Юридические исследования - ВОСПОМИНАНИЯ БЕСТУЖЕВЫХ. Часть 7 -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ВОСПОМИНАНИЯ БЕСТУЖЕВЫХ. Часть 7



    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ


    ВОСПОМИНАНИЯ

    БЕСТУЖЕВЫХ

    РЕДАКЦИЯ, СТАТЬЯ

    и

    КОММЕНТАРИИ М. К. Азадовского 

    ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР

    МОСКВА -ЛЕНИНГРАД

    19 5 1

    Под общей редакцией Комиссии Академии Наук СССР по изданию научно-популярной литературы и серии «Итоги и проблемы современной науки»

    Председатель Комиссии Академии Наук СССР академик |С. И. ВАВИЛОВ

    Зам. председателя член-корреспондент Академии Наук СССР П. Ф. ЮДИН


     

    И

    Наличие ретроспективных элементов ни в коем случае не подрывает исторического значения «Записок» М. Бестужева. Наоборот, они должны быть причислены к лучшим и вполне достоверным историческим свидетельствам о восстании 14 декабря и жизни в тюрьме и ссылке. В исследовательской литературе были отмечены некоторые отдельные неточности и ошибки в рассказах М. Бестужева, — однако почти все такого рода критические замечания касаются отдельных частностей, иногда просто мелочей, и не колеблют их исторической цен­ности в целом. Ряд случаев «аберрации памяти» М. Бесту­жева отмечал А. Е. Пресняков. Он считает, в частности, нереальным рассказ М. Бестужева об его попытках оста­новить бегущих, чтобы, построив новую колонну, напра­виться к Петропавловской крепости.[1] Но единственной ошиб~ кой М. Бестужева в данном случае является лишь указание на местонахождение правительственной батареи, выстрелы которой разрушили его замысел. Рассказ же его в целом вполне сохраняет свою силу и значение. О своей попытке построить колонну на льду М. Бестужев рассказал и на следствии, при­дав только этому эпизоду новое освещение, далекое от его подлинных планов.[2] Ряд ошибок перешел в «Записки» М. Бестужева из очерка о 14 декабря И. Д. Якушкина; не вполне точны, как это установил Габаев, приводимые М. Бесту­жевым сведения о количестве восставших рот в Московском
    полку,[3] и т. д. Можно еще добавить, что М. Бестужев не-^ правильно описал последний семейный обед 13 декабря, не указав на его организационное значение и забыв о присутствии на нем Рылеева; встречаются ошибки в рассказах о жизни в сибирских тюрьмах, — но все это отдельные и случайные мелочи, к тому же легко почти каждый раз исправимые. В сущности, было бы удивительно, если бы в мемуарах, напи­санных через 35 лет (а последние главы — почти через 45) после описываемых событий, не было никаких ошибок и неточ­ностей. Нужно удивляться не тому, что такие ошибки суще­ствуют, а тому, что их так мало. Приходится поражаться силе памяти М. Бестужева, свежести его переживаний, позволивших ему с такой четкостью и художественной выразительностью воссоздать картину восстания и образы его деятелей. Самый характер его ошибок, сводящихся, в конце концов, к отдель­ным мелким неточностям, еще более подчеркивает общую и безусловную правдивость его повествования в целом.[4] И Ми­хаил и Николай Бестужевы могут с полным правом повторить слова Герцена, сказанные им о своих мемуарах: «Я мог оши­биться, но уже не мог не говорить правды».[5]

    Глубокая правдивость мемуаров М. Бестужева обусловлена и той точкой зрения, которая лежит в их основе и которая сообщает им их глубокую внутреннюю цельность и единство. Каждый мемуарист предпринимает свой труд во имя той или иной определенной задачи, — и правильный учет замысла и цели автора дает ключ для анализа объективности, точности

    и исторической достоверности его рассказов. Воспоминания декабристов написаны в большинстве случаев с их позднейших позиций, когда они уже, по словам Некрасова, «устали свой крест нести» и когда «покинул их дух гнева и печали». Многие декабристы отошли от своей былой революционности, от идей республиканизма, от ненависти к самодержавному строю: большинство ушло в лагерь умеренного либерализма, а неко­торые оказались уже на крайнем правом фланге русской общественности.

    В 1854 г. сын декабриста, Е. И. Якушкин, писал своей жене о грустном впечатлении, которое произвели на него сибирские встречи с бывшими революционерами 1825 г. «Казалось бы, — писал он, — что сосланные в Сибирь и прожившие в ссылке тридцать лет должны были бы ставить на пьедестал то дело, за которое они столько лет страдают, — ничуть не бывало. Большая часть из них смотрит на это дело совсем не так и ста­вит его гораздо ниже, чем оно должно стоять».[6] «Большая часть, — добавляет он, — ударилась в мистицизм, и поэтому прежние понятия не совсем сходятся у них с новыми».[7] В ка­честве исключений он называл лишь своего отца, Пущина и Волконского, поразившего его своей ненавистью к дво­рянству.[8]

    Некоторые из декабристов стали под конец жизни прямыми апологетами православия и самодержавной власти, — в их * числе оказался и такой, некогда пылкий, революционер, как Оболенский, — что привело к глубокому разрыву между ними и новым поколением русской передовой демократической интеллигенции. Возник даже иронический термин: «возвра-

    щенный декабрист».[9] К такому типу «возвращенных дека­бристов» принадлежали Штейнгейль, Беляев, Завалишин, .< воспоминаниях которых отчетливо проявились новые на- • : роения их авторов и, в частности, новая оценка самого дела

    14     декабря. Воспоминания Беляева и Штейнгейля написаны людьми, далеко ушедшими от своего прошлого и стремящимися оправдать в глазах своих новых союзников свое прежнее пове­дение, — отсюда и неоднократно отмечавшееся обилие факти­ческих ошибок в их рассказах. Очень часто извращается исто­рическая действительность и в воспоминаниях Трубецкого, пером которого руководило стремление двойной реабилита­ции: и «реабилитации» самого заговора, и своей роли в нем.[10] Наиболее же ярким примером могут служить воспоминания Завалишина. В письме к графу Н. П. Игнатьеву он рассма­тривал свои «Записки» как необходимый обществу и прави­тельству опыт «изыскания причин», «как порождающих рево­люции, так и препятствующих успеху борьбы с ними».[11] Правда, данное письмо можно рассматривать как официальный документ, но аналогичные заявления встречаются и в его статьях и в самих «Записках».*** Он внутренне чужд тому

    делу, которому посвящены его воспоминания, и это налагает специфический отпечаток на все его повествование в целом.

    Иной характер имеют воспоминания Якушкина, Горба­чевского, М. Бестужева; они проникнуты идеей защиты «своего дела», его исторической целесообразности, его высокой нрав­ственной силы. Горбачевский писал свои «Записки», выполняя завет Сергея Муравьева-Апостола. «Если вы останетесь в живых, — говорил Муравьев Горбачевскому, — я вам и при­казываю как начальник ваш по Обществу нашему, так и прошу как друга... написать о намерениях, цели нашего Общества,, о наших тайных помышлениях, о нашей преданности и любви к ближнему, о жертве нашей для России и русского народа».[12] Пропагандистские цели ставили перед собою и братья Бесту­жевы: донести до современников и грядущих поколений оду­шевлявшие их благородные идеи, во имя которых принесли они в жертву свою жизнь, сохранить светлые образы вождей и рядовых участников движения, возбудить ненависть к деспо­тизму. «Воспоминание» Н. Бестужева — апология Рылеева и революционного восстания. Этот очерк представлялся ему лишь началом работы, ее первым этапом, за которым должны были последовать образы других участников движения, чтоб создать в итоге полную и целостную историю последнего. В центре «Записок» М. Бестужева — рассказ о судьбах вос­стания и о расправе Николая; отсюда и их заглавие, для кото­рого он использовал пленившую его формулировку Сильвио Пеллико. Николай Бестужев своим очерком вызывал восхи­щение перед героически-обаятельным обликом патриота-рево-

    люционера, Михаил — рассказом о тюрьмах внушал гнев и негодование против деспотизма.

    Вяземский правильно учуял «опасную злободневность» этих рассказов о, казалось, столь далеком прошлом. Его злоб­ная оценка — не простое брюзжание дряхлого реакционера и ренегата, старающегося забыть лучшие страницы своей жизни, — она продиктована не только злобой, но и страхом перед тем духом революции, которым повеяло со страниц исторических журналов. Ему хотелось думать, что дело дека­бристов и сами они давно забыты, что «предания о них успели заглохнуть, а вот теперь, — негодует он, — журналисты по примеру Герцена» «стали подогревать остывшие и забытые предания». Вяземского страшит этот «апофеоз декабристов»,, и он очень откровенно раскрывает причины своих опасений: «подобные изображения вроде Плутарха могут иметь сильное влияние на молодые умы. Может быть, и сам Нечаев не зачи­тался ли этих повествований и не разгорелся ли подогретыми преданиями».[13] Действительно, Вяземскому было о чем тре­вожиться, — и пример Герцена наглядно показывал, какое действенное и меткое оружие в борьбе с самодержавием и кре­постничеством представляли воспоминания о Рылееве, о дне 14 декабря, о суде и о сибирских тюрьмах.

    «Записки» М. Бестужева — в первом ряду тех памятников, которые вызывали восхищение Герцена и негодование реак­ционеров. Для него его прошлое не стало «забытым преданием» или лишь только «историческим эпизодом». В них сохранился -пылкий энтузиазм заговорщика и бьет ключом неугасимая ненависть к деспотизму и его презренным слугам. Эмоциональ­ный рассказ, сохранивший романтическую восторженность и романтические формулы двадцатых годов, то воскрешает пле­нительные образы борцов революции от Рылеева до почти безыменных унтер-офицеров, то кипит негодованием против судей. С гневным сарказмом вспоминает он о Николае,
    которого неизменно иронически именует «Незабвенным», расска­зывает о «иудиных поцелуях» царского брата, с нескрываемым и неослабевшим презрением зарисовывает образы «сыщиков в рясе» или ничтожные фигуры дворцовой челяди, издеваю­щейся над пленниками власти. С юношеской страстностью — точно не было этих сорока лет, которые отделяли его от «свя­того дня» 14-го, — он клеймит «унизительные поступки» Яку­бовича и восторгается «оплеухой», которую дал «в рожу» Ростовцеву Оболенский.

    Было бы ошибочно утверждать, что в личной жизни М. Бе­стужев остался до конца своих дней тем же, кем был он в 1825 г. или в годы казематской жизни. Тяжелая борьба за существование в условиях ссылки отразилась и на нем. Уси­лились его религиозные настроения, — и если раньше они составляли элемент его романтического мироощущения, то теперь они приобретают уже самодовлеющее значение, хотя и в этот период его не покидает презрение и отвращение к про­явлениям религиозного ханжества, какие иногда наблюдались у его товарищей по делу и ссылке. Не сумел он разобраться до конца и в сущности «реформаторской деятельности» Александра II и не переставал верить в его «доброе» и «бла­городное» сердце, хотя не раз с возмущением отмечал его поворот «на путь Незабвенного». Но ни притупле­ние политической остроты, мешавшее ему порой до конца, разобраться в позиции Каткова, ни вынужденные компро­миссы не изгладили в нем старого «декабристского закваса»; «дух гнева» не покинул его, — и это чувствуется чуть ли не в каждой странице его рассказов и ответов, хотя многие из них писались уже рукой семидесятилетнего старика.

    С лишком тридцать лет отделяют «Записки» М. Бестужева от «Воспоминания о Рылееве» его старшего брата, — и, од­нако, эта разница не ощущается не только в настроении и об­щем характере повествования, но даже и в стиле. Написанные в шестидесятые годы, они донесли еще черты романтических настроений и романтической литературы начала века. Для
    характеристики литературной манеры М. Бестужева очень важен его «Дневник путешествия из Читы», относящийся к 1830 г. В основе его лежат записи Штейнгейля, которые М. Бестужевым только расширены и дополнены. Несколько суховатые страницы Штейнгейля М. Бестужев оживляет эле­ментами мечты и лирики. «Душа и сердце мое были настроены к поэзии. Прекрасные картины природы, беспрерывно сме­няющие одни других, новые лица, новая природа, новые звуки языка, тень свободы хотя для одних взоров. . .». «Спокойной ночи вам, луна, звезды, и все красоты дикой природы!». Это — не путевой дневник арестанта, но типичное для начала про­шлого века романтическое путешествие. Этот романтический колорит окрашивает и написанную на каторге песнь о Мура­вьеве, и позднейшие рассказы о восстании, и ответы на во­просы о жизни в тюрьме и ссылке.

    Любопытно сравнить только что процитированные строки «Дневника» с некоторыми из лирических концовок путевых очерков Николая Бестужева: «Прощай, благословенная Анда­лузия ! Желание возвращения на родину смешивается с грустью при мысли, что взоры наши, уставшие видом моря, неба, тума­нов и камней, не отдохнули на вечно зеленых виноградниках. “Прощай! Синяя полоса берегов уже исчезла.. .».[14] Так наглядно обнаруживается единство стиля обоих братьев; то же романти­ческое отношение к жизни, тот же романтический стиль харак­терен и для творчества их младшего брата, Петра Бестужева.

    12

    До недавнего времени имя Петра Бестужева было известно лишь по его скорбной биографии. Несколько строк о нем в «Записках» М. Бестужева и упоминания в письмах А. Бесту- жева-Марлинского уже позволяли думать, что замечательные

    дарования Петра Бестужева остались не раскрытыми. Но оба брата лишь вскользь касались его литературных опытов, видимо не придавая им большого значения, и останавливались более подробно лишь на его трагической судьбе, которая, действительно, принадлежит к наиболее мрачным страницам[15] «кавказской каторги» декабристов.

    «Незаслуженные обиды, — писал о нем Александр Бесту­жев, — врезали в его сердце глубокую мизантропию, в ум — глубокую меланхолию... Он изранен, изувечен, и никакого покоя, никакого улучшения его жизни, ни одного дружеского лица около... Это ужасно. Данте поместил бы крепость Бур­ную в свою Divina comedia и эта глава была бы — сильней­шая».* В крепости Бурной Петр Бестужев подвергался все­возможным издевательствам и унижениям от своих непосред­ственных начальников. «Кроме здоровья физического, он потерял здесь, — пишет в другом письмё А. Бестужев, — драгоценнейшее для человека — свой разум, и тому виной было бесчеловечное обхождение с ним его двух начальников».[16] Только после потери рассудка Петр Бестужев получил возмож­ность возвратиться домой и умер в доме умалишенных.

    В декабристском движении Петр Бестужев заметной роли не играл. Некоторые исследователи утверждают даже, что он не был членом Тайного Общества. Это неверно. Он был принят незадолго перед восстанием и, в свою очередь, * принял Чижова. В одном из последних совещаний у Рылеева ему было поручено поднять совместно с Арбузовым Гвардей­ский экипаж, что он и выполнил, явившись помощником своего брата Николая.[17]

    Но как ни было кратковременно пребывание в рядах Тай­ного Общества Петра Бестужева, его ни в коем случае нельзя

    назвать случайным декабристом. Его участие в восстании, было совершенно органичным: он позже других братьев всту­пил в Тайное Общество, но это только потому, что старшие братья желали сохранить его, в случае своей гибели, как буду­щую опору семьи и не вовлекали в заговор. Но его вступление в Тайное Общество было столь же закономерным, как и его братьев. Его развитие шло по тому же общему бестужевскому пути и отражало их общие интересы. Вместе с братьями он увлекается литературой и театром, так же, как и они, изучает серьезную научную литературу, так же, как и они, задумы­вается над политическими проблемами и вырабатывает опре­деленный кодекс нравственного поведения. Он разделяет их отношение к существующему рабскому и тираническому строю, разделяет их патриотические и республиканские убе­ждения и так же, как они, считает свое участие в Обществе делом чести.

    Его «Памятные записки», ставшие известными лишь в не­давнее время, и публикуемые в настоящем издании письма свидетельствуют, что некоторые бестужевские черты сказались у него наиболее ярко и выпукло. Именно в нем с наибольшей остротой проявились суровые требования к жизни, требова­ния от себя и окружающих моральной чистоты и строгой прин­ципиальности. Идейное содержание его «Записок» отражает те же проблемы, что волновали и его братьев до 14 декабря и которые поднимал в своих поздних «Записках» М. Бестужев, но в них — и наиболее ярко в письмах — с большей силой

    сказалось характерное для эпохи экзальтированное восприя­тие жизни и особенно религиозный пафос, органически вклю­чающийся у Петра Бестужева в его романтическое мироощу­щение. В этом отношении, как и в некоторых других, Петр Бестужев может быть сближен с Одоевским.

    Из всех братьев Бестужевых на нем наиболее сильно и непосредственно отразилось влияние «Путешествия» Ради­щева, которое он и сам называл в числе литературных памят­ников, «делавших на него впечатление»;[18] прямым откликом Радищеву являются и его «Памятные Записки». Это вновь заметки «чувствительного путешественника», только, как говорит их автор, — впечатления «не из портшеза», не «с борзого жеребца», но «из-под тяжести солдатского ружья». Автор «Путешествия из Петербурга в Москву» взглянул не­когда «окрест себя», и душа его «страданиями человечества уязвлена стала», — так и у его позднего ученика «случай­ности жизни», «совместно с расположением духа и ненависти к тирании», набросили на глаза «креп погребальный».

    «Памятные записки» Петра Бестужева включаются в об­щий цикл кавказских литературных произведений декабри­стов. Сюда входит ряд мемуаров, а также ряд рассказов и повестей Бестужева-Марлинского. Для всех этих произведе­ний характерно восторженное отношение к успехам русских войск на Кавказе и восхищение перед славой русского оружия. В таком отношении неоднократно усматривали результат отхода от революционных позиций и переход на путь полити­ческого поправения. Однако такие суждения глубоко оши­бочны. Взгляды Петра Бестужева на кавказские войны не только не выпадают из общей системы декабристской мысли, но могут служить наиболее ярким примером декабристских воззрений на проблему Кавказа в русской истории. Очень четко, с присущей ему точностью и выразительностью, форму­
    лировал декабристскую точку зрения на этот вопрос Лунин. «Южная граница наша составляет самый занимательный во­прос», — писал он. «В стужах сибирских, из глубины ссылки моя мысль переносится часто на берега Черного моря и про­бегает три боевые линии, начертанные русскими штыками в стране, которую некогда опустошал римский меч»... «Каждый новый шаг на север заставляет нас входить в сношения с евро­пейскими державами; каждый новый шаг на юг заставляет эти державы входить в сношения с нами. В политическом отношении взятие Ахалциха важнее взятия Парижа».[19]

    Война с Турцией была популярна среди декабристов и потому, что в ней неизменно видели угнетательницу славян­ских народов и поработительницу Греции. Задача недопу­щения влияния Турции на Кавказе и освобождения народов Кавказа от удручающего деспотизма и религиозного фана­тизма Турции представлялась им вполне прогрессивной и про­диктованной насущными интересами России. «В 18 и в начале 19 вв. перед народами Кавказа особенно остро стоял вопрос об их дальнейшей судьбе. Они могли быть поглощены и порабо­щены отсталыми феодальными Турцией и Персией, или — присоединиться к России. Присоединение к России было для народов Кавказа единственно возможным путем для развития их хозяйства и культуры. Включение в состав России созда­вало условия для ликвидации экономической и политической раздробленности народов Кавказа».[20] Дальнейшие истори­ческие события вполне оправдали эту позицию. «Народы Кав­каза получили безопасность от внешних врагов», и, «несмотря на произвол и жестокость царских колонизаторов, присоеди­нение Кавказа к России сыграло для народов Кавказа поло­жительную, прогрессивную роль».[21]

    Не все декабристы, конечно, умели правильно и последо­вательно продумать все общеполитическое значение кавказ­ских войн, но верным революционно-патриотическим чутьем все они понимали их историческую целесообразность и законо­мерность.

    Ни у кого из декабристов мы не находим ни одного слова осуждения кавказских войн (не методов их, но самой идеи) или равнодушия к их исходу. С жадностью и напряженным вниманием следили за развитием военных действий на Кав­казе, восхищаясь блестящими победами русских войск, и М. и Н. Бестужевы.

    Ошибка Петра Бестужева и ограниченность его мысли сказалась в другом: он не сумел сочетать своих патриотиче­ских переживаний с критическим отношением к действитель­ности. И здесь дело не только в его классовой ограниченности, но и в юношеской незрелости его политической мысли. Лунин, стоявший в декабристском движении на более умеренных позициях, чем братья Бестужевы, тем не менее правильнее пред­ставлял себе сущность вопроса. Признавая правильным об­щий смысл кавказской политики правительства, Лунин ни на одну минуту не изменил своего общеотрицательного отношения и к правительственной системе в целом и к личности «монарха- властелина». Лунин понимал также и неспособность прави­тельства Николая разрешить должным образом все вопросы местной культурно-политической жизни, чтоб дать возмож­ность завоеванной стране стать органической частью русского государства. «Но недовольно еще одержать победу, надо орга­низовать страну. А система, принятая с этою последнею целью, иовидимому ошибочна, ибо она не удалась ни в западных рав­нинах, ни на юге, в горах. Не имея разумного основания, она в силах лишь спаять раздробленные части».[22]

    Петр Бестужев не сумел отделить идею исторической мис­сии русского народа на Кавказе от тех, кто ее осуществлял,—

    это и привело его, при сохранении общей ненависти к деспо­тизму и тирании, к примирительному отношению к Николаю, в котором в этот момент он видел лишь главу войны за нацио­нальные интересы.

    «Памятные записки» Петра Бестужева очень близки к про­изведениям его братьев. Их сближает не только общий гра­жданский пафос, не только чувство негодования против тира­нии и деспотизма, но и их лиризм, чувство природы и их общее романтическое восприятие жизни. Иногда это созвучие на­строений и стиля до того поразительно, что, кажется, чита­ешь страницы одного и того же автора. Описание пути по Самхетии Петра Бестужева вызывает в памяти аналогичные строки из «Дневника» Михаила. «... Самхетия, по которой мы шли, считается лучшей областью после Кахетии. Пленитель­ные места. Не диво, что поэты с таким восторгом говорят о здешней природе. Минут за 10 до подъема я уходил обыкно­венно вперед и, выбрав какое-нибудь развесистое дерево на берегу прозрачного ручья, садился под тень его и там, без­молвный от упоения, восхищался красотами окрестностей. Вдали, по извилинам дороги, то исчезал, то являлся снова длинный обоз наш. Стволы и штыки конвоя, отражая лучи солнца, сверкали молнией. Кисейные облака толпились над отдаленными горами, ближние, одетые в красную бархатную тогу, растворяли воздух азотом; в уединенной рощице щебе­тали птички. Вправо слышен шум отдаленной реки...» и т. д. Любуясь сибирскими видами, М. Бестужев вспоминает «цве­тистый театр Скриба», у Петра Бестужева — пейзажи Сам­хетии вызывают в памяти картины Орловского. Так, в одну целостную картину сливаются морская лирика Н. Бестужева и сибирские и кавказские пейзажи его братьев, образуя свое­образное единое целое. «Воспоминание» и рассказы Н. Бесту­жева, «Дневник» и «Записки» Михаила, «Записки» и письма Петра — все это памятники единого мироощущения и стиля, составляющие в своей совокупности основной фонд художе­ственной прозы декабристов.

    43    Воспоминания Бестужевых

    * [23]

    *

    Но «Записки» М. Бестужева не только замечательный памятник декабризма, они принадлежат также и той эпохе, в которую были созданы. С их страниц веет не только духом 14 декабря, в них ощущается и дыхание Севастополя. Нача­лом, объединяющим и связующим в повествовании М. Бесту- жева эти две эпохи, служит глубокое чувство патриотизма, целиком пронизывающее его «Записки». Патриотизм был центральной пружиной декабризма. Пламенная любовь к оте­честву, забота о его благосостоянии, стремление видеть его свободным и счастливым, готовность принести в жертву ради его счастья и процветания свою жизнь,* — вот основные мотивы, руководившие заговорщиками двадцатых годов. Это великолепно понимал их духовный преемник — Герцен, кото­рый, в ответ клеветническим утверждениям официальной печати, заявлял: «Наши декабристы 1825 года страстно любили Россию». До 14 декабря их патриотизм находил воплощение в стремлении организовать силы для борьбы с самодержавной деспотией и крепостничеством, 14-го он вылился в револю­ционном порыве, после крушения восстания он, естественно* должен был принять новые формы для своего выражения вовне. Отдельные представители декабристской мысли по-раз­ному разрешали возникшую перед ними проблему, — н® почти для всех них было ясно, что тюрьма и ссылка не прекра­тили их дела, дав лишь ему новое направление, сообщив иной характер и поставив новые задачи. И в этом случае лучшая формула дана Луниным: «Настоящее житейское поприще началось для нас с вступления нашего в Сибирь, где мы при­званы словом и примером служить делу, которому себя посвя­тили». Сибирская ссылка органически входит в историю декабризма.

    Общественная деятельность декабристов в Сибири про­являлась, главным образом, в различных формах культурно- просветительной работы; в основе лежало стремление при­нести максимальную, доступную в их условиях, пользу насе­лению. Это позиция Якушкина, Пущина, Горбачевского, Торсона, Матвея Муравьева-Апостола, Бестужевых. Быть может, с наибольшей четкостью эти тенденции сказались в де­ятельности Торсона, пытавшегося внедрением машин в сель­ское хозяйство Забайкалья создать новые условия для процве­тания народного хозяйства и благосостояния населения. Эта идея привела его самого почти к полному разорению. В основе этой деятельности декабристов лежали не отвлеченные гума­нистические или филантропические идеи, но определенное понимание ее общественного значения. Политический смысл ее был в стремлении разрушить ложные представления о де­кабристах и их деле, упорно внушаемые правительством. Жизнь изгнанников в заточении должна свидетельствовать о истинности их начал, — определял эту задачу Лунин.

    В условиях тюрьмы и ссылки Николай Бестужев продол­жает свою работу по укреплению боеспособности русского флота, смыкая тем самым сибирский период своей жизни о годами юности. Его технические изобретения, заслужив­шие ему среди товарищей репутацию гениальности, были все подчинены этой идее. Упрощение хронометров должно было содействовать уменьшению кораблекрушений, упрощение ру­жейного замка — облегчить тяжелый труд солдата и сделать его более подвижным в бою, и т. д. С этой же основной проблемой был неразрывно связан и другой вопрос, упорно волновавший Н. Бестужева,—о причинах технической отсталости России. Для него было ясно, что те же причины, которые вели к разру­шению боевой мощи страны, мешали и обнаружению великих; сил народа, проявлявшихся в творчестве лучших представи­телей народной мысли. В 1837 г. он писал с каторги брату Павлу: «Говоря о ходе просвещения, нельзя также не упомя­нуть с некоторою гордостию, что по части физических приме- 43*
    нений мы, русские, во многих случаях опереживали других европейцев: чугунные дороги — не новы; они существуют на многих железных заводах для перевозки руды бог знает с ко­торой поры. Толкуют о новости артуазских колодцев: они у нас существуют с незапамятных времен; Англия, Франция и Америка захлопотали недавно о подводных лодках: у нас при Петре уже деланы были опыты.[24] В Америке только Франк­лин открыл аналогию грома с электричеством: у нас Рихман убит при опытах с электрическим змеем, который он спускал с Ломоносовым».[25]

    Вопрос о приоритете русской мысли для него — лишь частный случай более общего вопроса о национальном до­стоинстве, — проблемы, занимавшей одно из центральных мест в системе декабристской мысли и под знаком которой дека­бристы вели борьбу с реакционной, антинародной внешней политикой Александра. Эта проблема с новой силой возникла вновь в пору тяжелой для России Крымской войны, показав­
    шей «гнилость и бессилие крепостной России».[26] Письма Н. Бестужева этого времени проникнуты тревогой и грустью: «Война, война со всех сторон! Что-то будет? — пишет он Завалишину. — Меня оживили добрые известия о славных делах наших моряков, но горизонт омрачается. Не знаю, удастся ли нам справиться с французами и англичанами вместе, но крепко бы хотелось, чтоб наши поколотили этих веролом­ных островитян за их подлую политику во всех частях света. Надобно скорее занимать Сахалин и ближайшие к нему берега, а иначе англичане влезут к нам в карман. Мы живем в интерес­ное время. Сколько совершилось событий в эти 30 лет, что мы сошли со сцены света, и сколько, сколько еще совершится неожиданно до нашей смерти!». О том же он пишет и в других письмах Завалишину, а также Пущину и Волконскому. Эта тревога о «бедной, погибающей России» звучит и в «ответах» М. Бестужева. И его рассказ о смерти Николая Бестужева, умирающего с последним словом на устах о Севастополе, — рассказ, которым завершается цикл «Ответов» 1860—1861 гг., невольно воспринимается как идейное и художественное за­вершение записок декабриста.

    Таким же художественным завершением его «Записок» служит одно из его писем того же времени. В 1857 г. М. Бесту­жев предпринял поездку на Амур. Собираясь в путь, он писал старому другу братьев Бестужевых, адмиралу Рейнеке: «даю себе непременный зарок — одно: посадить по всему течению Амура на каждом нашем ночлеге по нескольку семечек севасто­польских акаций, и особенно ниже города Сахалан-Ула, т. е. там, где Амур, склонясь к югу, орошает самую благоприятную почву виноградов, дубов и вязов. К ним присоединяю я кос­точки одной из лучших родов владимирской вишни, и когда современем эта великолепная амурская аллея разрастется, то грядущее поколение юных моряков, отправляясь Амуром на службу в будущий Севастополь на Тихом океане, будет
    отдыхать под их сенью, составляя планы будущей жизни, — незабвенная слава трех погибших под Севастополем адмиралов и их учителя (М. П. Лазарева) навеет на душу их благородную решимость подражанья таким высоким образцам, и они побла­годарят старого моряка, насадившего эти деревья».[27] Так в сознании старого декабриста оказались слитыми два великих события русской истории: 14 декабря 1825 года и оборона Севастополя.

    &

    ПРИМЕЧАНИЯ

    7 (г). В настоящем издании воспроизведен текст рукописи ris собрания Дашкова, хранящейся в ИР ЛИ (ф. 93, оп. 2, № 19, л. 2—17); жопия этой рукописи находилась в б. Военно-ученом архиве и опубли­кована в «Ист. вестн.» (1904, IV, стр. 118—135) А. И. Григоровичем, ошибочно считавшим свой список автографом. Семевский характери­зовал рукопись как «манускрипт на 15 полулистах синей, толстой плот­ной бумаги, весь руки Н. А. Бестужева». Это описание вполне соответ­ствует внешнему виду дашковской рукописи. Впервые напечатано Герценом в «Полярной Звезде» (см. выше, стр. 576).

    Написано «Воспоминание о Рылееве» не позднее 1832 г., так как в этом же году, по сообщению Е. И. Якушкина, было передано отпра­влявшемуся на поселение II. А. Муханову (Сб. «XIX век», т. I, М., 1872, стр. 351). Как можно судить по некоторым указаниям в архиве Семев­ского, Муханову удалось переслать рукопись давнему другу бестужев­ской семьи проф. И. И. Свиязеву, у которого она и хранилась (А р х. Бест., «N*2 5569, л. 191 об.).

    7 (2). Эпиграф — из незаконченной поэмы Рылеева «Наливайко». Декабрист М. Фонвизин также подчеркивал связь образа, созданного Рылеевым, с судьбой самого поэта и видел в этом отрывке «предчувствие поэтической души» Рылеева об ожидавшей его участи. Отрывки из поэмы «Наливайко» были опубликованы в 1825 г. в альманахе «Полярная ввезда» и вызвали восторженную оценку в прогрессивном лагере рус­ского общества. Критик «Сына отечества», скрывшийся под буквенной подписью Д. Р. К., писал: «Здесь видишь отпечаток души великой, непре­клонной, воспламененной любовью к родине. Наливайко мыслит, как герой, говорит, .как неукротимый сын природы, чувствует, как человек, не рожденный пресмыкаться под игом иноплеменным» («Сын отечества», 1825, ч. 101, стр. 198). Современники отмечали также революци­онно-пропагандистское значение этой поэмы. Н. Бестужев цитировал
    по памяти и потому допустил ошибку — после третьей строки у Рылеева следует стих.               Судьба меня уж обрекла.

    11 (х). Под «Сатирой на временщика» имеется в виду знаменитая сатира Рылеева «К временщику», опубликованная в журнале «Невский зритель» (1820, ч. IV, кн. X, стр. 26—28) и бывшая первым крупным пе­чатным выступлением Рылеева; в подзаголовке было указано: «Подража­ние Персиевой сатире „К Рубелию“». Однако, как установлено исследова­телями, данная пьеса Рылеева очень далека от сатиры Персия; Рылеев использовал литературный прием поэта Милонова, который опубликовал в 1810 г. «Послание „К Рубелию“», выдав его за перевод персиевой сатиры. Н. Бестужев очень правильно передает то впечатление, которое произвело на общество это «Послание»; общественный успех его был совершенно исключителен, для самого же Рылеева оно явилось актом поэтического самоопределения. В одном из многочисленных доносов правительству в начале 1820-х годор это стихотворение приводилось как «образец республиканского образа мыслей» (Базанов, стр. 322). Причины, по которым выступление Рылеева прошло безнаказанно для него и для журнала, до сих пор не выяснены с достаточной ясностью; несомненно, что кроме тех оснований, которые приводит Н. Б., были и еще какие-то обстоятельства, не позволившие Аракчееву начать пре­следование поэта.

    13 (х). Переход Рылеева на гражданскую службу по судебному ведомству (Рылеев был заседателем от дворянства в С.-Петербургской уголовной управе) не был случайным фактом его биографии, но пред­ставляется характерным явлением общественной жизни того времени: это было одной из форм общественного служения. Такое же решение принял и Пущин, поступив (в 1823 г.) в ту же С.-Петербургскую уголовную палату, откуда перешел затем на должность судьи в Московский надвор­ный суд. Во время совместной службы Рылеева и Пущина и произошло их сближение, перешедшее позже в тесную дружбу. Пущин в момент поступления на службу уже состоял членом Тайного общества и принял в последнее Рылеева (1823).

    Ал. Бестужев показал на следствии, что Рылеев первый «дал мысль, чтоб служить в Палатах для показания, что люди облагоражи­вают места, и для примера бескорыстия. Ему последовал Пущин, и потом по переходе сего последнего в Москву в Надворный суд многие моло­дые люди сделали то же» (В о с с т. дек., т. I, стр 444). Среди этих «молодых людей», о которых упоминает Бестужев, можно указать С. Н, Кашкина, Й.Н. Горсткина и др. Одно время о. должности судьи в Тиф­лисе мечтал Грибоедов (см. Н е ч к и н а, стр. 405). Сам Пущин объяснял в Следственном комитете свой переход в .Суд желанием служить «в при­
    сутственных местах, где всякий честный человек может быть полезен другим» (В о с с т.
    дек., II, стр. 210).

    О впечатлении, произведенном на современников фактами такого- рода, прекрасно свидетельствует эпизод, о. котором рассказывает тот ж& Пущин в своих «Записках о Пушкине»: «князь Юсупов..., видя на бале у Московского военного генерал-губернатора, князя Голицына, неизвестное ему лицо, танцующее с его дочерью, спрашивает у Зубкова: кто этот моло­дой человек? Зубков называет меня и говорит, что я — надворный судья. „Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-то необыкновенное44» (Пущин, стр. 121).

    Вопросы организации судебного дела и борьбы с царившими в судах произволом, взяточничеством, волокитством и т. п. явлениями занимали очень существенное место в интересах декабристов. Сводку суждений декабристов по этому поводу сделал в своем обширном исследовании Семевский, посвятив этой теме особый § в главе «отношение декабристов к нашему общественному и политическому строю» (стр. 88—93) и спе­циальную главу под заглавием «Судебная реформа» (стр. 555—577). О позорном состоянии судопроизводства и необходимости коренной реформы его говорили на следствии и писали царю Якубович, Н. и А* Бестужевы, Каховский, Штейнгейль и др. Над проблемами реформы судебного законодательства и организации суда работали Н. Муравьев, Н. Тургенев, Лунин, Пестель. Пестель уделял огромное внимание вопро­сам суда; эта тема нашла отражение в «Русской правде», кроме того, им было написано специальное сочинение «Краткое умозрительное обо­зрение государственного Правления» (1820). В 1820 г. Н. Тургенер писал не дошедший до нас труд о суде присяжных; основные принципы этого труда изложены им в книге «Россия и русские» (Семевский, стр. 557); ему же принадлежит рукописное сочинение «Мысли о всевоз­можных исправлениях российского судопроизводства». Из писем и пока­заний декабристов по этому поводу особо выделяются письма Якубо­вича и А. Бестужева (Бороздин, стр. 40, 77; Семевский, стр. 90—91). На дурное состояние судопроизводства и хаотическое состо­яние русского законодательства того периода указывали многие дека­бристы как на одну из причин общего недовольства, приведшего к воз­никновению тайных обществ.

    Вопросы о состоянии суда продолжали усиленно занимать дека­бристов и на поселении; так, например, одно из «Писем из Сибири» Лунина (№ 6, 15 декабря 1839 г.) посвящено всецело суду. «Наше судопроиз­водство начинается во мраке, тянется в безмолвии, украдкою, часто без ведома одной из участвующих сторон и оканчивается громадою бес­толковых бумаг. Нет адвоката, чтобы говорить за дело; нет присяжных,, чтоб утвердить событие, и, в особенности, нет гласности, чтобы нросве-
    тить, удержать и направить облеченных судебной властью. Их решения, даже справедливые и законные, становятся источником новых тяжеб, по- темноте и безграмотности определений»
    (Лунин, стр. 56). Тему «судебной неправды» неоднократно затрагивали декабристы и их бли­жайшие попутчики в художественных произведениях. Следует особо упомянуть усиленно распространявшиеся в списках стихотворение Вяземского «Негодование», стихи В. Раевского и др. Суду посвящено несколько строф в написанной совместно Бестужевым и Рылеевым песне -«Ах, тошно мне» («А уж правды нигде не ищи, мужик, в суде», и т. д.). Тема неправого суда лежит в основе исторической повести Корнило- тзича «Андрей Безымянный»; эту же тему унаследовал от декабристов Пушкин в «Дубровском».

    13 (2). История восстания крестьян в имениях гр. Разумовского до сих пор еще не нашла освещения в исторической литературе.

    11    (1). Действительно, в обществе много говорили о семейной жизни Рылеева, и, уже много позже, В. А. Оленина, вспоминая в письме к П. Бар­теневу давно прошедшие годы и в частности события 14 декабря и его дея­телей, писала: «Рылеев не слыл отличным семейным человеком» (Летопи­си, III, стр. 487). Не совсем понятно, что означают слова Н. Бестужева об обещании «не говорить ничего, могущего служить в его оправдание».

    20    (х). Об эпизоде с полькой К. см. вступит, статью (стр. 629). К. Пигарев отмечает в повествовании Н. Бестужева некоторые проти­воречия «хронологического порядка», но и он признает общую достовер­ность рассказа (К. Пигарев. Жизнь Рылеева. 1947, стр. 248). Увле­чение К. нашло отражение и в поэзии Рылеева: бесспорно ей посвящено послание «В альбом Т. С. К.» («Своей любезностью опасной...») и две элегии: «Исполнились мои желанья» и «Покинь меня, мой юный друг».

    21     (*). Во всех предыдущих изданиях, не исключая и издания 1931 г., печаталось вместо «робость» — «радость», что искажало смысл.

    22     (г). Н. Бестужев говорит здесь об эпизоде, в котором главным действующим лицом был брат его Александр; более подробно эта исто­рия рассказана М. Бестужевым в главе о братьях Бестужевых (см. стр. 55). На полях биографии Н. Бестужева, составленной Семевским, Штейнгейль написал против того места, где цитировались эти строки: «Что же этот факт свидетельствует?». Это замечание очень любопытно как образец «внутренней цензуры» самих декабристов при публикации мемуаров и биографических материалов.

    22 (2). В записных книжках Н. Бестужева находится следующая эаметка, относящаяся к данному спору: «Человек за 30 лет становится эгоистом и теряет доброту сердца. — И если он остается добрым и чест­ным человеком, то делает это по рассудку, а не по внушению сердца, tfo предположенной цели, а не по энтузиазму. Может быть, скажут: тем
    £>олее он заслуживает уважения, что, не будучи добрым, поступает так: что прежде он не давал отчету в поступках — а теперь дает в них отчет. Можно отвечать: нимало — ибо человек есть животное, повинующееся привычкам, и если он продолжает итти по привычной и проложенной им дороге, то это от лености прокладывать другую или потому, что выгод­нее продолжать старую, — тут нет большой заслуги».

    Очевидно, данные мысли Н. Бестужев противопоставлял каким-то соображениям Рылеева, упрекая его в излишней доверчивости, как это следует из контекста. В момент разговора (очевидно, он происходил в 1825 г.) одному собеседнику — Рылееву — было ровно 30 лет, а дру­гому — Н. Бестужеву — 34 года.

    25 (1). О посещении Гибралтара Н. Бестужев рассказал в очерке «Гибралтар», помещенном первоначально в «Полярной звезде» на 1825 г. и перепечатанном в книге «Рассказы и повести старого моряка», но там нет этого эпизода, о котором он упоминает в «Воспоминании о Рылееве». Декабрист А. Беляев, принимавший участие в том же плавании, рас­сказывает, что после завтрака, который дал в честь русских гостей артиллерийский капитан Томсон, жена последнего сыграла им на рояле «русскую музыку», от которой они «пришли в восторг». Выяснилось, что «она проживала в Риге, у ее сестры, где и познакомилась с русскою музы­кою» (Беляев, стр. 125—126). Возможно, что она же и спела какую-ни­будь русскую песню или русский романс, о чем и вспоминал Н. Бестужев.

    25      (2). Характеристика, которую дает Н. Бестужев «Думам» и поэмам Рылеева, очень важна как прямое свидетельство о том, что ценили в поэзии Рылеева декабристы. Отзыв Н. Бестужева является применением к конкретному поводу одного из положений устава «Союза благоденствия»: члены Союза обязаны были внушать, что «сила и пре­лесть стихотворений» состоит не «в созвучии слов» или «высокопарности мыслей» и непонятности в их изложении, но, главным образом, «в непри­творном изложении чувств высоких, к добру увлекающих»; если произ­ведение не возбуждает «высоких мышлений» или, наоборот, ослабляет их,. оно «всегда не достойно дара поэзии», как бы «прелестно ни было само по себе». Исходя из этих же требований, А. Бестужев отмечал в каче­стве главной заслуги «Дум» их общее стремление «возбуждать доблести сограждан подвигами предков» (II о л. з в. на 1823 г., стр. 29). То, что Александр Бестужев, искусно обходя внимание цензуры, определяет общими и туманными формулировками, Н. Бестужев совершенно ясно расшифровывает как «любовь к отечеству» и «желание свободы», как голос поэта против деспотизма, раздавшийся «среди боязливой лести и трусливого подобострастия».

    26     (г). Данная оценка Пушкина не раз привлекала внимание исследователей и комментаторов. В примечаниях к изданию 1931 г.

    были сделаны попытки смягчить этот отзыв Н. Бестужева указанием на незнакомство последнего с такими произведениями Пушкина, как «Борис Годунов», «Полтава» и др. Но декабристы и в сибирских тюрьмах имели возможность внимательно следить за современной литературой и, в первую очередь, за поэзией Пушкина. В данном отрывке еще отра­зились додекабрьские споры вокруг пушкинских оценок поэзии Рылеева. Но, помимо этого отзыва, известны более поздние высказывания Н. Бесту­жева о поэзии Пушкина, в которых он ставит ее в некоторых отношениях даже ниже поэзии Бенедиктова (Бунт дек., стр. 364). С этими отзы­вами и оценками связано и отрицательное отношение к личности Пуш­кина со стороны М. Бестужева и Горбачевского. Разобраться в причинах таких оценок дают возможность кавказские письма А. Бестужева, в кото­рых восторженное отношение к Пушкину чередуется с прямо противопо­ложными отзывами и резкими суждениями. В основе такого рода сужде­ний лежали ложные слухи об отходе Пушкина от своих политических убеждений и о якобы происшедшем переходе его в стан «царских певцов», подтверждением чего ошибочно представлялось его стихотво­рение 1828 г. «Друзьям» («Нет, я не льстец, когда царю хвалу свобод­ную слагаю»), подлинный общественный смысл которого отчетливо вскрыт лишь советскими исследователями. В конце двадцатых и начале тридцатых годов в обществе усиленно распространялись слухи о якобы монархических настроениях Пушкина, что нашло даже отражение в до­несениях агентов Третьего отделения (Н. Пиксанов. Дворянская реакция на декабризм. «Звенья», II, стр. 179—181): слухи такого рода, несомненно, доходили до декабристов в Сибири и на Кавказе.

    Особенно же роковую роль в этом превратном толковании сыграли рассказы Жуковского о последних часах жизни Пушкина, в которых он, как известно, изобразил поэта раскаявшимся верноподданным и христианином. А. Бестужев, написавший, по получении известия о смерти- Пушкина, прекрасное потрясенное письмо, полное глубочайшей скорби- по поводу великого национального горя, уже через несколько дней спрашивал в письме брата Павла: «Отчего Пушкин худо умер? Это мне пишут люди с понятием» («Отеч. зап.», т. 131, 1860, стр. 73). Еще большее негодование вызвал рассказ Жуковского у Горбачевского, не подозревавшего, конечно, его лживости и тенденциозности. Это него­дование разделял и М. Бестужев, как видно из реплик его на письме* Горбачевского.

    Оценка Пушкина Н. и М. Бестужевыми и Горбачевским ни в коем случае не отражает общего мнения декабристов о Пушкине и совер­шенно искажает роль Пушкина как выразителя декабристских стре­млений и идеалов и как поэта, оказавшего огромнейшее влияние Hai формирование политического мировоззрения декабристов. Очень многие*
    декабристы, как северяне, так и южане и члены Общества соединенных славян, в своих показаниях особенно подчеркивали эту роль Пушкина. А. Бестужев также отмечал среди истоков своих революционных настрое­ний влияние «некоторых блесток Пушкина стихами» (Восст. Дек., 1, стр. 430). Роль революционных стихотворений Пушкина отмечали также Бестужев-Рюмин, Спиридов, Громницкий, Пыхачев и др. (см.: М. Н е ч- к и н а. О Пушкине, декабристах и их общих друзьях. «Кат. и ссылка», 1930, IV). Очень подробно говорят о влиянии Пушкина на формирова­ние революционного мировоззрения молодежи 20-х годов Якушкин (Записки, стр. 51) и Завалишин в своих рукописных фрагментах, известных лишь частично из статей С. Я. Гессена: «Декабрист Зава­лишин о Пушкине» («Лит. Ленинград», 1934 14 XII) и «Пушкин в Каменке» («Лит, Соврем.», 1935, 1). В полном соответствии с этим свидетель­ством находится и показание М. Бестужева-Рюмина о том, что «воль­нодумные стихи Пушкина в рукописях распространялись по всей армии».

