19 июля пишу к тебе сегодня. За извещение о родных и знакомых большое тебе спасибо. В этом отношении ты теперь заме­няешь мне бабушку; о дяде Алексее мне очень часто думается. Я знаю, как он нежно любит свое семейство и как он им счастлив, но, зная также его нрав, я уверен, что последнее наше горе с ним оставит в нем надолго неизгладимый след *.

    Сказавши мне о возможности для Вечеслава побывать в Москве и пожить с вами, ты меня очень порадовал; если он у вас, обними его за меня.

    Я к тебе писал, что я очень недоволен статьею Искандера о разви­тии чести; не только недоволен этой статьею, но и самым' ее сочини­телем 2, потому что, зная его уменье владеть мыслью, я почитал себя в праве ожидать, что он скажет своим читателям хоть что-нибудь дельное о предмете, в высшей степени любопытном для всякого мы­слящего человека, -и по крайней мере укажет на новое начало в жизни общественной, для которого у нас нет слова и которое французы на­зывают point dhonneurначало, которое явилось и росло вместе с личностью человека, в первый раз резко выразившееся в обществе людей средних веков. Искандер, писавши свою статью, не обратил на это никакого особенного внимания и какими-то странными доводами силится доказать, что point dhonneur европейцев не заключает в себе никакой особенности, и это показалось мне с его стороны даже не совсем добросовестно. Может быть, и я слишком строго сужу о ста­тье, написанной для журнала4.

    Посланные тобой книги я еще не получил, но, вероятно, когда- нибудь получу. Ты обещал прислать мне разбор статьи, которую ты полагаешь скоро привести к концу и над которой так давно трудишь­ся, а я надеюсь, что ты мне доставишь возможность прочесть когда- нибудь и самую статью.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю, обними за меня жену и дочь свою. Шереметевым всем кланяюсь и у бабушки Катери­ны Васильевны. целую ручку.

    И. Якушкин.

    104.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850. Ялуторовск, Августа 30-го.

    Вчера я получил твое письмо от 26 июля, мой милый друг Евге­ний, и поручил, наконец, книжки, давно тобой посланные; когда проч­ту их, скажу тебе что-нибудь об них; впрочем, о книжке Грановского я уже к тебе что-то писал, я ее несколько знаю по разбору, читанному мной в «Современнике» 1.

    Вчера я получил также письмо от дяди Алексея и, разумеется, сегодня же написал к нему. Он собирается с Катериной Сергеевной и Варинькой ехать в Ливны и оттуда в Воронеж. Поездка эта мо­жет быть для них приятна, и наверно будет полезна, доставив им развлечение.

    Я вместе с тобой порадуюсь, когда узнаю, что дядя Алексей балтировался и получил место главного смотрителя в Шереметевской больнице. Я уверен, что на этом месте он был бы очень полезен.

    Поздравляю тебя с окончанием статьи, над которой ты так много трудился и трудился с любовью, полагая, что оная будет когда-ни­будь напечатана, и ты можешь быть уверен, что я ее прочту также с любовью 2.

    Теперь, вероятно, Леночка и Оленька уже в Москве, и вы опять живете прежней тихой, семейной своей жизнью. Если у вас такие же жары, как в Ялуторовске, то в Москве, должно быть, очень душно, и в этом случае мне особенно, жаль вашу девочку, которая в продол­жение лета привыкла дышать чистым воздухом; хорошо, если у вас при доме есть хоть небольшой садик, где она может проводить по нескольку часов в день.

    По моим понятиям для больших и для малых самое необходимое, чтобы быть здоровым: чистый воздух и чистая вода. И тем и другим в теперешнюю пору я вполне наслаждаюсь; целый день сижу и ночь сплю с открытым окном, и всякий день хожу, и иногда и два раза, купаться на Тобол; зато, когда затопят печи, я пропадший человек. Но пора кончить, по обыкновению боюсь опоздать с моими письмами.

    Крепко тебя, мой милый друг, Леночку и Оленьку обнимаю. Если Вечеслав у вас, обними его за меня. У бабушки Катерины Васильевны целую ручки.

    И. Якушкин.

    105.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850. Ялуторовск. Сентября 6-го.

    На наделе опять «икому из нас не было писем, но я уверен, мой милый друг Евгений, что ты писал ко мне, прошу и тебя верить, что я всякую неделю непременно пишу к тебе.

    Историческое исследование Грановского я прочитал, конечно; эго не более как отрывок из французской истории, с которой, как говорит сочинитель, мы мало знакомы, но в этом отрывке прекрасно изобра­жено общество того времени со всеми разнородными своими началами, сложившимися впоследствии в одно целое. Кажется, этого уже доста­точно, чтобы книжка ученого профессора была прочитана с удоволь­ствием всяким хоть сколько-нибудь грамотным человеком, но профес­сор, чтобы придать ей более занимательности, уверяет, что он избрал предметом своего рассуждения аббата Сугерия, во-первых, потому, что аббат Сугерий был главным представителем новой теории монархиче­ской власти; из самого исследования можно видеть, что это не более как догадка ученого исследователя; а во-вторых, чтобы воздать долж­ную признательность аббату с-го Дионисия, как труженику, работав­шему в поте лица на человечество, что во всяком случае может быть только побочною целью историка и в особенности нисколько не зани­мательно для его читателей !.

    Если налить серной кислоты в воду, в которой погружены цинко­вые опилки, то вода разлагается, часть ее — кислотвор — окисляет цинк, тотчас соединяющийся с серной кислотой, а другая часть воды, водотвор 2, самое легкое из всех известных простых тел, подымается в виде малых пузырьков. Неужели придет кому-нибудь на мысль определить, который из газов, кислотвор или водотвор, главная при­чина этого явления; или будет этот опыт более любопытен, когда мьг 22*
    узнаем имя того, кто первый произвел его; но довольно обо всем об этом, пора кончить.

    Крепко обнимаю тебя, мой милый друг, обними за меня Леночку, Оленьку и брата, всем родным и знакомым очень кланяюсь, у ба­бушки Катерины Васильевны целую ручки.

    И. Якушкин.

    106.   И. Д. ЯКУШКИН — С. Я. ЗНАМЕНСКОМУ1

    [Ялуторовск] 10 сентября 1850 г.

    На-днях заходил ко мне Абрамов, много расспрашивал меня о на­ших училищах и в особенности о деньгах, получаемых на их содержа­ние, и заключил тем, что будто директор сообщает ему, что оба наши училища поступают под их начальство; на это я ему отвечал прямо, что если ему это пишет директор, то он, конечно, сошел с ума, что тут идет дело не более как о том, чтобы передать училище для маль­чиков под их надзор, а не под начальство, и вместе с тем дать им только половину денег, получаемых на содержание обоих училищ. Но Абрамов про это и слышать не хочет. Правда, что девичъе училище он не намерен взять не только под свое начальство, но и под свой надзор, опасаясь, что ему с ним будет слишком много хлопот, но зато он и не намерен оставить на содержание этого училища половину де­нег, получаемых из городских доходов 2.

    Надо отдать ему справедливость, что по части крючкотворства он великий человек. Знаете ли, что он придумал? Взяв под свой надзор наше училище для мальчиков, он намеревается его уничтожить, а на место его открыть приходское училище при своем уездном училище и вместе с тем иметь в своем распоряжении вполне 200 руб. сер., отпус­каемых теперь нам из городской думы. Это он мне сам оказал. На этот раз' я объяснился с ним не так громко, но столько же откровен­но, как и в первый раз. Он просил меня доставить ему все письмен­ные документы о наших училищах. Я бы мог и даже должен бы был ему вэтом отказать; если бы он по этому делу завел переписку с

    духовным правлением, самое дело улеглось бы в длинный ящик* и по­тому я послал ему все бумаги, относящиеся до наших училищ, кото­рые Евгений взял у вас. Теперь вы видите, в каком смысле будет действовать Абрамов.

    Я никаких советов вам подавать не смею, но надеюсь, что в вашем сердце есть струна, которая отзовется на мои нежные чувства к до­чери, прижитой мной с вами. В училище всякий почти день прибы­вают новые ученицы, и ученье идет своим порядком. Строение под­вигается довольно медленно, но если бог поможет, оно к зиме хоть вчерне будет окончено. Прошение от Николая Яковлевича в строи­тельную комиссию давно отправлено; скажите это Александру Льво­вичу. Доверенности до сих пор нет от Анны Васильевны, и я беру деньги у Николая Яковлевича на постройку, совершенно очертя го­лову; строение вообще станет гораздо дороже, нежели я предполагал: придется на него занимать, а после того приискивать средства, как за­платить долг, но и тут, как и всегда, никто как бог.

    107.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ1

    1850.   Ялуторовск. Сентября 20-го.

    Опять никому из нас не было писем, и я опять в срочное время не получил об вас известий, но знаю, что ты, мой милый друг Евгений, непременно ко мне пишешь. Я также непременно каждую неделю от­правляю к тебе мой листок. О рассуждении Грановского я уже сказал тебе мое мнение; другую присланную книжку тобой, Павлова, я также давно прочел 2. В ней Годунов изображен в чертах столько же неоп­ределенных, как и у Карамзина. Мне также показалось, что г-н Пав­лов, писавши свою книжку, забыл принесть жертву грациям, в ней много бесвкуоицы; но надо отдать ему справедливость, в ней есть много и дельного, ,и есть отдельные мысли, которые показались мне истинно замечательными.

    Я ожидаю, что, может быть, на будущей неделе ты известишь меня о судьбе статьи своей, и если она будет напечатана в котором-
    нибудь из петербургских журналов, то я скоро буду иметь возмож­ность 'прочесть ее. «Современник», «Библиотека» и «Отечественные записки» здесь получаются, но в последнее время я редко в них заглядывал.

    Из газет я видел, что Михаил Николаевич возвратился в Петер­бург.