    27      О). Следственный комитет усиленно интересовался этими пес­нями, требуя сведений о них не только от Рылеева и А. Бестужева, но и от других лиц (Оболенского, Пущина, М. И. Муравьева-Апостола и др.). Однако Комитету было известно лишь о двух песнях: «Вдоль Фонтанки-реки квартируют полки...» и «Подгуляла я, нужды нет, друзья, это с радости!»; всех же песен известно пять, в том числе составленная в подражание святочной подблюдной песне: «Уж как шел кузнец», с при­певом «Слава!». Эту, наиболее из всех опасную для авторов, песню, с ее прямым призывом к революции и цареубийству, удалось скрыть от вни­мания судей, хотя какие-то неясные слухи о последней им были известны, о чем свидетельствует упоминание о припеве («Слава!»), отнесенному к другой песне. Сам Рылеев признал свое авторство только в отношении песни: «Ах, тошно мне»; о второй же отозвался полным неведением. По показанию А. Поджио, Рылеев считал сочинение таких стихов лучшим средством воздействия на народные массы (см. Довнар-Заполь­ский. Мемуары декабристов, стр. 203; П. Щеголев. Декаб­ристы, стр. 232). А. Бестужев же в своем показании стремился изобразить сочинение этих песен как забавную шутку, как опыт «написать народным языком» что-нибудь «либеральное». «Сначала мы, было, имели намерение распустить их в народе, — показывал он, — но после одумались. Мы более всего боялись народной революции, ибо оная не может быть не кровопролитна и недолговременна, а подобные песни могли бы оную приблизить. Вследствие сего, дурачась, мы их певали только между собой. Впрочем, переходя по рукам, многое к ним при­бавлено, и каждый на свой лад их перевертывал. В народ и между сол­датами никогда их не пускали...» (Восст. дек., I, стр. 458). В этом

    показании А. Бестужев, при всем желании снизить в глазах Следствен* ного комитета значение песен, невольно для себя подчеркнул их огром­ную агитационную силу. По своему характеру они тесно связаны с пони1 манием декабристами народной поэзии и ее роли в жизни народа (См. нашу статью: Декабристская фольклористика. «Вестн. ЛГУ», 1948, № 1). Обширный текстологический и исторический комментарий к этим песням дан в издании стихотворений Рылеева (Б - ка поэта, стр. 508— 517).

    28 (х). Герцен обратил особенное внимание на эти строки. «Вот эти-то стихи и другие в таком oice роде (курсив Герцена) воспитали все поколение, проводившее в мрак этих героев» (Герцен, XXI, стр. 67: ст. «Кондратий Рылеев и Николай Бестужев»).

    28     (2). Это стихотворение принадлежит к важнейшим памятникам литературного наследия Рылеева; при жизни Рылеева распространялось лишь в списках. В печати появилось впервые лишь в 1856 г., когда Гер­цен опубликовал его (по не вполне исправному списку) в «Полярной звезде» (кн. II), а затем в «Полярной' звезде» на 1861 г. в составе дан­ного «Воспоминания» Н. Бестужева; в том же году было перепечатано в сборнике Огарева «Русская потаенная литература».

    Вновь введенное в литературу этими публикациями, данное стихо­творение приобрело огромную популярность у революционной интел­лигенции 60—70-х годов: оно цитируется в прокламации «К молодому поколению», в первом номере журнала Нечаева «Народная расправа» и др. В легальной печати стало известно лишь в 1893 г. — в собрании стихотворений Рылеева под ред. Мазаева. Помимо текста Н. Бестужева, приведенного в «Воспоминании», имеется совпадающий с ним список М. Бестужева (в рукоп. отд. ГПБ), кроме того сохранился список в след­ственном деле Рылеева; автограф в бумагах Пущина (ИРЛИ). Загла­вие «Гражданин», по всей вероятности, дано (как это уже было указано»* в комментариях к данному стихотворению в изд. «Б - к и поэта», стр. 397) редакцией «Полярной звезды»; у Н. Бестужева и в списках Следственного дела оно заглавия не имеет, — в списке же М. Бестужева озаглавлено «К молодому поколению». Последнее заглавие, подчеркиваю­щее его пропагандистско-агита а ионную направленность, представляете» более соответствующим данному стихотворению, тем более, что оно под­тверждается авторитетом М. Бестужева, т. е. человека, принадлежав­шего к ближайшему окружению Рылеева; оно подтверждается и указа­нием Н. Бестужева, что это стихотворение написано «для юношества высшего сословия русского».

    В литературе о Рылееве принята датировка Н. Бестужева и Пущина, однако остается невыясненным вопрос о причинах, побудивших Рылеева дать в данном случае ложное показание. Подробный анализ полити­
    ческого смысла этой оды и ее образов сделан А. Цейтлиным, указавшим, на связь образов этого стихотворения с основными проблемами, занимав­шими декабристскую мысль. Особенно характерным считает он упоми­нание имен Брута и испанского революционера Риэги.

    28      (3). Эта ода известна под заглавием «Видение. Ода на день тезо­именитства е. и. в. великого князя Александра Николаевича» (т. е. буду­щего Александра II). Под внешним видом монархического послания она имела определенное пропагандистское назначение. В ней были фор­мулированы основные требования, которые должна была предъявить к «просвещенному монарху» передовая общественная мысль: «любить глас истины свободной», истребить неправосудие и «рабства дух неблагород­ный», возвышать «не блеск пустой и не породу», но дарования; наконец, в ней отчетливо были формулированы основные требования конституцион­ной программы: «дай просвещенные уставы, свободу в мыслях и словах,, науками очисти нравы» и т. д. Эта ода имела еще и другой план, отражая замыслы некоторых членов Тайного общества о возведении на престол малолетнего Александра, учредив над ним конституционное регентство. Эту идею особенно настойчиво пропагандировал Батенков, в чем одно время его поддерживал и Ал. Бестужев (Бороздин,, стр. 42—43).

    29     (г). Томас Мур — английский поэт и друг Байрона, принимав­ший участие в национально-освободительной борьбе ирландцев, был очень популярен в среде декабристов. «Ирландские мелодии» его вышли в свет в 1807 г. и затем неоднократно переиздавались. Муром увлекались- Грибоедов (см. его «Путешествие с Шахом»: А. С. Г р и б о е д о в, Полн. собр. соч., под ред. Н. К. Пиксанова, т. III, стр. 57), Кюхельбекер, Одо­евский, братья Бестужевы. А. Бестужев неоднократно упоминает о Муре в письмах из Якутска; Одоевский перевел одну из «Ирландских мело­дий»: обращение к родине, страдающей «в цепях и крови» (Одоев­ский, стр. 137). Н. Бестужев в 1821 г. перевел и опубликовал в «Соревнователе» (т. XVI, №№ II и III) отрывок из поэмы «Лалла-Рук», «Fireworshippers», озаглавив его «Пожиратели огня» (в том же году вышло отдельным изданием). В переводе Н. Бестужев значительно усилил про­тестантские мотивы поэмы Мура, придав им революционную и тирано­борческую интерпретацию. Мура переводили также Жуковский и Коз­лов, в передаче которых Мур совершенно потерял свою политическую окраску. Одно из стихотворений Мура в переводе Козлова, «Вечерний звон», в течение многих лет входило в репертуар любимых русских романсов. С именем Мура связано предсмертное завещание М. Бесту­жева-Рюмина, который накануне казни передал Басаргину через сто­рожа как память о себе перевод Муровой мелодии «Музыка» (Басар­гин, стр. 69—70). Басаргин затерял этот перевод, но в своих записках

    приводит собственный прозаический перевод данного стихотворения Мура.

    31      f1). Изложение Н. Бестужева в данном случае не совсем точно. Об этом ночном хождении Комитету стало известно из показаний К. Тор­сона. Н. Бестужев дал по этому поводу очень сдержанные показания, упоминая лишь о себе и А. Бестужеве, но совершенно отрицая участие Рылеева. Всему этому эпизоду он стремился придать вид ничего не зна- чущих разговоров с случайно встретившимися солдатами (В о с с т. дек.; II, стр. 84). Едва ли Н. Бестужев мог забыть о своих показаниях по этому поводу. Смысл его замечания следует, очевидно, понимать в том смысле, что Комитету оставалось неизвестным участие Рылеева в этой ночной пропаганде и что самый факт последней имел значение как «ф а к- тическое начало действия». В. Базанов обратил внима­ние на связь пропагандистских опытов Бестужева и Рылеева с разработ­кой в Вольном обществе «проблем ораторского красноречия» (База­нов, стр. 318); о проблеме пропаганды у декабристов — см. также: Н е ч к и н а, стр. 336.

    32       (х). О доносе Ростовцева подробно рассказывает Штейнгейль; по его сообщению, Рылеев сначала считал необходимым убить Ростов­цева как доносчика и шпиона, но Штейнгейль отговорил его (Общ. д в и ж., стр. 413); по рассказу М. Бестужева, Оболенский дал пощечину Ростовцеву (см. наст, изд., стр. 393), о том же и сам Оболенский рас­сказывал Цебрикову, как можно судить по письму последнего (В осп. и р а с с к., I, стр. 274); но в своих воспоминаниях Оболенский совер­шенно умалчивает об эпизоде с Ростовцевым, что объясняется его при­мирительными настроениями последних лет. Быть может, под влиянием Оболенского изложен этот эпизод и у Якушкина, который изображает донос Ростовцева как некий малозначущий эпизод в истории восстания (там же, стр. 168). Эту точку зрения разделяют и некоторые исследо­ватели, — однако донос Ростовцева, безусловно, отразился на судьбе восстания. А. М. Муравьев полагал, что именно вследствие предупре­ждения Ростовцева присягу в гвардейских полках «учинили порознь», и это обстоятельство «уничтожило единодушие в восстании» (В о с п. и р а с с к., I, стр. 124); это подтверждает и М. А. Фонвизин, который так описывает последствия разговора Ростовцева с Николаем: «Великий князь в ту же ночь сзывает во дворец начальников гвардейских полков (в чи­сле их был один член Тайного общества, генерал Шипов) и льстивыми убеждениями, обещаниями наград и т. п. преклоняет их на свою сторону. Гвардейские генералы спешат в свои полки и еще до рассвета успевают привести их к присяге императору Николаю I-му, зная, что они этим свя­жут совесть своих солдат. Этой счастливой проделкой Николай Павлович удачно избегает опасности, ему угрожавшей» (О б щ. д в и ж., стр. 193).

    Несомненно, вследствие доноса Ростовцева была назначена на необычно раннее время присяга Сената, что в сильной степени спутало расчеты руководителей восстания.

    Все мемуаристы и историки единогласно утверждают, что Ростов­цев, действительно, не назвал ни одного имени и ни на кого не намекнул; так же изображает дело и автор монархического и полуофициозного труда «Император Николай Первый» Н. Шильдер (1903), — однако сам он был уверен в противном. Сохранился экземпляр книги бар. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I» (1857), с пометками на ее полях Н. Шильдера. Против того места, где Корф приводит слова Николая Ростовцеву («...м. быть, ты знаешь некоторых злоумышлен­ников и не хочешь назвать их, думая, что это противно твоему благород­ству, — и не называй»), Шильдер пишет: «как бы не так!» («Кат. и ссылка, 1925, № 2, стр. 50), и далее, по поводу слов Николая: «я плачу тебе доверенностью за доверенность», он снова замечает: «то есть, ты молчишь, а я тебе все скажу. Логика!» (там же).

    35      (1). Эпизод измены полковника финляндского полка А. Ф. Мол­лера более подробно освещен в «Записках» Розена. Розен называет его одним из старейших членов Общества и утверждает, что он мог бы сыграть огромную роль в восстании: «в его руках был дворец». И далее он так передает разговор Моллера с Н, Бестужевым: «накануне 13 декабря был у него <Моллера> Н. А. Бестужев, чтобы склонить его на содействие с батальоном: он положительно отказался и среди переговоров ударил по выдвинутому ящику письменного стола, — ящик разбился. «Вот слово мое, — сказал он, — если дам его, то во что бы то ни стало сдержу его; но в этом деле — не вижу успеха и не хочу быть четвертованным». (Розен, стр. 71). Мих. Пущин уверяет, что отказаться от выполнения своего слова посоветовал Моллеру он (Пущин) («Рус. арх.», 1908, XI, стр. 436). В какой мере это достоверно, сказать трудно: Пущин очень преувеличивает свой скептицизм по отношению к плану восстания и свои возражения против него. Во время следствия Трубецкой сообщил об уча­стии в Тайном обществе Моллера, но показания Оболенского и Штейн­гейля (со слов Пущина) спасли его, — сыгранная же им фактически роль весьма содействовала его карьере: 15 декабря 1825 г. он уже был произведен во флигель-адъютанты, после чего и началось весьма быстрое и успешное продвижение его по служебной лестнице.

    36     (х). Речь идет об обещании Каховского произвести покушение на царя. Сложное и запутанное поведение Каховского в дни подготовки восстания, в самый день 14 декабря и на следствии до сих пор еще не разъяснены с достаточной ясностью. Единственным исследованием остается до сих нор очерк П. Е. Щеголева «П. Г. Каховский» (1919; вошел в сборник статей того же автора: «Декабристы». Л., 1925); небольшая

    44    Воспоминания Бестужевых

    книжка Б. JI. Модзалевского «Роман декабриста Каховского» (JI., 1925) может служить к ней лишь биографическим дополнением, но мало помо­гает уяснить поведение Каховского в декабрьские дни 1825 г.

    36     (2). Мысль о появлении на площади в «русском кафтане» не была только результатом романтической фантазии поэтапно вытекала из всей революционно-национальной программы декабристов. Намеренно сни­жая сущность программы и придавая ей характер «детских рассчетов», Александр Бестужев писал в своем показании: «да и в преобразовании России, признаюсь, нас более всего прельщало русское платье и рус­ские названия чинов» (В о с с т. дек., I, стр. 444); о том же говорил и Грибоедов: «Русского платья желал я потому, что оно красивее и покой­нее фраков и мундиров, а вместе с тем полагал, что оно бы снова сбли­зило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайна любезных».

    В утопии «Сон», написанной участником «Зеленой Лампы» Улыбы- шевым, в которой изображена будущая Россия после народной рево­люции, граждане нового Петербурга ходят в костюмах, соединявших «европейское изящество с азиатским величием». При внимательном рас­смотрении автор «Сна» узнал «русский кафтан с некоторыми измене­ниями». (Дек. и их время, 1, стр. 55). В «Письме к другу в Гер­манию о петербургском обществе» тот же автор ставит вопрос о нацио­нальном костюме в связи с общим вопросом о недопустимом «рабском подражании иностранцам»; он замечает, что «костюм, который более всего нравится в России даже иностранцам, — это костюм националь­ный, что нет ничего грациознее русской женщины, что русские песни — самые трогательные, самые выразительные, какие только можно услы­шать...» (там же, стр. 48). О принципиальном значении вопроса о нацио­нальном платье в программе декабристов — см. Н е ч к и н а, стр. 327, 328.

    39 (х). Показания Н. Бестужева, действительно, очень выгодно отли­чаются от аналогичных документов многих его товарищей по процессу. Они сдержанны, осторожны и продуманы; в них нет, правда, такой острой непримиримой резкости, как например у Андрея Борисова, или сдержанной иронии, как у Лунина, но зато нет и ничего сколько-нибудь похожего на излишнюю откровенность или истерическую растерян­ность других. Они полны внутреннего достоинства и спокойствия. Он резко критикует современное ему состояние русского государства, но очень скупо и сдержанно говорит о действиях и планах Общества. Очень скупо называет имена, причем только тех, кто был на площади или чье участие было уже вполне освещено другими показаниями.

    В книге М. В. Нечкиной («Грибоедов и декабристы») приведен очень» важный документ от 26 декабря 1825 г. (из дел ЦГИА) об аресте лиц, участие которых в Обществе и «мятеже» выяснилось в результате допро-


    сов Рылеева, А. и Н. Бестужевых. Эти лица — следующие: Красно- кутский, Батенков, Нарышкин, Капнист, Ентальцев, Хотяинцев, Кальм, Грибоедов и Завалишин. (Н е ч к и н а, 460—461). Из этих лиц только один Краснокутский был назван Н. Бестужевым, но он уже был назван ранее Трубецким (В о с с т. д е к., т. I, стр. 32).

    Вообще Н. Бестужев сумел затз'пгевать свою подлинную роль в под­готовке восстания; малоосвещенной оказалась она и в показаниях дру­гих декабристов, — тем не мепее Николай и весь состав суда прекрасно отдавали себе отчет в значении личности Н. Бестужева и его роли в дви­жении; этим объясняется и не вытекавший из установленных Судом обстоятельств дела суровый приговор. Сами декабристы объясняли такой приговор мужественным и спокойным поведением Н. Бестужева на допро­сах, вокруг чего складывались легенды (См. примеч. к стр. 128).

    39 (2). Первоначально в рукописи было «добрый государь», потом слово «добрый» зачеркнуто.

    39 (3). О казни — см. примеч. к стр. 336.

    41 (1). Этот рассказ является дополнением к «Воспоминанию о Ры­лееве» и, по всей вероятности, должен был составить, по замыслу Нико­лая Бестужева, одно целое с ним как единое воспоминание о дне 14 декабря 1825 г.: его подготовке, деятелях, самом восстании и финале. Так пони­мал это соотношение и Герцен, который писал по поводу этого отрывка: «После смерти Н. Бестужева найдено было еще несколько отрывков, имевших отношение к делу 14 декабря 1825 roflas В одном из них заклю­чается, очевидно, продолжение воспоминаний о Рылееве; второй отно­сится к другой рукописи, В нем описан в высшей степени драматический эпизод. Но где начало? Где продолжение? Какое непоправимое несчастье, если мы потеряли это святое наследство одного из лучших, из самых энергичных действующих лиц великого заговора» (Герцен, XXI, стр. 61). Как единое целое рассматривал эти два произведения и М. Семевский, объединив их под одпим заглавием «Воспоминания Николая Александровича Бестужева». В таком виде он пытался опуб­ликовать их в 1885 г. на страницах «Русской старины», сопроводив разного рода оговорками об «односторонности» точки зерния Н. Бесту­жева и с рядом сокращений и изменений, сделанных им из цензур­ных соображений. Однако все 'это не помогло, и, по требованию цен­зуры, данные «Воспоминания» были целиком вырезаны из сверстанной уже книжки журнала; сохранилось лишь несколько корректурных оттисков (в архиве Семевского и в некоторых частных собраниях).

    Впервые этот отрывок появился в печати в «Полярной звезде» Герцена (1861 г. VII) и перепечатан в брошюре «Памяти братьей <так!> Бестуже­вых. Издержки из современных заппсок декабристов. Лейпциг, изд. Э. Каспровича, 1880». По этому изданию было перепечатано П. Е. Щего.

    левым в изд. «Огни». В Лейпцигском издании были сообщены и сведения о рукописи, с которой печаталось данное произведение: «Этот отрывок написан на пяти с половиной полулистах серой и весьма толстой бумаги, почерком самым неразборчивым, с многочисленными помарками». Авто­графическая рукопись Н. Бестужева, хранящаяся в Пушкинском Доме (А р х. Бест., № 5598), вполне соответствует данному описанию, что позволяет сделать вывод о роли Семевского в ее заграничной публикации. В архиве Семевского хранится также и сделанная им копия с этой нераз­борчивой рукописи. Без проверки по копии рукопись было бы затруд­нительно опубликовать без неизбежных пропусков и ошибок. Впрочем, и сама копия далеко не безупречна. Текст в изданиях Герцена, Каспро- вича и Щеголева очень неточен, — ошибки этих изданий были устранены лишь изданием 1931 г.

    41 (2). На площадь пришли, по вызову Николая, два митрополита: петербургский митрополит Серафим и митрополит киевский, известный историк и библиограф, Евгений Болховитинов. По рассказу Завали- шина, Серафима, который был в большом смущении и не знал, что ему делать, встретил М. Кюхельбекер и посоветовал ему удалиться. «„Послу­шайте, Ваше Высокопреосвященство, — сказал он ему, — здесь идет дело политическое. Вы сами знаете, что в эти дела нечего вмешивать религию. Вы тут ничего не сделаете, а только раздразлите людей и, пожалуй, в Вашем лице еще оскорбят и религию. Поэтому и советую Вам дальше не ходить, а итти с богом домой“. — „Покорнейше благодарю, батенька,— лу так я и пойду назад“,— отвечал митрополит и сейчас же пошел обратно, не сделав и шагу далее того места, где встретил его Кюхельбекер» (Зава­лишин, стр. 197—198). Завалишин уверяет, что этот рассказ в такой редакции он неоднократно слышал от самого М. Кюхельбекера. Вер­сию Завалишина подтверждает и Штейнгейль (Общ. д в и ж., стр. 444). По рассказу самого Николая, Серафим пытался говорить, но ему вос­препятствовал Оболенский и «другие сей шайки», и он удалился (М еждуцарствие, стр. 26); сообщение императрицы (запись в дневнике), будто «над головой митрополита засверкали сабли», вслед­ствие чего он и вернулся (там же, стр. 90), — явно неправильно и не под­тверждается никакими свидетельствами.

    Слухи о перетрусившем митрополите быстро разнеслись по городу.

    А.  Е. Измайлов писал своему племяннику: «И митрополит струсил было, когда надобно было ему итти уговаривать бунтовщиков. ,,С кем же пойду я?“ — спросил он одного генерала.— „С богом!“ — отвечал тот» (П а м. дек., I, стр. 242). Со слов сопровождавшего митрополита Серафима дьякона Прохора Иванова один автор сообщил, что восставшие кри­чали ему: «Какой ты митрополит, когда на двух неделях двум импера­торам присягнул. Ты—изменник и дезертир!»... Когда же Серафим вер­
    нулся во дворец и его спрашивали: «Чем нас утешите, что там делается?», он отвечал: «Обругали и прочь отослали!» (А.
    Алфеев. Митрополит Серафим на Сенатской площади 14 декабря 1825 г. «Ист. вестн.», 1905, 1, стр. 169—171). За свой «подвиг» Серафим получил «высочайший рескрипт» «украшенную бриллиантами панагию» (нагрудный крест архиерея).

    45 f1). Первоначально в рукописи было: «Подле комнаты моего сына, но я не поведу вас туда, потому что не хотел бы даже, чтобы он вас видел».

    48 (1). Первоначально в рукописи было: «Но главных зачинщи­ков — двух подлецов Бестужевых не нашли».

    48 (2). В исторической литературе встречаются иногда тенденции рассматривать рассказ Н. Бестужева о пребывании его в доме незнакомца как беллетристический вымысел, — однако имеется документальное под­тверждение этого рассказа. Хозяином и собеседником Н. Бестужева был отставной корреспондент Военно-ученого комитета Алексей Яков­левич Ляшевич-Бородулич. Это выясняется из письма, которое послед­ний писал Николаю I 20 декабря с сообщением о пребывании у него в течение некоторого времени Н. Бестужева. В этом письме он сообщал, что «двое из важнейших в происшествии 14-го декабря действовавших лиц, с ним вместе уходя от картечи, забежали в дом жены его»: один из них, которого он принял за В. Кюхельбекера, был убит около Боро- дулича, другой же был Н. Бестужев. Бородулич, очевидно, опасался, что Н. Бестужев расскажет Комитету о своем кратковременном убежище, и поспешил предупредить возможное признание его собственным заяв­лением. Видимо, в тех же целях самосохранения он просил Комитет «заключить его в то место, где содержался Ник. Бестужев, на столько вре­мени, сколько нужно будет для совершенного обращения его, Ник. Бестужева, на путь истины». Он просил также, чтобы в этих целях «были исполняемы все его требования» относительно «нужды в священных кни­гах или перемене жилища, могущего иметь влияние на здоровье». Комис­сия, исходя из того, что «для увещания преступников находится при ней священник и что допускать к тому посторонних лиц не только нет ника­кой надобности, но и неприлично», постановила Бородуличу отказать. Имя же его, с изложением этого инцидента, было внесено в «Алфавит декабристов» (Восст. д е к., т. VIII, стр. 121). В следственном деле Н. Бестужева это заявление не нашло никакого отражения. Н. Бестужев изображает Бородулича в несколько идеализированных очертаниях — как он его и воспринял в той необычной обстановке; в действительности же его образ, насколько он выясняется из имеющихся в литературе немногочисленных упоминаний о нем, представляется мало привлека­тельным и несколько маниакальным. «Алфавит декабристов» упоминает о его письмах на имя Александра I и Елисаветы Алексеевны с предупре­
    ждениями о пророчествах монаха Авеля, предвещающих тяжелые потря­сения в царской семье; среди бумаг Шильдера (ГПБ) находится письмо Бородулича 1823 г. к Елисавете Алексеевне о средствах установить вечный мир.

    Рассказ М. Бестужева об этом эпизоде несколько расходится с изло­жением самого Н. Бестужева.

    51 (1). Этот цикл очерков и ответов написан М. Бестужевым в Москве осенью 1869 г., когда он после свидания с М. И. Семевским (состоявшегося в июне—июле того же года в Петербурге) вновь вер­нулся к восстановлению «Записок», уничтоженных им в 1802 г. Тяжелое болезненное состояние не позволило ему довести до конца начатую работу, и дело оборвалось на этих главах. Позже он прислал Семевскому ряд дополнительных ответов. Автографы глав «Братья Бестужевы» и «Азбука» сохранились в Дашковском собрании (ИРЛИ, ф. 93, оп. 2, № 18, стр. 1—20, 33—59; в той же тетради — дополнительные ответы). Беловые копии ответов 1869 г., хранятся в ИРЛ И: «Братья Бесту­жевы» — Арх. Бест., № 5588; «Азбука» — там же, № 5589.

    51      (2). В Музей Н. Бестужев поступил п 1825 г., — это назначе­ние он очень охотно принял, так как оно вполне соответствовало его историческим интересам и повышало общественное положение Н. Бесту­жева, кроме того оно значительно облегчало и материальное положение семьи, увеличив бюджет на 2000 р.

    Историей русского флота Н. Бестужев начал заниматься очень рано: уже 9 октября 1822 г. он выступил в заседании «Во,льного общества Любителей Российской словесности» с докладом «История российского флота», опубликованным позже в «Соревнователе» (1822, ч. 19). Новей­ший исследователь «Вольного общества» считает эту статью типично декабристской и даже находит возможным сблизить ее с «Любопытным Разговором» Никиты Муравьева. Данное сближение не представляется вполне оправданным, но декабристская направленность этой статьи Н. Бестужева безусловна. «Обозрение истории российского флота» слу­жило «автору основанием, чтобы перейти к обсуждению более важной исторической проблемы, а именно — наметить основные периоды госу­дарственной жизни России и определить к ним свое отношение» (Б а 8 а- нов, стр. 251). Центральное место в концепции Н. Бестужева занимали древние республики (Новгород и Псков), и соответственно этому все остальные эпохи сравнивались с «эпохой республиканских областей», которые автор считал «истинным источником народного изобилия» (там же).

    52      (х). По «Руководству к отысканию жилищ по С.-Петербургу» Самуила Алл ера (СПб., 1824) квартира Бестужевых была в доме Гурьева по 7-й линии Вас* острова, № 58, по нынешней нумерации —
    д.
    «N» 18; в настоящее время дом совершенно перестроен и превращен в 'большое пятиэтажное здание (см.: А. Я ц е в и ч. Пушкинский Петербург. JL, 1935, стр. 161; там же воспроизведен сохранившийся в городском архиве чертеж фасада Гурьевского дома, относящийся к 4824 г.).

    53 (!). О русских завтраках М. Бестужев рассказывает также и в отрывке, посвященном Штейнгейлю и Одоевскому, сообщая некоторые новые подробности и приводя при этом характерные слова Рылеева: «русским надо русскую пищу». И, конечно, дело было не «в потребностях натуры» Александра Бестужева, а в той второй причине, которую ука­зывает М. Бестужев. Он характеризует ее как наклонность Рылеева: налагать печать руссицизма на свою жизнь, но в данном случае — не индивидуальное явление и не индивидуальная склонность: «русские завтраки» Рылеева принадлежат к категории тех же явлений, что при­страстие к русской одежде и другие поиски внешних черт националь­ного своеобразия (см. примеч. к стр. 36).

    53      (2). У декабристов были тесные связи с Российско-американ­ской компанией, объем и характер которых еще не установлен с доста­точной полнотой; наиболее полно, хотя и не исчерпывающе, освещен этот вопрос в исследовании С. Б. Окуня «Российско-американская Ком­пания» (М.—JI., 1939). Рылеев был правителем дел (главным секретарем) Правления Р.-А. К.; столоначальником служил литератор Ор. Сомов, принадлежавший по своим настроениям к декабристскому окружению и персонально близкий Рылееву и А. Бестужеву; в той или иной степени с Р.-А. К. были связаны Батенков, Штейнгейль, Завалишин, М. Кю­хельбекер, Романов.

    Декабристы вообще стремились расширить круг своего влияния, — особенно привлекали их внимание торговые круги, среди которых было не мало передовых и оппозиционно настроенных людей. О купеческой среде на следствии говорили и Батенков и Штейнгейль. Первый отме­тил рост оппозиционных настроений среди купечества, вызванный рядом стеснительных для торговли мероприятий правительства; Штейнгейль Показал, что Рылеев спрашивал его о возможности приобрести членов Общества среди купечества, особенно в Москве.

    В этих целях Российско-американская компания представлялась очень удобным плацдармом для деятельности. Помимо того, декабри­стов привлекала Российско-американская компания как мощная капи­талистическая организация, располагающая огромными средствами, имеющая огромные связи в Западной Европе и Америке, и, наконец, как организации, владевшая большим коммерческим флотом, что имело особенно важное^[значение в глазах моряков-декабристов. Арбузов s своих показаниях "сообщал, что многие из моряков, — в том числе
    и он, — мечтали о переходе на службу в Компанию. Он же показал, что М. Кюхельбекер предполагал «пойти командиром от Американской Ком­пании» и соглашался взять его с собою. Были слухи и о назначении Н. Бестужева командиром «дальнего вояжа» (В о с с т. д е к., II, стр. 12). Из одной записи в тетрадях Николая Бестужева видно, что в 1815 г. его очень тяготил какой-то крупный долг Компании («Статьи и письма», стр. 298). Предполагали поступить на службу в Компанию и братья Беляевы и Штейнгейль. Некоторые из моряков-декабристов связывали с Р.-А. компанией планы своих научных и литературных предприятий; например Н. Бестужев и Романов, которых привлекала мысль о воз­можности совершать на кораблях Компании самостоятельные круго­светные путешествия; с помощью Компании Романов пытался осуще­ствить свои замыслы обследования берегов северо-западной части Аме­рики и найти «проход от Берингова пролива к Гудзонову заливу и про­ливу», а также найти возможности достигнуть Ледовитого моря и Гуд­зонова залива «сухим путем из нашей Америки» (В.
    Романов. Пред­начертание путешествия от западных берегов Северной Америки до Ледо­витого моря и до Гудзонова пролива. «Моск. тел.», 1825, ч. 5, № 18, стр. 89—99); наконец Завалишин надеялся осуществить с помощью Ком­пании свои грандиозные замыслы о присоединении Калифорнии к России (Окунь, стр. 127—132).

    Со своей стороны и Компания искала связей с передовой интелли­генцией и очень дорожила ими. В 1824—1825 гг. были знамениты в Петер­бурге обеды у директора Компании Прокофьева. Одни обеды он устра­ивал для Аракчеева и иных сановников, на других же собирал литера­торов, преимущественно прогрессивного направления; на них бывали, помимо Рылеева, А. и Н. Бестужевы, Завалишин, Батенков, Штейнгейль* Муханов, В. и М. Кюхельбекеры, Ф. Глинка; частыми посетителями были также Булгарин и Греч (см. «Записки» Греча, стр. 452—505; Д. Н. Завалишин. «Заметка относительно степени доверия, какое можно иметь к „Воспоминаниям4*». «Др. и нов. Россия», 1876, № 10, стр. 210— 212). А. Е. Измайлов упоминает об обеде у Прокофьева 3 декабря 1824 г., на котором присутствовали: он (Измайлов), А. Бестужев, Рылеев, Батенков, Греч, Булгарин, Боровков, лейб-медик Виллие, Кайданов и др. (ИРЛИ, 14163, LXXVIII, б. 7, л. 60). Как показал на следствии Батенков, на этих обедах он и вступил в круг деятелей Тайного об­щества. Связан был с декабристами и другой директор Компании, Н. И. Кусов, бывший в 1824 г. городским головой в Петербурге; он был масоном, членом ложи «Избранного Михаила», т. е. той же ложи, в ко­торой состоял Н. Бестужев.

    В 1824—1825 гг. шли усиленные разговоры б привлечении на службу Батенкова, Штейнгейля и Завалишина. Первый намечался на должность
    правителя всех колоний, а Завалишин, выступавший с обширными планами расширения русских колоний в Калифорнии, правителем коло­нии «Росс» (находившейся в Калифорнии). «При реализации всех этих проектов» и при наличии в качестве правителя дел — Рылеева «ряд от­ветственных должностей в компанейской администрации мог быть в руках членов Тайного Общества»
    (Окунь, ук. соч., стр. 107); дом же Росс.- амер. комп. стал фактически «штабом восстания» (там же). Связь дека­бристов с Российско-американской компанией обращала на себя вни­мание и современников. А. Е. Измайлов писал П. JI. Яковлеву, что «государь спросил Сомова, также привлекавшегося к следствию, но очень скоро освобожденного: ,,Где вы служите?“ — „В Российско-Американской компании1'. — „То-то хороша собралась у вас там компания!“» («П а м. д е к.», I, стр. 242; см. также: А. И. Дельвиг. Мои воспоминания, т. I. М., <1913>, стр. 54). После 14 декабря дирекция уничтожила очень много документов. Имеются смутные известия о помощи Росс.-америк. компании в установлении связей между находящимися в Сибири декабристами и их родными; Медокс в своем доносе уверял, что Компа­ния «всю зиму при своих транспортах доставляет в Иркутск по несколько возов с посылками для государственных преступников» (С. Ш т р а й х. Медокс, стр. 157).

    54      (х). Эпиграмма на Жуковского не случайна и отражает мне­ния о нем именно декабристской среды. В «Полярной звезде» А. Бестужев, отмечая высокие достоинства поэзии Жуковского и его заслуги перед русским языком, подчеркивал его отвлеченность, наклонность к чудес­ному и мистицизм, в которых он видел следствие внесенного Жуковским в русскую поэзию «германского колорита». О том же писал и Рылеев в письме к Пушкину: «Неоспоримо, что Жуковский принес важные пользы языку нашему; он имел решительное влияние на стихотворный слог наш, — и мы за это навсегда должны остаться ему благодарными, но отнюдь не за влияние его на дух нашей словес­ности, как пишешь ты. К несчастию, влияние это было слишком пагубно: мистицизм, которым проникнута большая часть его стихо­творений, мечтательность, неопределенность и какая-то туманность, которые в нем даже иногда прелестны, растлили многих и много зла наделали» (Пушкин, XIII, стр. 141—142). Противоположную пози­цию в вопросе о Жуковском заняла редакция альманаха «Северные цветы».

    Эпиграмма А. Бестужева на Жуковского стала очень популярной в литературных кругах, причем авторство ее упорно приписывалось Пушкину. Как пушкинскую сообщил ее П. JI. Яковлеву А. Е. Измай­лов в письме от 10 мая 1825 г. Измайлов сообщает эту эпиграмму в иной редакции:

    На саван променяв ливрею,

    На пудры — лавры и венец,

    С указкой втерся во дворец И что же вышло, наконец?

    Пред знатными сгибая шею,

    Жмет руку он... камер-лакею,

    Бедный певец!

    (ИРЛИ, 14163. LXXVIII, б. 7, л. 95).

    56 (г). М. Бестужев, как не бывший сам на Кавказе и рассказы­вающий в данном случае с чьих-то слов, неправильно излагает этот эпи­зод. Виновником доноса на Раевского был флигель-адъютант Бутур­лин, специально подосланный к Раевскому в качестве шпиона-набл изда­теля. Этот эпизод более подробно рассказан Л о р е р о м (стр. 202— 203) и освещен в комментарии М. В. Нечкиной (там же, стр. 417). Тиф­лисский обед у Н. Раевского, на котором находились декабристы и кото­рый так дорого обошелся всем его участникам, мог происходить не ранее 6 сентября (кавказский историк Г. Вейденбаум думает даже, что не ране е 12-го) (Г. Вейденбаум. Кавказские этюды, стр. 267); Петр же Бестужев уже 3 сентября находился в Эрзеруме, 15 сентября шел с отря­дом к Байбурту и 27 сентября участвовал в штурме этого города, так что этот обед на судьбе Петра Бестужева никак не мог отразиться, но Ai Бестужев на этом обеде присутствовал. Обычное мнение, что в основе всего этого эпизода лежало стремление военного министра Чернышева окончательно погубить декабриста Захара Чернышева (находившегося в конвое Раевского и принимавшего участие в обеде) с целью помешать ему получить прощение и тем самым право на возвращение майората (Л о р е р, стр. 203), должно быть оставлено. Военный министр Черпы- шев, член суда над декабристами, в этих целях добился в 1826 г, осуждения 3. Чернышева, но уже в 1828 г. ему было отказано в полу­чении майората как не находящемуся в близком родстве с декабристом. Таким образом новое осуждение 3. Чернышера не могло бы принести никакой пользы министру. В основе этого инцидента — интрига со стороны главнокомандующего Паскевича, невероятно завидовавшего популярности Раевского. Подробно об этих взаимоотношениях говорит в своих «Воспоминаниях» декабрист ]М.8 Пущин («Рус. арх.», 1908, XII, стр. 539—549);

    Упоминание М. Бестужева о Н. Н. Раевском как члене Тайного общества вызвало печатный протест со стороны сестры его С. Н. Раев - ской («Рус. стар.», 1873, VII), которая утверждала, что Н. Н. Раев­ский «никогда не принадлежал ни к какому ‘тайному политическому обществу, не был сужден следственной комиссией, не нуждался чисто-
    •сердечным раскаянием заслуживать прощение, не наполнял свой штаб декабристами и не получал из Петербурга строжайшего выговора, хотя л человеколюбиво обращался с ссыльными офицерами, которые находи­лись в его полку». М. Бестужев уже к этому времени умер, и за него отвечал А. Е. Розен («Рус. стар.», 1873, VII), подтвердивший правиль­ность сообщенного Бестужевым; однако прямых доказательств участия

    Н.   Н. Раевского в Тайном Обществе не существует.

    58      (*). История ареста Павла Бестужева и ссылка его на службу сначала в Бобруйскую крепость, а потом на Кавказ — неясна. По сло­вам М. Бестужева, после 14 декабря Павла дважды брали на подозрение, а во втором случае он подвергся аресту. Существует ряд версий о причи­нах ареста Павла Бестужева, но большая часть их имеет явно легендар­ный характер: так, например, М. Каменская, якобы со слов самого Павла Бестужева, сообщает о разговоре его с Николаем I, во время которого он заявил, что никогда не примирится с политикой императора («Ист. вестн.», 1894, IV, стр. 33—34); по словам знакомого Павла, В. Шуми­лова, сам он приписывал свои злоключения исключительно тому, что был братом Бестужевых, и не связывал их с каким-либо прямым доно­сом («Рус. стар.», 1886, № 9, стр. 702). Среди бумаг бестужевского архива нет никаких указаний на причины ареста.

    Известие о ссылке Павла Бестужева быстро распространилось и про­извело тяжелое впечатление в обществе. Около этого же времени вышел в свет перевод поэмы Байрона «Абидосская невеста», выполненный из­вестным поэтом И. Козловым. Перевод был посвящен императрице Александре Федоровне, а в предпосланном ему стихотворном посвящении упоминалось о первом дне царствования Николая как «дне бессмертной славы» и «спасенья алтаря, России и державы». Сопоставляя эти два факта, Вяземский писал: «Досадно и грустно. Хотел бы похвалить поэму, но рука не подымается упомянуть об эпистоле. Не наше дело судить, а все-таки сто двадцать братьев на каторге. Можно бы полжизнью купить забвение 14 декабря, а не то, что воспевать его, разве с тем, чтобы при­зывать милосердие на головы виновных и жертв. Не говорю уже о чув­стве, но досадую на неприличие. . . Бестужева, последнего брата несчаст­ных, сослали в Бобруйск, на крепостную работу» («Архив; бр. Тур­геневых», вып. 6, П. 1921, стр. 50—11).

    58       (2). В Бобруйской крепости Павел Бестужев провел год, после чего был отправлен на Кавказ в ряды действующей армии, где быстро выдвинулся как способный и храбрый артиллерийский офицер,- О его спокойном мужестве и храбрости упоминает ряд мемуаристов, — осо­бенно интересны «Воспоминания» Торнау, одного из участников кав­казских войн («Рус. вестн.», 1869, IV): описывая внезапную атаку горцев, грозившую!отряду, в котором находился П. Бестужев, окружением,
    мемуарист рассказывает: «Один Бестужев со своим орудием стоял на виду, и чеченцы не только били в артиллеристов, но даже пытались неожиданным налетом отнять единорог <пушку>. Картечь и огонь батальона осаживали их. Один раз они успели, однако, добежать; какой-то смельчак ухватился, было, за колесо, прислуга отскочила; тогда Бестужев выхватил у артиллериста пальник, сам приложил огонь к затравке, брызнул чеченцам в лицо полным зарядом картечи — и когда они разбежались, тем же пальником чувствительно напомнил солдатам, что и в крайнем случае не следует робеть» (стр. 174). Неоднократно упо­минает о храбрости Павла и А. Бестужев в письмах к братьям. За изо­бретение особого приспособления к пушкам, получившего широкое при­менение в армии и известного под названием «бестужевского прицела»г был награжден орденом. Расстроенное здоровье заставило его выйти из военной службы и перейти в гражданское ведомство; некоторое время он служил старшим адъютантом Главного управления военно-учебных заведений, начальником которого был Ростовцев.

    Бестужевская одаренность заметно проявилась и в Павле Бестужеве: она сказалась и в его изобретательской деятельности и в его безуслов­ном литературном даровании. Все братья стремились побудить его к литературной деятельности; под прямым воздействием А. Бестужева он написал интересный очерк «Замечания на статью „Путешествие в Грузию “», помещенный когда-то в одном из московских журналов («Сын отеч.», 1838, т. I. Критика, стр. 1—15): однако, из корыстных со­ображений редактора, этот очерк появился (якобы по ошибке) под именем Марлинского (тогда уже покойного). Это обстоятельство чрезвычайно огорчило П. Бестз^жева и совсем отвратило от общения с литературным миром.

    59     (*). Весь этот абзац сопровождался вопросом на полях: на ком был женат Павел и где его сын.

    59     (2). Время управления флотом министром де-Траверсе, а позже —

    А.  Моллером принадлежит к самым темным страпицам истории русского флота. Даже в официальном юбилейном издании их деятельность изобра­жается в самых мрачных красках.

    Головнин полагал, что маркиз де-Траверсе мог бы еще кое-что сде­лать («многие беспорядки истребить и недостатки пополнить»), «если бы был менее стар и более честолюбив», — но назначение Моллера мини­стром было «последним ударом» по русскому флоту. «Из всего русского флота был избран человек, менее всего годный для сего важного лоста». («О состоянии российского флота в 1824 году. Сочинение мичмана Море- ходова. СПб., 1861, стр. 61). Н. Каллистов в статье «Флот в царствова­ние Александра I» пишет, что «о министерской деятельности Фон-Моллера не стоит и распространяться» («Ист. рус..армии и флота», т. IX, стр. 77)*

    59     (3). Более подробно о своем уходе из морской службы и о зна­чении в его жизни Торсона М. Бестужев говорит в ответе Семевскому на его вопрос, озаглавленный «Самые близкие ваши друзья до ссылки и в заключении» (см. наст, изд., стр. 258—274).

    60     f1). Бибиков, Илья Гаврилович, близкий друг семьи Бестуже­вых, также принадлежал к Тайному обществу и даже включен в «Алфа­вит декабристов», где о нем сказано следующее: «Был членом Союза благоденствия, о чем сам лично об'ьявил государю императору. По иссле­дованию Комиссии оказалось, что он, действительно, уклонился от Союза и не только не принадлежал, но и не знал о существовании тай­ных обществ, возникших с 1821 года. Высочайше повелено оставить без внимания» (В о с ст. дек., VIII, стр. 36). На следствии имя Биби­кова дважды называл Трубецкой в качестве «сочлена начального обще­ства» (В о с с т. дек., I, стр. 10 и 48). Бибикова, несомненно, спасла близость его к в. кн. Михаилу Павловичу, у которого он в течение дли­тельного времени был адъютантом. Позже сделал большую администра­тивную карьеру. С 1850 по 1855 г. был начальником Сев.-Зап. края. С семьей Бестужевых не прерывал дружеских связей и после ареста братьев.

    60     (2). О сценическом даровании Н. Бестужева сохранился любо­пытный рассказ неизвестного мемуариста: «Н. Бестужев писал стихи для забавы, прекрасно рисовал, также ловко танцовал и был чрезвычайно и при том умно любезен в обществе. Он имел еще артистический дар для сцены, и когда играл на постоянном театре в Кронштадте до 1818 г., то известный в свое время прекрасным тенором и прекрасной игрой на Петербургской сцене актер Василий Михайлович Самойлов приезжал нарочно в Кронштадт любоваться игрой Николая Александровича и го­ворил, что следовало бы и многим записным петербургским актерам приез­жать в Кронштадт и учиться у него» («Записки неизвестного о декабристах и о русских моряках прежнего времени». Щ у к. С б., вып. IV, стр. 176).

    61       (*). М. Бестужев забыл упомянуть об одном важном обстоя­тельстве: рота, которой командовал Мартьянов и которая позже перешла к М. Бестужеву, носила название роты имени вел. кн. Михаила Павло­вича, — этим объясняется сугубое раздражение Михаила Павловича против М. Бестужева. Рота эта считалась образцовой, и в приказе от 17 декабря 1824 г. командир ее, шт.-капит. Мартьянов, получил бла­годарность. Приказ этот чрезвычайно характерен. Приводим небольшую выписку из него: «В роте моего имени успеху весьма много, одеты чисто и ловко, выправка некоторых людей не оставляет желать ничего луч­шего и вообще хороша: в маршировке вынос ноги развязен, шаг плавен и ровен, в особенности на тихом шагу, ставят ногу прекрасно и подают .на оную весь корпус, но на скором шагу иные люди подают внутрь
    колено. В 1 и 2 фузилер, ротах я нашел выправку не совсем ровную. На маршировке в 1-й роте качается корпус, во 2-й взмахивают ногою. Вообще нахожу, что не дано никаких правил» (Н.
    Г1еетриков_ История л.-гв. Московского полка, т. 1, стр. 264).

    61      (2). В тексте «Русской старинЬ!» данное место было сопровождено следующим примечанием М. Семевского, вызванным, по всей вероятности, цензурными требованиями: «Такое обращение М. Бестужева, как он далее сознается, было вызвано не одною гуманностью, но и тайными преступными целями, которые преследовало то Общество, деятельным членом которого он был. А именно — той привязанностью, которую- Бестужев возбудил в солдатах, объясняется, каким образом мог он...» — далее следует изложение текста записок. Борьба с палочным режимом в армии являлась одним из существеннейших моментов поведения декаб­ристов, которое разделялось и многими представителями прогрессивной военной молодежи, даже и не состоявшими в тайных обществах. Якуш­кин борьбу «против палок» считал характерней!][ей чертой передовой свободолюбивой молодежи. «В это время число членов Тайного Общества значительно увеличилось, и многие из них стали при всех случаях гре­меть против диких учреждений, каковы палка, крепостное состояние и прочее» (Яку ш к и н, стр. 25).

    Устав Союза благоденствия предписывал членам в числе других мероприятий преследовать злоупотребления помещиков и уничтожать или, по крайней мере, смягчать телесные наказания солдат (Семев­ский, стр. 434). Сводка высказываний и практических мероприятий декабристов по улучшению тяжелого положения солдат сделана С е- м е в с к и м (стр. 110—128). Наиболее яркими документами являются записка «О солдате» В. Раевского и приказы М. Орлова («Декабристы Сб. отрывков из источников. М.—Л., 1926). В приказе от 3 августа 1820 г., только что вступив в командование 16-й пехотной дивизией, Орлов писал: «Я почитаю великим злодеем того офицера, который, следуя вну­шению слепой ярости, без осмотрительности, без предварительного обли­чения, часто без нужды и даже без причины употребляет вверенную ему власть на истязание солдат...» (там же, стр. 61); в том же приказе он предупреждал, что наиболее жестоких офицеров будет отстранять от команды. В приказе от 6 января 1822 г. он еще более резко заявлял, что «все же изверги, кои одними побоями доводили их полки до на­ружной исправности, все погибли или погибнут» (там же, стр. 63). Этим же приказом ряд офицеров был отстранен от командования и предан военному суду за истязания солдат.