    От тетушки Пелагеи Васильевны я очень давно не «мел писем и сам очень давно не писал к ней, но уверен, что она меня помнит и верит, что я обо всех об них часто думаю. Может быть, это письмо застанет Вечеслава в Москве, прошу тебя очень обнять его за меня. По/агаю, что теперь дядя Алексей также возвратился из Орловской деревни — всем им очень поклонись от меня и поцелуй за меня ручку у бабушки Катерины Васильевны. Прости, мой милый друг. Крепко тебя, Леночку и Оленьку обнимаю.

    И. Якушкин.

    108.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850.   Ялуторовск. Сентября 27-го.

    Письмо твое, мой милый друг Евгений, от 30 августа на неделе я получил. Очень понимаю, как тебе желается переехать на другую квартиру в отсутствии Леночки и избавить ее от всех неприятностей, неизбежных при этом случае.

    Если ты поселишься на Басманной, то будешь жить недалеко от Петра Яковлевича Чаадаева; я полагаю, что он все еще живет, как и прежде, в большом доме Левашевых; бабушка по временам меня изве­щала и об нем и о Михаиле Яковлевиче, а с тех пор я о- них совер­шенно -ничего не знаю.

    Новые твои занятия, конечно, тебе несколько -подручнее 1. Кроме военных законов, все другие предметы, преподаваемые тобою в инсти­туте, я полагаю, не должны быть тебе хорошо знакомы, и если бы при этом ты имел слушателей совершенно осмысленных, то твои уроки могли бы быть и для них и для тебя очень занимательны,
    а теперь, кажется, о взаимном удовольствии слушателей и преподава­теля не может быть и речи, и тебе и им придется только трудиться, но труд с обеих сторон, и для них и для тебя, будет наверно не без пользы.

    Очень верю, что ты употребишь все старание, чтобы излагать сколько возможно -проще и 'вместе с тем существенней преподаваемые тобой предметы, но при этом, я полагаю, тебе придется беспрестанно становиться в уровень с их понятиями, беспрестанно переводить то, что ты сам учил на полном принятом языке в науке, на их ограни­ченный и весьма неполный язык. Хлопот тебе будет тут не мало, но я верю, что, при помощи божией, все твои хлопоты вполне вознагра­дятся успехами твоих учеников.

    Если Шереметевы и, может быть, /и Муравьевы теперь в Москве, прошу тебя всем им очень от меня поклониться. Крепко тебя, мой милый друг, обнимаю, обними за меня Леночку, Оленьку и Вечеслава, если он с вами, у бабушки Катерины Васильевны целую ручки.

    И. Якушкин.

    109.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. Г. и Е. И. ЯКУШКИНЫМ 1

    1850.    Ялуторовск. Октября 4-го.

    Я вчера получил твое письмо от 13 сентября, моя милая и доро­гая Елена. Ты говоришь, что вы ищете квартиру, а я знаю, что не­легкая вещь найти такую, которая подходила бы во всех отношениях; затем предстоит пройти через передряги, которые всегда сопровож­дают каждый переезд и всякое устройство на новом месте, а это не самое приятное на свете; поэтому я буду очень доволен, когда узнаю, что вы уже удобно устроились на вашем новом местожительстве. Я знаю, что ты и Евгений довольствуетесь малым, но девочка не мо­жет иметь вашей покорности, ей обязательно нужно помещение, кото­рое не было бы холодным и в котором она могла бы свободно двигаться.


    Вечеслав наконец-то .мне написал. Зная, как мало он любит пере­писываться с друзьями и близкими, я благодарен ему за те несколько строк, которые он мне написал, и сегодня же пишу к нему в ответ на его письмо.' Если ты увидишь мадемуазель Христиани, прошу пере­дать ей от меня много хорошего. Прости, моя милая и дорогая Елена, я покидаю тебя, чтобы написать несколько строк Евгению. Прошу тебя очень нежно поцеловать за меня твою дорогую маленькую барышню.

    На неделе я получил два твоих письма, мой милый друг Евгений, от 6 и 13 сентября. Я давно тебя известил о получении книг, тобою мне посланных, и даже о каждой из них письменно с тобой побеседо­вал.

    Ты пишешь, и не в первый раз, что ты был бы очень рад при­сылать мне книги и потому просишь меня написать те, которые мне желается иметь; на этот раз я не имею никакой возможности удов­летворить твоему желанию, не зная никакой книги, которую бы мне особенно желалось иметь, не могу даже назвать тебе предмет, кото­рым бы я теперь в особенности занимался; все, что я могу сделать, отвечая на твое радушное предложение, это обещать тебе, что, если мне пожелается иметь какую-нибудь книгу, то я тотчас ее потребую у тебя.

    Что ты занимаешься добросовестно преподаванием в Межевом институте, в этом, разумеется, я никак не мог сомневаться, но я опа­сался, что при других твоих обязанностях уроки в институте будут для тебя слишком обременительны. До сих пор ты ими не тяго­тишься — и слава богу.

    С нетерпением ожидаю появления твоей статьи в котором-нибудь из петербуржских журналов и очень сожалею, что не знаю, в котором она будет напечатана.

    Ивану Александровичу очень поклонись от меня и поблагодари его за добрые его чувства ко мне. Шереметевым и Муравьевым кланяюсь, у бабушки Катерины Васильевны целую ручку. Тебя и Вечеслава крепко обнимаю.

    110.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850. Ялуторовск. Октября 11-го.

    Последние две почты не привезли мне от тебя письма, мой милый друг Евгений, зато на прошедшей неделе я получил два и тогда же отвечал Леночке и тебе.

    Может быть, твоя статья уже напечатана, и мне очень жаль, что я не знаю, в каком журнале она должна быть помещена; мне бы же­лалось прочесть ее прежде всех, читающих журналы в Ялуторовске. Мы читаем получаемые здесь журналы по заведенной между нами очереди, и очень может быть, что твоя статья дойдет до меня через месяц после прибытия своего в Ялуторовск. Впрочем, все это еще небольшое несчастье; придется несколько потерпеть, а упражнение в этом роде никогда не лишнее.

    На прошедшей неделе я писал к Вечеславу в ответ на его листок ко мне; если он с вами, обними его за меня. Всем Шереметевым и Муравьевым усердно кланяюсь. Тебя, мой милый друг, Леночку и Оленьку крепко обнимаю; у бабушки Катерины Васильевны целую ручку.

    И. Якушкин.

    111.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850. Ялуторовск. Октября 18-го.

    Письмо твое, мой милый друг Евгений, от 23 сентября я на не­деле получил; решительно не могу понять, как могло случиться, что до сих пор ты не получил моего письма, в котором я благодарил тебя за присланные книжки. Недавно в «Современнике», который доходит до меня довольно поздно, я прочитал разбор статьи Павлова, и в этом разборе некоторые замечания показались мне совершенно справед­ливыми г.

    Простор новой твоей квартиры, по моему мнению, нисколько не лиш­нее с нашей холодной и продолжительной зимой; самую значительную


    потребность для человека составляют: теплая шуба и теплые простор­ные покои, 'В которых можно бы было свободно двигаться и сколько- нибудь свободно дышать, а небольшой садик при вашем новом жилье будет летом большой забавой для Оленьки. К тому времени, бог даст, она будет уже иметь возможность по нем бегать. Дядя Алексей, полагаю, уже давно -возвратился из Орловской деревни и теперь, мо­жет, собирается уже в Петербург, где, по письму Вечеслава, он рас­полагает провести зиму. Всем Шереметевым и Муравьевым очень от меня поклонись, а Вечеслава, если он с вами, обними за меня.

    На предложение Леночки прислать что-нибудь в рукодельный класс, я буду отвечать, когда узнаю, что им там нужно.— В книгах ученицы не нуждаются, тем из них, которые умеют порядочно читать, даются на дом номера «Звездочки»; в этом детском журнале есть статьи, которые они понимают и которые потому уже для них и занимательны.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя, Леночку и Оленьку обни­маю, у бабушки Катерины Васильевны целую ручку.

    И. Якушкин.

    112.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850. Ялуторовск. Октября 24-ГО.

    Письмо твое от 27 сентября я получил, мой милый друг Евгений. Поздравляю тебя на новосельи; ты писал, что новое твое жилье довольно поместительно и, может, теперь Вечеслав гостит у * тебя. Вчера я получил от него опять письмо; он, кажется, решился преодо­леть свою лень и исправно писать ко мне, за что я, сегодня же отве­чая ему, благодарил его.

    То, что ты пишешь о солдате, вырезавшем статуэтку Васи Шере­метева, чрезвычайно любопытно; человек в тридцать лет, без малей­шего приготовительного учения, шагнувший прямо в художники, явле­ние, конечно, необыкновенное и едва ли возможное где-либо, кроме России. Один только русский человек, ничему не учась, сумеет с

    -одним топором в руках выстроить хоромы по плану или перочинным ножичком произвести что-нибудь замечательно прекрасное 1.

    Третьего дня я прочитал в «Отечественных записках» статью Ка­велина с тем же удовольствием, с каким читаются все его статьи; у него язык прекрасный, -все умно, и ум не желчный; полагаю, что эта статья написана не для того, чтобы .вразумить инвалида русской исто­рии. Погодин из числа тех людей, которые, работая прилежно всю свою жизнъ на одном и том же месте, не могут понять, чтобы можно было, двигаясь, подвигаться вперед 2. Встречая ib петербургских жур­налах имена Редкина, Кавелина, Соловьева и многих других москов­ских ученых, я никак не могу понять, почему в теперешнее время су­ществует в Москве один только журнал, и то «Москвитянин»; тогда как прежде, в той же Москве, и несравненно при меньших средствах, издавалось более литературных журналов, чем в Петербурге; а что наша читающая публика не очень требовательна и разборчива, служит доказательством: «Библиотека», «Современник» и «Отечественные за­писки», читаемые во всех концах России, и, конечно, ни в одном из этих журналов нет ничего особенно хитрого, за исключением русской повести, и то очень редко порядочной, и критики, которая составляет самую значительную часть каждого из этих журналов; и за исключе­нием еще очень немногих оригинальных статей, остальные все — мозаяк, составленный из статей переводных3.