    В тесной связи с приказами Орлова стоит уцомянутая выше записка

    В.   Раевского («Кр. Арх.», т. XIII, стр. 309—314; В. Базанов,

    В.  Ф. Раевский. Л., 1949, стр. 58—62). Приказы Орлова были впослед­
    ствии поставлены ему в вину и служили одной из причин отстранения его от командования дивизией.

    К сожалению, мы не располагаем достаточным количеством сведений, кому из офицеров-декабристов удалось полностью реализовать в свое® деятельности требование об отмене палочного наказания и вообще смяг­чения солдатского режима. Кроме М. Бестужева, можно еще назвать Сергея и Матвея Муравьевых-Апостолов, В. Раевского, М. Фонвизина, Ф. Вадковского, — видимо в таком же духе действовали многие члены* Общества соединенных славян. Петр Борисов после одного случая тяже­лого наказания солдат, при котором он присутствовал, дал клятву «уни­чтожить наказание такого рода, хотя бы сие стоило мне жизни» (В о с с т. д е к., V, стр. 22; см. также: Семевский, стр. 116). Резко отли­чалось от них поведение Пестеля, о чем упоминают в своих мемуарах

    А.    Муравьев («Воспоминания и рассказы», I, стр. 138), Горба­чевский (стр. 90), Лорер (стр. 74—75). Горбачевский полагал* что Пестель для того «з^гнетал самыми ужасными способами солдат», чтобы такими мерами «возбудить в них ненависть к правительствуй (Г орбачевский, там же); так же, видимо, полагал и Лорер, кото­рый рассказывает, что он даже пытался убедить Пестеля изменить его отношение к солдатам и офицерам: «солдаты вас не знают, — говорил он ему, — может быть, и не любят, офицеры боятся...» (Лорер, стр. 75).

    64 (х). Анета М. — дочь вице-адмирала Михайловского; о ее даль­нейшей судьбе и жизни М. Бестз^жев в течение долгого времени ничего не знал. Только в письме к родным (от 26 ноября 1837 г.), которое было отправлено с верной оказией, т. е. вне контроля 3-го Отделения, он спра­шивал у сестер: «Скажите, где теперь и что делает младшая дочь Михай­ловских?». О семье Михайловских несколько раз упоминает в своем «Дневнике» и Александр Бестужев (Пам. дек., I, стр. 69).

    64    (2). Эта глава впервые появилась в заграничной печати на немец­ком языке: «Убийство Павла и восшествие на престол Николая I. Новые материалы» («Die Ermordung Pauls und die Thronbesteigung Nicolaus I: Neue Materialien veroffentlicht und eingeleitet von Th. Schiemann». Ber­lin, 1902). По рукописи, хранившейся в собрании Дашкова, она была опубликована П. Е. Щеголевым в изд. «Огни» и затем в более исправ­ном виде в изд. 1931 г. На рукописи историком Шильдером сделана следующая пометка: «Предсмертная рукопись карандашом».

    65      (*). Воспоминания («Четырнадцатое декабря»), о которых упо­минает в данном примечании М. Бестужев, принадлежат не И. Пущину, которому ошибочно приписаны они Герценом, а И. Якушкину. Конечно* ни о какой правке «верноподданными руками» не могло быть и речи. Отдельные же ошибки этого повествования объясняются исключительно-
    тем, что сам Якушкин не был на площади, не был он в тот день и в Пе­тербурге и восстанавливал картину этого дня по разнообразным сви­детельским показаниям своих соузников, — таким образом он выступал не как мемуарист, а как историк. Рассказ Якушкина перепечатан в изда­нии: «Воспоминания и рассказы деятелей Тайных Обществ 1820-х годов», т. I (Л., 1931, стр. 165—188). Рассказ Якушкина в основном очень точен и правдив, и сделанные им промахи, в сущности, весьма незначительны. М. Бестужев очень преувеличивает, говоря о недостойной оценке авто­ром поведения Рылеева: в действительности, Якушкин нигде не говорит о трусости Рылеева. Возмутившее М. Бестужева место звучит буквально так: «Рылеев — отставной поручик артиллерии, страстно любил Россию и в душе был поэт: вступивши в Тайное Общество, он всегда был готов служить ему и словом и делом, но в решительную минуту он потерялся, конечно, не из опасения за жизнь свою: на эшафот он взошел прекрасно и все в нем доказывает, что смерть не была для него нежданной гостьей» (там же, стр. 170). Таким образом данное замечапие никак нельзя попи- мать как попытку обвинения Рылеева в трусости, но для М. Бестужева было недопустимо какое-либо изображение Рылеева, нарушающее его ореол бесстрашного революционера и вождя восстания.

    66 (х). Рассказ М. Бестужева о поведении Якубовича в день 14 де­кабря подтверждается и другими мемуаристами: Якушкиным (В о с п. и р а с с к., I, стр. 169), Розеном (стр. 70) и др. Но, несмотря на боль­шое количество рассказов, роль и поведение Якубовича накануне и в день восстания не выяснены и представляются весьма противоречивыми. Чле­ном Тайного общества он не был, но был в тесной связи с Рылеевым, Волконским и другими важнейшими деятелями движения. О существо­вании Тайного общества узнал от Волконского и уверял последнего в сзчцествовании Кавказского Тайного Общества (В о л к о н с к и й, стр. 415—416). Рылееву и его друзьям он говорил о своем намерении' убить Александра, чтоб отомстить ему за оскорбление, выразившееся в «несправедливом переводе» его из гвардии в армию. Трудно сказать, в какой мере это заявление было искренним и продуманным решением. Якубович неоднократно принимал участие в совещаниях у Рылеева, выступая порой с очень резкими предложениями. Отношение к нему членов Тайного общества было крайне неровное: одни считали его искрен­ним и горячим революциднером, другие — лишь хвастливым болтуном и бреттером. В восстании он сыграл, в конечном счете, подобно Трубец­кому, помощником которого был назначен, роковую роль, не выполнив ни одного из данных ему ответственных поручений (в частности, он дол­жен был поднять артиллеристов и Измайловский полк). Все действия его в этог день отличаются крайней непоследовательностью и трудно объяснимы. Своих обязательств он не выполнил, но на площадь все же


    явился; согласился принять начальство над восставшими войсками, но фактически к исполнению принятых на себя обязанностей не присту­пил и на время исчез с площади; затем снова появился, оказался возле Николая, принял на себя роль парламентера, а подойдя к восставшим, посоветовал им крепче держаться. Разговор его с Николаем передается мемуаристами в различном освещении и с разными, порой противоре­чивыми, подробностями. Сам Николай был убежден, что Якубович был подослан к нему, чтобы узнать о его намерениях и потом, сообразно этому, действовать (Междуцарствие, стр. 24). А. Бестужев на след­ствии охарактеризовал Якубовича как хвастуна (В о с с т. д е к., I, стр. 446), и эту же характеристику занес в свои «Автобиографические записки» А. Боровков, обычно относящийся к декабристам с большим сочувствием («Рус. стар.», 1898. XI, стр. 339—340). Современникам он был, вообще, известен как легендарный храбрец, — его «романтическими подвигами») на Кавказе восхищался Пушкин, — и как бреттер-дуэлист, особенно прославившийся в известной дуэли Грибоедова и Шереметева (полная сводка биографических известий о Якубовиче сделана Б. Л. Модзалевским в примечаниях к письмам Пушкина: «Пушкин. Письма, т. I. М.—Л., J929, стр. 527—529). В таком освещении, как чело­век огромной лргчной храбрости, но невысоких моральных свойств, он и вошел в историю декабристского движения. Однако такое представле­ние о нем должно быть признано чрезмерно односторонним, на что ука­зал уже Н. К. Пиксанов, подчеркнувший, что «Якубович содержа­тельнее своей легендарной биографии» (см. его предисловие к письмам

    В.   Л. Давыдова, «Историк-марксист», 1926, № 1, стр. 183). За внешне бреттерским обликом скрывались более глубокие и серьезные черты, которые умели отметить и немногие современники. Денис Давидов име­новал его «богатырем-филозофом» («Рус. стар.», 1888, XI, стр. 331). Заме­чательным памятником, характеризующим Якубовича как подлинного патриота, глубоко размышлявшего о судьбах и положении родины, является его письмо из крепости к Николаю, в котором он очень широко развернул вопрос о причинах, породивших народное недовольство.

    По окончании пребывания в казематах Якубович находился на посе­лении сначала в селениях около Иркутска, а потом вблизи Красноярска. В Сибири он пытался заниматься хлебопашеством, частной службой, в том числе и службой у золотопромышленников. В 1843 г. его хотел привлечь к участию в исследовании края знаменитый путешественник Миддендорф, что, однако, не удалось осуществить вследствие запреще­ния краевой власти (М. Азадовский. Странички краеведческой деятельности декабристов в Сибири. «Сиб. и декабристы», стр. 110—112).

    Его поведение на поселении отличалось также непоследователь­ностью и отсутствием принципиальной четкости, что нередко служило

    45    Воспоминания Бестужевых

    поводом резких суждений о нем его товарищей. Так, например, в 1840 г. Вадковский в иронических тонах сообщает Пущину о религиозном рве­нии Якубовича, который вознамерился говеть и отправился в монастырь, взяв с собой только мешок сухарей («Зап. Отд. рук. Лен. б-ки», вып. 3> стр. 29); Сутгоф с негодованием рассказывает о недостойной тесной дружбе Якубовича с откупщиком (там же, стр. 35), и т. д. Неровным оставалось во время пребывания в Сибири и отношение Якубовича к 14 декабря и вообще к революции: то он гордился своим участием в деле, то считал себя жертвой вовлекших его товарищей, а самое восстание — наказанной нелепостью. Сохранилось две записи, сделанные им на меся­цеслове 1843 г., находившемся в библиотеке известного сибирского библиофила Г. Юдина, а ныне в Вашингтонской библиотеке (Д. А н у- ч и н. Судьба первого издания «Путешествия» Радищева. М., 1918, стр. 31—32). Одна запись, сделанная «в полночь 14 декабря» и свиде­тельствующая о глубоком разочаровании и страданиях, довольно известна, так как неоднократно перепечатывалась, — другая, сделанная в том же календаре 31 декабря, была опубликована лишь в 1925 г.; она очень примечательна: «Вот и 43-й год кончился, 20-й год ссылки, гонения, бедности, труда наступает. Боже! даруй мне сил выполнить долг чело- века-гражданина, и мою лепту в скарб отечества принесть: не запятнан­ную, не оскверненную гордостию и самостию, но выраженную любовью и правдой. Я очень болен, мне 59 лет, раны мои напоминают, что скоро конец, служащий началом» («Кат. и ссылка», №№ 28—29, стр. 331).

    Имеются вполне достоверные сведения, что Якубович написал ме­муары (см. газ. «Россия», 1901, № 870); в 1925 г. Иркутской комиссией по организации юбилея декабристов удалось установить, что эти, считав­шиеся утраченными, «Записки» хранились в течение долгого времени у од­ного местного чиновника и были им уничтожены во время колчаковщины.

    66    (2). Сутгоф был одним из тех, кто сыграл выдающуюся роль в вое- ‘ стании, вполне выполнив возложенное на него поручение. Сутгоф был ротным командиром лейб-гвардии Гренадерского полка; командиру полка Стюрлеру удалось привести полк к ирисяге, и Сутгоф был убежден, что выступление не состоялось. Когда же в казармы полка приехал послан­ный с площади Одоевский и рассказал о положении дел, Сутгоф сразу же поднял свою роту, привел ее в боевой порядок и повел через лед, по Неве, ко дворцу. Позже к нему присоединился и Панов, — оба они имели воз­можность занять дворец, однако, не имея точных сведений о том, как развертываются события, они миновали его и направились на площадь. Сутгоф был приговорен к 20-летней каторге и жил до 1848 г. на посе­лении близ Иркутска, а затем был в числе тех, кому было разрешено вступить рядовым на действительную службу. Ъ 1853 г. был произведен в прапорщики, а в 1855 — вышел в отставку. Сохранились очень инте-

    ресные замечания его о дне 14 декабря, сделанные на полях книги Корфа («Былое'>, 1907, IV).

    68 (*). Сообщение М. Бестужева о Корнилове не вполне точно: его рота (вторая гренадерская) целиком не присоединилась к восставшим (см.: Г а б а е в. Гвардия в декабрьские дни 1825 г. — в кн.: А. Е. Пресняков. 14 декабря 1825 г. J1., 1925, стр. 175). Сам же Кор­нилов занял нейтральную позицию.

    70 (1). По официальным данным, фамилия раненого унтер-офи­цера — Моисеев, а не Федоров.

    74     (х). Дальнейший рассказ почти целиком заимствован из статьи И. Якушкина «14 декабря», с небольшими дополнениями, в частности7 касающимися Н. Бестужева, о котором Якушкин не упоминает.

    75     (!). Дальнейший текст И. Якушкина вписан в текст чужой рукой.

    79     (1). П. Першин-Караксарский, слышавший этот рассказ непо­средственно от самого М. Бестужева, сообщает еще следующие подроб­ности смерти Любимова, которого он именует Свисту новым: «Когда я наклонился к нему, — передает он рассказ М. Бестужева, — чтобы заткнуть носовым платком бившую кровавым фонтаном рану, он без стона и жалобы успел проговорить: „оставьте, ваше благородие, умру за... не оставьте жену ...“» («Ист. вестн.», 1908, XI, стр. 541). Возможно, что ранее М. Бестужев называл другую фамилию, так как в официаль­ных документах имя Любимова не упоминается (С. Я. Гессен. Солдаты и матросы в восстании декабристов. 1930, стр. 137) и в дан­ном случае вполне вероятна ошибка мемуариста.

    80     (1). Имя этого «доблестного» офицера установлено: это был командир 6-го эскадрона лейб-гвардии Конного полка, А. А. фон-Эссен, награжденный за день 14 декабря орденом. Площадь Румянцева — ныне Румянцевский сквер на набережной Васильевского острова.

    86 (*). Борецкий (настоящая фамилия — Пустошкин, Иван Ивано­вич) — известный актер 20—30-х годов. Современники очень ценили его как актера, а Пушкин ставил даже выше весьма популярного в то время Брянского. Под конец жизни заболел сильным умственным рас­стройством. Непонятно, почему Е. Бестужева, упоминая о нем в раз­говоре с Семевским (см. наст, изд., стр. 403), назвала его лицом темным.

    104 (х). М. Бестужев не совсем точно характеризует свое поведение на допросе как полное и безусловное отрицание, но, действительно, все время он был очень скуп и сдержан в своих показаниях. Тактика его заключалась в следующем: он признавал все, что касалось его деятель­ности при поднятии Московского полка и на площади, но совершенно умалчивал о делах Тайного Общества. На первом допросе он заявил, что цели бунтовщиков ему были не известны; что он был вовлечен слухами о задержании вел. кн. Константина; из бунтовщиков, которые были

    на площади, знал лишь Оболенского, Одоевского, Кюхельбекера, Кахов­ского и Рылеева; что он старался все время удерживать солдат от про­лития крови; Милорадовича же ранил кто-то из толпы народа, и т. д. (Восст. дек. I, стр 480). Когда же, однако, уж нельзя было отри­цать свое участие в Тайном Обществе и нужно было указать лицо, кото­рое его приняло, он назвал покойного Чернова, погибшего в 1824 г. на дуэли с Новосильцевым. 16 марта от него потребовали прямого ответа о подробностях заседаний 12 и 13 декабря у Рылеева, причем из самой формулировки вопроса М. Бестужеву было ясно, что Комитету известно все до мельчайших деталей; однако и здесь М. Бестужев продолжал свою тактику отрицания и умолчания; в объяснение же своего незнания ссылался на то, что ему вследствие его молодости не доверяли и часто во время совещаний отсылали посидеть к хозяйке или на квартиру к брату (там же). Ясно, что такая «закоренелость преступника» вызы­вала страшное негодование Комитета и царя. Николай I в своих «Запи­сках» сообщал, что от М. Бестужева узнали, «что князь Трубецкой был назначен предводительствовать мятежом» (Междуцарствие, стр. 29); это неверно: Николай иисал свои воспоминания через 20 с лишним лет после события и многое спутал — о Трубецком он узнал не от Михаила, а от Александра Бестужева (Восст. дек., I, стр. 428: Протокол первого допроса).

    104      (2). В декабристской историографии была очень распространена версия о ложном самообвинении Фаленберга, следствием чего и явился довольно суровый для него приговор. Источником этой версии являются, прежде всего, воспоминания самого Фаленберга («Из записок П. И. Фаленберга»: впервые были опубликованы в «Русском архиве», 1877, № 9 и затем в несколько отличных редакциях в «Русской старине», 1883, № 6, и в книге Т. Шимана). Помимо самого Фаленберга эту версию не­однократно повторяли и различные мемуаристы из среды декабристов • (М. Бестужев, А. Муравьев, Е. Розен).

    Подлинная рукопись воспоминаний Фаленберга находилась в рас­поряжении декабриста А. Розена, который пытался неоднократно опубли­ковать ее в общей печати, — в частности в «Отечественных записках» Некрасова (1877), однако эти попытки встречали неизменное сопротивле­ние цензуры. Сообщение М. Бестужева о какой-то рукописи Штейнгейля, написанной им под диктовку Фаленберга, явно ошибочно: очевидно, он имел в виду «Записки» Колесникова, которые, действительно, были записаны Штейягейлем. По подлинной рукописи «Воспоминания» Фа­ленберга были опубликованы П. Е. Щеголевым в качестве приложения к «Запискам» А. Розена. Новое критическое издание было выполнено А. В. Предтеченским (Bocii, и р а с с к.,: I, стр. 223—242), сопро­водившим данную публикацию внимательным историческим анализом.

    В результате последнего выяснилось, что версия о ложном самообвине­нии является легендой, изобретенной самим Фаленбергом и доверчиво ноддержанпой поверившими ему товарищами по заключению и ссылке. А. Предтеченский установил, что Фаленберг в 1822 или 1823 г. был. действительно, принят в Тайное Общество и что он знал от Барятинского о проекте цареубийства (там же, стр. 218), так что ни о каком ложном самообвинении и совершенно незаслуженном заточении не может быть и речи. К доказательствам А. Предтеченского можно добавить еще одно существенное обстоятельство. В Петропавловской крепости камера Фаленберга находилась против камеры, в которой содержался Ган- геблов; они имели возможность переговариваться; при отъезде Гангеблова из крепости Фаленберг сумел вручить ему письмо к своей жене, кото­рое тот и доставил, — и, однако, ни в данном письме, ни в разговорах с Гапгебловым Фаленберг не говорил о своей полной невиновности л ложном самообвинении, — наоборот, он с сожалением сказал ему, что «во всем сознавался» (Г ангеблов, стр. 110), и при этом добавил, что для убеждения следователя в полной своей искренности он признался и в таком, «в чем вовсе не участвовал», и что «этим враньем» он еще больше себе повредил (там же). Таким образом речь может итти не об абсолют­ном самообвинении, а лишь о ненужном изобретении каких-то ложных подробностей. Позже же из факта частичных ложных признаний Фал- ленберг построил целостную легенду о сплошном самообвинении и пол­ной своей непричастности.

    Цель созданной Фаленбергом легенды остается неясной. Не исклю­чена возможность, что эта версия была создана Фаленбергом в целях самооправдания перед первой женой, которую он страстно любил и которая, однако не только не последовала за ним, но порвала с ним официально, выйдя вторично замуж. Это предположение тем вероятнее, что Фаленберг главной причиной своего «самооговора» выставляет любовь к жене и стремление как можно скорее возвратиться к ней. Поз­же Фаленберг вторично женился в ссылке (1840) на местной казачке.

    . Случай с Дивовым был в другом роде. А. Муравьев так рассказы­вает о нем: «Один офицер гвардейского экипажа, Дивов, едва достигший 19 лет, которого тюрьма и плохое обращение также расстроили умственно, обвинил себя в том, что в заключении он только и видит один сон, как закалывает императора кинжалом. У Комитета хватило бесстыдства сделать из этого пункта обвинения против него» (В о с п. и р а с с к.,

    I,    стр. 129). Совершенно измученный, Дивов давал пространные пока­зания, явившиеся губительными для ряда лиц. В «Алфавите декабристов» о нем сказано: «При первом допросе был не чистосердечен, но, вскоре совершенно раскаяваясь, прислал полное признание в собственных заблу­ждениях, показав всех, разделявших оные. Он был единственною при-
    иною открытия преступлений Завалишина, Беляевых и некоторых из морских офицеров, а также вины Гудимы <поручика Измайловского полка»)
    (Восст. дек., VIII, стр. 78). А. Беляев рассказывает, что во время сентенции Дивов бросился к нему на шею и со слезами сказал: «Братья Беляевы, простите ли вы мне, ведь это я погубил вас всех» (Беляев, стр. 198). Последующая судьба его была очень тяжела: осужденный по первому разряду к двадцатилетней каторге, он был по высочайшему приказанию направлен, вместо Сибири, в Бобруйскую крепость, где провел тринадцать лет, после чего (1840) определен рядо­вым на Кавказ, где вскоре и умер. Завалишин полагал, что роковую роль в судьбе Дивова и в его поведении на суде сыграл священник Мысловский.

    106      (х). Розен, арестованный утром 15 декабря и находившийся в это время на дворцовой гауптвахте, рассказывает: «Из-за стеклянной двери мы видели, как конвой преображенцев окружил А. А. Бестужева 2-го (Марлинского), который сам явился во дворец с повинною головою: он был одет, как на бал, и когда конвою велели итти с ним, то сам скоман­довал „марш!“ и пошел с ним в ногу» (Розен, стр. 75). Очень драма­тически изображает этот момент и сам Николай в своих «Записках» (Междуцарствие, стр. 32). Эта явка и пространные показания очень облегчили положение А. Бестужева, которому Николай заменил двадцати летнюю каторгу ссылкой в Якутск, откуда затем он был пере­веден рядовым на Кавказ. Этой милостью, однако, и ограничилась при­знательность царя: в дальнейшем он неизменно отказывал в каких бы то ни было ходатайствах, клонившихся к облегчению участи А. Бестужева.

    Поведение А. Бестужева после 14-го числа истолковывалось мно­гими его биографами как доказательство недостаточной серьезности его и случайности его революционных настроений. В применении к нему не раз встречался даже термин «случайный декабрист». Однако такого рода утверждения принадлежат к числу многочисленных упро­щенных толкований, которых не .мало сложилось в декабристской исто­риографии. Добровольная явка означала лишь сознание проигранной кампании и вытекала из кодекса дворянских понятий о воинской чести. Свою явку А. Бестужев рассматривал как сдачу оружия победившему противнику. Также поступили Мих. Кюхельбекер, уже на площади Ждав­ший свою шпагу, и Сутгоф. По тем же причинам некоторые декабристы не считали возможным спастись бегством, например, И. И. Пущин, которому его лицейский товарищ А. Горчаков, служивший в Министер­стве иностранных дел, привез заграничный паспорт. Пущин впоследствии сам рассказывал Е. И. Якушкину, что не согласился, считая «постыдным избавиться от участи, которая ожидает других членов Тайного Обще­ства» (Е. Якушкин. Воспоминания об И. И. Пущине. «Сев. край», 1899, № 158). Отказались от побега за границу Волконский и Басаргин;

    последний писал, что считал невозможным «оставить родину в такое время, когда угрожает опасность», и «отделить свою судьбу от судьбы това­рищей» (Басаргин, стр. 41).

    107      (х). Заковывание в железо было, по существу, одной из мер воздействия на заключенных, создавая специфически-психологическую обстановку, и вместе с тем этой мерой пользовались как одним из средств добиться большей откровенности в показаниях. Лунин трактует эту меру наряду с такими формами воздействия, как морение голодом, содержа­ние в темноте и т. п. (Лунин, стр. 65); ему вторит А. Поджио, рассма­тривающий заковывание как одну из форм ныток: «пытки заключались в наручных цепях. Они наложены были на Якубовича, Петра Борисова. Других во время следствия сажали на хлеб и на воду, в особенные темные, сырые казематы» (В осп. и р а с с к., I, стр. 50). А. Поджио назы­вает очень мало имен. В действительности в кандалы было заковано очень много арестованных, в том числе Пестель, Бестужев-Рюмин, Якубо­вич, А., М. и Н. Бестужевы, П. Борисов, Бобришев-Пушкин, Оболен­ский, Цебриков, Норов, Артамон Муравьев и др. Наложение оков яви­лось причиной сумасшествия Андреевича 2-го. Заковывание бывало кратковременным и длительным, изменяясь от характера ответов обви­няемых на следствии. Характерна резолюция Николая относительно содержания Якушкина: «Заковать в ручные кандалы и ножные железа, посыпать с ним строго и не иначе содержать, как злодея». В статье П. Е. Щеголева «Император Николай I — тюремщик декабристов» («Былое», 1906, IV; перепеч. в книге того же автора*. Декабристы. Л., 1926, стр. 263—276) приведены данные о сроках нахождения в оковах некоторых заключенных: так, например, Цебриков находился в канда­лах с 16 января по 10 апреля; П. Борисов — с И февраля по 30 апреля; Башмаков с 15 февраля по 15 мая, и т. д. Наоборот, Оболенский был уже 1 февраля раскован. М. Бестужев был раскован только 30 апреля, т. е. находился в оковах пять месяцев.

    10S    (2). Первоначально декабристов навещал протоиерей Петропав­ловского собора Стахий; с порученным ему заданием он явно не спра­вился и был заменен протоиереем Казанского собора Петром Николае­вичем Мысловским. Последний и посещал декабристов вплоть до при­говора и отправки из крепости. О Мысловском упоминают чуть ли не все мемуаристы; неоднократно встречаются упоминания о нем и в письмах декабристов и их родственников, однако впечатления и оценки очень противоречивы и его поведение и действительное отношение к декабри­стам остается неясным. Собственные его «Записки» о декабристах до нас не дошли, сохранился лишь небольшой отрывок, опубликованный в «Щукинском сборнике» (т. IV, стр. 29—40; «Рус. арх.», 1905, IX, стр. 132—133). Очень положительную оценку давали Оболенский, Якуш-
    кин, Лорер; отрицательную — Басаргин, Завалишин, Лунин, Муханов- Противоречивость отзывов декабристов оМысловском отметил и М. Бесту­жев в разговоре с М. Семевским (см. стр. 391). Эти противоречия пытался осмыслить Трубецкой, который полагал, что, сначала настроенный недоб­рожелательно по отношению к узникам, позже, после личного знаком­ства, он сделался их другом и покровителем, оказывая много услуг им и их родным
    (Дек. и их время, II, стр. 17—18). Так же смотрел и А. Муравьев, полагавший, что переворот в Мысловском вызвали результаты суда и, особенно, казнь (В о с п. и р а с с к., I, стр. 127); однако таким суждением не снимается подозрение в неискренности Мыс- ловского до приговора, т. е. во время его постоянных встреч с аресто­ванными. Наконец, сестра декабриста хМуханова со слов брата катего­рически утверждает, что Мысловский был «агентом государя, шпионом, который испортил жизнь многих доверившихся ему» (Дневник Е. Ша­ховской, «Голос мин.», 1920—1921, стр. 108); в числе этих жертв она считала и самого Муханова, однако подробности не известны. Лунин в письме из Акатуя С. М. Волконскому предостерегал его от дружбы с представителями духовенства, напоминая о той роли, которую они сыграли в их процессе, называя их «переряженными жандармами» (С. Гессен иМ. Коган, стр. 273). Еще резче он пишет в «Раз­боре донесения», прямо обвиняя крепостного священника в нарушении тайны исповеди (Лунин, стр. 68).

    В общем, представляется бесспорным, что какие-то услуги Мыслов­ский сумел оказать, но не следует забывать, что многие из общавшихся с декабристами по официальным поводам лиц были склонны оказывать им различные услуги, учитывая огромные связи и силу декабристских род­ственников. К тому же, большинство рассчитывало на более мягкий приговор, — в особенности представителям родовой знати и влиятель­ных дворянских фамилий. Но также бесспорно, что Мысловский оказал немалые услуги и правительству, в значительной мере оправдав возло­женные на него поручения, что и было отмечено Николаем, даровавшим ему в день казни орден св. Анны, о чем рассказывает и Лорер (стр. 123).

    113 (1). Сильвио Пеллико — итальянский поэт-романтик, участник национально-революционного движения против австрийского владыче­ства и редактор центрального органа карбонариев. Стендаль утверждал, что С. Пеллико «обещает сделаться великим итальянским поэтом» (Стендаль, Собр. соч., т. XI, Л., 1936, стр. 105). В 1820 г. он был арестован и провел в заключении 10 лет. Арест Пеллико произвел боль­шое впечатление во всей Европе; декабрист А. Беляев указывал на заклю­чение в тюрьму Пеллико как одну из причин, содействовавших возникно­вению у него «либерального образа мыслей» (Семевский, стр. 365). Огромный общеевропейский резонанс имели и его воспоминания, оза­
    главленные им «Мои темницы», вышедшие в 1833 г. и переведенные на все* европейские языки. Несмотря на звучавшие в них ноты примирения и отхода от революции к католицизму и смирению, они были восприняты как обвинительный акт против международной реакции. Русский пере­вод появился в 1836 г., но М. Бестужев, вероятно, познакомился с кни­гой еще ранее, прочитав ее в подлиннике (в письмах он всегда цитирует заглавие ее по-итальянски). «Мои темницы» были очень популярны среди декабристов; о них упоминают Лорер, Муханов и др. Муханов писал из Братского острога: «Я получил книгу Пеллико и пробежал ее с жад­ностью. Ко всем достоинствам присоединяется однообразие нашей судьбы, и Вы можете представить, как мне и книга и автор по душе. Я только не испытал чувств, с которыми въезжают в родину»
    (Дек. на кат., стр. 222). О впечатлении, произведенном книгой Пеллико на М. Бе­стужева, и о ее роли в замысле его мемуаров — см. письма к Семев­скому.

    113       (2). В данном случае М. Бестужев явно не точен; услугами солдат-сторожей пользовались многие декабристы, в том числе и Н. Бестужев. В воспоминаниях декабристов и в переписке сохранилось много свидетельств о такого рода фактах. Сторож принес Оболенскому послание Рылеева, нанисанное на кленовых листьях (О б щ. д в и ж., стр. 251—253); Е. Ф. Муравьева — мать Никиты и Александра Муравье­вых — сносилась с сыновьями через подкупленных сторожей (Д р у- ж и н и н, стр. 250), о подкупах сторожей определенно говорит Завали- шин (стр. 244). Но еще более часты, видимо, были случаи доброго распо­ложения сторожей и их сочувствия к заключенным. Лорер рассказывает об унтер-офицере Соколове, оказавшем ему ряд существенных услуг (Л о р е р, стр. 105, 106, 110, 123); о том же Соколове с большой симпа­тией упоминает Розен (стр. 90, 95), видимо, о нем же говорит и Ган- геблов, только неправильно называя его другой фамилией (Шеховцев),— он же передает рассказ и о служителе Рослове, чрезвычайно сердечно относившемся к Лунину (Гангеблов, стр. 100, 101, 107); о пре­данности сторожей говорит и Басаргин, утверждая, что некоторые из них гак сердечно привязались к узникам, что «даже готовы были подверг­нуться взысканию, лишь бы только чем-нибудь угодить нам» (Басар­гин, стр. 57), в частности, сам Басаргин «абонировался через своего сторожа в книжном французском магазине и брал оттуда книги» (там же, стр. 82). Были попытки и со стороны начальства использования сторо­жей в качестве шпионов: им разрешалось оказывать мелкие уСлуги заключенным и даже переносить записки, которые прочитывались адми­нистрацией (ср. в наст. изд. рассказ Елены Бестужевой). Любопытно сообщение Басаргина об одном унтер-офицере, который предлагал ему, а раньше Никите Муравьеву организовать побег из крепости и затем.

    на корабле «уплыть в Англию» (Басаргин, стр. 83—85), но не ясно, каковы были подлинные причины такого предложения: сочувствие, жела­ние богатого вознаграждения или это просто было провокацией.

    114       (г). Это упоминание о IX т. «Истории государства российского» очень характерно. Появление тома, в котором была помещена история царствования Ивана IV, произвело совершенно исключительное впе­чатление в обществе. Ни одна книга доселе не производила такого эффекта и не пользовалась такой популярностью. Ее «так жадно читали, — пишет в своих «Записках» Лорер, — что, по замечанию одного из товарищей, в Петербурге от того только такая пустота на улицах, что все углублены в царствование Иоанна Грозного»* (Лорер, стр. 67). Декабристы еще не умели разобраться в общегосударственном значении деятельности Ивана Грозного и его борьбы с попытками дво­рянской олигархии и воспринимали в данном случае изложение Карам­зина буквально, — впрочем, декабристы, может быть, и сознательно не останавливались на этой стороне дела, так как им важно было исполь­зовать в пропагандистских целях страницы Карамзина, посвященные царствованию Ивана Грозного как материал для характеристики методов самодержавия.

    115      (*). Трудно переводимое английское проклятие.

    115 (2). О коменданте Петропавловской крепости плац-майоре По­душкине — см. далее заметки Петра Бестужева (стр. 357). Все мемуа­ристы отмечают его жестокость, пьянство, взяточничество. Внешний облик его выразительно зарисован Лорером: маленький, толстенький человек «с провалившимся носом» (Лорер, стр. 97). Цебрпков пишет о нем: «Подушкин, всегда поддержанный порядочною дозою водки, имел всегда красное лицо, всегда звериное. Он всегда готов был воспользо­ваться чужою собственностью, считая арестантов, как отпетых, и зло­употреблениям его не было конца» (В о с п. и р а с с к., I, стр. 257); Цеб- риков же сообщает, что впоследствии Подушкин был смещен за получение им с одного из заключенных, привлекавшихся по делу о восстании в Польше, взятки в размере 70 ООО (там же). Подушкин оказывал за круп­ное вознаграждение некоторые услуги и декабристам. О дочери его упо­минает и сестра декабриста Муханова («Голос мин.», 1920—1921, стр.111).

    121       i1). Разрешение получать письма от родных или писать им, а также денежные подарки женам или матерям, были одним из искус­ных мер Николая для «уловления душ» заключенных. Денежные подарки делала императрица Александра жене Рылеева, что вызывало ц самом Рылееве чувство признательности и благодарности; особенно же поддался на эту ловушку Оболенский, психологическое,состояние которого очень живо и верно изображено в исследовании М. В. Нечкиной: «Человек живой и очень впечатлительный, угнетенный тюремной обстановкой
    и тревогой за горячо любимого 70-летнего отца, подвергся сложному психологическому воздействию со стороны Николая I: священник обра­тился к нему с религиозным увещанием, его допустили к исповеди и при­частию и в момент высокого душевного волнения неожиданно подарили царскую милость — вручили письмо от старика-отца. Потрясенный всем этим, декабрист написал покаянное письмо Николаю и назвал все имена, которые до тех пор ему удалось на допросах скрыть. Он приложил к письму длинный список не названных им ранее членов Общества, содер­жавший 61 новое имя» (М. В.
    Нечкина, стр. 393).

    122      (*). В историко-революционной мемуарной литературе нередко встречаются указания, что изобретателем «стенной азбуки» был Николай Бестужев, — в действительности, как ясно из рассказа М. Бестужева, изобретателем явился он; но очень скоро начались поправки и усовер­шенствования в его «азбуке»; сам М. Бестужев говорит об изменении, ^внесенном Александром Бестужевым; Завалишин уже утверждает, что было несколько систем перестукивания (Завалишин, стр. 243); этой азбукой пользовались декабристы и в Шлиссельбургской крепости, где с ней ознакомился известный впоследствии провокатор Роман Медокс, заключенный в крепость по приказу Александра I за крупную денеж­ную авантюру. В 1831 г. он послал правительству донос на находящихся в Сибири декабристов и в нем дал паглядное изображение тюремной азбуки (С. Ш т р а й х. Роман Медокс. Похождения русского авантю­риста XIX века. М., 1930, стр. 26—27). Схема, сообщенная Медоксом, чрезвычайно интересна, так как построена применительно к латинскому алфавиту и, стало быть, свидетельствует о существовании среди декаб­ристов двух ключей: русского и французского. Метод М. Бестужева прочно вошел в практику политических заключенных: им пользовались впоследствии народовольцы и последующие поколения революционеров.

    По сообщению народовольца А. В. Прибылева. азбука, которой пользовались позже при перестукивании народовольпы, была построена на несколько иных основаниях. Она состояла из 6 строк по 5 букв в ка­ждой, и только в последней строке бывали кое-какие изменения, а именно: одни пользовались буквами «э» и «ь», другие их выкидывали.

    125 (*). Весь этот цикл ответов был прислан М. Бестужевым М. Семев­скому в течение 1860—1861 гг. (Автографы — А р х. Бест., № 5571, лл. 12—83). Первые три главы этого цикла представляют собой один 'пространный и цельный ответ на вопрос Семевского, озаглавленный «Время заточения и пр.». О происхождении его и особенностях изложения подробно говорится в статье. Начало этого отдела (наст, изд., гл. 1-я) было помещено в «Полярной звезде» (т. VII, вып. 2, Лондон, 1862) яюд заглавием: «Из записок, приписываемых М. А. Бестужеву», и затем .перепечатано в брошюре: «Памяти братьей [так!] Бестужевых» (Лейпциг,

    1874). Под тем же заглавием, что и в «Нол. Звезде», она была перепеча­тана в изд. «Огни», причем редактор полагал, что это особая редакция «Воспоминаний», «особенности которой были предопределены тем местом, в котором она появилась» (изд. «Огни», стр. 150). В действительности,, как это ясно обнаруживает подлинная рукопись ИРЛ И, — это первая редакция; считавшийся же основным рассказ («14 декабря 1825 г.» — наст, изд., стр. 64—106) написан через 8 или 9 лет.

    Попытка Семевского перепечатать (в «Рус. стар.», 1870, № 8) эту главу окончилась неудачей. Текст был изъят из журнала, и редактору пришлось означить его точками. Напечатаны были лишь главы о пребы­вании в Шлиссельбурге, переезде в Сибирь и заключении в Читинской и Петровской тюрьмах (наст, изд., стр. 125—162). Остальные главы данной серии ответов были помещены в «Рус. стар.», 1881 г., № И.

    В настоящем издании сохранена разбивка глав в редакции «Русской старины», поскольку она была выполнена Семевским еще при жизни М. Бестужева и несомненно с его ведома и согласия. Для первой главы восстановлено и то заглавие («Алексеевский равелин»), которое перво­начально предполагал дать ей сам автор и о котором он писал Семевскому (в письме от 21 мая 1861 г.).

    125 (2). «Ultima ratio regis» — «последний довод монарха». — Этот девиз был вырезан по приказанию прусского короля на немецких пушках.

    128 (1). М. Бестужев недостаточно полно и ясно рассказывает о по­дробностях ареста брата Николая, о них существует ряд других расска­зов, но все они очень противоречивы и составить безусловно точную картину ареста Н. Бестужева довольно трудно. Об аресте Н. Бесту­жева рассказывают Греч, Завалишин, Трубецкой, Якушкин, Штейн­гейль и др. Рассказ Греча разукрашен разными литературными подроб­ностями и явно не точен. В бумагах Семевского сохранился рассказ некоего Кросса, который, со слов своего отца, служившего в то время морским врачом, сообщает, что Н. Бестужеву помогли бежать в семье Степовых, где ему дали деньги, матросскую одежду и т. д., однако это известие не подтверждается другими сообщениями. Обилие противоре­чивых и порой явно несообразных рассказов свидетельствует лишь о по­пулярности Н. Бестужева, вокруг имени которого очень быстро образо­вался ряд легенд.

    Из всех этих противоречивых версий можно установить с полной достоверностью лишь то, что Н. Бестужев действительно пытался скрыться, с этой целью переоделся в матросское платье и был схвачен. Якушкин и Штейнгейль утверждали, что он прожил среди матросов три дня, однако, как свидетельствует официальное донесение, он был уже 16 декабря арестован. По показанию же самого Н. Бестужева, он был.

    арестован уже 15 декабря. По его осторожному признанию, он зашел в квартиру находившейся тогда в Петербурге Обросимовой, выпросил у ее человека тулуп и отправился на Толбухинскпй маяк, где и был захва­чен (Восст. дек., II, стр. 62).

    Дохтуров, о котором упоминается в данном рассказе, сам был, по свидетельству Завалишина, членом Тайного Общества, оставшимся не обнаруженным. М. Бестужев неправильно указывает его имя: его звали Павлом Афанасьевичем. В одном из казематных писем Н. Бесту­жев писал брату Павлу о Степовом: «Скажи М<ихаилу> ГЧавриловичу>, что мы очень помним его, а особенно я никогда не забуду последнего с ним свидания! Тут его прекрасная душа вполне себя проявила» (А р х. Бест., № 5578, л. 97).

    128 (2). Примечание В. И. Штейнгейля: «Мишель, вероятно, забыл: Николай рассказывал, что государь в полурастворенную дверь, дока­зывая на него из другой комнаты государыне, сказал: „Voila encore un des miserablesu („вот еще один из этих несчастных*1), — и потом вышел к нему».

    128 (3). Сведения о первой беседе Николая Бестужева с царем и о поведении на допросе, равно как и упомянутые выше рассказы об его аресте, превратились в своеобразный фольклор. По версии Якушкина, Н. Бестужев с просьбой об обеде обратился не к самому Николаю, а к ве­ликому князю Михаилу, — аналогичную версию сообщает и Розен. Последнее представляется более вероятным. По версии Розена, Михаил Павлович сам угощал Н. Бестужева обедом; по рассказу Якушкина, — генерал Левашев, причем «за ужином судья и подсудимый чокнулись бокалами». Все эти сообщения, как и запись М. Бестужева, восходят, несомненно, к рассказу самого Н. Бестужева и, однако, все они проти­воречивы, что объясняется длительностью времени, прошедшего от самого события до записи его мемуаристами. Сразу же после обеда и отдыха Н. Бестужева привели йа допрос к Николаю, — и этим объясняется ошибка М. Бестужева, объединившего в своем позднейшем рассказе эти два момента. Розен передает при этом следующий анекдот: «Известны юмор великого князя и способность составлять каламбуры. Говорили, что он, по уходе Бестужева, обратился к адъютантам своим, И. Г. Биби­кову и Н. Н. Анненкову, и сказал им, перекрестившись: „слава Богу, что я с ним не познакомился третьего дня, он, пожалуй, втянул бы и меня“» (Розен, стр. 77).

    Реакционный немецкий историк Б1ницлер сообщает, что Николай I предложил полное помилование И. Бестужеву: «Я мог бы Вас помило­вать, — сказал царь, — и, если я буду иметь уверенность, что Вы станете отныне верным слугой, — я это сделаю». — «Государь, — ответил Николай Бестужев, — мы вот, как раз, и жалуемся на то, что император

    нее может и для него нет закона. Ради бога, предоставьте правосудию* идти своим ходом, и пусть судьба ваших подданных перестанет в буду­щем зависеть от ваших капризов или минутных настроений». Этот рас­сказ Шницлера целиком процитировал в своих «Записках» Лорер (стр. 108); сходная версия у Розена, который так передает словам Н. Бестужева: «желаю, чтоб впредь жребий ваших подданных зависел от закона, а не от вашей угодности» (Р о з е н, стр. 78).

    О разговоре Н. Бестужева с Николаем I сразу же стало широко­известно в петербургском обществе. А. Е. Измайлов писал П. Л. Яков­леву: «Говорят, будто государь долго говорил с Ник. Бестужевым и ска­зал, что только одного умпого человека, т. е. Бестужева, нашел между бунтовщиками» (Пам. д е к., I, стр. 240). Греч, суммируя общие раз­говоры, писал о смелой беседе Н. Бестужева с царем, в которой он «изо­бразил положение России, исчислил неисполненные обещания, несбыв- шиеся надежды и объяснил поводы и ход замыслов».

    Существует ряд рассказов и о поведении Н. Бестужева на допро­сах. Поджио рассказывает: «Когда Кутузов заметил Ник. Бестужеву,, обвинявшемуся в умысле предположенного цареубийства, говоря: „Ска­жите, капитан, как могли Вы решиться на такое гнусное покушение?“, — ,.Я удивляюсь, — отвечал ему Бестужев с обычным и находчивым своим хладнокровием, — что это В ы мне говорите44. Бедный Кутузов почти что остолбенел» (В о с п. и р а с с к., I, стр. 26). Впрочем, возможно, что в данном случае к имени Н. Бестужева пристала создавшаяся легенда, по крайней мере, в передаче Е. И. Якушкина этот ответ приуро­чен к имени Пестеля. «Я еще не убил ни одного царя, — сказал он, — а между моими судьями есть цареубийцы» (Дек. на поселении, стр. 57). Завалишин приписывает реплику в адрес Кутузова Муханову (стр. 202). Кутузов принимал участие в убийстве Павла I.

    Как ни противоречивы в отдельных частностях все эти рассказы, • в целом они, несомненно, правильно отражают полное глубокого соб­ственного достоинства поведение Н. Бестужева во время следствия и то уважение, какое он сумел внушить к себе судьям. И, вероятно, это же поведение Н. Бестужева является основной причиной несоответствия высокой степени постигшего его наказания с формулировкой его зиныг как она записана в приговоре. Благодаря умному и осторожному пове­дению па допросах ряд существенных моментов деятельности Н. Бесту­жева остался совершенно не раскрытым, как, например, его участие в Думе или энергичная агитация накануне 14-го, устройство организа­ционных совещаний в его квартире, и т. д. К этому следует добавить, что итоги допросов формулировал ближайший товарищ Н. Бестужева по «Вольному обществу» А. Боровков, весьма благоволивший к нему и очень искусно сделавший акцент на моментах, ослабляюших вину

    Н. Бестужева, Так, он нашел нужным внести в формулировку указание* яа то, что Торсон в замечаниях на Конституцию настаивал на непри­косновенности «священной особы императора» и «наследника престола», — хотя данная справка касалась лишь Торсона, — но, так как проект Конституции Никиты Муравьева передавал Торсону и позже возвратил. Рылееву Бестужев, то можно было, по изложению Боровкова, думать, что Н. Бестужев разделял мнения Торсона; Боровков особо выделил такие моменты, как сомнения Н. Бестужева, его стремление держаться всегда «кротких мер», его якобы слабое представление об Обществе, отказ, от распространения членов Общества во флоте, недлительное пребывание на площади, и т. д. В самом конце заключения, как бы подсказывая окончательный итог, Боровков поместил выборку из показаний Кюхель­бекера и Одоевского, сообщавших, что «Николай Бестужев находился на площади; но весьма малое принимал участие в происходившем; ему предлагали принять команду, но он отказался» (Восст. д ек., II, стр. 98). И, тем не менее, Н. Бестужев был отнесен к тому же разряду, в который были включены активнейшие участники вос­стания.

    Очевидно, судьи отчетливо представляли себе действительную роль, и значение Н. Бестужева в Тайном Обществе, хотя и не располагали достаточными данными для ее констатирования; конечно, сказалась и смелость его суждений и нескрываемое презрение к судьям вроде Кутузова. Может быть, наконец, и здесь сыграл неблаговидную роль Сперанский, прекрасно осведомленный о подлинной роли Н. Бесту­жева.

    132       (х). Об издевательствах при арестах весьма единодушно рас­сказывают многие мемуаристы. То, что пришлось вытерпеть М. Бесту­жеву, не было каким-либо выходящим из ряду вон явлением, хотя,, конечно, в отношении его, как «главного зачинщика» в глазах Николая*, и его свиты, было проявлено особенное озлобление и злорадство. Эти* издевательства над арестованными; которые позволяла «дворцовая челядь», были санкционированы самим царем, проявлявшим буквально­бешеную ненависть к деятелям заговора и восстания. Эти настроения Николая в декабрьские дни нашли полное отражение и в его «Записках»,, хотя та часть его мемуаров, которая посвящена восстанию декабристов, была написана в 1848 г., т. е. спустя 20 с лишним лет после самого собы­тия. Чрезвычайно показательны те краткие, хотя и довольно однообраз­ные, характеристики, которые он дает отдельным лицам: преобладаю­щими в них являются выражения «злодей» и «изверг»: «Никита Му­равьев — образец закоренелого злодея», «Якубович — изверг во всем смысле слова», «Артамон Муравьев — изверг без всяких других качеств»,. Пестель — «злодей во всей силе слова*., редко найдется подобный изверг»:.