    Но пора кончить. Крепко тебя, мой милый друг, Леночку и Олень­ку обнимаю, обними за меня дядю Алексея Васильевича и всем у него поклонись от меня. У бабушки Катерины Васильевны целую ручки.

    И. Якушкин.

    113.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. ЯКУШКИНУ

    [Ялуторовск] [Начало ноября 1850].

    На-днях я получил два твоих письма, мой милый друг Евгений, от 6 и 11 октября. Не получая моих писем, надеюсь, ты уверен, что я непременно пишу к тебе всякую неделю; прежде я писал к тебе по середам, а теперь будут отправлять к тебе мои листки по пятницам,

    что гораздо удобнее; ло середам почта у нас отходит по утру, а по пятницам поздно вечером.

    Поздравляю тебя с новыми занятиями в Сиротском доме, хотя, признаюсь тебе, опасаюсь, чтобы все твои занятия вместе не были для тебя слишком обременительны 1. Деятельность прекрасная вещь, но надо, чтобы и она была в меру. У нас большая часть людей ни­чего не делают, или делают очень мало; зато есть люди, конечно, немногие, которые трудятся, нисколько не щадя себя. При этом я вспомнил о бедном (Валуеве, кажется, издателе «Симбирского сборника». По словам журналистов, оплакивавших его преждевремен­ную кончину, он был жертвой чрезмерной своей литературной деятельности 2.

    Вопрос, тебя теперь занимающий, о праве владения землей в фео­дальной Франции, конечно, уже и сам по себе весьма любопытен, ибо, как ты говоришь, им только может, объясниться существование самого феодализма. Кажется, нельзя сомневаться, что распределение земель­ной собственности у каждого народа определяет, более нежели что- нибудь, и образ общественного существования этого народа. Писавши к тебе на прошедшей неделе, я точно как будто отвечал на то, что ты говоришь мне о сотрудниках петербургских журналов/живущих в Москве, которым, казалось бы, должно быть гораздо удобнее поме­щать с'вои статьи в журнале, издаваемом в Москве, нежели посылать их печатать (в Петербург; но для издания какого бы то ни было жур­нала требуются условия, конечно, не весьма головоломные, а между тем, совершенно^ определяющие успех в этом деле. Любопытно знать, чем разрешится благое намерение московских литераторов издавать несколько сборников, из которых, однако же, ни об одном до сих пор не объявлено в газетах и потому надо полагать, что они, если и появятся, то не в начале будущего года.

    Прошу тебя очень обнять за меня дядю Алексея Васильевича и всем Шереметевым от меня поклониться. У бабушки Катерины Васильевны целую ручку. Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю.


    114.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850.    Ялуторовск. Ноября 10-го.

    На нынешней неделе не было от тебя вести, мой милый друг Евгений. Третьего дня я получил письмо из Покровского от Вареньки от 5 октября, а последнее твое письмо на прошедшей «неделе было от 11 октября. Варенька описывает мне как чудо, что Вечеслав во время их отсутствия -из Покровского с каждой почтой писал к дяде, тогда как он обыкновенно ни к кому не пишет, а мне это кажется очень просто: писать вообще он не любит и обыкновенно ни к кому не пи­шет, отговариваясь своей врожденной ленью,* причем он, разумеется, как говорится в Сибири, причудает, но как добрый и порядочный малый он очень хорошо понял, что, извещая дядю о Васе и Сереже, он доставит ему положительную радость, и в этом случае отложил причуды свои в сторону.

    В последнем своем письме он пишет ко мне, что Муравьевы и он с ними вместе собираются в Москву не прежде, как в конце декабря, что, вероятно, доставит тебе и Леночке удовольствие побывать на праздниках в Покровском вместе с приезжими.

    До сих пор о сборниках, которых издание приготовляется в Моск­ве, еще ничего нет в объявлениях 1. Если бы здесь что-нибудь знали

    о   их скором появлении, то, может быть, на который-нибудь из них кто-нибудь подписался бы в Ялуторовске. (Вообще здесь очень охотно выписывают всякий новый журнал, а «(Библиотека», «Современник» и «Отечественные записки» постоянно получаются каждый год; в ны­нешнем году получается даже и «Москвитянин»; к тебе пишу обо всем об этом для того, чтобы ты не очень хлопотал о присылке мне ка- кого-нибудь нового сборника, который, может быть, и здесь будет получаться.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю, обними за меня Леночку и Оленьку. У бабушки Катерины Васильевны целую ручки.


    115.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850.    Ялуторовск. Ноября 17-ГО.

    По отправлении последнего моего листка к тебе, мой милый друг Евгений, я получил два твоих письма от 18 и 25 октября. Зима и у нас в нынешнем году стала очень рано, 13 октября уже была санная дорога, и переезжали по льду Тобол, а несколько лет тому назад в том же месяце и того же числа я купался в Тоболе. Но у вас в ок­тябре шел потом дождь, а у нас доходили морозы до 17 градусов, и теперь, хотя и не очень холодно, но снег не тает. Вообще я не поклон-

    т

    ник русской зимы, на воздухе я страдаю, потому что холодно, а в комнате страдаю от того, что душно. Всякий год, под предлогом, что в моем жилье надо морозить тараканов, я перехожу на какой-нибудь месяц к Матвею Ивановичу; вот и теперь я уже несколько дней жи­ву у него. И он и жена его ужасно за мной ухаживают, и я им впол­не дозволяю баловать себя. В будущем году минет ровно 40 лет, что я знаком с Матвеем Ивановичем, и всякий раз', что судьба соединяла нас, мы жили с ним в совершенно таких же близких отношениях, в каких и теперь живем.

    Я к тебе писал, что получил письмо от тетушки Пелагей Васильев­ны, Софьи и Вечеслава на прошедшей неделе и им всем троим писал, а вчера получил опять и премилое письмо от Софьи — она и Варень­ка, кажется, намерены часто писать ко мне, за что я им очень благо­дарен. Вареньке я сегодня же отвечал на ее письмо от 5 октября.

    Очень радуюсь, что ты избавился, и очень удачно, от лихорадки; это прескучная болезнь, мне случалось один раз страдать ею одинна­дцать месяцев сряду; правда, что во все это время, по нелюбви моей к медицинским пособиям, я не обращался к ним.

    Если дядя Алексей Васильевич будет смотрителем ШереметевскоЗ больницы и будет жить в Москве, то я ,и за него и за тебя очень порадуюсь 1. При его плохом здоровье жить зиму в деревне, может быть, иногда не совсем удобно, к тому же нынешней зимой без Кате­рины Сергеевны и без Вареньки ему была бы тоска остаться одному с малолетными детьми в деревне.

    Ты доволен своими уроками, ;но до сих пор не уверен1, будет лет от них успех, а я не могу сомневаться, что они принесут твоим юно­шам положительную пользу. Когда занимаешься чем-нибудь дельным, и к тому же с смыслом и добросовестно, как ты занимаешься, то наверно 'можно ожидать всего доброго от такого дела.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю, обними за меня Леночку и Оленыку. У бабушки Катерины Васильевны целую ручку.

    И. Якушкин.

    116.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850.    Ялуторовск. Ноября 24-ГО.

    Сейчас мне принесли твое письмо, мой милый друг Евгений, от

    1     ноября. Вероятно, ты сегодня будешь у бабушки Катерины Ва­сильевны и поздравишь ее от себя и от меня со днем ее ангела.. Я продолжаю гостить у Матвея Ивановича; мне здесь очень удобно; добрые хозяева за мной ухаживают, как за гостем, давно не бывалым и которого они давно ждали. Ты пишешь, что у вас распутица, а у нас зима стоит очень исправно; сегодня утром рано термометр пока­зывал 26°, что еще очень немного для Ялуторовска, где в ноябре очень нередко ртуть мерзнет. Разумеется, теперь все таракаьгы у меня замерзли, но я нынешний раз не очень спешу домой. В моей малень­кой комнате, когда большие морозы, или холодно или душно, а иногда и угарно; в прежние годы я не очень обращал на это внимание; свой уголок, какой бы он ни был, одна из первых для меня потребностей г но теперь здоровье не прежнее, и я без сопротивления сдаюсь на убеждение моих хозяев еще пожить с ними вместе.

    Смотрю заглавия всех русских журналов, в это время мне не уда­лось читать ни одного из них, и все нет еще твоей -статьи; а может быть, она и находится в номере, который ,не попался мне в руки; жду появления этой статьи, как ты можешь себе представить, не совсем1 равнодушно.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю, обними за меня Леночку и Оленьку. Шереметевым ©сем кланяюсь, у бабушки Кате­рины Васильевны целую ручки.

    И. Якушкин.

    117.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. Г. ЯКУШКИНОЙ1

    1850.     Ялуторовск. Декабря 1-го.

    На-,днях письмо твое от 4 ноября, милая моя Леночка, я получил. Ты пишешь, что Евгений при продолжительных своих занятиях не очень утомляется, из' чего следует заключить, что он все-таки околь- ко-нибудь устал; лишь бы ©то не имело влияния на его здоровье, а занятия его дельны, и слава богу.— Портрет Оленьки уже начат; если он сколько-нибудь будет похож и изобразит красивое дитя, то, конечно, ничего более нельзя и требовать от портрета с ребенка, кото­рому нет еще и полутора года. Так как этот портрет пишется масля­ными красками и, полагаю, будет не очень велик, то я прошу тебя приказать сделать на него самую простую золоченую рамочку. С пор­третом бабушки мне было много хлопот; надо было заказать раму столяру, потом выписать из деревни золотильщика, потом выписы­вать для него золота и так далее, а рама ,все-таки вышла весьма невзрачная.

    Ты пишешь, что у тебя висит мой’ портрет, посланный мною бабушке в 1844-м году, и что Оленька его знает. Я очень помню, что в то время многие находили, что он на меня похож, а другие, что он нисколько' на меня не походит и прямо карикатура на меня; за малым исключением это участь почти всех портретов. За отсутствием близкого человека портрет, хоть сколько-нибудь на него похожий, неоцененная вещь, по моему мнению; подчас с ним можно даже при­ятно побеседовать. Софья Муравьева просила меня убедительно при­слать ей мой портрет, но на этот раз здесь нет ни пол-, ни даже четверть художника, который бы писал человеческие лица, и потому я не имею никакой возможности удовлетворить желание милой моей
    племянницы, но когда она будет -в Москве, и если ее желание .иметь мой портрет не изменится, то* вы тогда общими силами найдете воз­можность уладить это' дело.

    Прости, моя милая Леночка. Крепко тебя обнимаю, обними ;за меня Евгения и Ольгу. Дяде Алексею Васильевичу и всем его очень поклонись от меня, у (бабушки Катерины Васильевны целую ручки.

    И. Якушкин.

    118.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1850.   Ялуторовск. Декабря 15-го.

    Последняя почта опять не привезла мне письма от тебя, мой милый друг Евгений, и вот ровно две недели, что я не имею о вас никакого известия. Уверен, что ты пишешь ко мне, и все надеюсь, что буду­щая почта или следующая за ней привезет мне от тебя письмо. Я все еще в гостях, и сам не знаю, когда возвращусь домой.

    Вчера я слышал, что в последнем номере «Москвитянина» напе­чатана новая комедия Островского «Утро молодого человека»; мне обещали немедленно доставить ее, и мне очень хочется ее прочесть; я не могу себе представить, чтобы Островский, написавший «Свои люди—сочтемся», написал теперь что-нибудь пошлое, подходящее в уровень всего того, что печатается в «Москвитянине» *.

    Я очень давно читал роман Лермонтова «Герой нашего времени», а на-,днях его здесь читали вслух, и я слышал из него несколько отрывков. Какой прекрасный талант был у этого Лермонтова; слу­шаешь его, даже прозу, с таким же чувством удовольствия, с каким слушаешь давно знакомую, хорошую музыку. На каждой странице его романа высказана, и иногда очень верно, какая-нибудь мысль или какое-нибудь чувство; но что наиболее меня порадовало при по­следнем чтении этого романа, это какая-то уверенность, что Печорин, если и герой, то более не герой нашего времени, что он отжил свой век и что снимки с него, подобные Тамарину и другим, скоро исчезнут

    2_^ И. Д. 5”г ушк”н

    из нашей современной словесности, а на чем основана эта уверен­ность, я и icaiM не знаю 2.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю, обними за меня Леночку, Вечеслава и Ольгу. Дядю Алексея Васильевича обнимаю, всем его и Муравьевым кланяюсь, у 'бабушки Катерины Васильевны це'лую ручку.

    И. Якушкин.

    119.   И. Д. ЯКУШКИН — А. В. МЯСНИКОВОИ1

    [Ялуторовск. 1850].

    Милостивая государыня Анна Васильевна! В воскресенье, 2 де­кабря, я освятил училище, обязанное вам своим .существованием. Призывая на него, ib кругу детей, благословение свыше, мы оросили бога посетить ©ас отрадою и утешением. Совершив молитву, мне приятно передать общую нашу сердечную благодарность за добро, сделанное вами всему новому женскому поколению города Ялуторов­ска. Пожертвованием вашим теперь слишком шестьдесят девиц обучаются в светлом и удобном доме. Со временем число их может увеличиться.

    120.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. Г. и Е. И. ЯКУШКИНЫМ 1

    1851.    Ялуторовск. 13 января.

    Я только что' получил твое письмо от 29 ноября, моя милая и до­рогая Елена; слава богу, чточу вас все идет хорошо. Я вижу, что ты права, не выпуская маленькую на воздух, когда холодно: лишняя предосторожность не мешает с ребенком; у которого идут зубы. В те­чение нескольких дней у нас были холода, хоть отбавляй: 33° и боль­ше, ртуть не отмерзала, и это не является чем-то очень необыкновен­ным для Сибири; теперь 20° мороза; поэтому я спешу воспользо­ваться мягкостью этой погоды, чтобы выехать в Тобольск; думаю уехать послезавтра, сам не знаю точно, сколько времени останусь в


    Тобольске. Хотя мой отъезд и не требует многих приготовлений, все же за эти последние дни у меня почти не было свободной минуты» поэтому прошу тебя ;не быть на меня в обиде, если я тебе так мало пишу. Прости, моя милая, обнимаю тебя от всего сердца. Хорошенько обними за меня маленькую.

    На неделе, кроме приписки твоей в письме Леночки от 29 ноября* я получил твое письмо от 8 декабря, мой милый друг Евгений. Мне­ние мое о сценах Островского, напечатанных не очень давно ib «Мо­сквитянине», я тебе высказал тотчас по прочтении их и теперь с тобой согласен, что не будь они произведение сочинителя «Свои люди — сочтемся», конечно, никто не обратил бы на них внимания; согласен также с тобой и в том, что дарование, творящее без собственное сознания того, что оно творит, дарование не очень прочное. В нашей бесцветной словесности комедия Островского явилась как блестящая, звезда, и весьма жаль, если она была не более как случайность.

    На неделе получил письмо от Вечеслава и Софьи; последняя не­обыкновенно со мной любезна, всякие две недели она непременно ко мне пишет. Прости, мой милый друг, боюсь опоздать с моими пись­мами и потому сегодня так недолго с тобой беседовал. Крепко тебя, обнимаю.

    И. Якушкин.

    121.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1851.    Тобольск. Генваря 19-го.

    По приезде моем в Тобольск я получил два твоих письма, мой милый друг Евгений, сегодня в ответ на них успею написать к тебе только несколько строк и то потому единственно, что к тебе я непре­менно пишу еженедельно. К дяде Алексею Васильевичу, тетушке Пелагее Васильевне, Софье и Вечеславу буду писать в следующую пятницу. Прости, мой милый друг. Крепко тебя, Леночку и Ольгу обнимаю. Всем близким скажи от меня дружеское приветствие, у бабушки Катерины Васильевны целую ручки.

    122.  И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. и Е. Г. ЯКУШКИНЫМ

    1851.    Тобольск. Генваря 26-го.

    На неделе не было- письма от тебя, мой милый друг Евгений. Я еще и сам не знаю, долго ли пробуду здесь; по приезде в Тобольск здоровье мое капе будто несколько поправилось; я тут решительно ничем не занимаюсь, ем, сплю и целый день говорю: с некоторыми из моих товарищей, с которыми я прожил осем лет в Чите и Пет­ровском, я расстался пятнадцать лет; в это время и они и я, мы очень постарели, и они и я, мы каждый порознь многое думали и чувство­вали, и теперь беседа моя с ними пока не налаживается и до такой степени, что* я в неделю едва умею выбрать несколько минут для того, чтобы отправить к тебе мой .срочный листок; вот и теперь Михаил Александрович, возвратившись от обедни, заходил ко мне наверх и ждет меня внизу 1.

    В последнем твоем письме ты пишешь, что преподаваемые тобой уроки окончатся в начале апреля; с другой стороны, Вечеслав пишет ко мне, что, вероятно, ты скоро оставишь Архив2 и будешь занят единственно преподаванием уроков в разных заведениях. Муравьевы, полагаю, уже теперь в Москве, очень и очень всем им' поклонись от меня; у тетушки Пелагеи Васильевны, Софьи и Вечеслава я в дол­гу, получил от них письма и на прошедшей неделе не успел написать к ним, и очень может быть, что с нынешней почтой я опять не успею к ним написать. Впрочем, уверен, что они не взыщут на меня за такую неисправность. От дяди Алексея Васильевича получил здесь также письмо от 30 декабря и также не писал к нему. Очень обними его за меня. Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю 3.

    По тому, что я только что написал Евгению, ты увидишь, дорогая Елена, какой образ жизни я веду в Тобольске; это — прямая проти­воположность моему существованию в Ялуторовске, где почти все дни распределены по часам теми занятиями, которые я мог себе создать; здесь — совершенно наоборот: в то время как я пишу тебе, я даже не знаю, успею ли я сказать тебе еще несколько слов, а между тем образ жизни, который я веду в Тобольске, имеет решительно благо-

    творное влияние на мое здоровье; за те несколько дней, что- я здесь, я стал значительно крепче и ни разу еще не чувствовал себя здесь обессиленным, как это случалось иногда со мной в Ялуторовске. Я никогда не кончил бы говорить, с каким чувством я жду портрета девочки, но ты, однако, хорошо делаешь, что не посылаешь его мне до тех пор, пока краски хорошо не высохнут. Если ты случайно уви­дишь мадемуазель Христиане, спроси ее получила ли она оба письма, написанные к ней г-жею Анненковой? Прости, милая Елена. Обнимаю тебя от всего сердца, так же как и девочку.

    И. Якушкин.

    123.   И. Д. ЯКУШКИН— С. Я. ЗНАМЕНСКОМУ1

    Тобольск. 1-го февраля 1851 г.