    «Лицо Оболенского имело зверское и подлое выражение», и т. д. (М еждуцарствие, стр. 17, 21, 33, 34). Поведение царской свиты являлось, конечно, эхом этих настроений повелителя.

    Яркую оценку поведения Николая дает М. Фонвизин: «Сначала некоторых допрашивал сам император; к нему приводили обвиняемых со связанными руками назад веревкою, как в полицейскую управу, а не в царские чертоги. Государь России, забывая свое достоинство, позволял себе ругаться над людьми беззащитными, которые были в пол­ной его власти, и угрожал им жестокими наказаниями. Тайная следствен­ная комиссия, составленная из угодливых царедворцев, действовала в том же инквизиционном духе» (Общ. д в и ж., стр. 197). Лорер рас­сказывает, что он в негодовании сказал караульному офицеру: «Вольно же Вам из дворца сделать съезжую» (Лоре р, стр. 92), — впрочем, далее он приписывает эти слова Назимову, который будто бы сказал их самому Николаю: «Государь, меня удивляет только то, что из Зимнего Дворца сделали съезжую» (там же, стр. 251); Завалишин же уверяет, что это вы­ражение («съезжая») было сказано командиром гвардейского корпуса Воиновым при безобразном поведении Николая по отношению к декаб­ристу Норову. Матвей Муравьев-Апостол приписывал слова о съезжей Ник. Бестужеву (А р х. Бест., т. 5569, л. 208). Эти различные ва­рианты свидетельствуют, что рассказы о том, что происходило во дворце при арестах, быстро распространялись в обществе и сложились в свое­образный фольклор, ярко иллюстрирующий подлинную картину. По сооб­щению Матвея Муравьева-Апостола, царь «нещадно ругал» в его при­сутствии Сергея Муравьева (там же, л. 202). Он (М. Муравьев- Апостол) говорил Семевскому, что ему «стало даже жалко Николая, когда этот герой стал ругать мерзавцем израненного брата» (там же, л. 204).

    По отношению к самому Мих. Бестужеву Николай I был особенно * непримирим. В письме Константину Павловичу (от 4 янв. 1826 г.) он делился с братом своим проектом судить М. Бестужева и Щепина-Ростов- ского «Полковым судом в 24 часа и казнить через людей того же полка» (Междуцарствие., стр. 175).

    133       (х). В статье П. Е. Щеголева «Император Николай I — тюрем­щик декабристов» приведен составленный комендантом Петропавловской крепости «Реестр высочайшим повелениям» относительно арестованных участников заговора, с указашгем назначенного им режима. Имя М. Бестужева упоминается дважды: «15-го в 10 ч. веч.: „Присылаемого при сем Бестужева посадить в Алексеевский равелин"; 17-го в начале

    12  ч. пополудни: Бестужева по присылке, равно и Оболенского и Щепина велеть заковать в ручные железа. Бестужева посадить также в Алексеев­ский равелин». Вторичное упоминание об Алексеевском равелине объяс-

    яяется тем, что не всегда Сукин мог выполнить приказание Николая вследствие перегрузки крепости. По сообщению автора специальной статьи об аресте декабристов — Б. Пушкина, М. Бестужев был помещен в Алексеевский равелин лишь 18 декабря (Дек. и их время, II, стр. 386), — впрочем, в статье последнего имеется ряд неточностей; в частности совершенно ошибочно указано, что М. Бестужев был аре­стован 14-го на Сенатской площади.

    136     (*). Примечание В. И. Штейнгейля: «Здесь Мишель непра­вильно выразился: виселица была одна, довольно широкая для поме­щения пятерых».

    137      (!). Описание процесса чтения приговора («сентенции»)) и после­дующей гражданской казни встречается почти во всех мемуарах декаб­ристов: у Якушкина (стр. 95—98), Розена (стр. 98—99), А. Муравьева (стр. 130—131), Поджио (стр. 53—58), Цебрикова (стр. 261—265), Басар­гина (стр. 70—71), Завалишина (стр. 246—248), Беляева (стр. 196—199), М. Пущина («Рус. Арх.», 1908, XII, стр. 448).

    Все эти описания очень сходны и все единодушно подчеркивают •бодрость и приподнятость настроения осужденных во время сентенции. Не сговариваясь, дай ничего не зная о предстоящей сентенции, они сразу установили определенную линию поведения по отношению друг к другу и суду. По отношению друг к другу — ни одного упрека; по отношению к суду — презрение и равнодушие. Общее настроение очень хорошо передал Завалишин: «мы все были рады, что увиделись друг с другом, и грозные приготовления не имели ни малейшего влияния на располо­жение духа, который был, напротив, настроен как-то торжественно, так что на наших лицах выражалось торжество, тогда как офицеры и начальники войск, окружавших нас, были глубоко смущены и не вы­держивали нашего взгляда». «Все обнимались — и знакомые и незнако­мые», — рассказывает Лорер; Якушкин также отмечает общее «веселое настроение» и быстро возникший «веселый разговор». Пущин все время сыпал остротами; Якубович, по рассказу Поджио, пустил такую «дра- гонаду», что все разразились хохотом. Лунин же, как рассказывает Цебриков, предложил «оросить» столь «прекрасную сентенцию», что и «выполнил»; этот же эпизод сообщает со слов своего деда внучка декаб­риста Анненкова (Тайн. Общ., стр. 190).

    Это поведение осужденных вызвало бешеную ярость Николая и его придворных, обманувшихся в своем желании насладиться унижением осужденных. «Презренные и вели себя, как презренные, — с величайшей низостью», — докладывал Николай своей матери в письме от 13 июля, — и в тот же день, во втором письме к ней же: «подробности относительно казни, как ни ужасна она была, убедили всех, что столь закоснелые существа и не заслуживали иной участи: никто из них не выказал

    46    Воспоминания Бестужевых

    раскаяния» (М еждуцарствие, стр. 208 и 209); о «недостойном»' поведении «виновных» заносила в свой дневник и жена Николая I (там же, стр. 93). Басаргин сообщает, что Н. Бестужев по выслушашш «сентенции» хотел что-то сказать, но ему не дали этой возможности.

    О гражданской казни моряков рассказывают Беляев pi Завалишин. Их привезли в арестантском закрытом судне в Кронштадт, где и проие ходила «казнь» на флагманском корабле. По рассказу Завалишина, «казнь» превратилась в «торжество» осужденных. Их встретили пожатием руки командир и офицеры корабля, и даже сам адмирал, читавший при­говор, под конец заплакал. «Плакали навзрыд и матросы и офицеры: в числе осужденных, — пишет Завалишин, — видели они многих, кото­рые принадлежали к так называемому цвету и надеждам флота». Офицеры корабля «Владимир» прислали арестованным вкусный завтрак.

    139 (х). Примечание В. И. Штейнгейля: «Это и другие, если не все, делали. Бывало, фельдъегерь закричит: „Я вперед еду!“ Мы и знаем, что прогонов попросили».

    139     (2). О безобразном поведении фельдъегерей, их бессмысленной жестокости по отношению к ямщикам, бессмысленной грубости к аре­стованным, отказе от заплаты прогонов и пр. свидетельствует ряд мемуа­ристов: Розен, Якушкин, А. Муравьев, Лорер и др. Очень образно рас­сказано о поведении фельдъегерей А. М. Муравьевым: «Из всех неприят­ностей, которые мы имели в пути, наиболее тягостно было переносить необходимость быть молчаливыми свидетелями зверств, совершаемых фельдъегерем. Он покрывал ударами ямщика, порывался вырвать ему бороду. В особенности, когда он был обязан платить почтовые прогоны, перед нами разыгрывалось грустное зрелище подобных зверств» (В о с п. и р а с с к., I, стр. 134). Поведение одного из фельдъегерей, везшего Панова и Сутгофа, своей бессмысленной и излишней жесто­костью возмутило даже официального ревизора (см. ниже), далеко не от­личавшегося чувствительностью и гуманностью. Он отметил в своем доне­сении, что фельдъегерь не давал времени Панову и Сутгофу проглотить, кусок и не давал возможности хотя бы немного отдохнуть во время силь­ных жаров (Декабристы, стр. 119).

    Пущин, со свойственным ему тонким юмором, в одном из писем к Ф. Матюшкину так вспоминал череа 25 лет свое «путешествие в Сибирь»: «Примчались мы трое в Тобольск с фельдъегерем — именно примчались, я не раз говорил ему, что, ехавши в каторжную работу, кажется, незачем так торопиться, но он, по своим расчетам, бил ямщиков и доказывал свое усердие к службе». Якушкин лаконично отмечает, что перевод государственных преступников в Сибирь был для фельдъегерей сред­ством обогатиться (Якушкин, стр. 116); аналогичное замечание —


    у Анненковой: «для этого изверга» (она говорит о фельдъегере Желды- бине) были «более всего соблазнительны и прогоны и разные сбереженияг от сданных на его руки арестантов» (Анненкова, стр. 95). Фельдъ­егерь Желдыбин, о котором рассказывает здесь Анненкова (конечно, со слов своего мужа), особенно прославился свопми жестокостями и изде­вательствами, однако и он оказался «не на высоте своего положения» и попал под суд за «неисправность по службе», выразившуюся в недо­смотре за своими подчиненными, старавшимися передавать письма и дру­гие поручения. Желдыбин находился под судом и арестом около года, после чего, ввиду его «прежней отличной службы», был возвращен к прежним обязанностям. Дело Желдыбина подробно изложено в ст.

    С.  Н. Чернова «Из жизни декабристов на каторге и в ссылке в 1827 году» (Дек. на кат., стр. 58—62).

    140      (*). В феврале 1827 г. была назначена специальная комиссия в составе сенаторов В. К. Безродного и кн. Б. А. Куракина для обреви- зования Западной Сибири, главным образом Тобольской губ., губерна­тором которой был Бантыпг-Каменский, оставивший интересные воспо­минания об этой ревизии («Русск. стар.», 1873, VI). Куракину же было дано дополнительное поручение: «собирать сведения относительно госу­дарственных преступников, находящихся в Западной Сибири, а также и о тех, которые прошли через Тобольск». Допесение Куракина Бепкен- дорфу опубликовано в статье Б. JI. Модзалевского «Декаб­ристы на пути в Сибирь» (Декабристы, стр. 99—127). Наглый и циничный куртизан, впоследствии уволенный даже Николаем за при­страстные действия и донесения во время ревизии (Бантыш-Каменский назвал ее «Шемякин суд»), Куракин отнесся к декабристам крайне бюро­кратично, с циничным сожалением отвечая на их просьбы. В своих доне­сениях он разделил всех встреченных им лиц (примерно, 80 человек) на три своеобразные группы: 1) «кои находились в раскаянном и совер­шенно отчаянном положении», 2) «кои находились в растроганном поло­жении» и 3) «кои находились в веселом виде». М. и Н. Бестужевых он -характеризовал следующим образом: «они не слишком удручены своим положением, ни слишком безразличны к своей участи... что касается второго, т. е. безразличия, то они не проявляли никакой неуместной веселости и еще менее позволяли себе какое-нибудь странное или дерз­кое суждение, чтобы извинить свое поведение: они были унылы и очень грустны» (Декабристы, стр. 121). Куракин сообщает и о жалобе М. Бестужева на плохую заковку, вполне подтверждая таким образом точность его рассказа. «Я хотел облегчить их в этом отношении, — пишет он, — по так как цепи были пробуравлены и нужно было обратиться к куз­нецу, я не осмелился позволить себе это; впрочем, — лицемерно добав­ляет он, — три четверти пути были уже закончены» (там же). Некоторых

    из декабристов он пытался вызвать на провокационные разговоры, как это было, например, с пылким Сухиновым, о чем затем и доносил по­дробно Бенкендорфу. О встрече с Куракиным упоминают также Лорер (стр. 130) и Якушкин (стр. 117).

    140     (2). В тексте несомненная описка: Суксунский спуск находится не в Томской губернии, а в Пермской.

    141        (*). Случай с Бестужевым не единичен; об аналогичном про­исшествии рассказывает и А. Муравьев: «Часто сани переворачивались, и мы волочились по снегу с цепями на ногах» (В о с п. и р а с с к., I, стр. 134); Якушкин чуть не погиб около Перми: при переезде через Сылву под его повозкой подломился лед, и его с трудом вытащили и спасли (Якушкин, стр. 115).

    142       (х). Цейдлер — иркутский губернатор в период 1821—1835 гг., увековеченный Некрасовым в поэме «Русские женщины». Цейдлер, дей­ствительно, имел специальную инструкцию, по которой должен был все­возможными способами и мерами отклонять жен декабристов от продолже­ния пути. Инструкция была впервые опубликована в «Ист. вестн.» (1898, V, стр. 675—677); Щеголевым в кн. «Исторические этюды» <стр. 414—417); новые документальные данные см. уБ. Кубалова в кн. «Декабристы в Восточной Сибири» (Иркутск, 1925, стр. 8, 9, 23—26). Некрасов истолковал поведение Цейдлера как вынужденное исполнение жестоких предписаний, которым он сам не сочувствовал, питая втайне глубокое сострадание к женам декабристов. Эту трактовку следует считать во многом неверной: как установили местные исследова­тели (Кубалов и др.), ген.-губернатор Лавинский и Цейдлер еще до полу­чения пресловутой инструкции выработали самостоятельно систему мер для воспрепятствования проезду в Нерчинский Завод. В дальнейшем Цейдлер изменил свою тактику и сумел оказать декабристам ряд значи­тельных услуг, в частности, он особенно благосклонно и внимательно относился к Одоевскому, с отцом которого был хорошо знаком; переписка Одоевского с отцом, помимо писем, шедших через 3-е Отделе­ние, осуществлялась еще с помощью родного брата Цейдлера — Ф. Б. Цейдлера, занимавшего должность начальника Иркутского ком- мисариатского комиссионерства; последние обстоятельства вскрыл иркутский губернский почтмейстер Меркушев, пославший по этому поводу донос в Петербург; сам Николай обратил на этот донос особое внимание, в результате чего были крупные неприятности как для самого Цейдлера, так и для его брата и других лиц, названных в доносе Мерку- шева (см. прим. И. А. Кубасова к изданию стихотворений Одоев­ского, «Academia», 1934, стр. 449—450). Впоследствии Лавинский потре­бовал отстранения И. Цейдлера от занимаемой должности. В одном из -своихдоносов Медокс также рекомендовал убрать Цейдлера как пособника
    декабристам. В результате расследования Цейдлер был взят «под подо­зрение» и вынужден был оставить службу.

    144 (*). В подлиннике ошибочно: Сухинина, — так пишет М. Бестужев и дальше во всех случаях, где встречается эта фамилия* О «бунте Сухинова» — см. прим. к стр. 394.

    144 (2). М. Бестужев очень бегло и сдержанно упоминает о прибы­тии в Читу и ничего не говорит о встретивших их представителях тюрем­ной администрации. По свидетельству Басаргина, прибывшего несколько ранее Бестужевых, прием был очень груб, особенно со стороны Степанова (Басаргин, стр. 104). По поводу последнего он пишет: «никогда не видел я такого сходства в наружности, как у этого офицера с Арак­чеевым. Оно было так поразительно, что впоследствии мы не иначе его звали, как Аракчеевым, и сомневались, не побочный ли он его сын» (там же).

    144 (3). Лепарский сыграл большую роль в жизни декабристов» После его смерти Ник. Бестужев в письме, посланном к родным с ока­зией, писал: «Незадолго перед этим известием <т. е. перед известием о смерти Ал. Бестужева) мы имели другое огорчение, наш добрый комен­дант умер после короткой болезни от паралича. Благородный, добрый, деликатный, умный и даже воспитанный человек — он в продолжение десятилетнего начальства над нами не дал никому почувствовать, что он начальник в тюрьме. Все, что от него зависело к облегчению нашему, часто и к удовольствию, — все было им допущено, все позволено — и хотя часто получались им выговоры по глупым доносам, но он, не­смотря на это, не отступал от избранной им благородной стези; одним сло­вом, смерть его огорчила всех нас очень много. Мне кажется: самая луч­шая похвала коменданту такой тюрьмы, как наша, состоит в том, когда его хвалят и жалеют заключенные» (Статьи и письма, стр. 261).

    Оценка, которую дают Лепарскому как тюремщику декабристов М. и Н. Бестужевы, разделяется почти всеми декабристами. О нем упоми­нают в своих мемуарах Якушкин, Розен, Басаргин, Лорер, Анненкова, Волконская и др.; очень часто встречаются упоминания о нем и в пере­писке декабристов и их жен. Общие впечатления декабристов о Лепар- ском суммировал С. Максимов в своем труде «Сибирь и Каторга» (Максимов, IV, стр. 230—231 и др.). Единственным исключением является Завалишин, давший в своих мемуарах исключительно резкую и отрицательную характеристику коменданта. До сих пор не опубликован­ные письма Завалишина к Ф. О. Смольяниновой позволяют до некото­рой степени выяснить причины неприязни Завалишина к коменданту. Можно догадываться, что Лепарский не очень сочувственно и благосклон­но отнесся к проекту женитьбы Завалишина на дочери Смольяниновой.

    Своим назначением на должность коменданта Нерчинских рудников Лепарский был обязан личному знакомству с Николаем. Лепарский, начавший свою службу рядовым, был в течение многих лет командиром Северского конногвардейского полка, шефом которого был Николай. Отсюда и произошло их знакомство. Николай очень благоволил к нему, так как Лепарский считался образцовым командиром и за все 16 лет его управления никто из солдат его полка не был оштрафован или наказан по суду, не было взысканий и в офицерской среде (М. К у ч а е в. С. Р. Лепарский, комендант Нерчинских рудников. «Рус. Стар.», 1880, № 8, стр. 712). Опубликованные письма и записки Николая к Лепарскому, относящиеся к этому времени, свидетельствуют об исключительном дове­рии к нему Николая и даже о некоторой интимной близости, конечно, на почве руководства полком. Некоторые прежние биографы полагали, что Лепарский был выбран Николаем из гуманистических соображений; так, например, излагает дело в специальной статье о Лепарском («Рус. стар»., 1892, VII) весьма верноподданнически настроенная В. Тимощук; но, по всей вероятности, прав М. Бестужев (с которым явно полемизи­рует В. Тимощук) в своей оценке, — во всяком случае, все действия и распоряжения Николая по отношению к декабристам на каторге не под­тверждают такого суждения. При назначении Лепарского была назна­чена специальная комиссия под председательством Дибича для выработки особой инструкции (см. по этому поводу любопытный рассказ Л о р е р а, стр. 136), — последняя содержалась в глубокой тайне, и о ней создава­лись различные легенды. По рассказу одного петрозаводского старо­жила, у Лепарского было «сто двадцать бланков» (по числу заключенных) за личной подписью Николая, на основании которых Лепарский имел право применить к заключенным любую меру вплоть до расстрела (А. П е р га и н. Воспоминания старожила. «Забайкалье», 1902, № 37). Инструкция Лепарскому, подписанная Дибичем (19 сент. 1826 г.), опу­бликована по подлиннику, хранящемуся в ПГЦИА (ф. III, отд. 1, эксп. № 61, ч. 5), М. Н. Г е р н е т о м («История царской тюрьмы», т. II, 1825—1870. М., 1946, стр. 152—154).

    Впрочем, оценивая отношение тюремной администрации и высших си­бирских властей к декабристам, не следует забывать и огромных влиятель­ных родственных связей сибирских узников. Следует также добавить, что еще до назначения его комендантом Лепарский с большим уважением от­носился к одному из прощенных деятелей Тайного Общества, П. X. Граббе (Якушкин, стр. 127,161), и, возможно, эта дружба предопределила неко­торые моменты в его отношениях к декабристам. Очень знаменательно, что Лепарский отчетливо сознавал, что его роль как тюремщика декабристов будет как-то отмечена и оценена и современным общественным мнением в России и в Западной Европе и потомством (Максимов, IV, стр. 230).

    146   (1). Примечание В. И. Штейнгейля: «Давыдова Вас<илия> Львовича, родного брата генерала Раевского».

    147      (1). Лунин принадлежит к числу наиболее выдающихся и заме­чательных деятелей декабристского движения. К сожалению, о нем нет до сих пор исчерпывающей монографии; существующие же биографиче­ские очерки и статьи не дают о нем полного представления, оставляя в стороне важнейшие вопросы его деятельности. Его биография полна всяких легендарных вымыслов, — и в то же время остаются спорными и не выясненными до конца даже такие факты, как год его рождения или принадлежность его к той или иной религии; не установлены факты его пребывания во Франции и его связи с французскими писателями и поли­тическими деятелями, не изучена его деятельность в Польше и связь с польскими политическими кружками, и т. д. Не выяснены, наконец, и многие факты, относящиеся к последнему периоду его жизни: на поселе­нии и в Акатуе.

    Лунин был одним из старейших (не по возрасту, но по стажу) деяте­лей движения: он состоял членом основной группы Союза Спасения, в который вступил уже в 1816 г., и принадлежал к числу сторонников наиболее решительных действий: в частности, он первый выступил с про­ектом цареубийства (о деятельности Лунина в Союзе Спасения — см.: М.В.Н ечкина. Союз Спасения. «Ист. записки», т. 23, М., 1947). Далее Лунин последовательно был в Союзе Благоденствия, а затем членом и Северного и Южного Общества. Во время декабрьского выступления находился в Варшаве, где и был арестован, отвергнув предложение великого князя Константина бежать за границу.

    В Сибири Лунин оказался единственным, кто не прекратил своей политической деятельности. Он написал ряд политических сочинений: «Взгляд на русское Тайное Общество с 1816 по 1826 г.», «Разбор донесе­ния, представленного Российскому императору Тайной Комиссией в 1826 году», «Розыск исторический» и «Письма из Сибири», что явилось причиной нового ареста и заключения в Акатуй, где он и скончался. До сих пор некоторые исследователи и комментаторы считают его письма из Сибири, адресованные к сестре, лишь частной перепиской, в кото­рой, между прочим, затронуты и различные политические и обществен­ные вопросы. В действительности же «Письма из Сибири» Лунина —не письма как таковые, а целостное литературное произведение, своеобраз­ный политический памфлет, переданный в лирической форме писем из­гнанника. Как определенное политическое сочинение, а не как частный документ, рассматривал их и сам Лунин, поэтому он очень заботился о распространении их путем многочисленных списков. Они были широко распространены среди всех декабристов, живущих в Сибири (и в Восточ­ной и в Западной); распространялись (благодаря сестре, имевшей на это
    определенные полномочия от Лунина) и по ту сторону Урала. Очень хорошо осведомленный Е. И. Якушкин категорически утверждал, что Лунин предполагал напечатать их в Америке
    (Дек. на поселе­нии, стр. 59). Все «письма» шли легальным путем и читались чиновни­ками различных ведомств, через которые проходили. Нарочито-оскорби­тельные замечания Лунина о правительственном аппарате, об его отдель­ных деятелях, о беспорядках и злоупотреблениях приобретали поэтому особый смысл и вызывали резкое негодование правительственной верхушки вплоть до самого Николая. Трубецкой утверждал, что эти «Письма» и послужили причиной ареста Лунина (Д е к. и их время, II, стр. 17), так же думали и некоторые другие декабристы, например, Сви­стунов, Муханов. Это же объяснение поддерживал, на основании семей­ных преданий, и Е. Е. Якушкин. Н. М. Дружинин, опираясь на офи­циальные источники («Дело» Лунина, хранившееся в архиве 3-го Отде­ления), считает, что причиной ареста явилось сочинение Лунина «Взгляд на Тайное Общество», попавшее в 1841 г. в руки Бенкендорфа, — видимо, по доносу иркутского чиновника Успенского (Дек. и и х в р е м я, II, стр. 22). Но Н. М. Дружинин прав только формально. Обна­ружение «Взгляда» было лишь внешним поводом, чрезвычайно пригодив­шимся для расправы с непокорным изгнанником, чей неукротимый и мятежный дух так отчетливо обнаруживался в «Письмах». Они воспри­нимались как личное оскорбление, но арестовать за письма, которые шли легальным путем и самими же чиновниками передавались их прямому адресату, т. е. сестре, — было неудобно даже и для Николая и Бенкен­дорфа. Другое дело — «Взгляд» и другие сочинения Лунина. Это уже была попытка нелегального распространения противоправительственных сочинений, и она явилась тем поводом, которого жадно искал Николай и его чиновники для расправы за «Письма», — недаром иркутский чинов­ник, сделавший донос, был впоследствии щедро награжден.

    Поведение Лунина в Сибири было неясно для многих его товарищей, в том числе даже для таких глубоко принципиальных людей, как Якуш­кин или Вадковский. Якушкин считал поведение Лунина бравадой, легкомысленным желанием, «чтоб о нем говорили» (Дек. на посе­лении, стр. 81); более глубоко и правильно поняли его Никита Муравьев, Трубецкой, Волконский, Свистунов. Трубецкой возражал тем, кто объяснял поведение Лунина тщеславием. Одним тщеславием нельзя объяснить важнейших его действий, писал он, — «тут побуди­тельная причина скрывалась в каком-нибудь более сильном чувстве. Тщеславие не может заставить человека желать окончить век * свой в тюрьме...» (Дек. и их время, II, стр. 17). В качестве основной причины действий Лунина Трубецкой выдвигает, мотивы религиозные — «желание мученичества» (там же), — но это объяснение крайне односто­
    ронне, хотя какая-то незначительная доля истины в нем имеется. Самое же основное в действиях Лунина правильно подметил и вскрыл Свистунов: они опирались на убеждение Лунина в необходимости продолжать поли­тическую борьбу. В свою записную книжку Лунин занес как один из лозунгов — изречение апостола Павла: «Итак, братия, стойте и держите
    предания крепко» (Луни н, стр. 28). Как выполнение обществен­ного долга трактовал «Письма из Сибири» и Никита Муравьев. В моно­графии Дружинина приведено письмо Н. Муравьева к матери, в котором он пишет: «Вы обвиняете Michel’я, но он исполняет свой долг, доводя до сведения власть имущих слова истины, чтобы они не могли сказать, что они не знали правды и что они действовали в неведении» (Дружи­нин, стр. 269).

    Сам Лунин объяснял свои «письма» как возобновление в ссылке «действий наступательных» (Лунин, стр. 29): «Цель писем моих со­стояла в том, чтобы обозначить органические вопросы быта обществен­ного, которые разрешать необходимо, но которые держат под спудом, занимая умы делами второстепенными и мелочными подробностями» (там же). Н. Муравьев передает, что Лунин вполне отчетливо пред­ставлял возможность суровой ответственности за письма и статьи: «он пишет, зная, что его ожидает» (Дружинин, стр. 269).

    Упоминание М. Бестужева о напечатании в Times одного из сочи­нений Лунина в свое время породило большую полемику между С. Макси­мовым и Свистуновым ( В о с п. и р а с с к., II, стр. 260, 280,306) и явилось источником многих недоразумений. Версию о публикации Лу­ниным своих произведений за границей одно время отстаивал и автор на­стоящих примечаний («К вопросу о сочинениях Лунина». «Кат. и сс.», 1930, № 1), однако возражения С. Я. Гессена (там же, 1930, №11) оконча­тельно распутали этот вопрос; следует добавить, что и сам М. Бестужев позже, как сообщает об этом Свистунов, убедился в ошибочности слуха о заграничных публикациях Лунина (В о с и. и р а с с к., И, стр. 306).

    148       (!). Список, который был составлен Мих. Бестужевым, был очень неточен, и «крестики» были расставлены с большими ошибками; в печатных изданиях эти ошибки были уже устранены, — эти исправле­ния сохранены и в настоящем издании.

    150      (х). В списке лиц, присоединенных к декабристам в Чите и Пет­ровском Заводе, — также ряд ошибок: Вегелин и Игельстром были чле­нами «Общества военных друзей», организовавших сопротивление при присяге Николаю I в Литовском пионерном батальоне (в г. Белостоке); Рукевич судился с ними по тому же делу и был признан главнейшим виновником происшествия, хотя сам и не принадлежал к Обществу (Восст. дек., VIII, стр. 233—249). В Сибирь «по канату», т. е. скован­ные одной цепью, пришли участники Оренбургского Тайного Общества:

    Колесников, Дружинин, Таптыков и Завалишин Ипполит, брат Дм. Завалишина. Кружок этот был создан в провокационных целях Ипп. Завалишиным, однако он сам разделил судьбу своих жертв и был пригово­рен наравне с ними к каторжным работам. О деле Колесникова и его то­варищей см: В. П. Колесников. Записки несчастного, содержа­щие путешествие в Сибирь по канату. Ред и вступ. ст. П. Е. Щеголева. «Огни», СПб., 1914; там же опубликован «всеподданнейший доклад ауди- ториатского департамента» о деле по составлению в «Оренбурге тайного злоумышленного Общества» (стр. 105—155). Кроме Соловьева из Зерен- туя после гибели Сухинова был переведен в Читу еще Мозгалевский, *о чем Мих. Бестужев забыл упомянуть.

    Сосинович («слепой поляк») был осужден по делу эмиссара Михаила Воловича, пытавшегося поднять восстание (в 1831 г.) в г. Слониме. Сведе­ний о нем в литературе очень мало: в книге Janik (см. прим. к стр. 202), где собраны огромные материалы о ссыльных поляках, о Сосиновиче нет никаких упоминаний. Из декабристов о нем упоминает еще Якушкин (стр. 159—160). К Сосиновичу, как и к другим полякам-ссыльным, дека­бристы отнеслись с большим участием и существенно помогали ему. В письме к Оболенскому от 7 ноября 1840 г. М. Бестужев сообщал: «наш бедный слепец умер от апоплексического удара» (ИРЛИ, ф. 606/7, л. 263).

    Всех вновь присоединенных лиц декабристы считали своими товари­щами, за исключением, конечно, Ипп. Завалишина и отчасти Кучевского, общественный и моральный облик которого до сих пор еще не выяснен с достаточной ясностью. О нем лишь известно, что он был обвинен в орга­низации Тайного Общества в Астрахани, предан суду и приговорен к каторжным работам. Некоторыми авторами ошибочно причисляется к декабристам (напр. М. Овчинников — в «Тр. Ирк. учен. арх. комиссии», вып. 2, Иркутск, 1914; и др.). В сборнике «Тайные Обще­ства в России...» были опубликованы одновременно две статьи о нем (В. Петрова и Б. Кубалова), авторы которых высказывали резко противоположные точки зрения на личность Кучевского и создан­ного им «Общества». Кубалов видел в нем «если и не декабриста в узком значении этого слова, то, во всяком случае, человека, близкого им по идее, сознательного врага самодержавия, пытавшегося незадолго до восстания декабристов организовать движение народных низов в далекой Астрахани» (там же, стр. 51). Петров же считал Кучевского просто «уголовным преступником» (там же, стр. 29 и др.); см. также нашу рецензию в журн. «Сиб. огни», 1926, Л« 4, стр. 163—165.

    В переписке и мемуарах имя Кучевского встречается очень часто ш также в противоречивом освещении. На каторге ему покровительство­вали морально и материально Оболенский и Трубецкой, но многие декаб­
    ристы относились к нему резко отрицательно. С. Г. Волконский в де­кабре 1854 г. писал Пущину: «с
    A. JI. Кучевским благодаря бога не имею никаких сношений, не так добр, как ты, чтоб его посещать, не так добр, как Евгений <Оболенский>, чтоб о нем заботиться» (Лето­писи, стр. 108). М. Бестужев писал Оболенскому о Кучевском: «Ты один не видел, что было видимо для всех: он был и есть х боль­шой плут» (ИРЛИ, ф. 606/7, л. 274 об.).

    Завалишин Ипполит, получивший широкую известность как первый русский провокатор (еще до оренбургской истории он сделал донос на своего родною брата, Д. Завалишина), был первоначально направлен в Нерчинские рудники, но потом присоединен к декабристам; среди них находился в обособлении, хотя некоторые из влиятельных декабристов пытались его поддержать. По отбытии каторжных работ жил на поселе­нии в Западной Сибири, занимаясь, между прочим, и литературой. Ему принадлежит трехтомное «Описание Западной Сибири» (1865) и ряд бел­летристических произведений («Затункинская красавица», «Ольхонянка» и др.)» опубликованные под псевдонимом: Ипполит Прикамский (уста­новлено доцентом Новосибирского пед. института А. А. Богдановой). Интересно отметить, что в «Затункинской красавице» выведены жены декабристов.

    151 (!). Мемуаристы обычно затушевывают эту сторону каземат- ской жизни, за исключением Дм. Завалишина, который, наоборот, чрез­мерно подчеркивает всякого рода неполадки и неурядицы внутренней жизни в казематах. Однако те причины, которые выдвигает для обвине­ния Дм. Завалишин, не всегда правильны, а даваемые им характеристики по большей части пристрастны и продиктованы личным раздражением. Это обстоятельство заставляло некоторых исследователей относиться с совершенным недоверием к мемуарам Завалишина, — однако абсолют­ное отрицание их является, в свою очередь, неоправданной крайностью. Лаконичные и сдержанные замечания М. Бестужева позволяют иначе подходить к оценке страниц записок Завалишина, описывающих пребы­вание в каземате.

    ' Отдельные замечания и сведения о различных фактах такого типа иногда встречаются также в переписке или дневниковых записях декаб­ристов. Штейнгейль отметил один такой инцидент во время перехода из Читы в Петровский Завод и охарактеризовал его «как следствие близ­кого столкновения и тех оттенков характера, которые в обыкновенной общественной жизни остаются обыкновенно неприметными» (Декаб­ристы, стр. 142); сохранилось известие о резкой ссоре Вадковского с Сутгофом («Рус. стар.», 1880, VIII, стр. 718).

    Сдержанность мемуаристов в описании такого рода событий не сле­дует рассматривать как стремление во что бы то ни стало идеализировать

    свою сибирскую жизнь и казематские взаимоотношения (хотя в какой-то* слабой степени это и имеет место у некоторых мемуаристов), но в основ­ном это диктовалось требованиями принципиального порядка, сущность которых четко выразил Лунин в одной из своих записей: «Политические' изгнанники образуют среду вне общества. Следовательно, они должны быть выше или ниже его. Чтобы быть выше, они должны делать общее дело, и полнейшее согласие должно господствовать между ними — по крайней мере наружно» (Лунин, стр. 26).

    151       (2). Декабристы имели основания ненавидеть вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Благодаря своим придворным связям они, видимо, были вполне осведомлены о той роли, которую она играла во время производившегося следствия и суда. Очень осведомленный и располагавший недоступными для прочих исследователей интимными документами царской семьи, Н. М. Романов (подписывавший свои статьи: «великий князь Николай Михайлович») считал ее роль в этом деле весьма значительной («Ист. вестн.», 1916, VII).

    Дневники Марии Федоровны, относящиеся к событиям декабря 1825 г., а также некоторые письма этого же периода опубликованы в сбор­нике «М е ж д у ц а р с т в и е...». Все ее замечания относительно подсу­димых, самого суда и предстоящей казни проникнуты, с одной стороны, плохо скрываемой злобой, с другой — елейным ханжеством. В письмах к А. Н. Голицыну она беспрерывно беспокоится, «молились ли „несчаст­ные14, причащались ли»; «выказывали ли раскаяние», и т. п. Она сообщает ему, что все время «молится за них», «прося о ниспослании им божествен­ного милосердия» (М еждуцарствие, стр. 227), — единственно, что ее смущает, — «ужасная казнь четвертованием»: «хочу себя уверить,— пишет она, — что ее заменили каким-нибудь иным видом смерти, менее ужасным» (там же). После казни она пишет тому же корреспонденту: «Николай был милосерд и добр, господь вознаградит его за это» (там же).

    Как выясняется из переписки ее с Константином, из дневника жены Николая, Александры Федоровны, и особенно из дневника племянника Марии Федоровны, принца Евгения Вюртембергского, она играла во время междуцарствия двойственную роль, внешне поддерживая Николая и в то же время питая надежд}^ что Константин возьмет обратно свое отречение. Были у нее надежды и на собственное воцарение.

    154      (*). К работам Н. Бестужева по устройству часов М. Бестужев возвращается неоднократно (см. стр. 323—325 и др.); встречаются упоми­нания о ним и в других мемуарах. А. Беляев пишет: «Н. А. Бестужев устроил часы своего изобретения с горизонтальным маятником; тогда он еще, кажется, не являлся. Это было истинное великое художественное' произведение, принимая в соображение то, что изобретатель не имел всех нужных инструментов. Как он устроил эти часы — истинная за­
    гадка. Помню, что эти часы были выставлены им на полном ходу в одной из комнат. Эта работа его показала, какими необыкновенными гениаль­ными способностями обладает он»
    (Беляев, стр. 223). Вероятно, именно эти часы хранились впоследствии в Музее Вост.-Сиб. отдела Русск. Геогр. общ. в Иркутске и сгорели во время иркутского пожа­ра 1879 г.

    155 (*). Об окнах в казематах упоминают почти все мемуаристы; неоднократно упоминается о них и в письмах. Сохранилось перлюстри­рованное и не доставленное адресату письмо А. Г. Муравьевой ее отцу, содержащее описание первых впечатлений от знакомства с новым местом: «Мы в Петровском и в условиях, в тысячу раз худших, нежели в Чите. Во-первых, тюрьма выстроена на болоте; во-вторых, здание не успело просохнуть, и в-третьих, хотя печь и топят два раза в день, но она не дает тепла, и это в сентябре; в-четвертых, здесь темно: искусственный свет необходим днем и ночью; за отсутствием окон нельзя проветривать комнаты» (Дек. на кат., 1925, стр. 45).

    155 (2). Примечание В. И. Штейнгейля: «Манифеста не было, а просто Лепарский объявил, что представлял, и повелено снять 30 августа».

    155        (3). Из рассказа М. Бестужева и особенно примечания Штейн­гейля следует, что инициатором в этом деле явился Лепарский; так ду­мали и другие декабристы. П. Е. Щеголев, однако, разъяснил, что разре­шение снять кандалы последовало по личному приказанию Николая; непосредственной же причиной явилось письмо Корпиловича. Когда последнего привезли из Читы снова в Петропавловскую крепость для выяснения вопроса о роли иностранных держав в заговоре декабристов, Николай потребовал у него и сведений о том, каким образом обходятся с каторжниками в Чите. «Предмет щекотливый, — пишет П. Е. Щего­лев, — так как Корниловичу трудно было, конечно, уяснить, какие последствия выйдут из его описания — хорошие или плохие для его товарищей. Он с честью вышел из затруднения и описал положение ка- торжан-декабристов, не скрывая хороших сторон, но и не сгущая красок при описании темных» (П. Щ е г о л е в. Декабристы. Л., 1926, стр. 316). Заметка Корниловича, — указывает далее Щеголев, — «не прошла бес­следно для отбывавших каторгу». Николай подчеркнул те строки, где Корнилович говорил о том, что кандалы «носятся день п ночь и снимаются только в бане», и положил резолюцию: «Уполномочить г. Лепарского снимать кандалы с тех, кто своею кротостию заслуживает» (там же, стр. 319). По рассказу Лорера, Лепарский ответил, что считает всех до­стойными, — покуда же длилась эта переписка, «мы пр.оходили, — •скорбно замечает Лорер, — лишних шесть месяцев в цепях» (Лорер, •стр. 149); примерно так же рассказывает и Якушкин, при этом он добав­
    ляет, что при объявлении этого указа «раздалось несколько голосов
    славян, просивших, чтоб с них не снимали оков» (Якушкин, стр. 142).

    В указании времени, когда были сняты оковы, М. Бестужев делает двойную ошибку. Он пишет, что это было за несколько месяцев до отправ­ления в Читу: Чита, конечно, обмолвка — вместо Петровского Завода,— но это случилось не накануне перевода, а гораздо раньше: в 1829 г.

    156      f1). Примечание В. И. Штейнгейля: «Мишель забыл его фразы: „Дайте мне поконсультоваться с собою11 или: „Вот я поконсуль- туюсь“».

    158       (1). Занятия различными видами ремесла были очень распро­странены в казематах. Завалишин совершенно справедливо указывает, помимо практических интересов, и на общепринципиальные обоснования этих занятий (стр. 269). В «Катехизисе» Общ. Соедин. Славян был спе­циальный параграф (7), гласящий: «Почитай науки, художества и ре­месла». Наиболее выдающимися мастерами в казематах, кроме всесто­роннего специалиста Н. Бестужева, были: Торсон — способный механик, Оболенский — портной-закройщик, Артамон Муравьев и Арбузов — изу­чившие токарное дело; Андрей Борисов был выдающимся переплетчиком и картонажником. Переплетное дело изучили также М. Бестужев и За­валишин; портными были Мозган и Арбузов; столяром — Громницкий; Трубецкой и оба Бестужевы славились как штопальщики чулок, Повало- Швейковский и Ал. Крюков были, по характеристике Завалишина, «отличными поварами», Горбачевский занимался парикмахерским делом, и т. д.

    Н. Бестужев писал брату Павлу (9 января 1839 г.): «Если бы видел нас в работе, то содрогнулся бы аристократической дрожью, смотря на наши фартуки и замаранные руки. Надо вполне готовиться быть ферме­рами и, если не хочешь разоренья, то уметь все сделать самому; а мы с братом, кроме нужного, можем сделать и прихотливое, и это почти ничего не будет стоить <как> сделанное дома своими руками. Нужда учит калачи пе^ь» (А р х. Бест., № 5578, л. 132).

    159      (!). О характере жизни Бестужевых в Петровском каземате свидетельствует одно из неопубликованных писем к родным (от 17 авг. 1834 г.), писанное М. К. Юшневской: «Милая и добрейшая Елена Але­ксандровна, хотела бы с вами много говорить, но на сей раз братцы ваши дали мне милое поручение к вам, а именно, вот в чем состоит. Они оба совершенно здоровы, хотя у нас более двух недель самая сырая погода: дождь, холод и ветр несносный. Н. А., как вы знаете, постоянно зани­мается рисованием, точеньем разных разностей и множество хороших вещей делает. Во всю нашу дурную погоду он почти не выходит из своего номера и так пристально занят, что некогда, говорит, навестить своих
    друзей и знакомых. Третьего дня я его видела. Более недели тому назад я была у ваших братьев у обоих: они живут в одном отделении и занимают номер друг подле друга.
    УМ.А.я видела Ваш портрет литографированный; они уверили меня, что он хотя не очень на Вас похож, но есть некоторое сходство... Видела я и портрет вашей почтенной маменьки, который, говорят, не очень похож, но напоминает ее. Я тотчас сказала, что Н. А. должен быть похожий на мать, и, вправду, говорят, что он на нее похож. Добавлю вам, что несмотря на то, что здесь каждый сам убирает свой номер, у обоих ваших братьев комнаты удивительно чисты, в таком по­рядке все, что мило видеть. Мебель у них своей работы; часы даже работы Н. А., стенные. В номере Н. А. стоит токарный станок, им же самим сде­ланный; он меня посадил за него и учил точить...».

    В конце письма: «... все, что я полагала может вам казаться инте­ресным, я написала, и, если что-либо еще случится найти для вас прият­ного, не премину описать вам; а на сей раз нечего более вам сказать: жизнь наша такая единообразная, что один день можно на целый год полагать. Одно и то же и ничто не изменяется в нашей здешней жизни: скука, горесть, страдания не покидают нас...» (А р х. Бест., № 5598, л. 38).

    161 (х). Подобная практика почтового ведомства, о которой пишет М. Бестужев, вошла в своеобразную систему, — она вызвала полные гнева и сарказма строки Лунина в одном из писем к сестре: «Вещи и книги, полученные мною, пришли перепорченными по небрежности или тупоумию Почтового департамента, которому вы их вверили. Такое нарушение общественного доверия происходит от того, что эта важная отрасль управления превращена в синекуру и отдана на кормление царедворцу старой школы, который при нескольких государях занимал с большим или меньшим успехом должность шута. Старая школа, вообще, ни к чему не годна. Вверьте ей армию, она ее загрязнит; поручите дворец — она его сожжет; предоставьте поезд — она его изгадит» (Лунин, стр. 32). Директором Почтового департамента был кн. А. Н. Голицын — один из судей декабристов.

    161 (2). Примечание В. И. Штейнгейля: «Мишель забыл упомя­нуть, что добрый комендант Лепарский умер в 1837 году, и они вступили под новое пестунство».

    165     (х). Примечание В. И. Штейнгейля: «Совершенно справедливо».

    166    (1). История города Читы теснейшим образом связана с декаб­ристами. До 1827 г. она представляла собою лишь незначительный острог с небольшим количеством жителей. Значение декабристов для роста и благоустройства Читы очень верно описано М. Бестужевым; о том же сообщают и другие декабристские авторы, в частности Якушкин (стр. 143) и Завалишин; наиболее подробно говорит об этом он в своей
    статье «Пребывание декабристов в Чите и Петровском Заводе» («Рус. стар.», 1881, X); см. также его письмо Е. Оболенскому
    (Пам. дек., III, стр. 140—142).

    В 1851 г. была образована Забайкальская область с областным центром в Чите. Позиция Бестужевых и Торсона в оценке роли и будущ­ности Читы оказалась явно ошибочной. Бестужевы были правы, указы­вая на невозможность установить речное сообщение между Читой и Сре­тенском (что проектировал Муравьев-Амурский), но они не учли возмож­ности железнодорожного транспорта. Данные строки М. Бестужев писал в 1860 г., но, очевидно, и тогда он считал неосуществимым железнодо­рожное сообщение между этими важнейшими пунктами области. В во­просе о Чите Муравьева всецело поддерживал Д. Завалишин, который бо­лее правильно и дальновидно оценил административные и экономические предпосылки нового города. «Будущность Читы,<— писал он Оболенскому еще в 1850 г., — несомненна. И лучшее доказательство, что она имеет собственные силы для развития, это то; что она начала развиваться вопреки ошибочных распоряжений заводского ведомства» (Пам. дек. III, стр. 142).

    172 (*). Управляющий Петровским Заводом, А. И. Арсеньев был другом и покровителем многих декабристов и оказывал им крупные услуги, порой с риском для своей служебной карьеры. Арсеньев служил одним из посредников между декабристами и их зауральскими родствен­никами и друзьями. При поездке в Петербург он забрал с собой большое количество писем и прямых поручений к родственникам декабристов. Связь его с ссыльными декабристами началась еще ранее, когда, нахо­дясь на службе в г. Петрозаводске, он познакомился с находящимся там в ссылке Ф. Н. Глинкой. После Петрозаводска он был в Нерчинске, где также познакомился с находящимися в нерчинских рудниках декабри­стами. Особенно был близок с братьями Бестужевыми, от которых во время своей поездки в Петербург в 1837 г. привез письма родным. В этих пись­мах Ник. Бестужев писал о нем: «Добрый человек, принявший на себя труд доставить эти известия, еще более может пополнить собственными сведениями все, что вам о нас узнать захочется. Это редкий молодой чело­век, каких я в жизни моей не встречал и десяти, благородный и честный» (Статьи и письма, стр. 260); в еще более восторженных тонах писал о нем Михаил: «Человек, каких немного на свете, — честен, прямо­душен, добр и благороден» (там же, стр. 276). Позже оказывал большие услуги Горбачевскому, когда тот, после освобождения, остался на постоян­ное жительство в Петровском Заводе.

    Находившийся в сильном запущении Петровский Завод он поднял на большую высоту, и в этом отношении ему важную помощь оказали своими советами специалисты-инженеры из среды декабристов, — на этой


    оочве, несомненно, произошло и первоначальное сближение с Н. Бесту­жевым, обратившееся позже в самую тесную дружбу с обоими братьями.

    В экземпляре «Рус. стар.» (1881, XI), принадлежащем библиотеке Иркутского Государственного университета (а ранее библиотеке Духов­ной семинарии), кем-то вклеен лист с полным текстом (но в иной редак­ции) «гимна» в честь Арсеньева, о котором упоминает М. Бестужев; текст -этот воспроизведен в прим. к изд. 1931 г. (стр. 277—278).