    О собственном .нашем деле могу вам сказать, что на другой же день по приезде моем сюда я был у Чигиринцева и объяснился с ним со всей мне свойственной откровенностью. Это было глаз на глаз*; потом то же самое повторилось при Степане Михайловиче и потом еще при всех наших, у Анненковых. С тех пор, встречаясь с ним до­вольно часто, я не пропускаю никакого случая понемногу клонить его к моему мнению: это один из тех людей, которые любят палку; а впрочем, что у него на сердце, бог его знает, но так как обстановка около него внезапно совершенно изменилась, то надо полагать, что и он сам изменился в своих чувствах к нашим училищам. При мне, а не прежде, получена бумага о переводе Т...ы, и на другой же день Чипиринцев представил губернатору о) переводе Абрамова в Тюмень, а на место его' Христианов а к нам в Ялуторовск. Представление ди­ректора отправлено' уже в Омск, и на-днях надо ожидать утвержде­ния поименованных смотрителей. Я говорил Чигиринцеву об испы­тании наших девиц для получения аттестатов, .й он меня уверил, что в этом отношении для них не может быть никакого затруднения; вообще мы с ним в самых приятельских отношениях.

    Целую ручку у Марьи Константиновны и от души обнимаю милую Фану и милую Сашу, благодаря их за попечение о нашем рассаднике. Хлопотать по рукодельному классу здесь, -в Тобольске, я поручил Оленьке, Маше Францовой и Смольковой. Надеюсь, что они с этим делом лучше оправятся, нежели справлялись с ним здесь прежде.

    О себе что вам сказать? Когда не сплю, так ем, а когда не ем, то наверно говорю; здоровье мое здесь очень поправилось; о преж­них несносных припадках моей болезни я по временам совершенно забываю. Со всеми нашими видаюсь, разумеется, сколько возможно чаще, и по этой части их устройство недурно, но далеко не так пре­красно, как у нас, в Ялуторовске...

    Скажите Ивану Ивановичу, что, 'бывши у Анненкова третьего дня, я беседовал с его- племянником, который оо всеми нами внимателен как нелызя более, а в своих родственных отношениях с домом Ивана Александровича он ведет себя как умный и весьма благородный че­ловек; бывает у брата всякий вечер и обходится с ним, как брат2. Нелызя сказать, чтобы он был также нежен с здешними властями при осмотре острога, губернского правления, приказа и .проч. Надо полагать, что за молнией грянет гром, а что .потом,— и самые даль­новидные здесь еще не предвидят...

    План нашего училища до оих пор не мог выпроводить в Омск 3, но надеюсь, что это дело уладится до моего отъезда из Тобольска-.

    124.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ1

    1851.    Тобольск. Февраля 16-го.

    Два твоих письма, мой милый друг Евгений, от 6 декабря и 26 генваря на неделе я получил, а вчера получил еще от тебя два Письма от 13 и 20 генваря, которые то ошибке были отправлены в Ялуторовск и возвращены мне оттуда; деньги, 160 рублей серебром, за которые много тебя 'благодарю, также по ошибке отправлены в Ялуторовск и оставлены там до моего возвращения. На нынешней неделе я собираюсь выехать из Тобольска.


    Вместе с тобой очень сожалею, что выбо>р попечителя Шереметев- окой больницы не пал на дядю Алексея Васильевича; вероятно, и для него'было бы удобнее, имея положительные занятия по больни­це, постоянно жить € своим семейством в Москве; а для тебя и для Леночки присутствие дяди и его семейства .в Москве было бы более нежели удобством.

    По газетам, которые получены уже здесь от первых чисел фев­раля, еще не видно, чтобы Михаил Николаевич выехал из Петербур­га; может быть, по каким-нибудь обстоятельствам поездка его в Москву отложена, а из письма Вечеслава я знаю, что он сам не ожи­дает скорого с тобой свидания 2. Сперва ои писал ко мне, что он со­бирается прокатиться по вновь открытой железной дороге от Вышнего Волочка до Твери3, а потом, что он отложил свою поездку в Москву до святой недели.

    Очень понимаю, что тебе желалось бы при внешних твоих заня­тиях иметь более времени на домашние твои занятия, или, как ты справедливо говоришь, на собственное твое учение; обучая других, необходимо и самому подвигаться вперед, а без того непременно от­станешь от своих учеников, как это часто случалось, а может быть, и теперь случается с нашими профессорами. Недавно в фельетоне С.-Петербургской газеты я прочел огромную похвалу напечатанной диссертации профессора Московского университета, -кажется, Кудряв­цева, и которую он написал для получения степени доктора4. Все петербургские журналы отдают справедливость трудолюбию и досто­инствам молодых профессоров Московского университета; утешитель­но видеть, что, наконец, и у нас число ученых, добросовестно трудя­щихся в .распространении истинного образования, все более и более увеличивается.

    Беседу мою с тобой, против моего желания, должен прервать; мне пришли сказать, что пора отправить мое письмо. Прости, мой милый друг. Крепко тебя, Леночку обнимаю. Шереметевым и Муравьевым очень поклонись от меня.

    Февраля 19-го.

    По случаю масляной письмо это в последнюю пятницу не отпра­вилось, и я после того получил твое письмо от 3 февраля.

    125.   И. Д. ЯКУШКИН —П. Я. ЧААДАЕВУ1

    [Ялуторовск. 4 августа 1851 г.].

    Спасибо, любезный друг, за прекрасный подарок, который ты мне только что сделал присылкой портрета; моему воображению не при­шлось слишком напрягаться, чтобы признать, что он очень похож. Настоящим наслаждением для меня было знакомство с твоим моло­дым другом. Мне кажется, я просто влюблен в него. Передай, пожа­луйста, от меня тетушке твоей и кузинам самый дружеский привет.

    Нежно обнимаю тебя и брата2.

    126.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ 1

    1851. Ялуторовск. Сентября 22-го.

    На неделе опять не было от тебя письма, мой милый друг Евге­ний, а я все продолжал писать к тебе еженедельно. По отправлении моего последнего срочного листа к тебе я получил через тобольского губернатора сто рублей серебром; полагаю, если бы они были от тебя, ты бы, пославши их, меня известил бы об этом, а потом думаю, что кроме тебя некому прислать их; во всяком случае я получил их очень кстати и тотчас уплатил часть долгу, сделанного мною в ны­нешнем году и совершенно против моего обыкновения.

    На неделе получил письмо от Софьи Муравьевой от 1 сентября и в нем приписку от Вечеслава. Вечеслав все собирается зимой при­ехать по железной дороге в Москву. Ожидаю от тебя извещения, как ты устроился в новом своем жилье; полагаю, что теперь Леночка и


    Ольга возвратились уже в Москву. Очень обними их обеих за меня. Всем родным и знакомым усердно кланяюсь. Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю.

    И. Якушкин.

    127.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ

    1851.   Ялуторовск. Декабря 15-го.

    Два твоих письма от 16 и 24 ноября, мой милый друг Евгений, на педеле получил. При первом получил 50 рублей серебром, за ко­торые много тебя благодарю. Ты пишешь, что- для тебя очень не­приятно, что ты до сих пор высылаешь мне деньги, по твоему мне­нию, неаккуратно, а я могу тебя уверить, что я всякий раз получал их как нельзя более .вовремя. Если в самом деле присылка 300 руб. сер. -в год тебя не затрудняет, то это, конечно, все, что мне нужно на прожиток в Ялуторовске.

    Вечеслав пробыл в Москве очень недолго, и я полагаю, при суете, какая сопровождает обыкновенно свадьбу и особенно в столице, ты мало с ним беседовал. На неделе получил также письмо от Софьи Муравьевой; она пишет, что Вечеслав теперь не живет у них в доме, но что, впрочем, это ненадолго. Через несколько месяцев ты уже со­бираешься отправиться по службе в какую-нибудь из губерний; тут мне тотчас подумалось о разлуке твоей с семейством; разлука эта будет наверно и для тебя и для Леночки очень чувствительна; хорошо еще, что вы оба так благоразумны, что всегда умеете покориться не­обходимости. Для тебя собственно поездка в какую бы то. ни было губернию, я уверен, будет не без пользы, и даже если бы ты попал в такую страну, где нет курганов. Страсть, с какою ты разрывал курганы, для меня несколько понятна; ты не мог приступить к этому делу совершенно! без смысла, а есть, как у нас пишут, такие счастли­вые натуры, которые все, что они делают, делают с любовью, и я полагаю, что ты принадлежишь к числу этих счастливых натур.

    «Кометы», а потому и «Антонины», я до сих пор еще не читал, они все еще ходят <по чужим -рукам.

    Заглавие «Племянницы» я очень помню в «Современнике» ны­нешнего года, (но, может быть, это другая повесть под тем же загла­вием. Я ее не читал, впрочем, и сам ее знаю, почему 1.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя, Леночку и Ольгу обнимаю. Всем Шереметевым очень поклонись от меня.

    И. Якушкин.

    128.   И. Д. ЯКУШКИН — Н. Д. СВЕРБЕЕВУ1

    1852.    Генваря 30-го.

    Зная от меня самого о нелюбви моей писать письма не только к королям, но и к друзьям, вы, конечно, мой милый Николай Дмит­риевич, не ожидали, что я доставлю вам случай разбирать мой по­черк. Не имея очень давно о вас прямой вести, я решился измарать листок и отправить его к вам в уповании, что вы на него отзоветесь и известите нас подробно, что вы вообще и как вы в особенности. По письмам из Иркутска мы знаем, что вы имели поручение в Нижний Удинок; потом какой-то проезжий чиновник из' Иркутска сообщил Ивану Ивановичу, что вы отправились в Якутск и, может, быть, на­долго.

    Зимой путешествие по Лене, которая, говорят, так красива летом, должно быть не очень приятно. Жить с якутами вблизи мор­жей и белых медведей должно быть также не очень увеселительно; но в вас много жизни, и, при помощи божией, вас на все достанет; главное в этом случае только не оробеть.

    Поладили ли вы, наконец, хоть сколько-нибудь, с Вагнером; вы были против него ужасно несправедливы, и вообще несправедливы, отрицая достоинство ему подобных. Alles, was 1st wirklig, ist ver- niinftig 2, а что может быть действительнее лица Вагнера в творении Гете — отродье Вагнеров приносит, конечно!, не казистую, но положи­
    тельную полызу; попавши в колею, оно идет по ней, нисколько не заботясь, сухо там или грязно, и тянет усердно накинутую на нее лямку; к тому же оно незлобно и всегда довольно собой и всем его окружающим.

    Если вы отправитесь вместе с Фаустом на Брокен попировать с чертями и ведьмами, или вместе с Манфредом на Альпы побеседо­вать с духами, то, конечно, никто из этого отродья не (последует за вами, потому что это нисколько не его назначение.

    Мне не нужно уверять, что здесь все вас помнят и часто вспоми­нают с любовью. Матвей Иванович всякой день поет, и заставляет петь Аннушку, те песни, которые вы у него пели; вчера он уехал в Тобольск со всем своим семейством, вероятно', ненадолго.

    Иван Иванович хворал, но теперь поправился и опять молодцом. Дяденька ваш 3 не совсем вами доволен; получивши ваше письмо, он писал к вам вторично, а вы на второе письмо ему не отвечали. На­диях к Василию Карловичу с разрешения вашего начальства при­ехали два его сына; вы можете себе представить, как он счастлив; всегда молчаливый, он теперь беспрестанно толкует и, если бы вы были здесь, вы наверно им бы натешились; вообще все знакомые вам ялуторовские старики здоровы, кроме меня; я почти всю зиму хво­раю; часто собираемся всей артелью, толкуем попрежнему, разумеет­ся, иногда и без толку, но живем, как и прежде, в совершенном со­гласии.

    /Не получили ли вы письма от Петра Яковлевича? После вашего отъезда я про него решительно ничего не знаю.

    Но пора кончить, мне хорошо было измарать этот листок, каково- то вам будет разбирать мое маранье.

    Простите, мой милый Николай Дмитриевич. Крепко вас обнимаю. Будьте добрый малый, пишите кому-нибудь из нас, все равно, но пишите много и подробно' о себе.

    И. Я.

    Как надписывать к нам письма, вы знаете: Николаю Яковлевичу Балакшину.

    129.   И. Д. ЯКУШКИН —Н. Д. СВБРБЕЕВУ

    1852.     Ялуторовск. Мая 12-го.

    Недели две тому назад я получил ваше письмо от 13 марта, мой добрый и милый Николай Дмитриевичу и если я тогда же не на­писал к вам, то это потому только, что я был в недоумении, куда написать к вам мой листок; в Якутске вас теперь нет, в У декой почта, вероятно, ходит один раз или два ра>за в год; наконец я решился написать к вам в Якутск, а там они уже распорядятся с моим пись­мом, как знают. Очень, очень порадовался, видя из вашего письма* что вы не унываете и действуете решительно: ваше штатное место и поручение по службе удовлетворило бы, конечно, не каждого из Ваг­неров, а для вас и то и другое пригодно; начавши службу с самых окладов, вы ею ,не пренебрегаете, и прекрасно поступаете; во всяком деле, чтобы действовать основательно, необходимо начинать с самого начала. Не худо и то, что во время пребывания вашего в Якутске нашелся там прекрасный пол, который хоть сколько-нибудь пестрил однообразность вашего существования; о венке из незабудок и пр. мы здесь знаем из московских газет; статью в них из Якутска ста­рики, вам знакомые, прочли с удовольствием. В ней все пристойно, а это редко случается с статьями подобного с ней содержания.

    Очень понятно, что вы иногда чувствуете сильную потребность поговорить с мыслящим человеком, и я полагаю, что, не встречая возможности удовлетворить такой потребности, вы вознаграждаете себя, беседуя сколько возможно' чаще с самим собой. Теперь мы ждем от вас вести из удского края — как-то вы уладите с тамошними ди­карями и особенно с тамошними чиновниками,- которые должны быть народ совершенно одичалый. Я полагаю, что вь'1 в постоянных сно­шениях с Иркутском; очень и очень рад, что вы сошлись с моими добрыми Трубецкими, и уверен, что они к вам пишут, а потому, ве­роятно', вы уже знаете, что старшая их дочь вышла зэмуж за Ребин­дера, троицко-савекого градоначальника. В проезд его через Ялуто­ровск мы провели с мим несколько часов, и я расстался с ним, как с человеком, давно- мне знакомым; кажется, он во всех отношениях

    человек очень порядочный, и можно надеяться, что милая моя Саша будет с ним счастлива.

    Давыдовы пробыли у нас несколько дней, и мы их здесь все по­любили; Лиза прекроткое и премилое существо. Петр Васильевич человек (не глупый и, кажется, очень добрый человек: il a tout ее quil faut pour faire des heureux et des enfants

    Но пора кончать. Все наши старики вас очень помнят и любят попрежнему; празднуя 9 мая у нашего именинника Басаргина, мы пили з'а ваше здоровье и при этом случае особенно чокнулись, ваш дядюшка и я; наш женский пол также очень часто о вас вспоминает.

    Простите, мой добрый, мой милый Николай Дмитриевичь, крепко вас обнимаю.

    130.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. Г. ЯКУШКИНОЙ1

    ГЯлуторовск] 29 мая [1852 г.].

    Девицы обязательно (захотели послать тебе вышивку, сделанную в нашей школе, и я взялся выполнить их поручение, будучи убежден, что ты примешь это малое, моя милая и дорогая Елена, из благо­склонности к тому доброму желанию, с каким мы его тебе подносим. Я пишу тебе мало* и редко, и ты, конечно, не в обиде на меня за это,— несколько строчек больше или меньше в нашей официальной корреспонденции не могут ни сблизить, ни удалить нас друг от друга. Я иногда с сожалением думаю, что несколько' часов интимной беседы больше сделали бы в деле нашего в-заимного знакомства, чем целые годы переписки — такой, какая существует между нами; впро­чем, я в том же положении в отношении моих двух сыновей: мы знаем друг друга только по письмам, которые пишем официально' и в которых мы, без всякого сомнения, не говорим друг другу того, что хотели бы и могли бы сказать при личном свидании. Из того, что я поделился с тобой этим сожалением, 'не подумай отнюдь, что я жа­луюсь на свое положение; оно- действительно не совсем обыкновенно,

    но далеко не невыносимо, особенно, когда я имею счастье получать добрые вести от всех вас.

    В Ялуторовске нас шесть человек, не считая женщин и приемных детей. Самому младшему из1 нас пятьдесят лет, а самому старшему — Тизенгаузену — извини за малое, лишь семьдесят четыре: как ви­дишь, все мы здесь почтенного возраста, что не мешает нам, когда мы собираемся вместе,— а случается это очень часто,—спорить, как студентам, и кричать, как носителям реклам, и все это без малейшей: ссоры. Это доказывает, что, несмотря на старость, мы еще сохранили кое-какие юношеские замашки.

    У каждого из нас есть свои личные занятия; я каждый день бываю в своих двух школах; это отнимает у меня много времени и часто мешает моей прогулке по полям, которая всегда является для меня самым приятным отдыхом. Из того, что я тебе сказал, моя милая Елена, ты должна усмотреть, что мое существование в Ялуто­ровске очень сносное, особенно, если сравнить его с жизнью в других, местах Сибири. Мне не надо говорить тебе, до какой степени я сча­стлив, получая от вас вести. Если ты считаешь это удобным, рас­скажи мне подробно1 обо всем, что тебя касается. Обнимаю тебя от всего сердца и души, мое дорогое дитя, и прошу тебя хорошенько обнять за меня твоего мужа, так же как и нашего дорогого маленького' ангела 2.

    131.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ1

    1852.    Ялуторовск. Сентября 20-го.

    Третьего дня я получил твое письмо от 23 августа и совершенно неожиданное для меня известие о кончине милой нашей Ольги; жаль мне тебя, мой милый друг, и еще более жаль милую и бедную Ле­ночку; все это время, думая о вашем горе, мне и самому жить как-то не совсем ловко, а податься некуда; душевно и крепко обоих вас обнимаю.

    132.   И. Д. ЯКУШКИН — Н. Д. СВЕРБЕЕВУ1

    1852.    Ялуторовск. Ноября 10-го.

    Письмо ваше от 20 сентября на-днях я получил, мой милый ъ добрый Николай Дмитриевич; мы его прочли сообща, как обыкно­венно читаем получаемые от вас листки, из' чего вы уже можете за­ключить, что' здесь все вас помнят и любят попрежнему. Что пребы­вание ваше в У деком и вообще путешествие ib тот край оставило в вас навсегда приятное воспоминание, я в этом нисколько не сомнева­юсь. Пробыть некоторое время на берегу моря, в котором кишат киты и которое великолепно обстановлено, а вдобавок еще ознакомиться с бытом кочующих дикарей, о котором прежде вас, вероятно, никто не имел никакого понятия,— это такая роскошь, какой, конечно, поза­видовал бы иной лорд, при всем комфорте, его окружающем. Немуд­рено, что пребывание ваше между тунгусами будет и для них на пользу, чего! я им искренно желаю.

    Вам и в Якутске удалось сойтись с людьми, с которыми подчас вы имеете возможность обменяться и мыслью и чувством,— это осо­бенное вам 'счастье, и я от души этому за вас радуюсь. Очень верю, что вы чинолюбия нисколько в душе своей не питаете, и даже уверен, что такого рода любовь душе вашей была бы непристойна; до сих пор, зная цену жизни, вы на все иронически смотрите en homme de qualite 2, и! это прекрасно, и за это слава богу.

    Ныненшим летом Фонвизин, с разрешением высшего начальства, приезжал в Тобольск повидаться с братом 3; на возвратном пути он заезжал к нам; я 'был с ним ирежде коротко знаком, и для меня было истинное удовольствие обнять его, он четырьмя годами меня старше, а нашим старикам он показался совершенно дряхл; при этом невольно приходит на мысль, что в жизни есть летучие начала, кото­рые удобнее сохраняются в таком закупоренном положении, как наше; по морщинам и сединам мы все здесь видимо стареем, но дряхлости как будто еще нет.