    174 (*). К той характеристике, которую делает М. Бестужев, следует добавить отзыв Д. Завалишина. Обычно враждебно относящийся ко всем представителям заводской администрации, о Ребиндере говорит он с боль­шой симпатией и приязнью (Завалишин, стр. 279). Впрочем из текста тех же «Записок» Завалишина видно, что у Ребиндера были довольно крупные столкновения с декабристами, и возможно, что в данном слу­чае похвала Ребиндеру есть не что иное, как скрытый выпад автора мему­аров и против прежнего коменданта и против одной из группировок каземата. О попытке Ребиндера ввести новые и к тому же весьма стесни­тельные порядки свидетельствует один из шуточных рисунков Якубо­вича, воспроизведенный в сб. «Декабристы»: рисунок изображает жан­дармского штаб-офицера, сковывающего железною цепью окруженного частоколом Якубовича. Якубович кричит: «караул!», а офицер уговари­вает его: «позвольте преобразовать: немного потерпеть, всего год четыре месяца, — ну а там, узнаете всю пользу преобразования» (ук. сб., стр. 237; еще ранее подробное описание этих рисунков, но без их воспро­изведения, появилось в «Рус. стар.», 1892, VII, стр. 173).

    174       (2). О последней поездке Н. Бестужева в Иркутск и о последую­щей вскоре его смерти М. Бестужев говорит также в дополнительных ответах к рассказам о селенгинской жизни. Совершенно иную версию передает служивший в то время в Иркутске чиновником особых поруче­ний Б. В. Струве: «Умер Н. А. Бестужев, — пишет он, — совершив едва ли кому известный подвиг истинного человеколюбия. Возвращаясь в марте из Иркутска в Селегинск, он нагнал на Байкале, т. е. на льду Байкала, двух пеших старух-странниц при постепенно усиливавшейся метели. Он вышел из своей повозки, усадил в нее этих старушек, а сам сел на козлы и так продолжал переправу через Байкал. При этом он простудился, — приехал в Селенгинск, слег в постель и через несколько дней скончался, как праведник» (Б. Струве. Воспоминания о Сибири. СПб., 1889, стр. 110). Явно неправильная версия Струве свидетельствует о том ореоле, которым было окружено имя Н. Бестужева, и о том, как быстро начали складываться о нем легендарные рассказы, иллюстрирую­щие широко известные светлые стороны его характера.

    Киренскому, который явился невольной причиной смерти Н. Бесту­жева, братья Бестужевы особенно покровительствовали, так как он был

    47     Воспоминания Бестужевых

    сыном того якутского чиновника, в семье которого жил некоторое время Ал. Бестужев. Киренский, видимо, заметно отличался от обычного чинов­ничества тягой к просвещению и культуре: он интересовался литературой, научной работой, особенно его привлекала ботаника. В письме к Елене Ал. Бестужевой он писал: «Люблю науки, но не умею их понимать и в припадке восторженности я часто с прискорбием говорю себе: „зачем я неученый44, но от меня ли это зависело...», и т. д. (А р х. Бест., № 5585, л. 70). О смерти Н. Бестужева существует еще заметка И.О.Лернера («Былое», 1925, V), не вносящая, однако, никаких новых данных в сооб­щение Мих. Бестужева.

    175     (х). «Vivos voco» — живых зову; так декабристы именовали, кандалы.

    176     (г). О получении журналов и газет сообщает также Басаргин. Он же приводит и крайне любопытное описание порядка пользования. «Все это мы читали с жадностию, — пишет он, — тем более, что тогдашние события в Европе и в самой России, когда сделалось польское восстание, не могли не интересовать нас. При чтении журналов и газет введен был порядок, по которому каждый пользовался ими в очередь, — и это на­блюдалось с большой стр^гостию и правильностию. На прочтение га­зеты полагалось два часа, а для журнала — два и три дня. Сторожа наши беспрестанно разносили их из номера в номер с листом, где отмечалось каждым из нас время получения и отправки» (Басаргин, стр. 158). Приводимый им список короче списка Бестужева, но, вместе с тем, со­держит несколько дополнений. О русских газетах и журналах он так же, как и Мих. Бестужев, говорит, что получались «почти все».

    Кроме журналов и газет, декабристы получали в большом количе­стве книги, из которых потом составились прекрасные библиотеки. Та­кие библиотеки были у Волконского, Трубецкого, Никиты Муравьева, Лунина. Эти библиотеки затем еще более увеличились на поселении^ Библиотеки Волконского и Трубецкого позже были пожертвованы вла­дельцами в библиотеку Восточно-Сибирекого отдела Русского Географи­ческого общества и погибли во время иркутского пожара в 1879 г.; библиотека Лунина частично сохранилась в составе библиотеки Иркут­ского Государственного университета, куда перешла из библиотеки мест­ной духовной семинарии (В. Манассеин. Библиотека Лунина. М., 1929).

    183 (х). Селенгинск основан в 1666 г. и был в свое время значитель­ным административным и торговым центром, но скоро утратил свое зна­чение. После пребывания в нем декабристов все более и более терял свое значение и в качестве заштатного городка использовался правительством как место поселения политических ссыльных. Один из них так описывает город в 80-е годы: это — «совсем заброшенный городок. Большинство*


    домов наглухо заколочено, жители разбрелись по другим городам» (П. Торгаше в. Сибирские воспоминания. «Гол. мин.», 1914, XI, стр. 137). В 1927 г. в нем было всего 500 чел. жителей, занимавшихся сельским хозяйством, огородничеством, скотоводством, извозом и сплавом дров. Новая эра в жизни города (ныне Ново-Селенгинск) началась в годы сталинских пятилеток. В настоящее время он входит в состав Бурят-Монгольской АССР и является центром Селенгинского аймака. В нем имеется средняя школа, больница, аймачная библиотека, дом культуры, издается газета «Красная Селенга»; аймак покрыт сетью машинно-тракторных станций, пущены моторно-ремонтный, рыбный и сульфатный заводы и проведена электрификация района. По плану последней пятилетки в Селенгинском аймаке создается сеть зооветери­нарных учреждений, организованы племенные молочно-товарные фермы и развернуты большие ирригационные работы. В Ново-Селенгйнске> имеется улица имени Бестужевых.

    Характеристика местного населения, которую дает в этом очерке М. Бестужев, — очень односторонняя, но она относится не к сибир­скому крестьянству, как полагали некоторые критики, а вызвана на­блюдениями над городским мещанством. Горбачевский упрекал Бестуже­вых, что они в селенгинских условиях отдалились от подлинных народ­ных масс. «Как мне тоже жаль что вы приковали себя к этой скале Селенгинской. Разве вы жили и живете между народом? Вовсе нет. Не­сколько купцов, казаков и офицеров и чиновников — это не народ. Много через это вы все и всё потеряли» (Горбачевский, стр. 359).

    Н. Бестужев шутливо писал Е. Оболенскому: «Ты не очень изволь издеваться над нами, называя нас горожанами; мы, во-первых, живем не в городе, а в деревне и потому такая же деревенщина, как ты; во-вторых, если бы даже город наш принял нас в свои недра — то разница была бы невелика: здесь все сеют хлеб, жнут, молотят, косят, считают овечек, плодят ягнят и по патриархальному обычаю ложатся спать в 8 часов, как будто в деревне» (ИРЛИ, арх. Е. Оболенского, ф. 606/7, л. 271 об.).

    183 (2). Гусиное озеро — в 15 км от Селенгинска, на пути в Кяхту. Его поверхность — около 400 кв. км, а глубина — до 60 м. Во времена Бестужевых и много позже — источник рыбного промысла населения, в первой половине XIX в. в нем добывалось до 650 тыс. пудов рыбы. О нем подробно рассказывает Н. Бестужев в письме к сестрам от 8 июля 1840 г. (ПисьмаизСибири..., стр. 45). Свое название («Гусиное») озеро получило от обилия на нем множества водяных птиц, в том числе и диких гусей. Бурят-монгольское название: К у лун-нор, что в переводе озна­чает «Большое озеро». Н. Бестужев посвятил Гусиному озеру специаль­ный очерк естественно-исторического и этнографического характера,


    появившийся (без подписи автора) в журнале «Вестник ест. наук» (1854, № 1); перепечатан в посмертном сборнике Н. Бестужева («Рассказы ш повести») и в сборнике «Декабристы в Бурятии» (Верхнеудинск, 1927). Очерк Н. Бестужева принадлежит к числу важнейших явлений сибир­ской краеведческой литературы и к самым крупным произведениям крае­ведческого характера, вышедшим из декабристской среды. В этой статье Н. Бестужев охватывает самые разнообразные стороны научного изуче­ния: географо-геологического, ботанического, зоологического, экономи­ческого; но, главным образом, статья Н. Бестужева имеет значение этнографическое. Это был, по существу, первый обстоятельный очерк, посвященный этнографии и фольклору Бурятского народа. Подробную характеристику этнографической стороны данного очерка см.: М. Аза­довский. Н. Бестужев — этнограф. Иркутск, 1925, отт. из «Сиб. жив. стар.», вып. II. Большой интерес представляют и наблюдения Н. Бесту­жева над социальным бытом бурятского населения; они касаются, главным -образом, экономической задолженности бурят и их постепенного обеднения в связи с рядом неурожаев и падежей скота в Прибайкалье и растущим сосредоточением богатств в руках тайшей и зайсанов. Особенно подробно останавливается Н. Бестужев на обычае калыма, считая его одним из главнейших 'источников экономического разорения бурят. Н. Бестужев •констатирует беспрерывно растущее экономическое влияние богачей и как прямое следствие этого — бесправное положение основной массы бурятского населения; эти наблюдения представляются особенно цен­ными и примечательными на фоне последующей экономической и этно­графической литературы о бурятах, склонной, в большинстве случаев, идеализировать внутриродовые отношения. Другим фактором экономи­ческого и правового порабощения бурятской массы Н. Бестужев считает ламаизм. «Дамское сословие есть язва бурятского племени», — катего­рически заявляет он; отмечает он также и явления гнета бурятской родовой и административной верхушки — тайшей. Поведение послед­них он именует «тиранством».

    В настоящее время «Гусиное озеро» находится на линии ж. д.; на его берегах развернулась каменноугольная промышленность, организован рыбо-консервный завод и пр. Следует подчеркнуть, что указание на залежи каменного угля в этом районе впервые в печати сделано было Н. Бестужевым в той же статье о Гусином озере.

    189 (х). М. Бестужев значительно идеализирует представителей кях- тинской торговой буржуазии. Действительно, кяхтинцы представляли собою самую культурную группу в сибирском купечестве, но в своих Записках» М. Бестужев совершенно не касается другой стороны вопроса, .связанной с методами торговли кяхтинцев и их взаимоотношений с насе­
    лением, которое находилось в полной экономической зависимости от них. Народоволец Торгашев, отбывавший в 80-х годах ссылку в Селенгинске, так характеризовал кяхтинское купечество: «Это был изолированный от остального мира уголок, где
    20 миллионеров жило особой жизнью, имели особое самоуправление и пользовались широкими привилегиями по чайной торговле» («Гол. Мин.», 1914, X, стр. 137). Близкая связь с декабри­стами и более поздними представителями политической ссылки благо­творно отразилась на молодом поколении кяхтинской буржуазии, из рядов которого вышел ряд общественных деятелей. К числу крупнейших кяхтинских семей принадлежала и известная семья Боткиных; о ней М. Бестужев упоминает в одном из писем к родным.

    191      (х). О решении Бестужевых заняться овцеводством и их роли в деле разведения мериносов в Сибири — см. «Письма Бестужевых из Сибири» (Иркутск, 1929). Совместно со Старцевым и Лушниковым Бесту­жевы образовали «Промышленную компанию» для разведения тонко­рунных овец, и, по документам архива Верхнеудинского полицейского управления, В. П. Гирченко установил, что «компания приобрела стадо мериносовых овец в 500 голов. Компании было отведено казной свыше 500 десятин земли в бессрочное и безоброчное пользование, но с обязательством компании в течение первых 20 лет развести по одной овце на десятину» (Декабристы в Бурятии, стр. 4). В. П. Гирченко сообщает и дальнейшую историю этого предприятия: «Начинание Бестужевых не укрепилось, не потому, что местные условия были для него неблагоприятны, а вследствие отсутствия рынка для сбыта продукции тонкорунного овцеводства. Провоз шерсти в Европей­скую Россию обходился очень дорого, а единственная, расположенная не так далеко суконная фабрика — Тельминская, в Иркутском районе, — не имела особых станков для тканья тонкого сукна, изготовляемого из шерсти мериносов. Впрочем, стадо мериносов продолжало существовать в Селецгинском районе до 60-х годов, не принося владельцам никакой прибыли...» (там же).

    191      (2). Руперт был иркутским генерал-губернатором в течение 1837—1847 гг. Во время декабрьских событий 1825 г. он находился непо­средственно в Зимнем Дворце и стал лично известен Николаю. С этого времени и началась его карьера. Николай чрезвычайно благоволил к нему и был даже крестным отцом одного из его сыновей. Руперт был среди тех лиц, кто получил денежные награды в связи с декабрьскими событиями: в ноябре 1826 г. ему было выдано 5000 руб. (Ф. Покров­ский. Расходы государственного казначейства на «декабристов». «Былое», 1925, V, стр. 85). Администратором он оказался весьма негод­ным. Известный сибирский общественный деятель и бытописатель В. И. Вагин, служивший при Руперте в канцелярии генерал-губернатора*
    рассказывает, что первыми его начинаниями были распоряжения: «сши­вать бумаги форменным шелком, выбелить трубы на крышах и уничто­жить веревочки у ставней» (В.
    Вагин. Сороковые годы в Иркутске. «Лит. сборник», изд. «Вост. обозр.», 1888, стр. 256). На основании много численных жалоб и, главным образом, вследствие столкновений Руперта с его же ближайшими помощниками была назначена в 1843 г. сенаторская ревизия под председательством И. Н. Толстого (см. прим. к стр. 193), в результате которой Руперту было предложено подать в отставку.

    Отзыв М. Бестужева о Руперте («простой добряк») не соответствует действительности. М. Бестужеву были неизвестны многие факты дея­тельности Руперта, и, в частности, он неправильно представлял себе отношение Руперта к декабристам. Для суждений о последнем богатый материал дают документы, опубликованные в сб. «Сибирь и декабристы».

    192 (!). Н. Бестужев отнюдь не был только художником-любите­лем; дилетантизм ему был чужд. Он много работал над усвоением техники живописи и много размышлял над вопросами искусства. Сохранился ряд его набросков о свойствах красок; они частично включены в статью М. Ба­рановской (Тр. Гос. Ист. музея, М., 1941, XV, стр. 42). В рассказе «Русские в Париже в 1814 году» свои воззрения на искусство, и в частности на портретную живопись, Н. Бестужев вкладывает в уста одному из персо­нажей рассказа — г-ну Дюбуа («Расск. и пов.», стр. 319—320). В спе­циальной работе о Н. Бестужеве как художнике М. Барановская подчер­кивает, что он был не только выдающимся портретистом и пейзажистом, но и бытописателем: «он зарисовал тюремный и каторжный быт, быт народных масс, — мастеровых, солдат, нищих, — чего в Сибири до него никто не делал» (М. Барановская. Художник-декабрист Н. А. Бестужев. Тр. Гос. Ист. музея, М., 1941, XV, стр. 36). В этой же статье дан список художественных работ, выполненных Н. Бесту­жевым во время его пребывания в Сибири: список включает 147 номеров, но, конечно, не может считаться исчерпывающим; работы Н. Бестужева сохранились в Музее Пушкинского Дома, в рукописном собрании Все­союзной Библиотеки им. Ленина, в Гос. Ист. музее; в Рукоп. отд. ГПБ, в Кяхтинском Музее, в Вост.-Сиб. отд. Рус. Геогр. Общ. в Иркутске, в частных собраниях.

    Решение Н. Бестужева заняться живописью ради заработка вызвало большое волнение в среде декабристов: настолько необычным казался этот поступок. Сведения о его поездках с этой целью в Кяхту и Иркутск очень часто встречаются в письмах; сообщаются даже подробности о его заработке. М. Спиридов пишет Пущину: «Ник. Бестужев приобрел за­служенную искусством славу портретиста. Он ездит в Кяхту и там берет за портрет от 300 до 100 р., так что в течение месяца заработал 1500 р., чем окупил совершенно дом, построенный им в Селенгинске» [см. «До­
    клады Переславль-Залесского научно-просветительного общества (Пе- занпроб), 13. Переславль-Залесский, 1925, стр. 16]. О том же сообщала М. К. Юшневская Пущину из Иркутска: по ее словам, Н. Бе­стужев получил там заказов на 4000 руб. (письмо не опубл. — дан­ный отрывок приведен в кн.: В. Н.
    Соколов. Декабристы в Сибири, стр. 127).

    Своим решением заняться живописью ради заработка Н. Бестужев, в сущности, устанавливал в деле искусства тот же принцип, какой за 20 лет перед тем его брат, А. Бестужев и Рылеев устанавливали в деле литературного труда.

    192 (2). Изабе (Isabey) — известный французский художник, вы­ступавший главным образом как миниатюрист и весьма популярный в России. Изабе эскизно выведен Н. Бестужевым в его рассказе «Рус­ские в Париже в 1814 году». «Тут стоял караул только что утвержденной национальной гвардии, и как эта служба была слишком нова для миро­любивых граждан, то насмешливая молодежь, судя по сравнению, пере­бирала весь фронт, смеючись над неуклюжестью непривычных ратоборцев. Один из офицеров подошел к фронту и вступил в разговор с граждани­ном, который казался ему неловче других под ружьем и с сумою. С злым намерением спросил он его фамилию, но изумление его не имело границ, когда тот подал карточку со своим адресом; это был славный живописец Изабе» («Расск. и пов.», стр. 236). Из русских портретов Изабе известны: портрет Александра I, декабриста С. Волконского и, особенно, знамени­тый портрет Зинаиды Волконской.

    192 (3). Соколов — художник, первый в России портретист- лкварелист. Из его портретов особенно известен портрет генерала Н. Н. Раевского (отца М. Н. Волконской, жены декабриста Волконского); об этом портрете упоминает и М. Бестужев, говоря о его значении в вы­работке портретного искусства Н. Бестужева. Н. Бестужев был лично знаком с П. Соколовым: в письмах к брату Павлу от 25 апр. 1838 г. он спрашивает: «жив ли Петр Федорович Соколов и ведет ли такую разгуль­ную жизнь, как прежде. Это человек с необыкновенным дарованием я вкусом, но ленив часто до небрежности, хотя и в этом случае виден художник с талантом» (А р х. Б е с т., № 5578, л. 96). П. Соколову при­надлежит ряд портретов деятелей Тайных Обществ и их жен, выполнен­ных им до 1825 г., например портрет М. Лунина, М. Н. Волконской с сыном, Александра и Никиты Муравьевых, А. Г. Муравьевой.

    192      (4). В письме к Оболенскому М. Бестужев сообщал: «Брат мой тебе не пишет, потому что уже третий месяц живет в Кяхте. Он принялся, наконец, за ум и пишет там портреты за деньги. Охотников — куча, но времени мало. Там время нипочем и все радушные добряки, но ведут жизнь совершенно материальную. Весь день проходит в еде и питье,
    и это брату так наскучило, что он не знает, как бы оттуда вырваться» (ИРЛИ, ф. 606/7, л. 255).

    192      (5). Персии — иркутский врач, позже занимался золотопро­мышленностью, последние годы жил в Петербурге. Был в дружеских отношениях с многими декабристами и оказывал им крупные услуги; в частности, он был одним из тех, через кого осуществлялась связь декаб­ристов с родными помимо 3-го Отделения. М. Фонвизин в одном из писем к Пущину (от 22 дек. 1839 г.) сообщает о доносе, полученном Тобольским губернатором по поводу писем, доставленных Якушкину Персиным. Зап. Отд. рукоп., III, стр. 26). В бумагах Бестужевых сохра­нился ряд писем Персина к Н. Бестужеву, свидетельствующих о боль­шой их личной дружбе и приязни.

    193      (х). Примечание Е. А. Бестужевой: «Это ошибочно показано: нам в первый раз было повещено, что государь император, по некоторым причинам и для нашей собственной пользы, к отъезду для жительства с братьями не соизволяет. А уже после^рех лет, когда в 1846 году скон­чалась матушка, после тяжкой ее болезни, тогда нарочно поехала я в Петербург и выхлопотала себе и сестрам позволение ехать в Сибирь на добровольное вечное с ними заключение». К этим словам приписка М. Семевского: «Примечания эти написаны Еленой Александровной Бе­стужевой в СПб. вовремя приезда ее из Москвы в 1862 или 1863 году».

    194    (*). Сенаторская ревизия Толстого была вызвана огромною запутанностью в делах и слухами о злоупотреблениях в Управлении Восточной Сибирью. Результатом ее была отставка Руперта, енисейского губернатора Копылова и др. В состав Комиссии Толстого входили В. Д. Философов, И. Д. Булычев и др. Все они перезнакомились или возобновили знакомство с жившими на поселении декабристами и в зна­чительной мере пользовались их указаниями при изучении края. Особенно был им полезен Д. Завалишин, представивший Комиссии ряд записок по различным сторонам местного управления и хозяйства (см. «Мелкие рассказы ^М. М. П о п о в а». («Рус. стар.», 1901, № 3, стр. 641).

    Члены Комиссии посетили в Акатуе Лунина, который писал по этому поводу С. Г. Волконскому: «Визит господ из Комиссии доставил мне- приятное развлечение. У них такой вид, будто они разыгрывают комедию с своими административными, законодательными и филантропическими взглядами. Мы ожидаем приезда кочующего сенатора и примадонны труппы. Эти Комиссии, ненужные, смешные и обременительные для страны, служат доказательством истин, которые провозглашены мною и которых другие делают вид, что не понимают» (С. Я. Гессен и М. Я. Коган. Декабрист М. С. Лунин и его время, стр. 277). И. Н. Толстой и все его братья были очень близки с главными деятелями

    движения. Сам сенатор И. Н. Толстой в до декабрьские дни был дружен с С. П. Трубецким; второй брат — Я. Н. Толстой принадлежал к кружку «Зеленой Лампы», в двадцатых годах уехал за границу, где стал впослед­ствии агентом 3-го Отделения; в имении третьего брата, Н. Н. Толстого, жил по возвращении из Сибири И. Д. Якушкин, когда ему было запре­щено проживать в Москве.

    195      (1). Облик Пятницкого в рассказе М. Бестужева представляется двойственным: с одной стороны, он оказывает ряд существенных услуг декабристам и принимает в своем доме «как родного» Н. Бестужева, с другой — пишет донос на Муравьева-Амурского, в котором обвиняет его в разных послаблениях ссыльным декабристам. По существу, это был типичный карьерист, не пренебрегающий никакими средствами. По отзыву Вагина, он был весьма невежествен; доносы на Мура­вьева обошлись ему очень дорого, так как после них он был совсем’ уволен со службы (В. Вагин. Сороковые годы в Иркутске. «Лит. Сб.» газ. «Вост. обозр.», 1888, стр. 260, 277 и др.; Из воспоминаний М. И. В е н ю к о в а, кн. III. Амстердам, 1895, стр. 204; И. Барсу­ков. Гр. Н. Н. Муравьев-Амурский. М., 1891, стр. 185—188).

    196     (х). Дейхман — горный инженер, автор ряда статей по' горному делу; в 1847 г. был начальником Петровского Завода, а позже Нерчинского горного округа. Дейхман был в дружбе с многими декаб­ристами, проживающими в Забайкалье и Иркутске, — особенно же с Горбачевским, которому оказывал большое содействие и помощь в его предприятиях. Сохранилось письмо его к М. Бестужеву с выражением соболезнования по поводу смерти Н. А. Бестужева (А р х. Бест., № 5586, л. 56). П. И. Першин-Караксарский так характеризует Дейхмана: «Когда Дейхман получил главное начальство над всем Нерчинско-завод- ским горным округом, вскоре после такого бесчеловечного горного на­чальника, каким был Разгильдеев, весь горный мир буквально ожил и впервые познал права и свое человеческое достоинство...» («Ист. вестн.», 1908, XI, стр. 554). За гуманное отношение к политическим ссыльным и, в частности, за покровительство М. И. Михайлову был предан суду и уволен со службы. Знакомство с Дейхманом служило также связью между декабристами и новыми поколениями русских политических ссыль­ных (см. прим. к письму М. Бестужева к М. Семевскому от 28 июня 1862 г.).

    199 (*). М. Бестужев очень снижает размеры их переписки; в ИРЛ И хранятся письма к Бестужевым: Анненкова, Басаргина, Батенкова, Бечасного, Волконского, Горбачевского, Глебова, Зава­лишина, Ивашева, Оболенского, М. Кюхельбекера, Панова, Пущина, Розена, Трубецкого, Фаленберга, Штейнгейля; из писем не-декабристов- наибольший биографический и общественный интерес представляют письма адм. Н. К. Рейнеке, правителя дел Сиб. отд. Рус. Teorpt

    Общ., И. Сельского, доктора Орлова, доктора Персина, А. А. Николь- ского, проф. Д. Василевского, проф. И. И. Свиязева и др. Из писем самих Бестужевых: письма к Пущину, Оболенскому, Волконскому; опубликованы в отрывках письма к Завалишину и нек. др.

    202 (1). Польский художник, о котором пишет М. Бестужев, — Леопольд Немировский из Волыни, бывший студент Виленского универ­ситета. В сибирской ссылке был дважды: один раз в 1831 г., второй — в связи с делом Конарского (1839). Историк польской ссылки в Сибири Яник называет его «самым лучшим рисовальщиком и живописцем» среди всех остальных художников из среды польской ссылки (М. J ani к. Dzieje Polak.w na Syberyi. Krak., 1928, стр. 290). По свидетельству Гиллера, «помимо рисунков, сделанных для Комиссии, он составил еще большой альбом для себя; многие из зарисованных им пейзажей позже •он перерисовал маслом. К сожалению, все это погибло на родине худож­ника во время пожара». — «Немировского, — пишет Яник, — привлекала красота Байкала, так же как английского живописца Аткинсона и рус­ского — Смирнова» (там же, стр. 291), — эти байкальские пейзажи, видимо, также погибли. Гиллер подтверждает рассказ Бестужева о бес­совестной эксплоатации художника членом Комиссии Булычевым (Гил­мер пишет Балышев, а Яник — Балычев), который издал прекрасный альбом его рисунков под своим именем и нигде не упомянул о настоящем их авторе (И. Б улычев. Альбом путешествия по Восточной Сибири. 1856). Немировский был знаком и с другими декабристами и писал с них портреты — в частности, с семьи Волконских. Подобно его картинам погиб также и его «Дневник путешествия» на Дальний Восток (J a n i к, ук. соч., стр. 202).

    202 (2) Об альбомах Борисова см. примечание к стр. 305.

    204 (г). Этот рассказ был началом печатных публикаций мемуар­ных рассказов М. Бестужева. Напечатан в «Русском слове» (1860, № 12), с подзаголовком: «Из воспоминаний его брата». Рукописи не сохрани- .лось. (Автографы «Мелких заметок» — А р х. Бест., № 5571). В жур­нальном тексте датировано: Селенгинск, 1860. Сентября 10.

    214 (х). М. Бестужев называет здесь популярные театральные пред­ставления того времени: «Волшебная флейта» Моцарта, «Днепровская русалка» Генслера и «Князь-невидимка» или «Личарда-волшебник» — волшебно-комическая опера в 4 действиях, музыка Кавоса, перевод Лифанова; находилась в репертуаре русского' театра с середины XVIII в. и до 20-х годов XIX в. включительно. 10 февр. 1825 г. А. Бесту­жев писал в своем дневнике: «Был в русском театре. Это — гадость; давали ,, Невидимку-» (Пам. дек., 1, стр. 63).

    222      (х). Эта дуэль, о которой глухо рассказывает М. Бестужев, •состоялась 21 февр. 1824 г. Он не совсем точно излагает дело и не назы­
    вает имени противника Рылеева, которым был прапорщик л.-гв. финл. полка, кн. К. Я. Шаховской. Причины этой дуэли подробно изложены в письме А. Бестужева к Я. Толстому в Париж: «Рылеев десять дней тому назад дрался на дуэли с князем Ш<аховским>, офицером Финлянд­ской гвардии. Кн. Ш<аховской> свел связь с побочною сестрою Рылеева, у него воспитанною, и, что всего хуже, осмелился надписывать к ней письма на имя Рылеевой. Сначала он, было, отказался, но когда Рылеев плюнул ему в лицо — он решился. Стрелялись без барьера. С первого выстрела Рылееву пробило [не разобр.] навылет, но он хотел драться до повалу — и поверите ли, что на трех разах оба раза пули встречали пистолет противника, мы развели их» («Рус. стар.», 1889, XI, стр. 375— 376). О том же в весьма ироническом и насмешливом тоне писал 7 марта

    1824   г. в Москву И. И. Дмитриеву А. Е. Измайлов («Рус. арх.», 1871, стр. 983—984). Короткая запись об этом событии находится в «Па­мятной книжке» А. Бестужева на 1824 г. (П а м. дек., I, стр. 64). Позже, на Кавказе, А. Бестужеву пришлось дружески встретиться с кн. Шаховским, о чем он сообщал брату Павлу («Отеч. зап.», 1860, т. 131, стр. 56).

    223     (1). А. Бестужев был убит 7 июня 1837 г. при занятии мыса Адлера; он сам вызвался принять участие в атакующем отряде. При отступлении был тяжело ранен, не смог уйти и был изрублен горцами. Смерть А. Бестужева вызвала ряд легенд о его переходе к горцам: обзор и анализ этих рассказов сделан М. П. Алексеевым в «Этюдах о Марлин- ском» (Иркутск, 1929, стр. 25—31). Несмотря на явную неправдоподоб­ность этой легенды, она упорно держалась в обществе, находя широкое отражение в литературе. Многие мемуаристы и исследователи полагают, что в решении А. Бестужева итти на опасный приступ следует видеть акт своеобразного самоубийства; так думает и М. П. Алексеев, который прямо писал: «это было замаскированное самоубийство» (ук. соч., стр. 25); возможность такой версии допускалась и в комментариях к изд. 1931 г. Действительно, письма А. Бестужева 1826—1837 гг. полны грустных предчувствий и сознания полной беспросветности в будущем. Косвен­ным подтверждением может служить и факт завещания, которое он соста­вил перед самым выступлением в поход.

    Однако достаточных данных для утверждения о намеренном само­убийстве не имеется. Составление завещания перед экспедицией никак не может служить убедительным доводом: А. Бестужев вполне сознавал опасность предстоящей военной операции, и было вполне естественно позаботиться о завещании, тем более, что вскоре предстоял выход на посе­ление братьев, судьбу которых, главным образом, должно было устроить данное завещание; мрачные же настроения, встречающиеся в письмах А. Бестужева этого периода, вполне понятны в связи с условиями его
    жизни последних лет; кроме того аналогичные мрачные настроения и предчувствия встречаются и в письмах более ранних лет.

    Биографы Бестужева-Марлинского совершают большую ошибку,. считая его последнюю экспедицию каким-то исключительным явлением. Наоборот, аналогичные факты встречаются на всем протяжении его боевой жизни на Кавказе. В. Потто рассказывает о поведении

    А.  Бестужева во время боев против Кази-Муллы в 1831 г. «С нашей сто­роны происходили частые вылазки, и на всех без исключения видели Бестужева, всегда с ружьем в руках и неизменною трубкой во рту. Но еще чаще он выходил из города... Однажды он спустился со стены по веревке, чтоб осмотреть подкопы» (В. Потто. А. Марлинский. «Кавказ», 1897, № 322), см. также сводку биографических известий о пребывании

    А.   Бестужева на Кавказе в работах: В. Васильев. Бестужев- Марлинский на Кавказе. Краснодар, 1939; А. Попов. Русские писатели на Кавказе, вып. I. Баку, 1949.

    Это неизменное желание участвовать в наиболее опасных предпри­ятиях объясняется его решением: или погибнуть, или выдающейся храб­ростью добиться награды и повышения, чтоб затем иметь возможность приступить к хлопотам об освобождении от ставшей для него тягостной* военной службы. Характерно в этом отношении «полное отчаяния» обращение к гр. Воронцову (от 5 декабря 1836 г.) с просьбой перевести его из гарнизона, где он «осужден тлеть без случаев к отличиям... в какой-либо полк, в рядах которого можно положить голову с честью» («Декабристы», стр. 94), см. также письмо к Воронцову, опубликован­ное в ж. «Звезда», 1931, III.

    На всех декабристов, как находящихся в казематах, таки на посе­лении, смерть А. Бестужева произвела огромное впечатление. Штейн— гейль писал М. Бестужеву: «Александра — для нас, Марлинского — для русских не стало. Горько, Михайло!» (А р х. Б е с т., № 5569, л. 172).

    Особенно тяжело пережили эту утрату М. и Н. Бестужевы: к этому году относятся два письма М. и Н. Бестужевых к родным, присланные с оказией, т. е. минуя 3-е Отделение; в них оба брата делятся’ своими переживаниями по поводу смерти А. Бестужева. Письмо Н. Бесту­жева очень ярко изображает и отношение ссыльных декабристов к лите­ратурной деятельности А. Бестужева: «...смерть доброго нашего Але­ксандра,— писал Н. Бестужев, — потрясла нас чрезвычайно... Мы гру­стили крепко — у Мишеля заболели от слез глаза, — все наши товарищи приняли участие, как будто каждому он был родной. И в самом деле, все, кто только знал его, любили, как родного; сверх того, его поведе­ние, его жизнь, действия и известность в литературе считались между нами всеми будто собственностью каждого; будто составляли радость.. и гордость каждого из нас без исключения» (Статьи и письма..., стр. 260);

    другое письмо Н. Бестужева к матери, посвященное смерти А. Бесту­жева (датировано 31 августа 1837 г.), опубликовано в «Рус. обозр.», 1894, X, стр. 834.

    224 (г). Весь этот цикл сообщений М. Бестужева написан как при­мечания к биографическому очерку Н. Бестужева, составленному М. Семевским. Написанная им статья была составлена почти целиком на основании материалов, сообщенных и присланных Мих. и Ел. Бесту­жевыми. Статья не была пропущена цензурой как «апология Н. Бесту­жева и лиц, участвовавших в заговоре 1825 года». Тем не менее Семев­ский упорно продолжал собирать материал. Первоначальный текст он отправил в Селенгинск к М. Бестужеву, который прислал в ответ довольно объемистую тетрадь примечаний, обильно использованных Семевским в новой редакции биографии Н. Бестужева, доведенной до 1825 г. и опубликованной в журнале «Заря» (1869, VII). Текст-био­графии Н. Бестужева (не разрешенный цензурой) хранится в ИРЛ И {А р х. Бест., № 5569); на последней странице М. Семевский пере­писал постановление Главного управления цензуры и сделал еще следую­щую пометку: «Примечания синим карандашом сделаны В. И. Штейн- гейлем, а черты всех цветов и карандашей принадлежат церберам все­российской цензуры четырех инстанций: обыкновенного цензора, пред­седателя комитета, члена Главного Управления и его помо цника. Вот какая пышная была процессия при вторичном погребении Н. А. Бесту­жева». Автографы «Примечаний» М. Бестужева — в той же тетради: А р х. Бест., № 5569; в полном виде впервые были воспроизведены в изд. 1931 г.

    224      (2). Курсивом набрано содержание замечаний М. И. Семев­ского, вызвавших примечания М. А. Бестужева.

    229     (х). Рассказы о невероятной силе Лукина сообщил и Лорер («Рассказы и воспоминания Н. И. Лорера», «Рус. арх.», 1872, стр. 2261— 2267), перепечатано под заглавием: «Лейб-кучер Илья Байков» (Лорер, стр. 362—366).

    230      (2). О Гамалее и других учителях Н. Бестужева — см. далее письмо последнего к адмиралу М. Ф. Рейнеке (наст, изд., стр. 506— 520).

    234      f1). Василевский был преподавателем русского языка и мифо­логии в Академии художеств; в 1819 г. совершил поездку за границу, по возвращении из которой был назначен профессором Московского университета по кафедре политического и народного права. Лекции его представляли собой компилятивное изложение западноевропейских посо­бий, но лектор он был незаурядный и в ряду современных ему профес­соров считался одним из лучших. В числе его слушателей был известный журналист А. А. Краевский, который в беседе с М. И. Семевским отме­
    чал его благотворное влияние на студентов широтой своих интересов: в свои лекции он вводил и философию, и историю, и подробности загра­ничного быта, и пр. Сохранились письма В. к Н. А. Бестужеву из-за границы, в которых он делится своими впечатлениями от Западной Европы и сообщает, что познакомился с многими писателями и учеными, в том числе с Шеллингом, Гереном, Сегюром, Буттервеком, д’Арлин- куром и др. Узнав, что Н. Бестужев начал писать работу по истории рус­ского флота, давал ему ряд советов, в частности, советовал предвари­тельно вчитаться в классические труды историков Фукидида, Тацита, Тита Ливия и упрекал его в недостаточном знакомстве с этими писа-^ телями.

    В связи с архивными изысканиями Н. Бестужева советовал по­искать, «не затевал ли чего Петр Великий на Амуре» (А р х. Б ест., № 5585, л. 21). Очень интересно одно из позднейших писем, адресован­ных уже на поселение, которое приводим полностью:

    «Малоярославец И июля 1847. Сегодня минет 28 лет тому, как я про­стился с тобою в С.-Петербурге и отправился в иностранные государства для моего образования; с тех пор мы уже не виделись, теперь пишу к тебе из Малоярославца и прощаюсь с тобою в сем городе на этой бумаге; неда­леко от сего города (Тарутин) Бородино и все места, ознаменованные вели­кими событиями 1812 года... Я их посещал и всегда посещаю с благогове­нием, воскресившим в памяти моей тех великих людей нашего отечества, коих прах тлеет в земле. Сердечно желаю, чтоб благоухание отечест­венных событий, одушевляющее перо, которым нишу, коснулось твоих чувств, если они еще не умерли для всего долговечного в России.

    «Удивительное дело! Я провожал с тобою в могилу гроб родителя твоего в С.-Петербурге, где он и познакомил меня с тобою перед глазами Ник. Ник. Новосильцова в доме А-ра Серг. Строганова, когда я был еще студентом, а ты только что кончил курс наук в Морском корпусе; а с сестрицами твоими я проводил гроб матушки твоей в Москве. Но кто и где наши гробы будет провожать в могилу, к которой уже при­ближаюсь. Желаю тебе долголетия. Твой Д. Василевский» (там же, л. 28).

    236 (х). Поездка в Свеаборг была в 1812 г. Морской кадетский'кор­пус был эвакуирован в Свеаборг на время войны. М. Бестужеву тогда было не 10 лет, как он ошибочно пишет, но 12.

    23S   (*). О взаимоотношениях Греча с Бестужевыми см. прим. к стр. 263.

    239 (*). Трудно переводимая игра слов, основанная на сходном звучании слов: resonnement (отзвук, резонанс) и raisonnement (рассу­ждение, размышление, способность рассуждать); resonner (отражать звук, давать эхо) и raisonner (рассуждать): «Слышите, сударыня, при­
    ближаясь к Англии, даже русские пушки рассуждают
    (raisonnent). — „Дай Бог, чтоб это рассуждение (это эхо) принесло пользу моей приемной родине“>>.

    241       (х). Альманах «Полярная звезда» занимает совершенно исклю­чительное место в истории русской литературы первой четверти XIX в., между тем значение его до сих пор еще не освещено в должной степени. Обычно все ссылаются на сообщение Е. Оболенского, который подчер­кивал «коммерческую» нель этого издания. Цель издателей состояла в том, — сообщает Оболенский, — «чтобы дать вознаграждение труду литературному более существенное, нежели то, которое получали до того времени люди, посвятившие себя занятиям умственным... Предприятие удалось... Все литераторы того времени согласились получить вознагра­ждение за статьи, отданные в альманах; в том числе находился и А. С. Пушкин. „Полярная звезда1’ имела огромный успех и вознаградила изда­телей не только за первоначальные издержки, но доставила им чистой прибыли от 1500 р. до 2000 р.» (Общ. движен., стр. 242). Основы­ваясь на этом сообщении, историки русской литературы отмечали огром­ную роль альманаха в истории литературного труда в России. До «Поляр­ной звезды» — да и позже — издатели выпрашивали у авторов их про­изведения, считая прибыль за издание своим естественным вознагражде­нием за потраченный труд по сбору литературных произведений, печатанию их, распространению и т. д. По большей части, не платили гонорара сотрудникам и журналы. Рылеев и А. Бестужев резко порвали с установившейся традицией и поставили вопрос о гонораре на обще­ственную почву, тем самым резко ударив по весьма распространенному в литературно-дворянской среде предрассудку о недопустимости полу­чения гонорара за литературный труд.

    Но за этой, весьма, конечно, существенной стороной упускается другая — чисто идейная. Альманах Бестужева и Рылеева был первой попыткой создания специального издания, которое могло бы служить объединением всего прогрессивного фронта русской литературы. До этого времени и Рылеев и А. Бестужев безуспешно хлопотали об издании своих журналов: Рылеев хотел издавать журнал «Невский зритель»;

    A.     Бестужев — «Зимцерлу» («Рус. стар.», 1900, VIII, стр. 391—393); объединенное издание альманаха явилось для них разрешением упорно волновавшей их задачи. Кроме самих редакторов, в альманахе приняли участие А. Пушкин. И. Крылов, В. Жуковский, П. Вяземский, И. Козлов, А. Грибоедов, Е. Баратынский, А. Дельвиг, Н. Языков,

    B.    Кюхельбекер, Ф. Глинка, А. Корнилович. Таким образом значитель­ная часть лиц, принявших участие в трех книжках альманаха (1823—

    1825      гг.), являлась членами Тайного Общества, — остальные же почти все, за немногим исключением, принадлежали к так
    -называемому декабристскому окружению, как, например, Языков, Дельвиг и др. Это значение альманаха превосходно понял Герцен^ назвавший его именем свои сборники вольной печати и подчеркивая их идейную преемственность от декабристов. Декабристский характер ^Полярной звезды» учитывало и правительство, строго преследуя чте­ние и распространение книжек альманаха. Первая книжка альманаха открылась статьей А. Бестужева «Взгляд на старую и новую словесность в России», которая привлекла всеобщее внимание и считалась выраже­нием взглядов на литературу наиболее прогрессивной группы литерато­ров. Из опубликованной В. Е. Якушкиным переписки различных писа­телей с А. Бестужевым видно, как восторженно был встречен альманах прогрессивными писателями и какую роль отводили они ему в литера­турно-общественной жизни страны («Рус. стар.», 1888, XI—XII). Лорер вспоминал позже, что «„Полярная звезда“ была видна на всех столах кабинетов столицы»
    (Лорер, стр. 67). Следует отметить, что и та сто­рона, которую принято именовать в данном случае «коммерческой», также имела более широкое значение и связйна с общественными воззрениями декабристов. Последних очень интересовали вопросы, связанные с про­блемами организации труда технической интеллигенции (см. трактат Н. Бестужева «О свободе торговли», показания Каховского и др.).

    М. Бестужев совершенно правильно излагает историю альманаха на 1826 г., который издатели решили назвать «Звездочкой» (М. Бестужев ошибочно пишет: «Полярная звездочка»). Причины перемены названия не выяснены. К моменту восстания альманах был уже почти готов, но, конечно, не мог увидеть света; сохранились корректурные листы, по которым текст «Звездочки» был опубликован («Рус. стар.», 1883, VII, стр. 43—100).

    242 (х). И в данном случае, как в основном рассказе, М. Бестужев забывает упомянуть, что этот обед не имел узко семейного харак-. тера, но был использован в организационных целях при подготовке восстания (см. стр. 611 и 661).

    242     (2). Точки — в подлиннике.

    243      (х). Эти противоречия в рассказах М. Бестужева и его сестры так и остаются невыясненными. Ло, во всяком случае, М. Бестужев оши­бается, утверждая, что сестры Бестужевы «не свиделись» только с братом Александром.

    243      (2). Стерн принадлежит к числу любимейших писателей рус­ской передовой интеллигенции двадцатых годов XIX в. В сочинениях и письмах декабристов очень часто встречаются образы и цитаты из про­изведений Стерна. М. И. Муравьев-Апостол писал: «Из всех писателей, которых я читал в своей жизни, больше всего благодарности я питаю, бесспорно, к Стерну. Я себя чувствовал более склонным к добру каждый
    раз, что оставлял его. Он меня сопровождал всюду... Он понял значе­ние чувства, и это было в век, когда чувство поднимали на смех» {М.
    Муравьев-Апостол, стр. 15).

    Стерном увлекался Спиридов и переводил его «Самобеседование» {Восст. д е к., V, стр. 136, 148). Особенно же любил и ценил Стерна Н. Бестужев. По собственному его признанию, «он не расставался с Стерном». Из Стерна взят эпиграф к повести «Русские в Париже». Рас­сказ «Шлиссельбургская станция» весь насыщен Стерном: с книжкой Стерна рассказчик едет в путь; Стерна читает и рассказывает «милая путешественница»; стерновская страница является решающим моментом в принятом рассказчиком решении остаться на всю жизнь одиноким.

    Представители реакционного западноевропейского романтизма, а за ними и вся буржуазная литература, ставили «в центр своего внима­ния слабые черты мировоззрения и художественной манеры Стерна», — справедливо отмечает автор предисловия к новейшему русскому изданию одного из главнейших его романов (Лоренс Стерн. Жизнь и мне­ния Тристрама Шенди. М.—Л., 1949, стр. XIV); так трактовался Стерн и формалистической критикой двадцатых годов нашего века (напр.:

    В.  Шкловский. Стерн. 1920). Такому пониманию были органически чужды декабристы, подчеркивая и углубляя в его творчестве ноты про­теста против современной ему* действительности и светлые гуманисти­ческие мотивы.

    244        (х). Об эпизоде с картами упоминают и Якушкин и Греч. Якуш­кин рассказывает: «После трапезы начался допрос, и так как Бестужев во многом не сознавался, то г<енерал> л<ейтенант> Левашев пошел доло­жить об этом императору, который вслед за тем вышел сам к Бестужеву с его портфелем в руках и, вынув из портфеля две колоды карт, подал их Бестужеву как улику его преступных сношений по Тайному Обще­ству. Бестужев объяснил его величеству, что эта колода карт не имела никакого другого назначения, как служить забавой старушке, его матери, любившей раскладывать пасьянс. Затем государь показал Бестужеву эаписку, в которой было сказано о посылке двух колод карт, и требовал, чтобы он назвал того, кто писал эту записку. Бестужев сказал, что ' записку эту писала дама, имя которой он не почитает себя обязанным объявить при допросе» (Я к у ш к и н, стр. 166—167). Это же обстоя­тельство упоминает и Н. И. Греч, ошибочно считающий, что карты были присланы уже в крепость. Дама, приславшая карты, —[очевидно, Л. И. Степовая. Неизвестно, подвергали ли ее действительно допросу, скорее всего — нет. По крайней мере, в деле Н. А. Бестужева нет об этом ника­ких упоминаний.

    246 (]). В статье о Н. Бестужеве Семевский, из цензурных опасе­ний, о многом говорил очень глухо и иносказательно. Так, например,

    48     Воспоминания Бестужевых

    он писал, что Бестужевы «отправлялись на прогулку» на Кавказ, что должно было намекать на их ссылку, и т. п. Слова в тексте о Петре Бесту­жеве на самом деле означали, что спасение им великого князя Михаила Павловича в день 14 декабря помогло родным определить сумасшедшего брата в больницу для умалишенных.

    248     (*). В данном случае М. Бестужев очень сгущает краски^ что у -него проявляется почти во всех его рассказах о пребывании в Читинской тюрьме. В действительности, уже в Чите начался высо­кий темп умственной жизни заключенных.

    249     (1). С помощью Н. Бестужева и Торсона в Петровском Заводе была организована Арсеньевым небольшая гранильная фабрика, но она существовала лишь до смерти Лепарского.

    250     (!). Это многозначительное сообщение М. Бестужева не сле­дует понимать, как это делали некоторые биографы, в том числе и Семев­ский, как указание на изобретательско-технические работы Н. Бесту­жева, — очевидно, здесь намек на планы последнего составить историю движения и подготовительные к ней работы.

    252    f1). Что касается несостоявшегося брака Н. Бестужева в Сибири, то речь идет о француженке, вдове, m-me Antoine, гувернантке в семье начальника штаба иркутского военного округа, генерала Кукеля. Она просила согласия на свой брак у сына, жившего в Париже, но тог отсоветовал. M-me Antoine подолгу гостила в Селенгинске. В архиве' Бестужевых (№ 5576, л. 32) сохранился черновик письма Н. Бестужева к m-me Antoine (на французском языке), из которого видно, что приезд ее в Селенгинск считался одно время уже вполне решенным делом; сохра­нилось также ее письмо (написанное уже после смерти Н. Бе­стужева) к М. Бестужеву, в котором она называет его своим-, «милым другом» и «братом». В 1860-х годах она вернулась во Фран­цию.

    253    (г). Все ответы данного раздела напечатаны в «Русской старине»,* 1881, XI; ответ № 1 был впервые опубликован в изд. 1931 г. Автограф всех И ответов: А р х. Б е с т., № 5571.

    254    (1). Никаких сведений о цензурных репрессиях по отношению к «СПб. журналу» и о запрещении его не известно. Вероятно, М. Бесту­жев ошибается в данном случае. См. выше, стр. 598.

    255    (!). Примечание В. И. Штейнгейля: «За что же?». Все приме­чания Штейнгейля к этим ответам, как эти, так и последующие, отно^ сятся к 1862 г.

    256 (*). Примечание В. И. Штейнгейля: «Вот этот же самый П о— б р е и н, в мое время состоя при Суркове, учителе геодезии, казался смещным и ничего ровно не значущим, а у Мишеля — уже примерным- и уважительным! И какая завидная похвала!».


    256     (2). Примечание В. И. Штейнгейля: «В мое время говорили^ с нумерации».

    260     i1). М. Бестужев недостаточно четко освещает в данном слу­чае принципиальную сторону дела. Вследствие некоторых неясностей, изложения можно сделать невольный вывод, что в решении Торсона стать членом Тайного Общества и вступить на путь революции главными причинами было оскорбленное самолюбие и служебная неудача. В дей­ствительности же Торсоном руководили более глубокие принципиальные основания. Вопрос шел о самом остром для него и его друзей — пере- довых моряков — деле реорганизации русского флота и борьбы со сковывавшей его развитие и боеспособность бюрократической рути­ной. Торсон принадлежал к числу замечательнейших деятелей русского флота как прекрасный боевой офицер, теоретик и практический работа ник. Он принимал участие в боевых действиях русского флота в 1808 и 1809 гг. (во время войны с Швецией) и в 1812 г., также в знаменитой антарктической экспедиции Беллинсгаузена 1819—1821 гг. После воз­вращения из последней он и приступил как адъютант начальника мор­ского штаба к практической работе jio реорганизации флота, о чем подробно рассказывает М. Бестужев.

    Крайне неудовлетворительное состояние флота глубоко волновало передовых моряков и было одной из существенных причин, приведших многих из них в Тайное Общество. Оно же было исходной причиной всех действий и планов Торсона. Он был одержим идеей реформы флота, пол­ного его переоборудования и организации на новых началах морского* дела; он стремился доказать на деле, как можно добиться большой эко­номии при снаряжении кораблей, чтоб сбереженные суммы направить- на дальнейшее улучшение флота, и т. д. Поэтому составление новых штатов, над которыми Торсон и М. Бестужев с таким увлечением рабо­тали, представлялось делом огромной принципиальной важности. Све­дение же всего огромного труда, потраченного Торсоном, к поводу для создания карьеры адмиралтейских чиновников наглядно обнаружило в глазах Торсона всю бесплодность каких-либо реформаторских попыток при существующем режиме, и это обусловило его решение стать членом Тайного Общества. В Тайном Обществе Торсон принял участие в раз­работке проектов Конституции. Ему принадлежит критическое «Рас­суждение» по поводу проекта конституции Никиты Муравьева (см. сб. «Декабристы», изд. «Прибой», стр. 88—100; более исправно перепеч. в моногр. Н. Дружинина, стр. 346—355).

    Торсон являлся представителем наиболее умеренной части, он был поклонником английской конституции, настаивал на двухпалатной системе, был против республики, выдвигая идею выборного монарха- Верхняя палата должна состоять из членов, избираемых пожизненно.

    Вместе с тем он категорически возражал против всякого имуществен­ного ценза, которого требовал Н. Муравьев. Основным в проекте Тор­сона было стремление дать дорогу представителям незнатной и несостоя­тельной интеллигенции, оправдывающей свое право на участие в госу­дарственной жизни исключительно своими дарованиями. Отсюда и сама верхняя палата мыслилась ему в каких-то лишенных конкретных очер­таний формах: нечто среднее между верховным законодательным учре­ждением и какой-то «Академией наук и добродетелей». В нее должны были войти не только люди, обладающие каким-либо цензом, но и «люди известные», обладающие «умом, добродетелями, опытностью и любовию к отечеству»; само избрание в нее должно явиться, по мысли Торсона, «лавровым венком для граждан отличных добродетелей»: «она, не изменясь по воле богачей наемными голосами, не вместит и не потер­пит в сонме своем невежд и тогда только будет твердым оплотом между деспотизма и своевольства» (Дружинин, стр. 347—349). Как убе­жденный конституционалист он был противником крайних мер и в показаниях своих, вероятно, вполне искренне высказывал опасения по поводу возможных «ужасов» революции (Восст. дек., I, стр. 194—195).

    Вопросы устройства и реорганизации флота продолжали неизменно занимать Торсона и после ареста. Его соображениями был заинтере­сован сам Николай. Сохранилось его распоряжение о разрешении Тор­сону писать в Петропавловской крепости о различных сведениях «каса­тельно флота». Штейнгейль же прямо утверждает, что Торсон предста­вил Николаю «все недостатки и злоупотребления по флоту» (Общ. д в и ж., стр. 454). О его казематских проектах рассказывает М. Бесту­жев, но эти его письма и записки не обнаружены.

    По отбытии каторги Торсон сначала жил в Акше, а потом перевелся в Селенгинск, куда, исключительно ради него, выпросились позже и Бестужевы. На поселении Торсон увлекся идеей механизации сель­ского хозяйства, о чем подробно и рассказывает М. Бестужев в данном ответе; более подробно рассказывают об этом оба брата в письмах к родным (Письма из Сибири, стр. 21, 95—98). Ценнейшими документами, раскрывающими эту сторону его деятельности, служат его письма к Нико­лаю Бестужеву, опубликованные в сб. «Декабристы в Бурятии» (стр. 31— 40). Замечательно, что все свои опыты по постройке разного рода машин он связывает исключительно с желанием работать для блага местного населения (там же, стр. 33). Он изобретал молотильную машину, машину для резки соломы, особенно необходимую, по его мысли, ибо она «в здеш­нем крае должна быть основанием хозяйства». Данные письма являются вообще одним из интереснейших документов для изучения истории сель­ского хозяйства в Восточной Сибири, а также истории практической
    деятельности декабристов в Сибири и учета их вклада в ее изучение. '’Само собой разумеется, что в условиях разрозненного мелкого сель­ского хозяйства опыт Торсона был обречен на неудачу, — он же, не умея еще понять исторической неизбежности краха своих опытов, очень тяжело переносил эти неудачи, что привело его к тяжелой болезни и ран­ней смерти. Специальной монографии о Торсоне не существует, — наи­более полная сводка биографических данных о нем дана в книге

    С.  Штрайха «Моряки-декабристы» (М., 1946).

    261     (г). Об этом эпизоде Н. Бестужев дважды упоминает в своих записных книжках: «Перебраться на другую квартиру. Нахимов»; оче­видно он сам хотел описать данный случай. Нахимовых было пять братьев: Павел (знаменитый впоследствии адмирал, герой Севастополь­ской обороны), Иван, Николай, Сергей и Платон. Одним из сожителей Н. Бестужева был Платон Нахимов, впоследствии известный инспектор Московского университета, о котором сохранилось огромное количество различных рассказов и анекдотов; о нем с глубоким уважением вспо­минал позже Герцен (Герцен, т. X, стр. 175); он же изображен Писемским в романе «Взбаломученное море».

    Имя другого брата, жившего вместе с Н. Бестужевым, не уста­новлено, — во всяком случае, это не был будущий адмирал, так как такой факт М. Бестужев не преминул бы отметить, тем более, что он сам был очень дружен с последним: после смерти Нахимова, Корнилова и Истомина он писал адм. М. Ф. Рейнеке: «Россия потеряла трех героев, черноморские моряки — трех славных адмиралов, Вы — одного из друзей, а я — двух товарищей моей юности (т. е. Нахимова и Корнилова)». См. сб. «Адмирал Нахимов»^ (Военмориздат, 1945, стр. 196).

    262     (!). В данном случае в изложение М. Бестужева вкралась какая-то неточность.

    Предполагавшаяся экспедиция Макарова на корабле «Суворов» должна была состояться в 1813 г., но в 1815 г. отправилась кругосветная экспедиция на корабле «Рюрик», под начальством капи­тана О. Е. Коцебу. В архиве Бестужевых сохранился черновик письма, адресованного Н. Бестужевым Коцебу, из которого видно, что он пред­полагал принять участие в данной экспедиции (полностью опубликовано в изд. 1931 г., стр. 309—310). Эта экспедиция была снаряжена на сред­ства государственного канцлера Н. П. Румянцева и принадлежит к числу самых выдающихся русских кругосветных экспедиций. Описание ее, составленное самим Коцебу, вышло в 1821—1823 гг.: «Путешествие в Южный океан и в Берингов пролив для отыскания Северо-восточного морского прохода, предпринятое в 1815, 1816, 1817 и 1818 годах, ижди­вением е. с. госп. госуд. канцлера, гр. Н. П. Румянцева, на корабле
    „Рюрике
    44 под начальством флота-лейтенанта Коцебу» в СПб., 1821—1823; переиздано (с сокращениями и редакторской правкой стиля Коцебу) в 1948 г. (О. Коцебу. Путешествия вокруг света. Изд. 2, Географ- гиз, М., 1948). Как установил по архивным материалам Ю. Давыдов, с этой экспедицией связывались и секретные дипломатические цели: установление дипломатических и торговых сношений с Японией («Сов. книга», 1948, № 10, стр. 34—37).

    В экспедиции Коцебу, между прочим, принял участие в качестве натуралиста немецкий поэт и естествоиспытатель Адальберт Шамиссо, впоследствии автор поэмы об Александре Бестужеве (см.: М. Азадов­ский. Поэма Шамиссо о декабристе А. Бестужеве. — «Сиб. Огни», 1926, №3; М. Алексеев. Немецкая поэма о декабристе. — Сб. «Бунт декабристов», JL, 1925).

    262      (2). Литературное общество — «Общество соревнователей про­свещения и благотворения», или, иначе, «СПб. Вольное Общество люби­телей российской словесности» — было основано в январе 1816 г. Одним из его основателей был А. Боровков, впоследствии правитель дел След­ственной комиссии к составитель «Алфавита декабристов»; в дальней­шем крупную роль играл в нем Ф. Глинка. В числе членов были: Рылеев, Корнилович, Кюхельбекер, Грибоедов, Гнедич, Сухоруков, А. и Н. Бестужевы; среди членов-корреспондентов — Торсон и М. Новиков. В течение долгого времени «Вольное Общество» рассматривалось лишь как литературная организация, и его история не связывалась с судь­бами декабристского движения. Как указывает В. Г. Базанов, впервые правильная постановка вопроса была сделана Ю. Г. Оксманом, выска­завшим предположение о прямой связи Общества с декабристскими орга­низациями. «СПб. Вольное Общество» являлось, подобно йзвестной «Зеленой Лампе» и «Военному обществу при Штабе Гвардейского Кор­пуса», одним из периферийных органов Союза Благоденствия, преду­смотренных определенными параграфами его устава (Базанов, стр. 138); см. также: Б. С. М е й л а х. Пушкин и русский романтизм. Л., 1937. Базанов так определяет политическое значение Вольного Об­щества: «Вольное Общество, провозглашенное в 1818 году „ученой республикой44, являлось литературным плацдармом декабристов: оно сыграло выдающуюся роль в подготовке декабристских кадров. В 1821 г. „ученая республика44 приняла на себя функции распущенного Союза Благоденствия по отрасли просвещения, изящной словесности и ученых упражнений. Из филиала „С. Б.44 оно превратилось в литературную организацию, где руководящую роль заняли К. Рылеев и А. Бестужев» (Базанов, стр. 323). Очень видную роль играл в Обществе и Н. Бе­стужев. М. Бестужев ошибается, относя начало участия Н. Бестужева в Обществе лишь к 1823 г. Поданным, приводимым в книге В. Г. База­
    нова, он был выбран 31 мая $21 г. (почти на год ранее Рылеева) и <очень скоро занял в Обществе заметное место. В 1822 г. он был избрав членом «Цензурного комитета» (т. е. редакционной коллегии) Общества; эти обязанности он исполнял и в 1824—1825 гг. В 1825 г. был цензором прозы, т. е. главным редактором прозаических произведений, и канди­датом в помощники президента. Неоднократно выступал Н. Бестужев в заседаниях Общества с чтением своих литературных произведений и исторических работ.

    263 (г). Известные реакционные деятели, издатели «Северной пчелы», рептильные журналисты Греч и Булгарин в двадцатые годы, до 14 декабря, поддерживали тесные связи с прогрессивными писате­лями. Руководимый Гречем «Сын отечества» был одним из печатных орга­нов декабризма, так же как и журнал Булгарина. Булгарин и Греч бывали у Рылеева, как, в свою очередь, многие прогрессивные писатели, в том числе Бестужевы, Рылеев и др., бывали у Греча и Булгарина. Булгарин был у Рылеева накануне самого 14 декабря. Известны при­ятельские отношения его с Грибоедовым, которыми он кичился впослед­ствии всю жизнь. Но, вместе с тем, Булгарин никогда не пользовался уважением среди этих кругов, и отзыв М. Бестужева о нем как о «бала­ганном фигляре» не является ретроспективным, но, несомненно, отра­жает тогдашнее отношение. Упоминая о частом посещении А. Бесту­жевым Булгарина «вовсе не ради милых глазок последнего», М. Бесту­жев имеет в виду, конечно, весьма популярную в литературной среде того времени Леночку, жившую тогда у Булгарина и ставшую позже его женой; в мемуарной литературе о ней сохранилось большое коли­чество рассказов, вполне оправдывающих прозрачный намек М. Бесту­жева. В одном из писем 1835 г. Александр Бестужев писал с Кавказа брату Павлу: «К Гречу сходи и поклонись от меня... К Булгарину тоже, если он в Питере. На кого похожи малютки Лены? Скажи ей, что я знаю это» («Отеч. зап.», 1860, т. 130, стр. 346). Ранние письма А. Бестужева к Булгарину (1821) свидетельствуют о довольно тесной приязни. Он име­нует его в них другом, делится с ним своими восторгами при знакомстве с польской литературой, рассказывает о своих похождениях, и т. д. («Рус. стар.», 1901, № 2, стр. 392—404).

    Н. Бестужев так вспоминал о своем знакомстве с Булгариным (в письме к брату Павлу от б февраля 1840 г.): «Булгарина я любил, как собеседника; часто с ним бранивался за дурные его наклонности в жур­налистике и некоторых частных сношениях с людьми; некоторые ста­тейки его хвалил, но, вообще, дух его сочинений решительно мне не нравился...» (Письма из Сибири, стр. 30). О характере шх взаимоотношений довольно ясно свидетельствует его письмо: Булгарину (додекабрьского периода), содержащее очень холодную
    и резкую отповедь («Рус. стар.», 1904», № 2, стр. 405). Любопытно,, что крайне сдержанный в своих показаниях, особенно в назывании каких- либо имен, Н. Бестужев в первом же своем показании назвал Булгарина- как одного из наиболее частых посетителей Рылеева
    (Восст. дек., II, стр. 60). Это Н. Бестужев делал, конечно, для того, чтобы замаски­ровать политический характер сборищ у Рылеева или демонстрировать- свою недостаточную осведомленность.

    Более тесные отношения у Н. и М. Бестужевых были с Гречем, зна­комство с которым началось, как это видно из рассказа М. Бестужева и что подтверждает в своих «Записках» Греч, еще в 1817 г., во время совместного путешествия на пароходе «Не тронь меня». В журнале Греча* «Сын отечества» Н. Бестужев поместил несколько своих статей и пере­водов. В письме (6 февр. 1840 г.) Н. Бестужев вспоминал о крупной услуге, оказанной им Гречу (совместно с другими писателями — зна­комыми Греча) при составлении последним своей «Грамматики»: «у него’ <Греча> как не у коренного русского, — писал Н. Бестужев, — встре­чаются ложные понятия о законах русского языка и ложные правила,, ни на чем кроме его собственного воззрения не основанные. Он хотел ввести в свою грамматику, как правило, выговор петербургский, — мы, несколько человек, удержали его от этого, представя, что времен­ный выговор, который есть не что иное, как злоупотребление языка, может перемениться, что московский житель, житель Архангельска или Нова-города с большим правом могут присваивать себе правильность русского выговора и, следовательно: сколько будет писателей грамматик, столько и будет выговоров. Что же станется с нашим прекрасным рус­ским языком?...» (Письма из Сибири, стр. 30). В своих «Запи­сках» Греч большое внимание уделил братьям Бестужевым и, несмотря на свою ненависть к декабристам, дал очень сочувственные отзывы- об Александре и особенно о Николае Бестужевых.

    В 30-е годы А. Бестужев возобновил сношения с Гречем и Булга­риным (письма к ним —см.: «Рус. стар.», 1901, 2, стр. 392—394, и «Ле­тописи», стр. 72—75) и деятельно сотрудничал в их изданиях, — но это объясняется чисто деловыми соображениями. Из восстановленных

    В.   Н. Орловым пропусков в печатных публикациях писем А. Бестужева к Нолевым отчетливо вырисовывается подлинное отношение последнего- к Булгарину и Гречу, которых он расценивает как жалких литератур­ных торгашей, у которых «душа повита на гривеннике». «По радости,, с какой печатают они в Пчеле историю Видоков — досмотрщиков, не­мудрено угадать в них химическое сродство с этими наростами полити­ческого тела» («Лит. Совр.», 1934, I, стр. 141—142).

    263      (2). Речь идет о жене писателя А. О. Воейкова, Александре* Андреевне Воейковой (урожденной Протасовой), — известной в литера­
    туре как «Светлана» Жуковского и как литературный адресат многих посланий поэта Языкова. Салон А. А. Воейковой был очень популярен: в литературных кругах 20-х годов: ее посещали Жуковский, Баратын­ский, А. Тургенев и др. Однако отношение современников к ней было неровное, наряду с восторженными и идеализирующими отзывами о ней сохранились и совершенно противоположные, как, например, отзыв Пушкина (см.:
    Н.В. Соловьев. История одной жизни. А. А. Воейкова. П., 1915, а также комментарии М. Азадовскогок собранию сти­хотворений Н. Языкова: изд. «Academia», JI., 1935 и «Библиотека поэта», JI., 1948). В бумагах самой Воейковой — ни в ее дневнике, ни в переписке — нет никаких следов знакомства ее с Н. Бестужевым. Быть может, М. Бестужев спутал в данном случае Н. Бестужева братом Александром, который, действительно, бывал у Воейковой не только в Петербурге, но и в Дерпте, где в то время ее муж был профес­сором университета (Пам. дек., I, стр. 20 и 24).

    263     (3). Знакомство Н. Бестужева с Батенковым состоялось, веро­ятно, еще во время их совместного пребывания в масонской ложе «Избранного Михаила». Тесное сближение их произошло в 1824—1825 гг., когда они начали вновь встречаться на обедах у директора Рос.-Ам. компании Прокофьева, а затем бывая друг у друга. Тогда же Батенков сблизился и с А. Бестужевым, — и постепенно .оба брата вовлекли его* в круг интересов Тайного Общества, хотя формально он, видимо, к нему не принадлежал. В дни, предшествующие восстанию, он часто бывал у Рылеева, приняв участие в ряде ответственных совещаний, — в част­ности и в том знаменательном разговоре накануне присяги Констан­тину, который Н. Бестужев называет «началом всех последующих дей­ствий». Как политический мыслитель он являлся представителем уме­ренных кругов Общества и был сторонником конституционного правле­ния, хотя и признавал необходимость революционного переворота. Декабристами Батенков намечался в правители дел ^временного прави­тельства. Через Батенкова же поддерживалась связь декабристов со< Сперанским, осуществление которой возложено было на Н. Бестужева. Об отношении Сперанского к заговору см. интересные соображения М. В. Нечкиной («Истор. Записки», т. 27, стр. 113).

    Батенков не был отправлен вместе с другими декабристами в Сибирь, но был заключен в Петропавловскую крепость, в которой провел 20 лет. Причины такой меры до сих пор не установлены документально, их не знало даже и 3-е Отделение (Б. Модзалевский. Декабрист Батен­ков. «Рус. истор. журнал», 1918, V); все имеющиеся догадки и объясне­ния, в том числе и самого Батенкова, — явно несостоятельны и произ­вольны. Очень интересную гипотезу выдвинулА. Сабуров, считавший, что заключение Батенкова в крепости вызвано происками Сперанского, опа­
    савшегося, чтоб Батенков в общении с другими осужденными не раскрыл каких-либо фактов, могущих скомпрометировать самого Сперанского («П
    исьма Батенкова. . .», стр. 47). С. Я. Гессен считал причиной заключения Батенкова в крепости личное раздражение на него Николая, причины которого остались неизвестны (А. Предтеченс к"и й. Ле­топись Петропавловской крепости. 1932, стр. 54). В дополнение к сообра­жениям А. Сабурова небезинтересно привести отзыв о Сперанском М. И. Муравьева-Апостола, сохранившийся в записи Семевского: «Хитрость Сперанского. Это был человек без души» (А р х. Бест., № 5569, л. 203).

    После освобождения из Петропавловской крепости и по приезде •в Сибирь Батенков возобновил переписку с Н. Бестужевым, — одно из писем к нему опубликовано в «Русской старине», 1889, VIII; пол­ностью их переписка еще не опубликована.

    264      (1). М. Бестужев не совсем точно приводит заглавие повести Hi Бестужева: правильное заглавие ее — «Русские в Париже в 1814 году»; издана посмертно в книге: «Рассказы'и повести старого моряка». В при­мечании Н. Бестужев писал: «В предлагаемом здесь рассказе все слова и все действия исторических лиц исторически верны и все анекдоты, о них помещенные, — справедливы. Повествователь только связал част­ные случаи и дал возможное единство». Повесть построена на рассказе Лорера о своем пребывании в Париже. В образе главного героя повести, Глинского, Н. Бестужев сохранил весьма многие черты характера и био­графии Лорера; очень подробно и точно воспроизведены им по рассказу Лорера и отдельные моменты пребывания русских войск в Париже в 1814 г. Лорер позже и сам записал свой рассказ, опубликовав его под заглавием «Из воспоминаний русского офицера» (частично) в «Рус. беседе» (1857, III и 1860, I); перепечатано в последнем издании «Запи­сок» Лорера, под ред. М. В. Нечкиной (стр. 318—362). Таким образом, чи­татели ознакомились почти одновременно и с первоисточником и с его переработкой, — впрочем, рассказ Лорера ни в коем случае не является какой-либо сухой записью пережитого, но представляет собою в полном смысле слова литературное произведение. Сопоставление обоих рас­сказов позволяет констатировать действительную близость повество­вания Н. Бестужева к рассказу, послужившему для него источником. Основная тенденция повести Н. Бестужева отчетливо подчеркнута загла­вием «Русские в Париже»: это глубоко патриотическое изображение столкновения молодой русской культуры со старейшей культурой Запад­ной Европы, — столкновения, в котором победителем оказывается моло­дой русский офицер, покоряющий запасом чистых нравственных сил, нетронутой свежести, душевного благородства и гордый сознанием мис­сии освобождения Европы. Вместе с тем этот рассказ — апологетиче­ское изображение русской передовой военной интеллигенции, из рядов
    которой образовался впоследствии основной состав деятелей Тайных Обществ и участников декабрьского восстания. Что касается другой струи в рассказе Н. Бестужева, которую М. Бестужев связывает с именем Аврамова, то она представлена, главным образом, в эпизодических сце­нах — в описании лагеря и, возможно, *в описаниях уличных сцен Парижа. На построение повести оказала несомненное влияние и близ­кая по теме повесть Марлинского «Лейтенант Белозор».

    Об этой повести М. Бестужев упоминает и в ответе на вопрос о по­зволении печатать свои сочинения; в нем он указывает, что повесть эта была уже закончена во время пребывания в Петровском Заводе, но сам Н. Бестужев в письме к сестре из Селенгинска говорит о ней лишь как о начатой, но еще не оконченной («Письма из Сибири», стр. 59: письмо от 9 окт. 1840 г.).

    264     (2). Примечание В. И. Штейнгейля: «Едва ли это верно. Сибирь велика и в набожных недостатка нет».

    265     (*). Куломзин — племянник Лепарского, сын его сестры, при­везенный им с собою в Петровский Завод. К характеристике М. Бесту­жева можно присоединить еще аналогичный отзыв Завалишина («Запи­ски», стр. 277); там же — общий отзыв о тюремной администрации Петровского Завода, «обкрадывающей и казну и декабристов».

    265 (2). Примечание В. И. Штейнгейля: «Вообще, я сожалею, что Мишель это написал: с одной стороны — мелочь, с другой — оскорбле­ние. Ильинский много служил нам».

    265     (3). Примечание В. И. Штейнгейля: «у самой княгини Вол­конской глаза черны, как черная смородина».

    266     (х). В подлиннике данное место читается: «Променял медицину на философию и медицину», что является явной опиской.

    266     (2). Примечание В. И. Штейнгейля: «Не знаю подобного слу­чая, разве после».

    267     (*). Примечание В. И. Штейнгейля: «это и я сказал».

    Нижнеудинский исправник Лоскутов принадлежал к главным спо­движникам иркутского губернатора Трескина и прославился как жесто­кий и беспощадный деспот и взяточник, невероятно угнетавший насе­ление (В. Вагин. Исторические сведения о деятельности Сперанского в Сибири, т. I—II. 1885). Увольнение и арест Лоскутова было одним из первых мероприятий Сперанского в Восточной Сибири. Поэтому отзыв Бестужева несколько неожидан и навеян, по всей вероятности, одно­сторонними сообщениями о нем местных старожилов, главным образом, из крупнокупеческих слоев, ценивших в Лоскутове действительно энер­гичное искоренение разбоя в границах его уезда.

    Отзыв Бестужева и Штейнгейля о административной деятельности Лоскутова разделяли также Басаргин («Записки», стр. 180) и Розен

    («Записки», стр. 186). Однако данное мнение разделялось не всеми дека­бристами. Возражая Розену, Свистунов характеризовал Лоскутова как своего рода сибирского Аракчеева: «Правда, что он ввел в этих поселе­ниях дисциплину, не уступающую в строгости военной, но избави нас бог от порядка, добытого жестокими мерами...» (В ос п. и рассказы, II, стр. 289). Очень возможно, что некоторые из декабристов, писавших о Лоскутове, не всегда были хорошо осведомлены о его дея­тельности, так, например, тот же Розен относил деятельность Лоскутова ко времени царствования Екатерины и Павла. Впрочем, это замечание не может относиться к Штейнгейлю, прекрасно осведомленному в истории Сибири. Ошибочно изображает М. Бестужев и деятельность Трескина.

    268     (*). Примечание В. И. Штейнгейля: «Мишелю, благородному душою, и в голову не пришло, что это может показаться хвастов­ством».

    269     (-1). Примечание В. И. Штейнгейля: «И теперь еще только* к 78-му ближусь».

    269     (2). Примечание В. И. Штейнгейля: «Он говорит по воображе­нию».

    270     (!). Примечание В. И. Штейнгейля: «Была!».

    271     (х). Примечание В. И. Штейнгейля: «Жаль, что не означил, о ком речь».

    271 (2). В Архангельске в то время предполагалось развить боль­шое строительство торгового флота; кроме того, был поставлен вопрос о создании там военного порта. Н. Каллистов так пишет в своем истори­ческом очерке об Архангельске: «Отдаленность от Петербурга и вытекаю­щая отсюда трудность контроля создали из него один из непригляд­нейших очагов портовых злоупотреблений» («Ист. армии и флота», т. IX, стр. 71). Бестужев ничего не говорит об этой стороне дела, но, видимо, эти архангельские впечатления были одной из побудительных причин его совместной работы с Торсоном по оздоровлению флота.

    273 (х). Примечание В. И. Штейнгейля: «Лишнее».

    282 i1). Подробное описание «сидеек» сделано Н. Бестужевым в специальной статье под заглавием «Новоизобретенный в Сибири эки­паж» и опубликовано (под псевдонимом «Сибирский житель») в «Трудах Вольно-экон. общ.», 1853, № 2, отд. III, стр. 102—108; статья/была снабжена пятью чертежами; см. также: «Дек. j> в Бурятии», 1927, стр. 9—18.

    Помимо «сидеек», с именем Бестужевых связано еще одно,важное изобретение, имевшее большое значение в практической жизни: это — так называемая «бестужевская печь», сконструированная Н. Бестужевым. Но рассказу С. Максимова, изобретателем руководило «желание удеше­вить кладку печей и сократить расход на топливо»... «Когда с этой печьн>

    ознакомили известного специалиста этого дела, а также изобретателя своей печи, архитектора — профессора Горного института И. И. Свия- зева, он был поражен находчивостью Бестужева и практичностью его изобретения» («Наблюдатель», 1883, III, стр. 110—111). Переписка Н. Бестужева со Свиязевым по поводу этого изобретения сохранилась и находится в ИРЛ И (А р х. Бест., № 5585).

    284       (1). М. Бестужев не совсем точно сообщает хронологию пер­вых произведений Александра Бестужева; ту же ошибку повторяет и составитель «Библиографии декабристов» Н. М. Ченцов, считая первым печатным произведением А. Бестужева критическую статью о «Липецких водах» Шаховского (Ченцов, стр. 302). Однако этой статье уже пред­шествовал ряд его выступлений в печати. Первое литературное произ­ведение А. Бестужева, появившееся в печати, был перевод «Оды о нави­гации» Лагарпа (А. Бестужев озаглавил ее «Дух бури»), помещенный в августовской книжке журнала «Сын отечества» за 1818 г. (ч. 47, № 31). К тому же 1818 г. относится и помещенная также в «Сыне отечества» (ч. 48, № 38) его переводная статья «О нынешнем нравственном и физи­ческом состоянии лифляндских и эстляндских крестьян» — отрывок из 3-го тома книги графа де-Брея «Essai critique sur l’histoire de la Livo- nie» etc., 1807. Этот перевод очень важен для истории духовного роста Александра Бестужева, так как обнаруживает большую общественную чуткость молодого писателя. Ливонская тематика была очень популярна в русской литературе двадцатых годов, причем это вовсе не являлось каким-либо литературно-экзотическим увлечением, как склонно было истолковывать досоветское литературоведение, но выражало огромный общественный интерес к социально-экономическому быту прибалтий­ских губерний, в связи с обостренным положением в них вопроса о кре­постном праве и начавшейся в начале XIX в. реформаторской деятель­ности правительства. Экономически эти реформы привели к почти пол­ному обезземеливанию крестьянства и укреплению экономической мощи баронства, но в то же время они внесли существенные изменения в пра­вовое положение крестьянина, так как значительно ограничивали поме­щичье своеволье. Все это очень волновало передовую русскую мысль, и в первую очередь деятелей Тайного Общества. А. Бестужев "еще не при­надлежал к нему, но находился вполне в круге его интересов. Харак­терно и то заглавие, которое он дал своей статье, заменив им нейтраль­ное заглавие книги де-Брея и подчеркнув, что именно стоит в центре ого внимания. В. В. С и п о в с к и й в статье «Из прошлого русской литературы» приводит весьма интересные данные по истории рижской цензуры, из которых видно, что очень много книг было запрещено в это время в России вследствие изображения тяжелого положения крестьян в Лифляндской губернии («Рус. стар.», 1899, № 5). Этот интерес к
    ливонской тематике нашел отражение и в беллетристике А. Бестужева («Поездка в Ревель», 1821; «Замок Эйзен», 1826).

    Широкая же литературная известность А. Бестужева началась дей­ствительно со статьи о «Липецких водах», и в этом отношении М. Бесту­жев прав, начиная с нее историю литературной карьеры своего брата. Весьма характерен и выбор темы первой критической статьи А. Бесту­жева. Комедия Шаховского «Липецкие воды» была острым выступлением реакционного отряда писателей, группировавшихся в «Беседе люби­телей русского слова», против «Арзамасцев», главным образом, против Жуковского, весьма прозрачно выведенного в комедии под фамилией Фиалкина («балладник Фиалкин»). Бестужев не принадлежал к «Арза­масу», но выступил на стороне его, дав резкий отрицательный отзыв о комедии.

    285      (1). О рассказе «Отчего я не женат» («Шлиссельбургская стан­ция») — см. подробнее: стр. 623—631. На вопрос Семевского о героине по­вести М. Бестужев не дал прямого ответа, но из текста, как и из некоторых отдельных замечаний его, можно понять, что здесь дан художественный портрет Л. Степовой. Одним намеком (знакомство с очерком «Об удоволь­ствиях на море») автор рассказа очень искусно указывает на принадлеж­ность героини его рассказа к среде морского общества. Отношения Н. Бе­стужева и Л. Степовой были очень глубокими и не носили свойственного тому времени характера легкомысленной связи. Воззрения Н. Бестужева на любовь и женщину носили возвышенный характер и исходили из со­знания серьезной ответственности мужчины перед любящей женщиной. Сохранилось замечательное письмо Н. Бестужева (1816—1817 г.), адре- еованное Александру Бестужеву, в котором он, отвечая на какие-то упреки младшего брата, поучает его: «Честный человек, идучи по пути жизни, покоряется необходимости, сужденной человеку: любит и любит искренно. Не основывая своих домогательств на бесчестных правилах искать единого удовлетворения, не заботясь о следствиях и оставя то‘, что связь сия делает его в свое время счастливейшим человеком, он пола­гает оную нужною для сердца, потому что без оной человек сиротеет, так сказать, в мире, что в оной чувства его самые благороднейшие обра­зуются и находят пищу, что самые его способности возвышаются, сердце удобряется, самая душа приемлет лучшее ^направление»... И далее: «Честный человек, уважая связь свою, уважая предмет оной, уважает сам себя» (Пам. дек., 1, стр. И—12). Среди бумаг Н. Бестужева находится относящаяся к 1814 году тетрадка под заглавием «Есте­ственное право» (А р х. Бес т., № 5586). Одна глава специально посвя­щена вопросу о взаимоотношениях мужчины и женщины; из нее видно, как глубоко и серьезно подходил Н. Бестужев к проблеме брака. Он тре­бовал от мз^жа и жены «взаимной чистоты одного к другому» и катего­
    рически отвергал всякого рода браки «не по любви», а «по соглашению» или «расчету». Браки последнего рода он называл привилегированным распутством (лл. 87—92).

    О характере глубокого чувства к JI. И. Степовой свидетельствует и единственное сохранившееся письмо к ней (точнее, черновик письма, писанного из Голландии): «...я живу, не живя, или — скорее — только существую, счастье мое ушло, и мне не остается ничего кроме воспоми­наний; пусть будет угодно богу, чтобы я смог когда-нибудь осуществить снова это радостное воспоминание. Все, что есть у меня сейчас доро­гого, — это ваш медальон, который я ношу, лента, которую вы мне дали для часов, и я даже нахожу удовольствие, вдыхая еще оставшийся в моем Гнеразобр.] запах ваших духов, и мне кажется, что вы рядом со мной, потому что это ваш любимый запах... Теперь я надеюсь уже скоро уви­дать вас. Может быть, еще три-четыре месяца, и я буду иметь счастье прижать вас к своей груди. Прощайте. Знайте, что я никогда не изменю вам. Прощайте» (Статьи и письма, стр. 298). Создавшееся поло— жение, видимо, доставляло тяжелые страдания обоим. Последний рас­сказ, написанный Н. Бестужевым перед восстанием, посвящен пережива­ниям человека, любившего в молодости женщину, бывшую чужой женой, и оставшегося в старости без собственной семьи (рассказ напечатан в «Сев. цветах» на 1826 г. под заглавием «Трактирная лестница» и под псевдонимом: Алексей Коростылев; в сборнике «Рассказы и повести...» включен под первоначальным заглавием: «Из записок флотского офи­цера». Новое заглавие было дано редакцией альманаха, чтобы тщатель­нее замаскировать имя автора).

    286      (х). Н. Бестужев считал своим прямым долгом сохранить для потомства изображения всех участников декабрьских событий в Петер­бурге и на юге, — для этой цели он еще во время пребывания в Читин­ском каземате начал рисовать акварельные портреты всех своих соузни­ков и, по памяти, портрет Рылеева (карандашом). На связь портрет­ной серии Н. Бестужева с его общими литературными замыслами впервые обращено внимание JI. Лебедевой в диссертации «Литера­турная деятельность Н. А. Бестужева» (1948). Эта серия, в которую входил также и ряд портретов жен декабристов, была увезена в 1857 г. Е. А. Бестужевой в Москву и продана известному купцу-меценату, К. М. Солдатенкову.

    Кроме этой коллекции, Н. Бестужев создал еще коллекцию каран­дашных портретов, являвшуюся в основном копиями с его акварельных портретов. Эта коллекция находилась в Петровском Заводе у Гор­бачевского и после смерти последнего перешла во владение близкого друга семьи Бестужевых, А. М. Лушникова. В 70-х годах с нее, по заказу М. М. Зензинова (московского мецената из нерчинских купцов), были.

    сделаны известным рисовальщиком JI. Пичем копии, изданные в 1906 г. отдельным альбомом («Декабристы. 86 портретов. Пояснительный и био­графический текст П. М. Головачева». Изд. М. М. Зензинова, М., 1906). В середине 80-х годов Лушников отправил из Кяхты свою коллекцию в Петербург, в редакцию «Русской старины», но она не дошла до места назначения и ее дальнейшие судьбы не известны; не сохранились также и подлинные зарисовки Пича. Основная же коллекция акварельных портретов Н. Бестужева, находившаяся у Солдатенкова и считавшаяся утраченной, была обнаружена лишь после Великой Отечественной войны и ныне находится в Москве, в частном собрании И. С. 3 и л ь б е р- штейна (см. его статью «Портретная галлерея декабристов», «Ого­нек», 1950, № 51; в этой статье подробно изложена и история трех кол­лекций портретов Н. Бестужева).

    287     (х). «Плоды тюремной хандры», видимо, затерялись; в бума­гах Семевского, хрянящихся в Пушкинском Доме, этой тетради нет.

    288      (х). Николай Бестужев был членом ложи «Избранного Михаила»: в этой же ложе участвовали оба брата,Кюхельбекеры, Батенков,Ф. Глинка, Новиков (один из замечательнейших деятелей ранней поры Союза Спасе­ния, племянник Н. И. Новикова, умерший до 1825 г.), а также А. Боров­ков и Н. Греч. Свое название ложа получила от имени царя Михаила Федоровича, образ которого декабристы весьма идеализировали, считая его, в отличие от других Романовых, народным избранником. Эта идеали­зация отражена и в сочинении Фонвизина «Обозрение проявлений поли­тической жизни в России» и в думе «Иван Сусанин» Рылеева. Ложа «Избранного Михаила» была единственной, где все заседания и протоколы велись на русском языке. См. «Воспоминания» Е. Ф. Юнге (Изд. «Сфинкс», М., 1914, стр. 115 — Е. Ф. Юнге была дочерью одного из участ­ников ложи, известного художника-медальера, гр. Ф. Толстого). Как установил Н. М. Дружинин, эта ложа была организационно связана с Сою­зом Благоденствия («Уч. Зап. Моск. гор. пед. ин-та», т. II, М., 1941, стр. 64—65; см. также: Базанов, стр. 84).

    289     (1). М. Семевский, со слов Е. А. Бестужевой, так описывал смерть Н. А. Бестужева: «До последней минуты Н. А. был в полной памяти и рассудке. — „Благодарю... благодарю от всего сердца... за заботы... за любовь... прощайте... милые мои сестры... Елена... Маша... Оля... Прощай, добрый друг мой Мишель“...& — «И в "слабом шопоте: „что... наш Севастополь?44 — отлетела душа Н. А. Смерть была так тиха, что присутствующие несколько минут думали, что это con» (А р х. Бест., № 5569).

    290    (*-). О происхождении этих ответов — см. примечание к стр. 51; частично они содержат повторение предыдущих ответов, написанных за 8—9 лет перед тем: таковы, например, рассказы о встрече с Гречем,


    о совместной работе с Торсоном и некоторые другие, встречаются в них и некоторые мелкие противоречия, например, в подробностях рассказа о польском художнике, и т. д. Подлинники данных ответов в Дашковском собрании, а совершенно идентичные беловые копии в бумагах Семевского (А р х. Бест., № 5589 — «Штейнгейль и Одоевский» и № 5588 — все остальные). Текст песни не сохранился ни в Дашковском собрании, ни в беловой копии и воспроизводится по записи Семевского (А р х. Б е с т., № 5569, л. 202).

    292 (1). Еще в Чите возникла мысль о издании литературного аль­манаха под заглавием «Зарница», доход с которого должен был пойти в пользу недостаточных заключенных из среды декабристов. Декабристы рассчитывали в этом отношении на помощь Вяземского, которому послал овои стихи Одоевский с какой-то оказией.

    Декабристы все время вели страстную и настойчивую, но безуспеш­ную борьбу за право печатания. Все их ходатайства о публикации своих произведений встречали неизменный отказ. О политике правительства в этом вопросе наглядно свидетельствует хранящееся в Иркутском архив­ном бюро «Дело о прозаических сочинениях», с перепиской по поводу соответственных ходатайств Торсона, В. Кюхельбекера и Штейнгейля. Особенно характерен случай с Торсоном. Последний упорно и настойчиво работал над вопросами изобретения и распространения машин. Им была написана на эту тему статья, отправленная в письме к сестре. Это письмо было задержано сначала иркутскими властями, а затем, на вторичное ходайство Торсона, пришел отказ от самого Бенкендорфа. Шеф жандармов сопроводил свою резолюцию поучением о задачах декабристов на поселе­нии. Оказывается они должны были «на новом месте» думать и заботиться лишь «о прочном заведении и устройстве сельского своего хозяйства, откуда современем получат для себя выгодную пользу» (С и б. и де­кабристы, стр. 108). Особенно настойчиво и страстно боррлся за возможность печататься В. Кюхельбекер. В ответ Бенкендорф неизменно писал: «считаю неудобным дозволять государственным преступникам посылать свои сочинения для напечатания в журналах, ибо сие поставит их в сношения, не соответственные их положению» (там же). Совершенно исключительно по силе отчаяния, трагизма и полно собственного достоин­ства письмо В. Кюхельбекера Жуковскому, написанное им за два месяца до смерти: «Говорю с поэтом, и, сверх того, полуумирающий приобретает право говорить без больших церемоний. Я чувствую, знаю, я убежден совершенно точно так же, как убежден в своем существовании, что Россия не десятками может противопоставить европейцам писателей, равных мне по воображению, по творческой силе, по учености и разнообразию сочинений. Простите мне, добрейший мой наставник и первый руково­дитель на поприще поэзии, эту мою гордую выходку. Но, право, сердце

    49     Воспоминания Бестужевых

    кровью заливается, если подумаешь, что все, мною созданное, вместе со мною погибнет, как звук пустой, как ничтожный отголосок» («Рус. арх.», 1872, № 5, стр. 1007).

    Многие декабристы готовили к печати переводы различных сочинений, видя в этом один из источников существования (Бригген, П. Борисов, П. Бобрищев-Пушкин, Шимков и др.), но реализовать в печати ничего не удалось. Единственный декабрист, которому было разрешено печататься,— был А. Бестужев-Марлинский. Тем не менее, изредка произведения ссыль­ных декабристов проникали (без подписи) в печать, иногда доставляя крупные неприятности редакторш: так был опубликован ряд стихотворе­ний Одоевского, Чижова, исторические повести и роман Корниловича, поэма Кюхельбекера «Ижорский», издание которой сумел организовать Пушкин, и нек. др. Появление в «Моск. телегр.» (1832) поэмы Н. Чижова «Нуча» повело к крупным неприятностям для автора и редактора. В начале 50-х годов стали появляться в печати — под псевдонимами или без под­писи — статьи Н. Бестужева. Данный ответ М. Б. может привести к не­верному заключению, будто напряженная умственная жизнь (усиленное чтение, лекции, концерты и пр.) имела место только в Петровском Заводе. Мих. Бестужев, противопоставляя жизнь в Петровском Заводе пребыва­нию в Чите, не отметил и некоторых положительных сторон последней, на что указано другими мемз^аристами. Литературные вечера и лекции (даже концерты) были уже и в Чите; можно думать, что они начались довольно рано: Фролов и Розен рассказывают о лекциях по русской истории Корниловича, который уже в самом начале 1828 г. был из Читы увезен. О казематском университете подробно рассказывает также Розен (стр. 155, 156, 175), Беляев (стр. 225, 241), Завалишин (стр. 269, 270) и др. М. Бестужев говорит, главным образом, о литературных вечерах, поскольку так формулирован был и вопрос Семевского, но еще большее распространение имели научные чтения: лекции и доклады. Оболенский читал лекции по философии; по русской истории, кроме Корниловича, — Муханов и, видимо, Никита Муравьев; последний так же, как и Репин, читал лекции по военным паукам; Одоевский прочел курс лекций по рус­ской литературе, Спиридов — по истории средних веков, Вольф — по физике, химии и анатомии, Вадковский — по астрономии, Торсон — по механике; он же и М. Кюхельбекер рассказывали о своих кругосветных путешествиях, Пав. Бобрищев-Пушкин читал математику (высшую и прикладную); упоминают также и о чтениях Н. Бестужева, но без точного указания, по какой дисциплине. Кроме того, читались литератур­ные произведения, переводы и пр. С беллетристическими произведениями, помимо М. Бестужева, выступали Одоевский, Муханов, Н. Бестужев п др. Очень распространено было взаимное'обучение, главным образом, в области изучения языков: бр. Бестужевы изучили таким образом испан-


    ский язык; Беляевы — английский, Бечаснов — французский; некото­рые учились польскому языку, латинскому и греческому. Наиболее полно об этой стороне дела рассказывает Завалишин, — однако у негот несомненно, допущен ряд преувеличений, касающихся его собственной роли.

    292    (2). Этот отрывок впервые был напечатан, как уже было ука­зано выше, П. Е. Щеголевым в журнале «Былое» (1907, VIII): самый же текст песни, приписывавшейся Александру Бестужеву, был опубликован в «Собрании стихотворений декабристов» (Лейпциг, 1862)г затем в сборнике «Лютня» (1869), откуда неоднократно перепечатывался. Публикация Щеголева точно установила правильное имя автора «Песни», однако ошибочное приписывание ее А. Бестужеву имело место и в некото­рых позднейших изданиях, в том числе и в изданиях советского вре­мени. М. Бестужев высказывается неопределенно о годе создания этой песни — в 1829 или 1830, но поскольку речь идет о Петровском Заводе, несомненно, что она не могла быть написана ранее 1830 г. Семевский — неизвестно на каком основании — датировал ее 1835 г., (А р х. Бест. № 5569, л. 204-об.), что едва ли правильно.

    Как указывает М. Бестужев, его песня написана как подражание народной песне «Уж как пал туман на сине море...». Последняя была впервые опубликована в «Моск. журнале» Карамзина за 1797 г., октябрь; близкие к ней варианты имеются в песенниках 1780—1791 гг., — они пере­печатаны в изд. А. Соболевского «Великорусские народные песни», т. I (СПб., 1895, стр. 464—468). По семейному преданию,хранящемуся в семье известного деятеля XVIII в. и собирателя песен Н. Ф. Львова, автором этой песни был дед последнего, П. С. Львов. Если это сообщение верно, то его следует понимать лишь как переработку популярной народной песни, — возможно, что П. Львову принадлежит и самый зачин, так как известные позднейшие записи этой песни его не имеют.