    Вы непременно хотите, чтобы я вам сказал что-нибудь о Молча­новых. Дмитрий Васильевич, как вам известно, по жене своей нам

    не чужой, а все-таки при первом свидании, казалось, ему было не­ловко с нами; потом он как будто оперился и окончательно пока­зался мне человеком не совсем глупым; а кто его знает? Может быть, он во многом и дошлый человек. Более ничего вам о нем ска­зать не умею; зато могу решительно сказать, что жена его премилое существо и которую мы все здесь от души полюбили 4.

    Но пора кончить мое маранье. Все наши старики, наши старые дамы и молодежь дружески вас приветствуют, а я, мой милый Ни­колай Дмитриевичь, крепко вас обнимаю. Евгений Петровичь .к вам писал еще прежде меня и не получил ответа, из чего я заключаю, что его письмо к вам, по какому-нибудь случаю, затерялось.

    И. Я.

    133.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ1

    [Ялуторовск. 1852].

    На этот раз и к тебе, мой милый друг Евгений, в ответ на твое письмо напишу только несколько строк; я живу теперь не дома, гощу у Матвея Ивановича Муравьева, пока у меня морозят' тараканов, а н*а людях без привычки писать очень неловко. Мы имеем здесь теперь «Revue Britannyk» 2 за прошлый год, в которой помещен про­цесс какого-то священника; говорят, очень любопытная статья, я ее еще не читал, но со временем прочту, хотя и уверен, что уголовные процессы, о которых ты ко мне пишешь, находятся в «Revue» ны­нешнего года. Очень верю, что эти процессы 3 забавляют тебя более, нежели большая часть повестей и романов, в которых нередко жизнъ представляется в искаженном виде. Ты, вероятно, знаешь, что Валь­тер Скотт по своей должности, занимаясь очень много уголовными процессами, почерпнул из них глубокое свое знание страстей чело­века, которые облекают такой действительностью каждый из его рассказов.

    Прости, мой милый друг. Крепко тебя обнимаю.

    134.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. ЯКУШКИНУ1

    1853.    Ялуторовск. Генваря 10-го.

    Два твоих письма, мой милый друг Евгений, от 13 и 20 декабря, на-днях я получил. Очень радуюсь за дядю Алексея Васильевича, что он повидался с своими сыновьями, которых он так нежно любит; вероятно, они побывают у него в Покровском на новоселье.

    Ты пишешь, что тебе предстоит опять командировка и потому предстоит опять разлука с семейством, что во всяком случае более или менее горе.

    Историю войны России с Францией в 1799 году я прочту, не знаю, с удовольствием ли, но наверно с любопытством 2, до сочинений Данилевского я небольшой охотник, я говорю! о Данилевском, кото­рый написал историю походов 12-го и 13-го годов и проч.3. Как писатель, он может быть и не без достоинств, но как историку ему нельзя простить, что он, имея все нужные средства, чтобы говорить правду, в своих сочинениях беспрестанно и умышленно искажал ее.

    Последнее, что я читал о походе русских в 1799, было в сочине­нии Тиера, который так безбожно врал и врет с плеча, что на него самого нельзя сердиться, а можно только смеяться над его враньем.

    На-днях мне случилось беседовать с Башмаковым4, когда-то славным артиллерийским полковником; он начал свою службу Итальянским походом при Суворове. Ему 78 лет, он много ходит пешком и до сих пор ии летом, ни зимой ее носит ни чулок, ни калош, а память сохранил изумительную.

    Про Треббию и про Нови он говорит как про происшествия вче­рашнего дня. Я любовался на него как «а ходячий памятник славных времен для России.

    Здоровье мое «не совсем дурно, 'но все еще не совсем! в порядке. Прости, мой милый друг, крепко тебя, Леночку и внучку мою обнимаю.

    135.   И. Д. ЯКУШКИН — Е. И. ЯКУШКИНУ

    [Ялуторовск]. Мая 6-го [1853].

    Никакого случая не пропускаю, не написавши к тебе несколько строк, мой милый друг Евгений. Не знаю, когда и как ты увиделся с Михаилом Александровичем, который очень желал с тобой позна­комиться *. Я с ним послал сердоликовую печатку, о наз-начении которой я к тебе писал.

    Сегодня я писал к дяде Алексею Васильевичу и просил его вы­слать мне от себя 100 [руб.] сер. Эти деньги мне нужны для заплаты долгу; как ни мало значителен этот долг, но он меня тяготит и я очень буду рад, когда уплачу его; я тебя прошу, если можно, напиши мне, что ты можешь мне выслать в нынешнем году, чтобы я мог, сколько сумею, по доходу распорядиться своим расходом. Ты мо­жешь быть уверен, что я нисколько не сомневаюсь в твоем желании и готовности высылать мне ежегодно 300 руб. сер., но я очень знаю, что твои средства весьма ограничены, и прошу тебя в этом отноше­нии нисколько со мной не стеснять себя.

    Напиши ко мне об этом подробно и откровенно — хвои письма с Тобольска не читаются и доставляются мне нераспечатанными. Тихон Федотович 2, старый твой приятель, и со мной и со всеми нашими как нельзя более любезен.

    Я просил тебя, если можно, выслать мне две книжки рисунков, которых недостает у меня при сочинении Ильина, и именно 20-ти рисунков, начиная от 21-го до 41-го. Не имея возможности ходить много пешком и собирать растения, я занимаюсь ботаникою по книжкам; такое занятие, само собой разумеется, не имеет никакой особенной цели и решительно от нечего делать может быть только пригодно.

    Ты мне писал, что предполагал перевести с товарищем своим неко­торые старинные путешествия немцев в России, но что теперь при других своих занятиях не имеешь на это времени; мне пришло на мысль, что в этом случае Михаил Александрович может быть для тебя полезен. Он знает хорошо немецкий язык и очень легко с него


    переводит; я уверен, что он охотно возьмется за такую работу, которая при его любви ко всем памятникам русской истории доставит ему приятное занятие.

    Но пора кончить, меня ждут. Прости, мой милый друг. Крепко тебя, Леночку и девочку вашу обнимаю. Дай бог вам всем здоровья. Чтобы известить меня о получении этого письма, напиши ко мне. Поклон от Александра Бибикова.

    Видел ли ты когда-нибудь Тизенгаузена? Отец его ежедневно ожидает позволения ехать в Нарву.

    136.   И. Д. ЯКУШКИН —Н. Д. СВЕРБЕЕВУ1

    Ялуторовск [18]54. Генваря 1-го— 16-го.

    Поздравляю вас, мой добрый и любезный Николай Дмитриевич,, с новым годом и новым счастьем; то, которое сопровождало вас в прошлом году, очень походило на несчастье — в продолжении 6-ти месяцев сидеть троекратно в карантине — хоть кого покоробит. Вы пишете, что глаз все шалит; надо надеяться, что в Белокаменной найдутся средства прекратить шалость вашего глаза, а если .нет, то вы, пожалуй, можете и з*а границу; я такого мнения, что несравненно удобнее смотреть на прекрасный божий мир двумя глазами, нежели одним глазом.

    'После вашего отъезда я побывал в Тобольске и там хворал и по возвращению в Ялуторовск опять все хворал.

    Из, всех восточных вопросов на этот раз для меня самый любо­пытный вопрос о том, когда Никол[ай] Николаевич2 выезжает из Петербурга; вероятно, он там задержится известиями с китайской границы, которые помчал к нему кн. Ингалычев.

    Крепко жму вам руку. Поклонитесь от меня старым моим друзьям: и знакомым.


    137.   И. Д. ЯКУШКИН-С. Я. ЗНАМЕНСКОМУ1

    [Ялуторовск] 22-го января 1854 г.

    Очень порадовался, увидя из письма вашего, что страстишка в вас к заведению училищ и к распространению образования не пре­кратились, и от всей души желаю вам успеха2. Вы меня знаете и можете быть уверены, что где бы я ми был, я всегда буду сочувст­вовать вашим добрым стремлениям на этом прекрасном поприще. В Тобольске я пробыл ровно две недели. Петр Николаевич возил меня в свое заведение для девиц; оно помещается теперь в нижнем жилье губернаторского дома, в котором и холодно и всякий день угарно. Более всего понравилась мне в этом заведении главная на­ставница Резанова, умная, благонамеренная женщина; по моему разумению, она могла бы заменить всех ,Н.3 на свете, и при ее содействии можно бы прекрасно устроить училище. Рукодельям вооб­ще обучаются очень хорошо; в грамотном же классе ничего нет особенного; девицы, поступившие уже сколько-нибудь грамотными, читают очень порядочно и даже понимают то, что читают, в тетра­дях пишут, как каллиграфы; те же из девочек, которые поступили при открытии училища и не знали грамоты, читают отдельные слова, как у нас читали в третьем полукруге. Предполагаемый порядок в учи­лище — чистый ералаш, а со всем тем я порадовался, видя перед собою слишком сотню бедных девочек, которые, все-таки, в училище сколько-нибудь осмыслятся и научатся чему-нибудь пригодному. Мне очень жаль, что я не заставил девочек писать под диктовку, что у нас было пробным камнем; но пробыв в училище более часа, мне было уже не до того: я так перезяб, что возвратился домой с озно­бом, зевотой и потяготой и десять дней не выходил из комнаты.

    Надо вам сказать, что Евгений и я приехали в один и тот же день в Тобольск и жили вместе у Петра Николаевича. Евгений вос­пользовался праздниками и проводил меня в Ялуторовск. При нем я еще кой-как таскал ноги, но с 5 января, после его отбытия, я не выходил за порог. Если поеду в Иркутск и будет какая-нибудь возможность заехать в Омск, то непременно заеду. ,

    138.   И. Д. ЯКУШКИН —Е. И. ЯКУШКИНУ1

    [Ялуторовск]. Июня 11-го [1854].