    «Песня» М. Бестужева принадлежит к важнейшим памятникам декабристской художественной литературы. «Вольные строфы этого широко впоследствии распространенного произведения очень характерны •для особенностей восприятия Васильковских событий в кругу самих декабристов эпохи первых лет их пребывания на каторге и в ссылке» (Восст. дек., VI, стр. XLVII). Опыты использования народной песни для прославления революционного подвига 1825 г. делали также Одоев­ский и Вадковский (см. «Красн. арх.», т. X, стр. 318—319).

    292     (3). Тютчев — один из деятельнейших участников Общества Соединенных Славян; в истории движения сыграл невольно большую роль, так как именно благодаря ему произошло знакомство руководите­лей Южного Общества со «славянами». Тютчев состоял в списке лиц, готовых «покуситься на жизнь государя», вел энергичную пропаганду
    среди солдат и очень решительно действовал во время восстания черни­говцев (см.:
    М.В.Н ечкина. Общество Соединенных Славян. М., 1927). До увоза в Читу находился вместе с Якушкиным и Ал. Бестужевым в Фортславской крепости и очень тяжело переносил заключение (Якушкин, стр. 109).

    293     (!). Вадковский — один из немногих, принадлежавших и Север­ному и Южному Обществу; в истории движения сыграл невольно роковую роль, так как именно через него проник в Тайное Общество провокатор Шервуд. С Вадковского же и начались аресты на, юге (приказ о его аресте был дан Дибичем уже 9 декабря). Образ Вадковского недостаточно осве­щен в исследовательской литературе, а иногда трактуется весьма пре­вратно. Так, например, публикатор и комментатор переписки Вадков­ского характеризует его как «заурядного» и «не выдающегося» декаб­риста (Декабристы, стр. 197); это глубоко неверно. Вадковский принадлежал к числу выдающихся деятелей, Общества, являясь вырази­телем наиболее последовательно-революционного течения, и отличался суровым, ригористическим характером, приводившим его часто к столкно­вению с товарищами в казематах. Суровая принципиальность Вадков­ского очень отчетливо проявляется и в его письмах (См. «Дека б- р и с т ы>>, стр. 197—229).

    Вадковский обладал несомненными литературными дарованиями и был превосходным музыкантом — скрипачом и композитором. Ему при­надлежит ряд стихотворений, ставших известными лишь в советское время (см. публикацию Е. Е. Якушкина: «Кр. арх.», т. X, стр. 318— 319), и сатирические куплеты (на французском языке), посвященные чле­нам суда над декабристами («Декабристы», под ред. П. Головачева, стр, 4—6). Вадковский же составил со слов участников похода С. Му­равьева исторический очерк «Белая Церковь», являющийся одним из основных источников для изучения Васильковских событий (впервые был опубликован в изд. Герцена «Записки декабристов», вып. 2—3, Лондон, 1863; перепечатан под ред. и с прим. Ю. Г. Оксмана в изд.: «Восп. и расск. деятел. тайных обществ 1820-х годов», т. I, стр. 188—201).

    Характеристику Вадковского как музыканта дает Л. Ф. Львов (Из воспоминаний Л. Ф. Львова. «Рус. арх.», 1885, I—III). Принято относиться с недоверием к этим воспоминаниям, которые, действительно, выделяются своим неприятным, несколько пренебрежительным тоном по отношению к декабристам. Однако сопоставление «Воспоминаний» Львова с письмами Вадковского подтверждает (не касаясь мелких неточ­ностей и ошибок в именах и датах) сообщения Львова. Страстный музы­кант, Львов очень сблизился с Вадковским на почве общих интересов и во многих случаях повторяет его оценки и суждения, но то, что у Вад­ковского истекало из последовательно-принципиальных позиций,


    у Львова представлено в тонах обывательского самодовольства и недо­пустимого и неоправданного превосходства.

    Не сохранилось никаких материалов для суждений о Вадковском как композиторе: ни одно из его музыкальных произведений до нас не дошло. В распоряжении Огарева была лишь его музыка к «Славянским девам». Он так характеризовал ее: «она носит характер романса того времени, с тех пор хотя и осмеянного с ученой точки знатока, но которого задумчивая прелесть, вышедшая из слияния русской песни с европей­ской музыкой, для непредубежденного останется изящной. В мотиве Вадковского есть талант, но в целом выработка — ученическая» (Н. Огарев. Кавказские воды. «Пол. звезда», VI, Лондон, 1861% стр. 351).

    293      (2). Имя С. Муравьева пользовалось среди «южан» таким же обаянием, как имя Рылеева среди «северян»; этот культ разделяли и мно­гие члены Общества Соединенных Славян. Горбачевский хранил у себя щеточку для расчески усов и бакенбардов, оставленную ему Муравье­вым. Эту щеточку у него неоднократно пытались купить и Трубецкой и Поджио, предлагая огромные по тому времени деньги, но получали неизменный отказ.

    295 (х). «Славянские девы» — стихотворение Одоевского, впервые появилось в печати после смерти автора — в журналах «Русская беседа» (1859, IV, стр. 10), затем «Полярная звезда» Герцена (1861); некоторые исследователи видели в этом стихотворении Одоевского предчувствие позднейших идей славянофильства, что совершенно неверно: в данном стихотворении отразились мысли членов Общества Соединенных Славян о славянской взаимности, чем и объясняется большая популярность этого стихотворения на декабристской каторге. Замечательна оценка этого стихотворения, сделанная Огаревым. Он считал его неудачным, но оно «важно для нас, — писал Огарев, — как памятник, как свидетель­ство того, как в этих людях глубоко лежали все зародыши народных стремлений; но и в этой песне, — подчеркивал Огарев, — выразились только заунывный напев русского сердца и тайная вера в племенную будущность, а о прославлении нет и помину» (Н. Огарев. Кавказ­ские воды. «Пол. звезда», кн. VI, Лондон, 1861, стр. 351—352).

    301 (1). Об Одоевском М. Бестужев сообщает скудные сведения, которые мало что прибавляют к облику поэта, как он вырисовывается в других мемуарах и рассказах, — видимо, тесной дружбы между ними не было. В бумагах М. Бестужева обнаружен ряд стихотворений Одоев­ского, из которых некоторые не были известны ранее, например «Стихи на переход из Читы в Петровский Завод»; на основании того же архива окончательно установлена принадлежность Одоевскому стихотворения «При известии о польской революции».

    303 f1). Штейнгейль (иначе и чаще фамилия его пишется Штейн- гель), несмотря на большое различие лет между ним и М. Бестужевым, принадлежал к ближайшим друзьям последнего. Знакомство их состоя­лось, вероятно, еще во время посещений тем и другим квартиры Рылеева, но в тесную дружбу превратилось лишь в казематах. С Ник. Бестужевым у Штейнгейля не сложилось столь же близких дружеских отношений (как писал сам Штейнгейль: «не оказалось химического сродства в наших характерах»).Среди декабристов Штейнгейль был старейшим по возрасту. До 1825 г. он служил во флоте; ряд лет провел в Сибири (в Охотске, Ир­кутске и др. местах), принимал участие в войне 1812 г.; позже служил управляющим канцелярией Московского генерал-губернатора и под давлением некоторых, разоблаченных им как взяточников, лиц должен был выйти в отставку. Штейнгейль получил большую известность в адми­нистративных кругах рядом составленных и представленных им «доклад­ных записок» по весьма актуальным вопросам государственного устрой­ства, — особенно замечательна была записка о наказании кнутом («Нечто о наказаниях»), в которой он доказывал жестокость и бессмысленность этого наказания, и записка об организации городского населения («Неко­торые мысли и замечания относительно законных постановлений о гра­жданственности и купечестве в России»). Последняя записка, однако, не встретила одобрения со стороны Аракчеева, первая же была доло­жена лично Александру I. Однако все попытки покровителей Штейн­гейля привлечь его на службу оказывались безрезультатными вслед­ствие возражений Александра и его брата Константина, в глазах которых Штейнгейль был очень очернен. В 1823 г. познакомился с Рылеевым и был принят в Тайное Общество.

    В Обществе принадлежал к числу наиболее умеренных, что, однако, не помешало ему принять участие в обсуждении самых крайних планов Общества, вплоть до ареста царской фамилии. Очень верно и с художе-' ственной выразительностью показаны противоречия Штейнгейля в книге Н. М. Дружинина, который характеризует Штейнгейля как «мирного сторонника буржуазного прогресса», силою обстоятельств оказавшегося «в недрах революционного Общества» (Н. Дружинин. Декабрист Никита Муравьев. М., 1933, стр. 156). Штейнгейль же составил по пору­чению Рылеева манифест к народу. Из крепости он написал письмо царю, являющееся одним из самых ярких документов, написанных декабристами во время следствия. Это «письмо» представляет собою обстоятельную записку о внутреннем положении России, содержащую беспощадную критику царствования Александра (Общ. движ., стр. 475—492); любопытно также второе его письмо к царю, в котором, обманутый, как и Рылеев, лицемерной игрой Николая в благожелательного монарха-рефор- матора, он советует ему издать немедля манифест с обращением к населе-

    нию о представлении верных и точных сведений о настоящем положении страны. Эти сведения, минуя министров, к которым «ни просвещенная публика ни народ не имеет никакого доверия», должны быть переданы непосредственно самому императору. В случае согласия последнего на эту меру Штейнгейль предлагал даже составить проект такого манифеста (там же, стр. 493—495). На поселении Штейнгейль все более и более отходил от своих революционных настроений и примкнул фактически к правому лагерю, найдя даже возможным сотрудничать в обскурантском органе 1840-х годов, журнале «Маяк». Эти новые настроения Штейнгейля отразились и в его «Записках», опубликованных В. И. Семевским (Общ. движ., стр. 321—474). Следственное дело о Штейнгейле не опубликовано; нет о нем и специальных монографий или исследователь­ских очерков, за исключением предпосланной его «Запискам» краткой статьи В. Семевского (см. также: С. Я. Ш т р а й х. Декабристы-моряки. М., 1948). Дата подарка, упоминаемая М. Бестужевым, явно ошибочна: в 1836 г. Штейнгейль уже был отправлен на поселение. В рукописном отделе Пушкинского Дома хранится ряд писем Штейнгейля к М. Бесту­жеву.

    305 (х). Братья П. и А. Борисовы были основателями и руководи­телями «Общества Соединенных Славян» — самой радикальной и наибо­лее демократической организации среди декабристов. Выделялись они и своим стойким и непримиримым поведением на суде, особенно Андрей Борисов, который прямо заявил судьям: «твердо уверен, что законы ваши неправые; твердость их находится в силе и предрассудках» (Восст. дек., V, стр. 85); о политических позициях Борисовых см.: М. В. Н е ч к и и а. Общество Соединенных Славян. М., 1927. На каторге П. Борисов возглавлял демократический кружок, противостоявший аристократическим «салонам», а также и религиозному кружку (так называемой «конгрегации»), возглавляемому бр. Бобршцевыми-Пуш- киными. Очень сильны были в кружке Борисовых и материалистиче­ские тенденции. Несмотря на свою религиозную настроенность, М. Бесту­жев. был очень близок к этому кружку. Старший брат Андрей, о траги­ческой смерти которого рассказывает М. Бестужев, начал терять рассу­док уже в тюрьме.

    П. Борисов очень много занимался и был одним из самых выдающихся естествоиспытателей среди декабристов; оставшиеся после него сочине­ния поражают своим разнообразием: помимо работ натуралистического характера (большой труд «О муравьях» и др.), среди его бумаг оказались различного рода сочинения и выписки по истории и философии, по архео­логии, большой труд «О преступлениях и наказаниях» и др. (см.: П.Рынд- з ю н с к и й. Декабристы братья Борисовы в годы жизни на поселении. «Тр. Гос. Ист. музея», XV, стр. 5—26). Декабристы очень ценили
    научную деятельность П. И. Борисова. Ник. Бестужев писал сестре(14 дек. 1839 г.): «П. И. Борисов — отличный натуралист и ботаник; я бы желал, чтоб ты видела его собрание бабочек и букашек здешнего Забайкальского края, чтоб ты посмотрела его альбом, в котором нарисованы все цветы и все птички этой стороны»
    (Письма из Сибири, стр. 24). См. также письмо С. Волконского к Пущину о смерти Борисовых (Летописи, стр. 101). М. Бестужев упоминает о каком-то лондонском издании аль­бома Борисовых, но он пока не обнаружен; рассказ же его о рисунках, включенных в атлас Булычева, явно неточен, но альбом, о котором упоми­нал Н. Бестужев в письме к сестре, сохранился и находится в част­ном собрании в Москве.

    308 (1). Никольский, знакомый Н. Бестужева, служивший в то время секретарем Ученого комитета Морского министерства; в литературе известен как участник и сотрудник «Лесного словаря». Никольский был одним из усерднейших корреспондентов Н. Бестужева и оказал ему боль­шое количество услуг по части снабжения книгами, картами и т. п. мате­риалами. Одно из писем А. А. Никольского к Н. Бестужеву опубликовано в сборнике «Декабристы в Бурятии» (1927); письмо это чрезвычайно характерно и для их взаимоотношений и для уяснения научных интересов Н. Бестужева в последующие годы его жизни. Никольский же был свя­зующим звеном между Н. Бестужевым и его старинными знакомыми, занявшими крупные посты в морских и научных кругах: адм. Рейнеке, адм. Рикордом, адм. Анжу и др.

    312      (*). В делах Иркутского архивного бюро, где сосредоточены дела о декабристах, живших в восточной Сибири, этого письма не имеется. Возможно, что это заявление так и не было отослано, а составлялось лишь в назидание городничему. В сборнике «Сибирь и декабристы» опуб­ликовано письмо Бестужевых на имя иркутского ген.-губернатора с хода­тайством о разрешении выезжать для производства покупок в ближай­шие населенные пункты: Верхнеудинск, Кяхту, Петровский Завод (ук. сб., стр. 124—127). В архиве Бестужевых сохранилось письмо Сельского (от 23 сент. 1846 г.), который сообщает им о разрешении Руперта: «Бумага будет написана неточно: отпустить нельзя долее 50 верст, но в ней разре­шается просто, не означая места, куда вы поедете, а местное начальство ни в коем случае не придерется, — об этом будет написано от губерна­тора» (Арх. Бест., № 5584, л. 109). В письме к брату Павлу (от 6 февраля 1840 г.) Н. Бестужев подробно рассказывает, как губительно отражается на их хозяйстве и благосостоянии запрещение дальних поез­док. (Письма из Сибири, стр. 29). Аналогичные жалобы нахо­дятся в письме поселенного в с. Тасеевском б. Енисейской губ. Игель- строма; он пишет Крюкову: «каким образом могу я обрабатывать землю, которая в 20 верстах от селения, когда каждый раз, что мне надобно ехать

    на пашню, я должен посылать за 170 верст испрашивать позволения»* (Д е к. на кат., стр. 293).

    Стеснение в правах передвижения, так же как и запрещение служить в промышленных и частных предприятиях и запрещение печатать свои литературные произведения, было введено только для декабристов, т. е. лишало их прав, которыми пользовались все ссыльные-поселенцы в Сибири. Это мероприятие было очень характерно для мстительной по­литики Николая по отношению к декабристам; о разнообразных стесни­тельных мерах такого рода неоднократно упоминается в мемуарах и письмах; наиболее подробно останавливается на этом вопросе Басар­гин: он подчеркивал, что, с одной стороны, декабристам дозволяется ряд льгот, а с другой, «у них отнимались все те права, которыми поль­зуются вообще ссылаемые в Сибирь», т. е. в том числе и уголовные (Басаргин, стр. 211).

    313      (*). Ошибка: переход из Читы в Петровский Завод состоялся в 1830 г.

    324      (1). Далее М. Бестужев приводит список литературных и науч­ных произведений Н. Бестужева. Список этот очень не полон и в настоя­щее время, после появления труда Ч е н ц о в а, представляется уже совершенно устаревшим, почему он и не перепечатывается в настоя­щем издании. Упоминаемые им рукописи: «О часах» и «Живопись и коммерция» — не сохранились; «О свободе торговли» — напечатано в 1933 г. (С т а т ь и и письма).

    325      f1). «Дневник» этот не является вполне самостоятельным. В основе его — записи Штейнгейля (опубликованы Б. JI. Модзалевским в сб. «Декабристы». Изд. Пушк. Дома, JI., 1025, стр. 128—148). Очевидно, позже М. Бестужев присоединил свои заметки к записям Штейнгейля. Последние приводятся иногда дословно, иногда в более или менее близ­ком пересказе. «Дневник» Штейнгейля, видимо, существовал во многих списках, один из них был в руках С. Максимова, — по крайней мере, описание данного перехода изложено в книге «Сибирь и каторга» все­цело по «Дневнику» Штейнгейля (Максимов, III, стр. 259—263). Фразы, которые являются буквальным воспроизведением записей Штейн­гейля, напечатаны курсивом. Автограф — А р х. Бест., № 5575. Переход из Читы в Петровский завод описывался почти всеми декабрист­скими мемуаристами, касавшимися пребывания в сибирских казематах. О нем упоминают Басаргин (стр. 130—135), Розен (стр. 161—171), Лорер (стр. 151—154), Завалишин (стр. 294—300), Беляев (стр. 233—238), Якуш­кин (стр. 145—150); см. также письмо Розена к Бриггену, в котором он, изображая поэтическую сторону перехода, писал между прочим: «... мо­жете представить себе: огни для караульных и огни в юртах, рассказы Н. Бестужева, Якубовича и др., остроты Давыдова, песни Одоевского»
    'и пр.» («Рус. стар»., 1903, III, стр. 548). См. также его письмо к М. В. Ма­линовской, опубликованное Б. Е.
    Сыроечковским (Дек. на кат., стр. 281—286). Важным памятником для изучения этого момента в жизни декабристов является «Дело о переводе государственных преступ­ников из Читы в Петровский Завод». («Ирк. губ. арх. бюро», св. 4, оп. 74, на 80 листах), использованное в статье А. М. Михайловской «Через бурятские степи» («Изв. Вост.-Сиб. отд. РГО», т. 51, Иркутск, 1926, стр. 79—106).

    328      (х). В этих строках чувствуется отзвук литературы XVIII века с ее умштонно-восторженным отношением к «диким племенам»; позже п Николай и Михаил Бестужевы сумели подойти иначе к жизни бурят­ского народа и в своих письмах и литературных произведениях дали вдумчивые и глубокие очерки их быта, хозяйства, характера и фольк­лора. Значительно возвышаясь над понятиями своего времени, Бесту­жевы объявляют бурят народом, который «идет наравне со всеми лучшими племенами человеческого рода» (Рассказы и повести, стр. 575). Письма братьев Бестужевых из Селенгинска содержат огром­нейший материал по этнографии и народному хозяйству бурят-монголь­ского народа; все упоминания о бурятах в этих письмах полны глубо­кого участия к тяжелым условиям их жизни. Кроме очерка «Гусиное озеро» (см. примеч. к стр. 183), Н. Бестужев написал ряд статей о бурятах, из которых увидел свет лишь очерк «Бурятское хозяйство», опубли­кованный без имени автора в «Тр. В.-эк. общ.» (1853, т. I, февраль); пере­печатано в сб. «Декабристы в Бурятии» со вступительной статьей и при­мечаниями М. Азадовского. И. П. Корнилов сообщал Семевскому, что Н. Бестужев прислал ему написанную по его просьбе статью о селенгинских бурятах. Окончания не было, — и это письмо о селен­гинских бурятах было последним трудом Н. Бестужева; в рукописи было 12 полулистов. По описанию Семевского, рукопись заканчивалась4 следующими словами: «Я говорил о добрых качествах наших туземцев, теперь скажу что-нибудь и о худых и о причинах, откуда они происте­кают» (Арх. Бест., № 5569, л. 218); по другому сообщению Семев­ского, эта рукопись была передана в «Отечественные Записки», но там не появилась (там же, стр. 81 об.). Занимался изучением бурят it М. Бестужев, его заметками о буддизме обильно воспользовался архиепископ Нил в своем сочинении («О буддизме». СПб., 1858); руко­пись же самого М. Бестужева затерялась. Любопытно отметить, что из среды селенгинских бурят вышел знаменитый ученый ч Дорже Банзаров, сочинение которого «О черной вере или шаманстве у монголов» вышло уже в 1846 г. и вполне могло быть известно Бестужевым; сам автор с 1848 г. жил в Иркутске и бывал в родных местах. Таким обра­зом вполне возможно допустить их личное знакомство, что не могло

    не сказаться на бестужевских характеристиках бурят-монгольского народа.

    329 (г). О времена! — Мих. Бестужев, вероятно, нарочито иска­жает подлинную цитату: «О tem pores!» вм. «О temporal».

    329     (2). Смерть английского короля Георга IV; «Севастопольский бунт» — «Чумный бунт» 31 мая—3 июня 1830 г.

    330    (1). У Штейнгейля так записано: «И в разговорах с Николаем Бестужевым, до 14 [т. е. до 14 декабря] касающихся, не видел, как про­шли Березовую гриву и спустились к станции».

    333 (х). Нужно иметь в виду, что старый тракт шел по иному направ­лению, чем нынешний железнодорожный путь. По железнодорожной трассе (в направлении от Читы к Байкалу) ст. Петровский Завод нахо­дится за Читой и предшествует б. Верхнеудинску (ныне столица Бур.- Монг. АССР — Улан-Удэ), тогда как по старому пути, которым шли дека­бристы, Верхнеудинск предшествовал Петровскому Заводу.

    335      (х). Н. В. Басаргин так рассказывает об этом: «На последнем ночлеге к Петровскому мы прочли в газетах об июльской революции в Париже и о последующих за ней событиях. Это сильно взволновало юные умы наши, и мы с восторгом перечитывали все то, что описывалось о баррикадах и трехдневном народном восстании. Вечером мы все собра­лись вместе, достали где-то бутылки две-три шипучего, выпили по бокалу за июльскую революцию и пропели хором марсельезу. Веселые, с наде­ждою на лучшую будущность Европы, входили мы в Петровское» (Басаргин, стр. 135).

    336      (х). Этот рассказ М. Бестужева является примечанием, сделан­ным им к письму Горбачевского (хранится в ГПБ; опубликовано Б. Е. Сыроечковским в изд.: «Записки И. И. Горбачевского». М., 1925, стр. 345—347). Горбачевский писал, что с петли сорвались* Бестужев- Рюмин, Муравьев и Каховский, — в ответ на это утверждение и напи­сано опровержение М. Бестужева. О подробностях казни и последних словах казненных существует очень большое количество рассказов, — однако все они противоречивы, отражая в большой степени настроения самих рассказчиков. По рассказам одних, последние слова осужденных знаменовали раскаяние и примирение; другие, как М. Бестужев, под­черкивали неугасимый дух протесту и революционного энтузиазма. Наконец, некоторые рассказчики утверждают, что Рылеев был так изму­чен всем происходящим и особенно своим падением с виселицы, что не мог уже сказать пи одного слова. Горбачевский приписывает последний мятежный возглас Рылеева Каховскому. В общем, приходится констати­ровать, что во всех существующих рассказах о казни нет возможности отделить легенду от действительности, и ни одно из имеющихся свиде­тельств не может быть признано абсолютно достоверным. Точно так же
    противоречивы и все рассказы о том, кто именно сорвался. Опубликован­ное Щеголевым официальное донесение ген.-губернатора Голенищева- Кутузова называет имена Рылеева, Муравьева и Каховского («Былое», 1906, III), эти же имена называет и Н. Бестужев, однако Н. М. Рома­нов, имевший, как уже отмечалось выше, возможность опираться на ка­кие-то, совершенно недоступные другим исследователям, документы считал возможным оспаривать это сообщение («Ист. вестн.», 1916, VII).

    341 (*). «Памятные записки» П. Бестужева впервые были опубли­кованы в изд. 1931 г.; отрывок о Грибоедове был опубликован Г. В. Про­хоровым: «Грибоедов и декабристы» (Веч. вып. «Кр. Газеты» от И фев. 1929 г., № 38/2066). Автограф — А р х. Б е с т., № 5574, лл. 71—ЮЗоб.; на рукописи пометка: «Тетрадь вторая»; первой тетради не сохранилось.

    341 (2). Кавказские войны 1828—1829 гг. были вызваны по суще­ству действиями капиталистических стран Западной Европы, которые были очень встревожены укреплением России на Кавказе; особенно это трево­жило Англию, «привыкшую захватывать чужие территории и угнетать дру­гие народы»,— пишет современный историк мюридизма.— «Англия намере­валась прибрать к рукам Кавказ и превратить его в свою колонию. Она засылала сюда своих агентов, чтобы подорвать влияние России, прово­цировала войны Персии и Турции с Россией» (А. Даниялов. Об извращениях в освещении мюридизма и движения Шамиля. «Вопр. ист.», 1950, IX, стр. 4). Главной ареной войн 1828—1829 гг. стал Дагестан, народы которого «столетиями испытывали на себе гнет отсталых деспоти­ческих государств Ирана и Турции. Иранские и турецкие захватчики по очереди прибирали Дагестан к рукам, истребляли его жителей, уводили их в рабство, угнетали непосильными поборами, навязывали чуждые народу порядки» (там же, стр. 3). Война, в которой пришлось принять участие Петру Бестужеву и его товарищам, началась еще в 1826 г., когда в наши пределы ворвалась персидская армия под предводитель­ством Аббаса-Мирзы; русской армией командовал Ермолов, но, подозре­ваемый Николаем I в связях с декабристами, он был вскоре замещен Паскевичем.

    Первый этап войны был закончен Туркменчайским миром (10 февраля 1828 г.): Персия уступила России Эриванское и Нахичеванское ханства и, кроме того, была обязана уплатить денежную контрибуцию в 20 000 000 рублей. Происками Англии мирное положение на Кавказе было нарушено, и в апреле 1828 г. началась война с Турцией. Ее основ­ные моменты — штурм Карса, взятие Ахалциха и Ахалкалаки — и со­ставляют содержание записок Петра Бестужева. Записки его очень точны, и почти все сообщаемые им сведения находят подтверждения в существую­щих описаниях этих войн, а также в мемуарах других декабристов (Ганге- блов, М. Пущин). В боях при взятии Карса и Ахалциха особенно отли
    чился Ширванский пехотный полк, в рядах которого находился тогда Петр Бестужев; в частности, этот полк первым ворвался в Карс. Взятие крепости во многом обязано полководческому таланту декабриста Бурцова и инженерному искусству декабриста М. Пущина, который, будучи унтер-офицером, руководил фактически всеми инженерными работами. Наиболее крупным успехом русских войск было взятие считавшейся совершенно неприступной крепости Ахалциха. При взятии Ахалциха П. Бестужев был ранен в руку. Компания 1828—1829 гг. сыграла боль­шую роль в судьбе разжалованных декабристов: некоторые погибли, другие сумели выдвинуться и восстановить свою военную карьеру или выйти в отставку.

    347 (г). Точки — в подлиннике.

    361 (х). Точки — в подлиннике.

    357 (1). В этот перечень входит ряд лип, с которыми судьба столк­нула Петра Бестужева во время пребывания его на Кавказе: одни из них были его товарищами по делу и судьбе, другие также принадлежали к раз­жалованным, но не из декабристской среды, третьи являлись его началь­никами, четвертые — просто знакомыми. Раскрыть все имена, скрываю­щиеся под инициалами и сокращениями П. Бестужева, не удалось. Из упоминаемых им лип причастными к декабристскому движению являются: Н. П. Кожевников, А. В. Веденяпин, Ф. Г. Вишневский, А. С. Грибоедов, А. А. Суворов, Н. Н. Раевский, Н. Р. Цебриков, М. И. Пущин, И. П. Коновницын, М. Д. Лаппа, Б. А. Бодиско, Н. П. Акулов, А. Е. Рынкевич, Н. В. Шереметьев. Кто скрывается за обозначением Ли-в Н. В. — установить не удалось, —вероятно, кто-то из разжалованных еще до 1825 г.

    361 (1). О взаимоотношениях Грибоедова с Бестужевым см. примеч. к стр. 530.

    365 (г). Отзыв П. Бестужева о Н. Н. Раевском явно несправедлив и сделан без учета той сложной обстановки, в которой он находился на Кавказе. Воспоминания других мемуаристов свидетельствуют о большой самостоятельности его поведения в отношении к декабристам, что в конце концов и отразилось на его карьере.

    370     f1). П. Бестужев, очевидно, имеет в виду двенадцатитомный «Энциклопедический словарь» Брокгауза в Лейпциге [Allgemeine Deu­tsche Real-Encyclopedie fur die Gebildeten Stande (Conversations-Lexi­con), Leipzig, Brockhaus], девятый том которого, содержащий слово «Россия» (Russland), вышел в 1827 г. Две странички в этой статье посвящены восстанию 14 декабря (стр. 508, 509). В отличие от ряда аналогичных изданий, отражавших официозную точку зрения, автор данной статьи, хотя также отмечает «мужество» и «великодушие» Нико­лая,— но с явным сочувствием относится к восставшим, характеризуя
    их не как «извергов» и «отбросов армии», но как горячих энтузиастов, принадлежащих к лучшим семьям общества.

    370     (2). Буква «Е» в данном случае является опиской; речь идет, несомненно, о Николае Николаевиче Оржицком. Сведения, сообщаемые Петром Бестужевым, вполне соответствуют биографическим сведениям о нем. Он был «незаконным сыном» крупного вельможи, графа П. К. Ра­зумовского, прекрасно образован, начитан. Оржицкий вращался в кругу литераторов, был близок с А. Бестужевым и Грибоедовым и сам являлся литератором-поэтом; литературное наследие его еще не собрано и не уста­новлено, да и личность его в целом еще очень мало освещена.

    Рылеев предполагал послать Оржицкого в Киев с извещением о со­бытиях в Петербурге. Членом Общества он не был, хотя и знал о суще­ствовании его. На следствии он заявил: «мысль носить на себе постыдное имя предателя была причиною, побудившею меня умолчать перед пра­вительством о бывшем мне известном заговоре» (Н е ч к и н а, стр. 277). В Следственном Комитете Оржицкого, на основании слов Завалишина,. обвиняли в проекте своеобразной виселицы, на которой якобы предлагал он: «первым повесить государя, а там к ногам его братьев» («В о с с т. дек.», III, стр. 268), — хотя сам же Завалишин пояснял, что речь идет не о царской семье, а о тех, кто помешал Оржицкому в деле его женитьбы. Об «экономической виселице» Оржицкого упоминает и М. Бестужев.

    Ценным дополнением для освещения личности Оржицкого служат опубликованные в 1931 г. письма декабриста Цебрикова Е. Оболенскомуг в которых он рассказывает об устройстве Оржицким своих крестьян в 1844 г.: «Оржицкий доказал, что можно быть добрым умом, и взял за норму 15 десятин земли, находящейся в Псковском уезде, отдал кресть­янам в оброк за 20 р. серебром, завел муниципалитет, выборных и сбор­щиков, выбираемых самими крестьянами, и только поставил от себя одного старосту, которому впрочем приказано только наблюдать, но никак не вмешиваться в управление крестьян, на что у них есть мир»... «Крестьянский быт улучшился, крестьяне сделались людьми, и почти нет таких ..бедных крестьян, которых можно встретит*- зачастую целыми деревнями» (В о с п. и р а с с к., 1, стр. 270).

    371      (*). Аналогичное негодующее замечание по адресу аристократи­ческой молодежи — у Марлинского: «Про высший круг и говорить нечего: там от собачки до хозяина дома, от плиты тротуара до этруской вазы — все не русское, и в наречиях и в приемах. Бары наши преважно рассуждают, каково Брюно играл Жокриса, как была одета любовница Рот­шильда на последнем рауте в Лондоне; получают телеграфически^е депеши о привозе свежих устриц... А спросите-ка их, чем живет Вологодская гу­берния? Они скажут: „Jеne saurais vous le dire au justermon?ieur (не сумею Вам точно сказать): у меня там нет поместьев“» («Фрегат Надежда», гл. IV).

    380 (х). Прямых сведений о печатных статьях П. Бестужева не имеется, но, видимо, он сотрудничал в «Тифлисских Ведомостях» (1828—1829 гг.); известно о попытке создания газеты в Ахалцихе: «Ахалцикский Меркурий»: вышло два номера, в них участвовал и П. Бестужев (И. Ениколопов. Пушкин в Грузии. 1950, стр. 104)

    387      (х). Настоящие «Рассказы» представляют собою записи Семев­ским бесед с Мих. Ал. Бестужевым во время их первой встречи. Поскольку записывать живую речь было, несомненно, очень трудно, Семевскому приходилось только набрасывать отдельные фразы или отдельные слова, чаще всего в сокращенном написании, и только несколько рассказов- (первой беседы) он воспроизвел потом в цельном виде, аккуратно переписав: запись об Оржицком, о Павле Бестужеве, Загорецком, Юшнев- ском, Борисовых (А р х. Бест., № 5569, лл. 127—131, 135—142). Боль­шая же часть записей весьма неразборчива, и во многих случаях расши­фровка их очень затруднительна. По преимуществу эти записи дополняют «Записки» М. Б., сообщая характерные, яркие отдельные штрихи; в неко­торых случаях они не дают ничего нового по сравнению с основным текстом, но интересны как первые (устные) редакции позднейшей записи (таков рассказ об «Азбуке», некоторые подробности о 14-м декабря) или же как подтверждения прежних ответов. Рассказы Е. А. Бестужевой — в той же тетради (лл. 193—199).

    387      (2). Сохранилось еще два описания наружности М. А. Бесту­жева, также относящиеся к последним годам его жизни. Одно принадле­жит кяхтинскому знакомому Бестужева, П. И. Першину-Караксарскому, познакомившемуся с ним в 1859 г, «Было ему тогда уже за шестьдесят лет (неверно: М. Бестужеву тогда было 59 лет, — Ред.), среднего роста, с полуседой головой на сухой жилистой шее, с выдающимся кадыком, бритыми баками и подбородком, с нависшими на губы усами, с толстыми бровями, из-под которых весело смотрели живые, серые глаза, всегда воодушевленные мыслью, лицо сухое, кожа чистая, на лбу и висках с фиолетовыми жилками, сбегающими по щекам, нос небольшим горбом. Движения живые и энергичные. Черный сюртук точно висит на его худо­щавых плечах, белый жилет, серые широкие брюки и белый большой ворот рубашки, падающий на плечи, — весь его наряд» («Ист. вестн.», 1908, XI, стр. 539). Другое описание наружности М. Бестужева — в вос­поминаниях М. Давыдовой, встречавшей его во время своего детства Оно очень коротко: «М. А. был мужчина высокого роста, довольно краси­вый, с правильными чертами лица, большими карими глазами, седые* волосы он зачесывал на косой пробор» (Тайные Общества, стр. 176). В Москве М. А. Бестужева видел Писемский, на которого пре­старелый декабрист произвел большое впечатление. В письме к худож­нику М. О. Микешину он сообщает, чта, создавая образ. Бегушева

    '(«Мещане»), он имел в виду в его внешнем облике сочетать черты Герцена и М. Бестужева (А. Ф. Писемский, Письма. Подготовка текста и комментарии М. К. Клемана и А. П. Могилянского, М.—Л., 1936, стр. 342—343). Речь идет только о внешнем сходстве, — самый же образ героя романа — Бегушева никак не связан с Бестужевым.

    388      (2). Упоминание о Люблинском передано Семевским явно неточно. Люблинский, поляк по происхождению, принадлежал не к ссыльным полякам-повстанпам, но к деятелям Общества Соединенных Славян, основателем которого он был вместе с бр. Борисовыми. По рас­сказу Горбачевского, Люблинский был арестован в Варшаве за участие в польском тайном обществе и в цепях привезен в г. Новоград Волынский, где стояла бригада, в которой служили бр. Борисовы, — в это время и произошло их знакомство (Горбачевский, стр. 369). В какой мере этот рассказ справедлив, пока не установлено: в делах Следствен­ной Комиссии нет никаких указаний на первый арест Люблинского; сам он в опросных пунктах сообщал: «под судом и в штрафах никогда не был» (Восст. дек., V, стр. 414). Люблинским были выполнены переводы основных документов Общества на польский и французский языки. В Петровском Заводе не был, так как окончил срок каторжных работ еще во время пребывания в Чите. Жил на поселении сначала в Тунке, где и женился на местной крестьянке, а потом в одной из пригородных деревень Иркутска. Под фамилией Жилинского выведен в известном романе Омулевского «Шаг за шагом». После амнистии вернулся в Рос­сию. См. нашу заметку «Новые материалы о декабристах» («Сиб. огни», 1939, № 4, стр. 167—168). Его «Записки» до нас не дошли, хотя они были в руках у Герцена. О Люблинском — см.: М. В. Н е ч к и н а. Общество Соединенных Славян. М., 1925.

    388      (2). Горбачевский принадлежал к числу наиболее интимных друзей М. Бестужева; эта дружба еще более окрепла, когда после оконча­ния срока каторги Бестужев и Горбачевский оказались соседями по поселению. После амнистии он, так же как и М. Бестужев, отказался выехать в Европейскую Россию и остался в Петровском Заводе, где и умер в 1869 г. Мемуары Горбачевского принадлежат к важнейшим и луч­шим историческим свидетельствам 96 Обществе Соединенных Славян и восстании черниговцев. При составлении своих ответов Семевскому М. Бестужев неоднократно консультировался с Горбачевским; письма его с заметками М. Бестужева опубликованы Б. Е. Сыроечковским в послед­нем издании «Записок» Горбачевского (1925).

    389     (!). Выбор Селенгинска объяснялся желанием братьев'Бесту­жевых поселиться вместе с Торсоном, здоровье и душевное состояние которого очень их тревожило. Сестры же предполагали хлопотать о посе­лении братьев в Западной Сибири, причем ими намечался г. Курган.

    390    (1). Это ошибка: Рылеев не был членом Союза Благоденствия — возможно, что здесь ошибка Семевского: нужно — «Северное Общество».

    391      (!). М. Бестужев упоминает здесь не о декабристе Тизенгаузене, а о Ф. Я. Тизенгаузене, приятеле Н. А. Бестужева, о котором упоми­нается в главе о друзьях (см. стр. 257).

    392     (х). Пестов — единственный из декабристов, скончавшийся в Петровском Заводе; принадлежал к числу самых энтузиастических членов Общества Соединенных Славян. Как сказано о нем в «Алфавите декабристов», «дал клятву не щадить жизни для восстановления свободы», «был включен в число цареубийц», «угрожал смертью тому, кто подаст малейшее подозрение в отречении от Общества», и т. д. (В о с с т. дек., VIII, стр. 148; V, стр. 338). На квартире у Пестова состоялась первая встреча «Славян» с С. Муравьевым и Бестужевым-Рюминым; Пестов же принимал участие в изготовлении списков извлечений из «Русской правды» Пестеля (Горбачевский, стр. 48, 50). М. Бестужев был очень дружен с Пестовым, который и умер у него на руках. Штейнгейль, говоря в письме к П. М. Бестужевой (матери декабристов) о своих дружеских чувствах к М. Бестужеву, писал: «... но и на краю света не перестану любить его, пока глаза в состоянии будут различать свет от тьмы, черное от белого. Этот перефраз сам собою лег под перо, п<отому> что представился мыслям Мишель, закрывающий глаза Пестову, когда тот перестал различать и белое и огонь от черного и тьмы. Мне бы хотелось, чтоб он и мне закрыл глаза. Он мастер ухаживать за больными, потому что ухаживает сердцем».

    392     (2). Смерть А. Гр. Муравьевой как один из самых тяжелых и трагических моментов пребывания декабристов в Петровском Заводе вспоминают почти все мемуаристы; очень часты упоминания об этой смерти и в письмах.

    Гроб для скончавшейся Муравьевой вытесал и сколотил Н. Бесту­жев «со всеми винтами, скобами и украшениями и даже отлил свинцовый ящик». Было предположение отправить его для погребения в родовое имение, но это было запрещено. В Петровском Заводе была выстроена гроб- ницагчасовня, с неугасимой лампадой, на поддержание огня в которой был выделен специальный капитал. За содержанием часовни и находящейся в ней лампадкой очень деятельно следил Горбачевский как остававшийся до конца своей жизни в Петровском Заводе. Дочь Муравьевых, Софья, о которой здесь говорит М. Бестужев, —часто упоминаемая в декабристских мемуарах и письмах «Нонушка», впоследствии замужем за М. И. Бибико­вым, племянником С. и М. Муравьевых-Апостолов. С ней, между прочим, был хорошо знаком JI. Н. Толстой, которому она сообщила много сведе­ний о декабристах. Два письма С. Н. Бибиковой к Е. Оболенскому были впервые опубликованы в статье С. Я. Гессена «Студенческая демонстра­ция в Москве в 1861 г.» («Кат. и Ссылка», 1930, V, стр. 104—108); в «Ист.

    50   Воспоминания Бестужевых

    вестн.» 1916, XI опубликованы воспоминания ее внучки, А. Биби­ковой.

    392     (3). Не совсем понятно, кем сказаны и к кому относятся слова: «Тебя и умный не поймет»; вероятнее всего, — что к генералу Башуцкому, который по обязанности петербургского коменданта принимал арестован­ных, привозимых на главную гауптвахту. Некоторые мемуаристы отме­чают его растерянность и суетливость и некоторую беспомощность. Та­ким он зарисован, например, в воспоминаниях С. В. Скалон, которая рассказывает об этом со слов ее брата, арестованного в Киеве и вместе с другими «южанами» привезенного на главную гауптвахту (С. К а п- нист-Скалон. Воспоминания. Вое п. ирасск., 1, стр. 370). Эту фразу приводит М. Бестужев и в следующей беседе.

    393    (х). О рукописной газете «Стрекоза», издававшейся в Кяхте в 30-е годы доктором Орловым, сохранился ряд упоминаний в письмах и мемуарах, относящихся к этому времени (более подробно см. наши «Очерки литературы и культуры Сибири», Иркутск, 1947, стр. 108—110). Неоконченная в записи Семевского фраза «Я с петровскими...» позво­ляет предполагать, что М. Бестужев также принимал в ней участие. Еще в 80-е годы политический ссыльный-народоволец И. И. Попов имел возможность видеть некоторые номера «Стрекозы». В одном из выпусков этой газеты сообщалось, что Н. А. Бестужев вместе со своим учеником бурятом Цимбиловым сделал подзорную трубу. Таким образом, газета Орлова служила как бы связью между находящимися еще в тюрьме декаб­ристами и сибирским обществом. Сам Орлов был, видимо, довольно куль­турным и начитанным человеком. Среди бумаг бестужевского архива (И Р Л И) хранится его позднее письмо к Елене Ал. Бестужевой, где он пишет, обращаясь к ней «Душой божусь, что полюбил Вас, как умную книгу, как любимцев моих — Наполеона, Байрона’и Марлинского» (А р х. Бест., № 5585, лл. 82—85). С Орловым был близок и В. Кюхельбекер; посвятивший ему послание в стихах, где он называет его «философом и поэтом» (В. Кюхельбекер. Лирика и поэмы. Под ред. Ю. Н. Ты­нянова, Б - к а поэта, т. I, стр. 196).

    394       (х). Сухинов — член Общества Соединенных Славян, -в «Алфавите декабристов» назван «ревностнейшим участником преступ­ных замыслов и всех злодейских действий Сергея Муравьева-Апостола». Революционная энергия не остыла у Сухинова и после подавления вос­стания и суда. Приговоренный к вечной каторге, он пытался поднять восстание в Зерентуе, чтобы затем освободить всех декабристов, находя­щихся в Чите и Благодатске, а затем бежать по Амуру. Вследствие преда­тельства заговор был раскрыт, Сухинов приговорен к смертной казни, — опасаясь наказания плетьми, он покончил в тюрьме самоубийством. С ним вместе привлекались к следствию о побеге и другие декабристы,.

    находившиеся в Зерентуе: Соловьев и Мозгалевский, но были оправ­даны. О заговоре Сухинова см. ст. М. В. Нечкиной «Заговор в Зерентуй- ском руднике» («Кр. арх.», 1925, т. XIII), брошюру С. Гессена «Заговор декабриста Сухинова» (М., 1930), комментарий к записке декабриста В. Со­ловьева о Сухинине (Воен. и р а с с к., II, стр. 47—51) и В о с с т.. д е к., VI.

    Подробности Зерентуйского заговора во многом еще остаются неяс­ными. В частности, неясен вопрос о сношениях Сухинова с остальными декабристами. Некоторые косвенные упоминания дают право предпо­лагать, что какие-то предварительные переговоры существовали. Упо­минание М. Бестужева о какой-то услуге, оказанной Лепарскому Соловьевым и Мозгалевским, очень знаменательно: оно свидетельствует о какой-то очень важной для Лепарского осторожности в их показаниях.

    395      (*). В данном абзаце речь идет о Дм. Завалишине и о его попытке установить связь с Александром I. Завалишин является одной из самых сложных фигур декабристского движения, вызывавшей и вызывающей до сих пор самые разноречивые суждения и оценки. Это был весьма не­заурядный деятель, прекрасно образованный, с большим общественным! темпераментом, — вместе с тем человек крайне тщеславный, с болез­ненно развитым самомнением и наличием в характере несомненных: черт авантюризма. Находясь в кругосветном плавании, осенью 1822 г. он отправил из Лондона письмо Александру I с сообщением о какой-то,, «ему только известной», тайне. В 1824 г. он получил аудиенцию у Але­ксандра и представил ему проект создания Вселенского Ордена Восста­новления. По показаниям на следствии, этот «Орден» представлялся ему своеобразной общественной организацией для пропаганды реакцион­ных идей Священного Союза. В «Записках» же он изображает дело иначе, представляя «Орден» своего рода революционной организацией, с кото­рой он хотел слить Тайное Общество. В личное свидание с царем Зава­лишин представил ему ряд проектов, касающихся Российско-американ­ской компании, заинтересовавших Мордвинова, но отвергнутых Аракче­евым и министром иностранных дел Нессельроде. Усиленно интересуясь Российско-американской компанией он познакомился с Рылеевым; по­следний хотел привлечь его в Тайное Общество, но потом многое в расска­зах и поведении Завалишина показалось ему и его ближайшим друзьям подозрительным, — и он от этого намерения отказался. Сам же Завали­шин в «Записках» рассказывает, что не вошел в Общество, не желая быть в нем послушным орудием Думы во главе с Рылеевым. Роль и позиция Завалишина в этих переговорах представляются совершенно невыяснен­ными. После первого ареста Завалишину удалось оправдаться; он был освобожден и назначен вместо Н. А. Бестужева историографом флота- и директором Морского музея, о чем и упоминает М. Бестужев, —
    но вскоре, главным образом вследствие показаний Дивова, был аресто­ван вторично и осужден по первому разряду. На каторге начался про­цесс резкого поправения Завалишина и уход его в реакционную мистику, что М. Бестужевым в данной беседе и выражено словами: «в Петровском начал ханжить». Его взаимоотношения с товарищами на каторге и позже на поселении были также неровными, что и нашло отражение в его «Записках», иногда переходящих в прямое «разоблачение» своих соз^зни- ков и непрестанное, порой совершенно безудержное, самовосхваление.

    Однако совершенно вычеркивать из числа исторических свидетельств о деле 14 декабря и истории пребывания декабристов в Сибири его ме­муары, как это иногда делается, — неправильно. Завалишин редко выдумывает факты или сознательно лжет; но в силу указанных свойств «своего характера он чрезвычайно гиперболизирует свое собственное зна­чение и чрезвычайно сгущает краски, рассказывая о том, что ему почему- либо неприятно. По окончании каторги Завалишин был поселен в Чите, тде он остался и после амнистии. Его общественная деятельность в Сибири, безусловно, имела огромное значение; он принимал участие в администра­тивных мероприятиях по устройству края, разработал ряд проектов по различным отраслям хозяйства и управления, многие из которых были приняты в соображение краевой властью. Муравьев-Амурский перво­начально очень благоволил к нему, но позже произошел резкий разрыв. Завалишин же выступил в печати с резкими статьями против генерал- губернатора и его амурской политики. Статьи эти произвели огромное впечатление, вызвав длительную журнальную полемику; с поддержкой Завалишина выступил «Современник» — в лице Добролюбова, который, не отрицая великого государственного значения занятия Амура, пред­остерегал против административных восторгов и преувеличений. В ре­зультате Завалишин — впервые в истории Сибири — был выслан ((в 1863 г.) из Сибири в Европейскую Россию.