    Письмо твое от 29 мая третьего дня я получил. На этот раз мы решительно не поняли друг друга насчет денег. Не имея возмож­ности выслать их, как ты обещал мне в апреле, ты просил меня, чтобы я занял пока в Ялуторовске; уж это было не совсем ладно, ты знаешь, что я терпеть не могу занимать; в ответ к тебе писал, что в Ялуторовске я не нуждаюсь и нуждаться не буду, когда ш>лучу от М. Я. 200 руб. сер. Этим я никак не хотел сказать, чтобы я почитал 200 руб. сер. достаточными для того, чтобы с ними пуститься в Иркутск. Напротив, я все поджидал 300 руб. сер., которые ты дол­жен был мне прислать. В нынешнем году у меня перебывало очень много денег, а остается немного. Из того, что ты вместо 300 руб. сер., о которых писал на прошедшей неделе, посылаешь только 200, я заключаю, что финансы твои не совсем в порядке и что относи­тельно их ты был со мной не откровенен, и потому на счет взаимной откровенности не я перед тобой, а ты передо мной виноват, и я тебе признаюсь, что, не имея твоего великодушия, я на тебя в этом слу­чае немного досадую; досадую также и за то, что ты никогда и ничего не отвечаешь на наши письма; а все эта происходит от отсут­ствия порядка, при котором всегда и со всеми занятиями приходится спешить.

    На-днях я узнал, что городничий имеет предписание отпра­вить меня прямо в Томск2 с казаком, которому и подорожная выслана, но при нем не высланы прогоны, вследствие чего мне предстоит непредвиденная издержка каких-нибудь ста рублей серебром.

    Мы было решились с Вечеславом выехать прямо в Омск 15 июня, то-есть дня через четыре, но, вероятно, останемся еще несколько дней после 15-го и во всяком случае дождемся от тебя денег и вещей, которые ты должен нам выслать. Как бы ни желалось увидеться с своими, но ехать на Тобольск не приходится и дорога туды, как говорят, ужасная, да и время уходит.

    Здоровье мое все еще очень плохо, но я решился ехать, надеясь, что самая дорога будет для меня полезна, и еще более, чтобы, скорее до­браться до черемши. Средства, которые употребляет со мной Баршев- ский, по его собственным словам, должны быть не очень действитель­ны. Мы на этой неделе ждали с ним оигарошницу и, вероятно, она была бы скоро получена здесь, если бы Сазиков не вздумал поумничать.

    - Ты пишешь, что у тебя теперь дела очень много, а какого — не сказал; я полагаю, по службе, что, конечно, не совсем отрадно.

    Очень я рад за Софью, что она в Покровском, она тут сколько- нибудь отдохнет.

    Уверен, что ты во всяком случае увидишься с Ел. Ив. и выска­жешь ей все, что следует. Книги и вещи твои уложили при мне, они, вероятно, скоро к тебе отправятся; деньги на отправление их я оставлю Иван. Иван., оставлю ему также деньги на содержание дома, который я оставляю в моем отсутствии за мной, до твоего приезда в Ялуторовск, а ты, когда будешь здесь, оставишь Ив[ану] Ивановичу] денег на содержание дома с июля будущего года. Прекрасно бы, если бы все эти мечты сбылись.

    Мертвые души до сих пор гостят в Тобольске, и Ив[ан] Ивано­вич] никак не может их оттуда выручить. Он все собирается послать портрет Вол[конской] к Мише Знаменскому3, чтобы сделать снимок с этого портрета, для тебя — но по медленности, с какою все пору­чения исполняются в Тобольске, никак нельзя определить, когда все это уладится.

    Пора кончить, глаз мой далеко еще не в порядке и устает смот­реть в очки. Прости, мой милый. Крепко тебя, Леночку и Настю обнимаю.

    139,   И. Д. ЯКУШКИН —М. Я. ЧААДАЕВУ1

    [Ялуторовск]. 19-го июня [1854 г.]

    Очень ты меня порадовал своим письмом, мой старый и добрый друг. Твой почерк напомнил мне былое, и я уверился из строк твоих, что если бы мы каким-нибудь образом увиделись с тобой, то нам
    не пришлось бы знакомиться вновь. Здоровье мое все еще довольно плохо, на ногах множество ран и в теле никакой силы; несмотря на это, пора ехать, и я на-днях собираюсь пуститься в дальний путь. Вечеслав мне сопутствует; он поступил на службу в Восточную Сибирь и его начальник, Ник. Ник. Муравьев, позволили ему остать­ся со мной до моего выздоровления. Старший этот сын гостит у меня уже слишком три месяца, и если я доеду до Иркутска, то и там мы поживем с шш вместе.

    Прошлою осенью Евгений приезжал ревизовать межевую часть Западной Сибири и он прожил со мной около двух месяцев. Оба мои сыновья добрые, неглупые ребята и к тому же довольно обра­зованные, и я очень был доволен, что с ними познакомился. У Вече­слава огромная память, но он не помнит своего пребывания в Яро­славле, когда и ты был там с ними вместе. Тебе, пожалуй, покажется глупо с моей стороны признание, что я и до оих пор вспоминаю с особенно приятным чувством то, что ты проводил жену и детей моих в Ярославль и прожил с ними там почти месяц. Тебе, может, и не в догад, что ты в этом деле совершил прекрасный подвиг, совер­шенно достойный тебя 2.

    Но довольно на этот лад, а то чего доброго ты и в самом деле на меня прогневаешься. Ты пишешь, что не очень понимаешь, как это случилось, что мои финансы и финансы моих сыновей в плоком состоянии, но что зато положение жуковских крестьян удовлетвори­тельно. Постараюсь объяснить тебе это дело вкратце. Принявши Жу­ково в управление, я уменьшил господскую пашню на половину и половину эту обрабатывал вольнонаемными работниками и собствен­ными своими средствами; такое распоряжение облегчило крестьян и независимо от них должно было со временем, по моему расчету, дать мне порядочный доход.

    Единственный способ жуковских крестьян! добывать деньги на заплату податей и покупку необходимого в доме состоит в добывании извести, которая на месте почти нипочем, и в извозе зимой; но эти средства, сами по себе ничтожные, часто оказывались недостаточны­ми, особенно, когда урожаи хлеба бывали скудны. В первый год
    моего управления я набрал двенадцать мальчиков, которых, обу­чивши грамоте, я отвез в Москву и роздал в ученье мастерствам, наиболее требуемым моими соседями помещиками.

    • После меня распоряжения мои остались в прежней их силе: мальчиков продолжали с согласия их родителей отдавать в разные мастерства. В этом случае мой расчет оказался очень верным. Обу­чившиеся мастерству, возвратясь во-свояси, имели возможность, не отлучаясь из дому, добывать деньги и быть полезными своим семей­ствам. Теперь жуковские крестьяне сами отдают своих сыновей учиться грамоте и мастерствам. После меня Надежда Николаевна нежно пеклась о жуковских крестьянах, зная, что тем сделает мне приятное. И теперь в Жукове ни одного нет бедного семейства, и есть крестьяне очень зажиточные, торгующие или которые берут подряды на десятки тысяч, тогда как при начале моего управления этим име­нием оно было в самом жалком положении. В нем считалось по ревизии 12-го года 126 мужских душ, по последней ревизии их оказалось 185.

    Но собственное мое хозяйство после меня пришло в совершенный упадок; по кончине жены моей остались долги, для уплаты которых необходимо было заложить Жуково. Теперь оно на оброке, и кре­стьяне платят 1.200 р. серебр., из которых 600 идут в опекунский совет. Пока я был здоров, я получал от Евгения 300 р. сер. в год, которых для меня было достаточно, но в нынешнем году при моей болезни расходы мои сделались значительнее прежних, и я решился кликнуть клич к моим друзьям. Благодарить тебя за присланные тобой мне деньги было бы непристойно.

    Прости, мой добрый друг, будь здоров и, если вздумаешь меня побаловать, напиши ко мне в Иркутск на имя Вечеслава. Напиши хоть что-нибудь о своем житье-бытье. Матвей тебе кланяется.

    Завтра я выезжаю, а когда доберусь до Иркутска — бог знает3.

    Письмо это должно было отправиться к тебе в день моего отъез­да из Ялуторовска, но я внезапно (простудился и прохворал три недели. Теперь я несколько оправился и опять собираюсь в путь. Если ты получишь мое письмо, которое должно отправиться на дру-

    М. И. МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ (слева), И. И. ПУЩИН, В. К. ТИЗЕНГАУЗЕН, И. Д. ЯКУШКИН (сидит) и другие в Ялуторовске

    гой день моего отъезда, то ты будешь уже знать, что я в дороге. Нисколько не сомневаюсь в участии, которое ты принимаешь во мне; если доеду благополучно до Иркутска, то оттуда непременно извещу тебя о себе.

    Июля 8.



    [1]   И. Д. ЯКУШКИН —И. Н. ТОЛСТОМУ

    1814-         го года. Октября 12-го дня. Орел.

    Не сердись на меня, любезный друг Иван Николаевич, за то, что я так бесстыдно пользуюсь позволением твоим и без всякой церемо­нии прошу тебя заняться моими делами.

    Посылаю к тебе тысячу рублей, которые ты употребишь следую­щим порядком:

    1-         е.           Купишь мне 30 четвертей овса и 150 пуд сена и несколько возов соломы, что, я предполагаю, будет стоить около 450 рублей.

    2-         е.           Отдай Буйницкому, а если он не приехал, то князю Броглио 240 с[е]р. Себе заплати 100 с[е] Храповицкому 110 с[е]р. Щербатову или Чаадаеву, которому из них нужнее, 100 с[е]р. Если увидишь дру­гих моих заимодавцев, то успокой их и уверь, что я сам скоро буду.