    Отношение Бестужевых к Завалишину было крайне неровно, что •отчетливо отражено и в их переписке и в отзывах М. Бестужева о нем в письмах к Семевскому. Признавая большой общественный темперамент Завалишина и его значение в сибирской жизни, они не могли не отмечать также многих отрицательных сторон его характера. «Дм. Ир. Завалишина надобно узнать ближе, чтоб он перестал нравиться», — писал Н. Бесту­жев И. Пущину. — «Впрочем, несмотря на его я, сказывают, будто он делает много и доброго». В середине 60-х годов, в связи с окончательным поправением Завалишина и его недостойным отношением к памяти то­варищей, отношение М. Бестужева к нему стало резко отрицательным, чему примером служат письма к Семевскому 1869 г. Стихи Завалишина, «о которых упоминает М. Бестужев, воспроизведены в Следственном деле Завалишина (Восст. дек., IIT, стр. 383).

    396    (]). Записанный отрывочно Семевским рассказ М. Бестужева об азбуке является основой, на которой возник несколько позже печат­ный текст. В данном отрывке не содержится каких-либо новых фактов, но он интересен как первоначальная и более непосредственная редакция данного эпизода.

    398    (х). Отношение Кугаелева к восстанию передано М. Бестуже­вым не вполне точно: он отказался принять в нем участие, и рота его на площадь не выходила, тем более, что большая часть ее находилась в тот день в карауле.

    399    (х). М. Бестужев неправильно называет ссыльно-поселенца,. служившего у Лунина, Трофимом или Ефимом. Его звали Федотом Васильевичем Шаблиным, как это устанавливается из показаний его, сохранившихся в следственном деле (Ирк. губ. арх. бюро, к. 30, № 6). Он принадлежал к крепостным помещицы Марии Татищевой и «пришел в Сибирь на поселение в зачет рекрута в 1819 году». Лунин так писал о нем: «Бедному Василичу 70 лет, но он силен, весел, исполнен рвения и деятельности. Судьба его так же бурна, как и моя, только другим обра­зом. Началось тем, что его отдали в приданое, потом заложили в ломбард и в банк. После выкупа из этих заведений он был проигран в бштьбокет, променеи на борзую и, наконец, продан с молотка со скотом и разной утварью на ярмарке в Нижнем. Последний барин в минуту худшего рас­положения без суда и справок сослал его в Сибирь... Между собою мы совершенно ладим, несмотря на некоторое различие в наших привычках и наклонностях...» (Луни н, стр. 41).

    О Василиче он продолжал заботиться и из Акатуя (см. письма, опубликованные С. Я. Гессеном и М. С. Коганом: «Декабрист Лунин и его время», стр. 279). Во время ареста и следствия над Луниным в Иркутске Василич был подвергнут допросу. Замечательны его пока­зания — осторожные, сдержанные, уклончивые, особенно по вопросу о посетителях Лунина. На вопрос о вознаграждении, которое он полу­чал от Лунина, показал, что получал только содержание и на платье,, так как Лунин «часто говорил и уверял его, что за услуги его и семейства его он откажет <т. е. завеш,ает> ему все, что после него останется, и по этой уверенности он никакой платы за услуги ему от него никогда не требовал, да и считал уже это неприличным».

    «Ружья совсем не для Успенского», — очевидно, Успенский хотел завладеть великолепными ружьями Лунина.

    Успенский Н. П. — чиновник особых поручений при ген.-губ. Руперте; его донос и послужил непосредственным поводом для ареста Лунина. До этого эпизода он тщательно втирался в доверие к декабристам. Так, например, он совсем очаровал В. Кюхельбекера, который записал после его отъезда (в 1839 г.) в дневнике: «Я в его обще­
    стве провел несколько очень приятных небаргузинских часов» (К ю-
    хельбекер, стр. 247).

    400      (1). После 14 декабря главой семьи стала Е. А. Бестужева. 'Семевский писал о ней: «Трудно представить себе более благородную, ■самоотверженную жизнь, какую провела эта замечательная девушка. С ранних лет поддержка слабой матери, воспитательница и руководи­тельница в жизни младших сестер, Елена Бестужева в 1825 году разом теряет пять братьев. Отныне она делается каким-то гением спаси­телем в своей разбитой семье: она поддерживает окончательно убитую горем мать, навещает — среди множества препятствий — узников- братьев, из последних средств шлет им постоянно все необходимое в Сибирь и на Кавказ, хлопочет за них, исполняет массу поручений; делается редакторшей,издательницей, комиссионершей брата Александра; вымаливает брату Петру прощение; мужественно выносит страдания при виде сумасшедшего брата, помещает его в дом умалишенных, куда с трудом принимают его, опасаясь его политической неблагонадежности, наконец, схоронив постепенно трех братьев и мать, продает свой скарб и с двумя сестрами едет в Сибирь оживить своим участием оставшихся двух братьев» («Рус. вестн.», 1870, VI, стр. 513). Александр Бестужев .называл ее «образцом сестер»: «Отрадно быть братом этой души высокой» (там же). Мать Бестужевых умерла в 1846 г. Сестры — Елена и две сестры-близнецы, Ольга и Мария, — приехали в Селенгинск в 1847 г.; в 1858 г. вернулись в Европейскую Россию и жили в Москве.

    В Иркутском архивном бюро хранится дело (св. 33, № 177) «о под­чинении девиц Елены, Марии и Ольги Бестужевых, которым дозволено прибыть в Сибирь для совместного жительства с братьями, ограниче­ниям, какие существуют для жен государственных преступников».

    406 (!). По показанию Каховского, Петр Бестужев отвел руку В. Кюхельбекера, когда последний целился вв. кн. Михаила Павловича, что подтвердил и сам Петр Бестужев (Ц Г И А, ф. 48, д. № 366, л. 23).

    409 (*). Портрет А. Бестужева был приложен к вышедшему в 1839 г. первому тому альманаха Смирдина «Сто русских литераторов», дал разрешение на помещение портрета помощник Бенкендорфа —А. Н. Морд­винов, который и был за это уволен; портрет же был вырезан из книги.

    По рассказу эмигранта И. Головина, альманах показал Николаю в. кн. Михаил Павлович, которому принадлежит и приводимая Е. А. Бесту­жевой реплика, сказанная им в виде дурного французского каламбура: «Ceux qui ont merite d’etre pendus vont etre suspendus», т. e. «те, кото­рые заслужили виселиц, ныне заслужили чести вывесить свои портреты» (Б. Колюбакин. Император Николай 1,по характеристике совре­менника его, эмигранта-публициста, И. Головина. «Рус. стар.», 1917, X—XII, стр. 3).

    Память об этом инциденте долго сохранялась в Ценз, комитете. Уже после амнистии, в 1859 г., Кс. Полевой в своем журнале «Живопис­ная русская библиотека» предполагал напечатать письма А. Бестужева и приложить его портрет. Цензурный комитет не дал разрешения на по­мещение портрета, причем в возникшей по этому поводу переписке было указано, что еще в 1839 г. «государь император, усмотрев в изд. „Сто русских литераторов41 помещенный портрет Бестужева, крайне сему удивился и недоумевал, каким образом сие могло быть допущено» (JIO ЦГИА, Дело Ценз. Ком., ф. 772, оп. 7, № 152312, л. 5).

    414 (!). Стихотворения, сообщенные Семевскому Е. Бестужевой, известны в других редакциях и с другими авторскими приурочениями, но в ее сообщении чрезвычайно ценно указание, что все эти стихотво­рения входили в репертуар декабристских песен. Это обстоятельство ни разу не было отмечено в литературе

    Первое стихотворение (перевод из Дидро) в течение долгого вре­мени приписывалось Пушкину; два последних стиха известны в дру­гой редакции: «Кишкой последнего попа последнего царя удавим». Приурочение этого четверостишия к имени Баратынского крайне со­мнительно; столь же сомнительно и приписывание второго из сообщен­ных Бестужевой стихотворений Дельвигу. Автором его считается художник А. В. Уткин, арестованный в 1834 г. по делу Герцена — Ога­рева и умерший в Шлиссельбургской крепости (о нем см.: Герцен, XII, стр. 235, 323—325, 334—335). Но упоминание в данной связи имен Баратынского и Дельвига очень характерно, так как служит свидетельством отношения к ним декабристской среды. Кроме этих двух стихотворений Семевским записана еще со слов Е. Бестужевой эпи­грамма Пушкина на Аракчеева («Всей России притеснитель»), припи­санная последней Рылееву.

    417 (1). Рассказ Ел. Бестужевой о брате Петре сначала был запи­сан конспективно, а затем Семевский воспроизвел его уже в полном виде, придав ему литературную форму и включив в текст упомянутой выше биографии Н. Бестужева.

    В ЦГИА сохранилось «дело о государственном преступнике Петре Бестужеве» (ф. 109, 1-я эксп., оп. № 2, д. 161 — из архива III Отделения), содержащее переписку об увольнении Петра Бестужева в отставку, об учреждении за ним надзора, помещении в больницу для умалишенных и о последующей смерти его. «Дело» открывается следую­щим документом: «Секретно. Мая 12, 1832 г. Главный штаб е. и. в. по кан­целярии дежурного генерала в С.-Петербурге, 9 мая 1832 г. № 325. Гос­подину Генерал-Адъютанту и Кавалеру Бенкендорфу.

    «Государь император, снисходя на просьбу вдовы статского совет­ника Прасковьи Бестужевой, всемилостивейше соизволил на увольне­
    ние от службы сына ее, разжалованного из мичманов за принадлежность к злоумышленному обществу и участие в происшествии 14 декабря 1825 года, унтер-офицера Куринского пехотного полка Петра Бестужева, во уважение полученной им раны в Персидскую войну, расстроенного здоровья и в надежде, что он восчувствует таковое к нему снисхожде­ние и оправдает оное безукоризненным поведением. Между тем е. в. пове­лел, чтобы унтер-офицера Бестужева отдать матери его на попечение и ручательство ее, воспретить ему въезд в столицы и учредить за ним присмотр. Сделав надлежащее распоряжение к исполнению высочайшей воли сей, имею честь уведомить об оной и ваше высокопревосходитель­ство, присовокупил, что Бестужев будет иметь жительство у матери своей в Новоладожском уезде». Подп.: Военный министр граф Чернышев.

    421 (х). Настоящее письмо является одним из двух сохранившихся писем М. Бестужева додекабрьской поры: хранится в ИРЛИ (А р х. Бест., № 5582, лл. 14—16); другое, относящееся к более раннему времени, представляет меньший интерес. Письмо не датировано, однако год легко устанавливается на основании упоминаемых различных фак­тов: путешествие Н. Бестужева в Гибралтар, поездка в. кн. Николая в Росток, и т. д. Данное письмо служит важным дополнением и иллю­страцией к рассказам М. Бестужева о его совместно!! работе с Тор­соном

    424 (1). Этим письмом открывается переписка М. А. Бестужева с М. И. Семевским, продолжавшаяся с некоторыми перерывами почти де­сять лет. Ответных писем М. Семевского не сохранилось. Письма J°№ 1—5 находятся в рукоп. хранилище ИРЛИ (А р х. Бест., № 5582, лл. 126—134), остальные в собрании автографов ГПБ, К. 2. лл. 1—50; письмо № 13 было опубликовано в журн. «Каторга и Ссылка», 1927, № 4.

    424 (2). Статья в «Отечественных Записках», о которой упоминает М. Бестужев, —первая публикация Семевского, посвященная Александру Бестужеву: А. А. Бестужев (Марлинский). 1797—1837 («Отеч. зап.»,

    I860,   т. 130, май—июнь; т. 131, июль).

    428 (!). В ИРЛИ хранится несколько переплетов писем братьев Бестужевых к родным и друзьям. Один из них, как это явствует из пометки Семевского, находился в руках Л. Н. Толстого.

    428     (2) Тетради с записями о Южном Обществе — одна из первых редакций «Записок» Горбачевского.

    429    (х) М. Бестужев спутал фамилию Семевского с Семивским, бывшим вице-губернатором Иркутской губернии, мнимым автором книги «Новей­шие повествования о Восточной Сибири» (СПб., 1817); в действительности автором этой книги является иркутский землемер, краевед А. И. Лосев. Семивскому же принадлежит только предисловие, однако книга вышла в свет под его именем.

    430     (г) Все упоминаемые в этом письме планы и рисунки сохра­нились и находятся в ИРЛ И (Арх. Б е с т., № 5581); частично вос­произведены в настоящем издании.

    i31 (х). М. Бестужев имеет в виду отправленную Семевскому новую серию ответов.

    432     (х). Довольно значительная часть рукописей Н. Бестужева сохранилась и находится в рукописном хранилище ИРЛ И, но далеко не все, что упоминается в данном письме М. Бестужева; в частности, нет рукописи труда о хронометрах и о магнетизме.

    433     (х). Л. И. Степовая — см. примеч. к стр. 285.

    433     (2). При заселении Амурского края, которое первоначально имело принудительный характер, тз^да было направлено большое коли­чество солдат из штрафных батальонов. У местного населения они име­новались иронически «сынками». Эта мера была впоследствют признана по многим причинам неудачной и принесшей во многих случаях неблаго­приятные результаты. О них и упоминает в своем письме М. Бестужев.

    434     (*). Статья «Детство и юность Марлинского», напечатанная в 12-й книжке журнала «Русское слово» за I860 г.

    434     (2). В «Русском Слове» (1859, № 2) была напечатана статья М. Семевского «Елизавета Петровна до восшествия на престол». М. Бес­тужев вообще очень преувеличивал значение исторических исследова­ний Семе некого.

    435     (х). Известный этнограф-путешественник С. В. Максимов, уча­стник «Литературной экспедиции», в начале 1860-х годов совершил поездку по Амуру, во время которой познакомился и с проживавшими в Забайкалье декабристами. Результатом этой поездки явились его книги: «На Востоке. Поездка на Амур» и «Сибирь и каторга»; в последней книге он писал и о декабристах. См. примеч. к стр. 471.

    436     (х). Семевский сообщил М. Бестужеву о своем ходатайстве перед Комитетом литературного фонда о пособии для возвращения его на родину. По представлению Семевского, Литфонд постановил выдать М. Бестужеву пособие в 1000 рублей.

    437     (!). М. Бестужев ошибочно назвал имя Купера, — рассказ, о котором упоминает М. Бестужев, принадлежит другому американскому писателю — Вашингтону Ирвингу; перевод его на русский язык был сделан Н. Бестужевым («Сын отеч.», ч. 104, 1825, № XXII). Новейший перевод этого рассказа — в издании: В. Ирвинг. Новеллы. Пер. с англ. А. С. Бобовича. М.—Л., 1947.

    438     i1). Все дети М. Бестужева умерли в раннем возрасте. Сын Николай — еще в Селенгинске (см. письмо № 17); дочь Елена — в Мо­скве, где она жила у теток и учршась в одном из учебных заведений. Двое
    младших — сын и дочь — скончались также в раннем возрасте,—уже после смерти М. Бестужева.

    439 (1). Письма Штейнгейля о встрече с Семевским не сохранились.

    439     (2). О пособии Литературного фонда см. предыд. письмо. В письме на имя председателя Фонда, Е. П. Ковалевского, М. Бестужев лисал: «Примите на себя труд передать всем гг. членам Вашего благо­родного Общества чувства моей благодарности за это пособие, которое я принимаю как лестный знак признания литературных достоинств в двух моих покойных братьях образованнейшею частью молодого поколения и вместе с сим как изъявление горячего сочувствия к положению моего семейства в Сибири» (Рук. отд. ГПБ, Л. ф., т. 9, л. 175).

    444     (х). Статья Семевского о Николае Бестужеве, написанная им для «Отеч. зап.», но не пропущенная цензурой. См. примеч. к стр. 224.

    445     (1). М. Бестужев имеет в виду студенческие волнения 1861 г., начавшиеся в Петербурге, а затем охватившие почти все университетские города. Брат Семевского, о котором упоминает М. Бестужев, — Алек­сандр Иванович Семевский.

    446     (*). Об отвращении к переписке, проходящей через руки чинов­ников, писал также и Горбачевский: «Клянусь тебе всем для меня свя­щенным, что мне отвратительно писать через руки правительства письма, где бы я хотел говорить с тобою со всею откровенностью растерзанной души... Скажи пожалуйста, что я могу писать к тебе, когда наши письма везде читаются. Меня это приводит в бешенство и отчаяние» (Горба­чевский, стр. 325).

    450 i1). О коллекции портретов, рисованных Н. Бестужевым, см. примеч. к стр. 286.

    450 (2). Три сибирские газеты: «Амур» (в Иркутске: 1860—1862), «Кяхтинский листок» (выходил в 1862 г. в течение нескольких месяцев);

    о  какой читинской газете пишет М. Бестужев — не ясно, так как первая газета в Чите вышла лишь в 1865 г. («Забайкальские областные ведо­мости»); но, как установлено местным исследователем, Е. Д. Петряевым, в начале 1860-х годов группа лиц, к которой принадлежал Завалишин, делала попытку создать газету («Забайкальский Листок»); вероятно от его инициаторов и было сделано предложение М. Бестужеву о сотрудни­честве.

    В организации «Кяхтинского листка» М. Бестужев принимал довольно деятельное участие и даже поместил в нем статью в виде письма к сестре Елене («Кяхт. листок», 1862, № 6, от 7 февр.; перепеч. в «Сиб. сборнике» (1897, III). О роли М. Бестужева в создании кяхтинской газеты см. Воспоминания П. Першина-Караксарского «Ист. вестн.», 1908, XI) и И. Попова («Минувшее и пережитое», т. II, 1924).

    453      (х). М. Бестужев лично не знал Михайлова, но проявлял боль­шой интерес к его судьбе: декабристы очень интересовались новым поколением русских политических ссыльных и считали своим прямым долгом оказывать им помощь и покровительство. Пущин писал Батен- кову: «Прекрасно сделали, что приютили Толя <петрашевца>. По правде — это наше дело — мы, старожилы сибирские, должны новых конскриптов сколько-нибудь опекать, беда только в том, что не всех выдают» (Письма Батенкова, стр. 245). Связи декабристов с последую­щими поколениями политических ссыльных очень мало изучены и даже еще не выяснены: более или менее выяснены лишь их связи со ссыльными поляками-повстанцами и с петрашевцами, в частности — с Достоевским, в котором горячее участие приняли Н. Фонвизина и П. Анненкова; см.: Письма Достоевского к брату и к Фонвизиной (Достоевский, Письма, под ред. А. С. Долинина, т. I, М.—JI., 1926, стр. 135, 141— 144); см. также его статью «Старые люди» (Полн. собр. соч., т. XI, М.—JL, 1929, стр. 10—И); Толь близко сошелся с Батенковым и М. Муравье­вым-Апостолом; Петрашевский и Львов были близки с В. Ф. Раевским и Завалишиным; в Петровском заводе Горбачевский был дружен с В. А. Обручевым; И. И. Пущин послал свое благословение отправляюще­муся в Сибирь М. Бакунину и снабдил его советами и рекомендательными письмами (М. Бакунин, Собр. соч. и писем, т. IV, М., 1935, •стр. 329). Огромную заботу и внимание оказывали декабристы Михай­лову: в Чите его посетил Завалишин (М. И. Михайлов. Записки. П., 1922, стр. 150—152), он же встретил арестованную в Кадае Л. П. Шелгунову, когда ее привезли в Читу (Л. Шелгунова. Из дале­кого прошлого. СПб., 1901, стр. 120). О Бакунине — см. след, приме­чание.

    454     (*). Отношение к Герцену очень характерно для уяснения общественных позиций декабристов в 1850—1860 гг. Весьма положи­тельно относились к деятельности Герцена, признавая его огромное общественно-политическое значение, Якушкин, М. Бестужев, Поджио, Цебриков. Отрицательно — Оболенский, Свистунов, Штейнгейль. Сооб­щение С. М. Волконского (внука декабриста) об отзыве С. Г. Волкон­ского о Герцене (С. Волконский. О декабристах. П., 1922, стр. 120) едва ли достоверно. О живом и сочувственном интересе М. Бе­стужева к Герцену свидетельствует также П. И. Першин-Караксарский. Сообщение И. Попова о письмах М. Бестужева к Герцену весьма сомни­тельно.

    Упоминание о недостоверных сведениях, посылаемых Герцену, имеет в виду корреспонденцию Бакунина о иркутской дуэли между любимцем Муравьева-Амурского Беклемишевым и Неклюдовым, результатом кото­рой была смерть последнего. Эта дуэль рассматривалась как замаскиро­
    ванное убийство и вызвала протест в прогрессивных кругах иркутского' общества, к которому примкнули в этом вопросе и все недовольные при­страстием Муравьева к его любимцам из привилегированных учебных заведений, которых он очень резко противопоставлял местной интелли­генции. Партию протеста возглавил Петрашевский, который и попла­тился за это высылкой из Иркутска в селение Шушенское. Из круга Петрашевского вышла и корреспонденция об этой дуэли, напечатанная Герценом. Однако противоположной партией было составлено опровер­жение, в составлении которого принял участие Бакунин и которое бла­годаря ему и появилось в том же «Колоколе». Этот эпизод очень подробно освещен в «Воспоминаниях» доктора Н. А. Белоголового (4-е изд., 1901 : очерк «Три встречи с Герценом»). Эта роль Бакунина в истории дуэли и разрыв его с иркутскими прогрессивными кругами обусловили и отношение к нему М. Бестужева.

    456    (х). «Русское слово» было приостановлено на 8 месяцев не за ка- кую-нибудь отдельную статью, а за общее направление журнала. Это запрещение было одним из первых мероприятий принятого правитель­ством реакционного курса. Одновременно такая же кара постигла и «Со­временник». Статья «Научились ли мы» принадлежит Чернышевскому и была опубликована не в «Русском слове», как пишет М. Бестужев,, а в «Современнике» (1862, № 4).

    457     (1). В конце июня 1862 г. в 3-м Отделении был составлен на основании агентурных сообщений и доносов сводный список лиц, находящихся на подозрении, в который вошло 50 человек. Открывался этот список именем Чернышевского, а под № 16 помечен Семевский — литератор «предосудительного образа мыслей». Полностью список опубликован М. Лемке в комментариях к XV т. сочинений Герцена (стр. 391—393).

    460    (х). В. Иванович — несомненно, Владимир Иванович Штейн­гейль, скончавшийся в сентябре 1862 г.

    461     (х). В тексте у М. Бестужева явная описка: «с цензурой» — однако из последующей фразы видно, что речь идет не о цензуре, а о ли­тературе, стесненной новыми цензурными правилами.

    462    (х). Последнее издание сочинений Марлинского вышло в4847 г.; все попытки Е. А. Бестужевой выпустить новое издание были безуспешны. Она предприняла издание на свой страх и риск в 1865 г., причем мате­риальную помощь оказал ей С. Г. Волконский (см. письмо Е. А. Бесту­жевой к сыну декабриста — М. С. Волконскому, опубликованное С. Я. Штрайхом: «Рус. прошлое», 1923, № 5, стр. 149—150). Но в свет вышел только один выпуск, содержащий всего три рассказа А. Марлинского. Новые издания отдельных рассказов Марлинского стали появляться лишь с 1890-х годов; в 1908 г. А. А. Каспари издал полное собрание сочи­
    нений Марлинского в двух томах. Издание это — крайне неудовлетво­рительно.

    464    (х). В 1869 г. публикация писем А. Бестужева не осуществи­лась; но в следующем году Семевский опубликовал их в трех книжках «Рус. вестника» (1870, №№ V—VII).

    465    (х). Это письмо от 12 мая 1825 г. Семевским не было напеча­тано; опубликовано по автографу, хранящемуся в Читинском музее, М. Азадовским в сб. «Декабристы в Забайкалье» (Чита, 1925, стр. 96—97) и Н. В. Измайловым — по копии из Архива Бестужевых (в сб. «Памяти декабристов», т. I, стр. 50—51).

    465    (2). Это сообщение М. Бестужева едва ли точно. Завалишин приписывал себе честь привоза и распространения комедии Грибоедова в Москве, — но он относит это к ноябрю 1825 г. Поездка же А. Бесту­жева в Москву состоялась весной того же года. Но есть основания пред­полагать, что уже в начале 1825 г. в Москве были списки с комедии Грибоедова (Н е ч к и н а, стр. 409).

    466 (х). Письма Н. Бестужева брату Александру с критическими заме­чаниями о его творчестве напечатаны в сб. «Бунт декабристов» (стр. 365— 368). Некоторые замечания Николая Бестужева о излишествах слога,

    0   его вычурности, сознательной небрежности языка и пр. предвосхищают замечания Белинского.

    466    (2). Заявление М. Бестужева о симпатии к литературной дея­тельности Каткова звучит довольно неожиданно на фоне остальных его писем 60-х годов. Несомненно, это было вызвано той стороной деятель­ности Каткова, которая вводила многих его современников в заблужде­ние, т. е. его внешне патриотическими заявлениями о чести и достоин­стве России и т. п., реакционно-крепостническую сущность которых Мих. Бестужев не сумел осмыслить. Но, во всяком случае, это заявле­ние характерно как свидетельство притупления политической остроты старого декабриста.

    467    (х). Такой публикации в «Колоколе» не было, но в номере от

    1  сент. 1862 г. была помещена написанная Герценом заметка под заглавием «Записки декабристов», в которой он извещал о намерении издателей опубликовать серию выпусков «Записки декабристов». В числе авторов были названы имена Якушкина, Трубецкого, Оболенского, Басаргина, Штейнгейля, Люблинского, Пущина, Н. Бестужева и др. (Герцен, т. XV, стр. 462—463); а в том же 1862 г. в «Пол. звезде» появились отрывки из записок самого М. А. Бестужева.

    46& i1). Этот полу сгоревший экземпляр был передан М. Бестужев вым Семевскому и ныне находится в Рукоп. собрании ИРЛИ (А р х. т., 5577).

    469    О). Записки Розена были напечатаны первоначально на немец­ком языке без имени автора под заглавием «Aus den Memoiren eines rus- sischen Dekabristen. Beitrăge zur Geschichte des St. Petersburger Mili- tăraufstandes vom 14 (26) Dec. 1825 u. seiner Theilnehmer». Lpz. Verl. v S. Hirzel. 1869. В следующем году вышло русское издание («Записки' декабриста») — также без имени автора; книга была выпущена без пред­варительной цензуры и немедленно же была задержана. Однако Розен не хотел уступать и в том же году опубликовал русское издание в Лейп­циге. Появление «Записок» Розена вызвало журнальную полемику между ним и Свисту новым.

    470     i1). О «Записках В. П. Колесникова» — см. примеч. к стр. 151.

    472 (х). Речь идет об опубликованной в 9-й и 10-й книжках «Отеч.

    записок» за 1869 г. статье С. В. Максимова «Государственные преступники», позже в измененном виде вошедшей в известную книгу того же автора «Сибирь и каторга» (первое издание— 1870 г.; послед­нее — в «Собр. соч. С. В. Максимова», изд. «Просвещение», тт. I—III). Статья С. В. Максимова имела большое общественное и историческое значение, хотя и изобиловала существенными ошибками; в ней впервые в русской печати была дана широкая картина жизни декабристов, усло­вий тюремного быта и их культурной роли в Сибири. На последней теме автор остановился особенно подробно, столь же подробно и очень тепло охарактеризованы им жены декабристов и значение их для заключенных; стр. 623—629 посвящены описанию жизни в Селенгинске бр. Бестуже­вых. Источниками для Максимова послужили разнообразные устные рассказы сибиряков, напечатанные за границей воспоминания Якуш­кина и Оболенского, а также в то время еще не опубликованные, но известные ему в рукописи воспоминания Басаргина, Горбачевского, Штейнгейля и др. По всей вероятности, ему был предоставлен ряд мате­риалов Е. И. Якушкиным и М. И. Семевским.

    Весьма обильно воспользовался он и устными рассказами Зава­лишина, с которым познакомился в Чите и под непосредственным влия­нием которого были освещены некоторые вопросы пребывания дека­бристов в Сибири. Отразилось в статье Максимова и присущее Завалишину самовосхваление и преувеличенное представление о своей роли в жизни казематского коллектива. В освещении Завалишина была изложена история артели и возникавшие в связи с последней трения. Все это вызвало недовольство со стороны оставшихся в живых дека­бристов, выражением которого явилась статья Свистунова («Рус. арх.»г

    1870,   VIII—IX), вызвавшая ответную статью С. В. Максимова (там же, 1871), за которой последовал вновь ответ Свистунова («Рус. арх.», 1871); эта полемика перепечатана в сборнике В о с п. и р а с с к., II, стр. 256—312, со вступ. ст. и коммент. С. Я. Гессена. Увлеченный поле­
    микой — через голову Максимова — с Завалишиным, Свистунов про­глядел положительные стороны статьи Максимова и не оценил ее бес­спорно важного общественного значения как первого исторического очерка о пребывании декабристов в Сибири. Взгляд М. А. Бестужева на эту статью, выраженный в данном письме, является поэтому суще­ственным коррективом к оценке Свистунова.

    472     (2). В этом письме М. Бестужев благодарит Семевского за исхло- потание ему пенсии от Литературного фонда. Материальное положение М. Бестужева в последние годы его жизни было очень тяжелым. В письме от 22 ноября 1869 г. к Семевскому, которое должно было послужить для последнего материалом для возбуждения ходатайства о пенсии, М. Бесту­жев писал: «Вы спрашиваете меня, многоуважаемый, добрейший Михаил Иванович, о моем житье-бытье в Белокаменной после нашего свидания в Петербурге? Плохо, да плохо в худшем значении этого слова. После сорокадневного пребывания в Северной Пальмире, моей родине, с кото­рою я был разлучен сорокалетними страданиями в Сибири, все это время я, забыв свои недуги, был в каком-то экзальтированном состоянии дея­тельности; возвратясь в Москву, я снова сделался таким же домоседом, каким был до поездки к Вам. Я чувствую, я знаю, что деятельность и движение могут отвратить на время результаты моего недуга — жесто­кой простуды, подарившей меня одышкой и хроническим кашлем, при­ступами коего кровь так сильно приливает к голове, что я каждый раз ожидаю паралича. Но для чего я буду так заботливо сберегать свое здо­ровье, свою жизнь, которая не может принести никакой пользы ни для семейства ни для моих малюток. Тяжелое бремя сорокалетнего страдания утомило меня. Настоящее мрачно, и будущее еще мрачнее...

    «Три старшие мои сестры, летами далеко за семьдесят, изможденные и душевными и телесными недугами, до того слабы, что достаточно дуно­вения ветра, чтоб свалить их в могилу. Старшая из них, Елена Алексан­дровна, даже год после моего приезда из Сибири была довольно бодра, но и ее душевные и телесные силы подломились с потерею главного источ­ника нашего существования, бывш<ей> следствием излишней доверен­ности к честности дрз^гих. Это благородное доверие побудило ее вверить небольшой капитал, скопленный ею от изданий сочинений брата Але­ксандра, недобросовестному человеку, который оказался банкрутом. Сестрам осталась годовая пенсия в 500 рублей, назначенная императо­ром Николаем Павловичем после 14 декабря. Но потеря капитала но излишней доверчивости до такой степени гибельно подействовала на слабый организм сестры Елены, что ее можно теперь скорее назвать тенью человека, нежели живым существом. Не сегодня—завтра мы най­дем ее на креслах уснувшею вечным сном, а следом за нею отправятся в вечность и две другие сестры, которые ежели еще движутся, то, един­
    ственно, цепляясь за ее жизнь. Если определение неумолимого рока так страшно разразится надо мною, я останусь в безысходной нужде. Все мои средства к жизни будут заключаться только в 114 р. 28 к., которые Правительство назначило мне для годового проживания в сто­лице, где каждый шаг оплачивается такой дороговизной и где я, с двумя моими малютками, едва ли буду иметь возможность в теплом уголке с куском черного хлеба не умереть от холода и голода...».

    Это письмо Семевский целиком включил в свою записку Литера­турному фонду, в которой он выражал надежду, что Комитет «даст сред­ства семидесятилетнему старику дожить последние годы без тяжких и непосильных уже ему забот о куске хлеба». В заключение он писал: «Да поверят мне члены Комитета, что если такой человек, столь закален­ный нуждою и тяжелыми испытаниями, каков М. А. Бестужев, решается обратиться с просьбою о помощи, то к этому вынуждает его действитель­ная и безысходная нужда» (ГПБ, арх. Литфонда, т. 20, л. 604 и след.). Постановлением Комитета от 10 декабря 1869 г. М. Бестужеву была, назначена пожизненная пенсия размером 300 рублей в год.

    473     (1). Журнал «Русская старина», который Семевский начал издавать с 1870 г.

    474     (х). Письма к А. Н. Баскакову хранятся в собрании автографов ГПБ, К. 2, лл. 67—72: всего шесть писем М. Бестужева к А. Н. Бас­какову; остальные письма по большей части содержат разные быто­вые поручения и т. п. и не представляют значительного интереса.

    А.  Н. Баскаков — друг юности М. Бестужева, о котором он упоминает

    в своих воспоминаниях.

    475     (х). Эта мысль М. Бестужева о непосредственном влиянии про­граммы Тайного Общества на реформаторскую деятельность правитель­ства неоднократно встречается в мемуарах и переписке декабристов. Ал. Муравьев писал: «Во время производства следствия государь услы-* шал много истин, которые остались бы ему неизвестными. Страна обязана Тайному Обществу опубликованием „Свода“ наших законов, солдат — уменьшением срока службы, бывшей 25 лет. Наказание шпицрутенами, практиковавшееся без всякой меры, ныне ограничено. Поэтому мы можем утешаться в нашей гибели тем, что .выполнили свое назначение в этом мире скорби и испытаний. Мученики полезны для новых людей» (В о с п. и р а с с к., I, стр. 132); подробная сводка правительственных мероприятий, в которых можно было видеть реализацию программы Тайного Общества, сделана Никитой Муравьевым в его «Заметках о Тай­ном Обществе». В частности, он указывал на «преобразование армии по идеям Пестеля», на новый курс внешней политики, на вынужденные культурные мероприятия правительства, на «образование промышлен дых компаний» и пр. (В о с п. и р а с с к., I, стр. 135—137).

    476     (’). Мысль о необходимости с достоинством переносить свое положение неоднократно встречается в письмах братьев Бестужевых: В 1835 г. Ник. Бестужев писал брату Александру: «Положение нашего духа далеко от веселости: но не менее того справедливо, что и всякая печаль чужда нас. Мы думаем, что несчастие должно переносить с достоинством; что всякое выражение скорби — неприлично в нашем положении. Чело­век, который упал, смешон; еще смешнее, ежели он делает гримасы от ушиба» («Отеч. зап.», 1860, т. 131, стр. 91).

    480      (1). Настоящее письмо представляет собою отрывок из про­странного письма М. Бестужева к Першину-Караксарскому, опублико­ванного в «Ист. вестнике», 1908, XI, стр. 546. Остальная часть письма посвящена личному столкновению М. Бестужева с кяхтинским губерна­тором А. И. Деспотом-Зеновичем и не представляет значительного инте­реса Письмо написано М. Бестужевым в ответ на поздравления, полу­ченные им от устроителей обеда в честь 14 декабря. Такие обеды течение ряда лет устраивала передовая кяхтннская интеллигенция.

    «Первым либералом, первым санкюлотом и первым студентом прав и юстиции» — называет М. Бестужев Иисуса Христа. Этот образ сви­детельствует, что еще в начале 60-х годов религиозные убеждения М. Бестужева носили романтический оттенок и были окрашены рез­ким демократизмом; позже, под конец его жизни, они приняли более конфессиональный характер.

    481       (г). Письма Петра Бестужева сохранились в незначительном количестве; в печати известно лишь два: письмо к Булгарину («Рус. стар.», 1901, № 2, стр. 402) и письмо к братьям, М. и Н. Бестужевым, в Петровский Завод (опубл. в изд. 1931 г. и воспроизводится в наст, изд.); все приводимые здесь письма публикуются по автографам (№ 9— ИРЛИ, Арх. Бест., № 5574, лл. 39—40 об.; остальные — № 5582, лл. 136—155). Помимо этих писем, в той же тетради находится еще несколько писем П. Бестужева 1829 г., но они почти без изменения вос­производят страницы его «Памятных записок»; кроме того, сохранился ряд писем, написанных уже во время болезни.

    183 (г). Федор Васильевич — адмирал Ф. В. Моллер; Клара Кар­ловна— его жена К. К. Моллер.

    483 (2). Любовь Ивановна — Степовая.

    491 (х). См. письмо А. Бестужева (наст, изд., стр. 531).

    498 (*). Орфографическая сторона писем П. Бестужева, действи­тельно, очень далека от совершенства, причем не только в отношении буквы «ять». Однако в этом отношении он не является исключением: письма и показания многих декабристов поражают своей безграмот­ностью (особенно А. И. Тютчева, ранние письма М. Кюхельбекера

    и др.),'

    5J Воспоминания Бестужевых

    4У8 (2). П. Бестужев имеет в виду здесь свой отзыв в «Памятных Записках» о Вишневском и Кожевникове. Вишневский, мичман гвардей­ского экипажа, принимавший деятельное участие в выступлении Экипажа> в день 14 декабря и разжалованный в нижние чины, находился вместе с П. Бестужевым в Ширванском полку и принимал участие в штурмах Карса и Ахалциха. В 1832 г. ему был возвращен офицерский чин и он снова перешел на службу во флот, а в следующем году он уже получил разре­шение перейти на гражданскую службу. Сводку сведений о Вишнев­ском см. в статье Е. Щепкиной «Помещичье хозяйство декабриста»- (Былое, 1925, ITI, стр. 15—17). У Вишневского были большие связи, значительно облегчавшие ему прохождение солдатской службы, что, вероятно, и было причиной несколько сурового отзыва о нем в «Памят­ных Записках» П. Бестужева.

    409 (1). П. Бестужев цитирует стихи из «Шильонского [узника» Байрона в переводе Жуковского.

    504 (1). Публикуется по автографу (ИРЛ И, Арх. Бест., № 5574, умаги И. М. Жукова); установить адресата не удалось. Письмо это является ярким документом, иллюстрирующим то положение, в котором находился П. Бестужев и которое, в конце концов, привело его к тяже­лому душевному заболеванию.

    507    (г). Печатается по копии Арх. Бест. (№ 5598, лл. 66— 83 об.). Письмо адресовано адмиралу Михаилу Францевичу Рейнеке, близкому другу обоих братьев. С М. Бестужевым, которого он был младше на год, они вместе учились в Морском кадетском корпусе. На более тесные дружеские отношения были у Рейнеке с Ник. Бестужевым, сложившиеся, главным образом, па почве общих научных интересов* Рейнеке был основоположником русской гидрографии, начав свою дея­тельность в этом направлении сразу же после окончания корпуса. Его 27-летний труд, о котором упоминает в данном письме Н. Бестужев, — «Гидрографическое описание Северного берега России», начатое им еще до 1825 г. Атлас к этому «Описанию» был выпущен ранее: «Атлас Белого моря и Лапландского берега» (1833). В ИРЛ И хранится ряд писем Рей­неке к Н. Бестужеву, представляющих большой интерес для. истории русской географической и гидрографической науки.

    508    (г). «Записки» — «Записки Гидрографического Департамента», одним из организаторов которых был Рейнеке; «Сборник» — «Морской сборник»; Аполлон Александрович — Никольский (см. примеч. к стр. 308)*

    509    (*). «История», о которой упоминает Н. Бестужев, — «Опыт истории российского флота», опубликованный впервые в 1822 г. В ответ­ном письме Рейнеке возражает против слишком суровой оценки автором своего труда и не считает его вовсе устаревшим. Вероятно, по совету Рейнеке и других друзей Н. Бестужева, с которыми консультировалась


    Ел. Бестужева при издании посмертного тома сочинений Н. Бестужеваг «Опыт» был включен в данное издание. «Описание Гангутского сраже­ния» было напечатано Н. Бестужевым в «Соревнователе» (1823, № 12; точное заглавие: «Сражение при Ганго-Удде 28 июля 1714 г.».

    509    (2). П. Ив. — адмирал Петр Иванович Рикорд.

    514 (х). Здесь на копии — примечание: «Исчисление беспорядков- заменено почему-то в подлинном письме точками. Прим. Николь­ского]».

    620 (*). Апол. Алекс. — А. А. Никольский.

    523 i1). Первоначально • опубликовано М. Семевским по копий, сделанной Е. А. Бестужевой в «Отеч. зап.» (1860, X, стр. 633—640), и перепечатано П. Е. Щеголевым в изд. «Огни». Автограф, в виде двух разрозненных тетрадок, включенных в разные переплеты, хранится в ИРЛИ (Арх. Бест., №№ 5576 и 5581); он представляет собою первоначальную черновую запись. В тексте «Отеч. зап.» имеется пометка: «Кавказ. 1829», —в автографе такой пометки нет. Совершенно очевидно, что Ал. Бестужев начал писать свои воспоминания о знакомстве с Гри­боедовым сразу же по получении известия о его смерти, т. е. в Якутске. Последовавший вскоре отъезд на Кавказ и дальнейшие события отвлекли Ал. Бестужева от его замысла, который так и остался незавершенным. Предположение М. В. Нечкиной, что Семевский вследствие цензурных опасений устранил некоторые части рукописи (Н е ч к и н а, стр. 8), не подтверждается: текст бывшей у него рукописи Ал. Бестужева опубликован им полностью. Некоторые отклонения от рукописи объяс­няются или неточностью копии Е. Бестужевой, или, быть может, стили­стической правкой Семевского, что, однако, сомнительно; в частности, в трех случаях спутаны реплики Грибоедова и Бестужева.

    Кроме того, на полях тетрадей записано несколько фраз, которые Ал. Бестужев или предполагал вставить в данный текст, или набросал как заготовки для дальнейшего изложения: «оковы никогда не могут быть игрз'шки»; «но сердце, как холодный стакан, не выдержит этой жар­кой. страсти». Одна из таких вставок на полях тут же зачеркнута: «гербы, как дурные грибы на стенах». Выражение Грибоедова: «одним словом, женщины сносны и занимательны только для влюбленных» — первона­чально имело несколько иную форму: «... только, когда в них влюбишься».

    523      (2). А. Бестужев имеет в виду дуэль между двумя представи­телями великосветской молодежи, Завадовским и Шереметевым, из-за известной, воспетой Пушкиным, танцовщицы Истоминой. Дуэль кончи­лась смертью Шереметева. Общественное мнение считало одним из винов­ников интриги, приведшей к дуэли, Грибоедова, что и явилось причиной предубеждения против него со стороны Бестужева, хотя со времени дуэли, бывшей в 1817 г., прошел уже ряд лет. Приятель Шереметева,
    будущий декабрист Якубович, вызвал по той же причине Грибоедова на дуэль, которая состоялась уже во время пребывания обоих их в Тиф­лисе. Возможно, что на отношения Бестужева к Грибоедову до их зна­комства оказал определенное влияние Якубович, с которым он подружился уже в 1824 г. Подробности дуэли изложены в книге С. Н. Шубинского «Исторические очерки»,
    6-е изд., СПб., 1911. См. также биографию Гри­боедова, составленною Н. К. Пиксановым (Грибоедов, I, стр. XXII—XXV), его же книгу «Грибоедов. Исследования и характе­ристики» (Л., 1935, стр. 163—164) и монографию М. В. Нечкиной (стр. 150, 156—157).

    524     (*-). Н. А. М—в — Муханов, Николай Алексеевич, корнет Улан­ского полка, двоюродный брат декабриста Муханова, после 1825 г. адъю­тант Петербургского ген.-губернатора Голенищева-Кутузова. Н. Муха­нов принадлежал к культурной семье Мухановых, вращавшихся посто­янно в литературной среде и, в частности, очень близких Пушкину. Сохранилось три записки Грибоедова,к Н. Муханову (Грибоедов, III, стр. 153, 321—322); две последние редактор (Н. К. Пиксанов) условно относит к 1823 г., хотя совершенно ясно, что они писаны из крепости; в них он просит о присылке книг, добавляя, что можно довериться послан­ному без боязни «быть скомпрометированным». Дата первой встречи с Грибоедовым приведена здесь А. Бестужевым неправильно. Сохранилась запись в его «Памятной книжке», из которой видно, что знакомство со­стоялось 23 июня.

    526 (*). Интерес к творчеству Гете очень рано проявился у Грибое­дова; с «Фаустом» он познакомился уже в 1813 г.; этот интерес отчетливо выражен и в творчестве самого Грибоедова. В 1825 г. он поместил в «По­лярной звезде» свой перевод «Пролога в театре» из «Фауста», явившись, таким образом, первым переводчиком шедевра Гете на русский язык. Эта сцена заинтересовала Грибоедова своим сатирическим характером, который Грибоедов еще более усилил при переводе; в интерпретации Грибоедова Гете принял черты «политического оппозиционера и обще­ственника, пишущего сатиру на светское общество» (В. М. Жирмун­ский. Гете в русской литературе. Л., 1937, стр. 149), в частности, им вставлена резкая тирада по адресу современного общества, звучащая совершенно в духе монолога Чацкого:

    .......................................................  вот те

    Окременевшие толпы живым утесом;

    Здесь озираются во мраке подлецы,

    Чтоб слово подстеречь и погубить доносом.

    Во. время первой встречи с Грибоедовым А. Бестужев был еще очень поверхностно знаком с Гете; более углубленное изучение его произошло
    лишь во время пребывания в Якутске, когда он вплотную, по его соб­ственному выражению, «погружается в германизм» («Рус. вестн.», 1870, № 5, стр. 247); «читаю по-немецки и мышлю по-русски», — писал он. Гете часто утомлял и затруднял его: «мое упорство понять непонятное часто утомляет меня. Я бросаю книгу в сторону, отсылая автора к чорту» («Рус. вестн.», 1870, № 5, стр. 254); в эти же годы А. Бестужев перевел несколько стихотворений из Гете, преимущественно из цикла любовной лирики и из «Дивана». Позже, в своей известной критической статье, посвященной роману Н. Полевого «Клятва при гробе господнем» и являю­щейся, по существу, широким историко-литературным очерком, А. Бесту­жев отметил философское равнодушие Гете и всей шедшей по его стопам немецкой литературы к общественной борьбе, в чем он видел «недостаток гражданского чувства и патриотизма» («Моск. телегр.», 1833, ч. 52—53; см.: В. М.
    Жирмунский, ук. соч., стр. 147).

    526 (2). Свое суждение о комедии Грибоедова, вполне совпадающее с оценкой ее, данной в «Воспоминании», Ал. Бестужев изложил в статье «Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 г.»; в этой статье явно слышны и отголоски споров, которые происходили на обеде у Чепегова. «Рукописная комедия Грибоедова „Горе от Ума“ — феномен, какого мы еще не видали со времен „Недоросля*4. Толпа характеров, обрисованных смело и резко; живая картина московских нравов, душа в чувствованиях, ум и остроумие в речах, невиданная доселе беглость и природа разговорного русского языка в стихах, — все это завлекает, поражает, приковывает внимание. Человек с сердцем не прочтет ее, не смеявшись, не тронувшись до слез. Люди, привычные даже забав­ляться по французской систематике или оскорбленные зеркальностью сцен, говорят, что в ней нет завязи, что автор не по правилам нравится; но пусть они говорят, что им угодно: предрассудки рассеются и будущее оценит достойно сию комедию и поставит ее в число первых творений народных»,

    528     (*). М. К. Ч. — по всей вероятности, Ч е и е г о в (или Чепя- гов), «один из членов кружка Грибоедова, Катенина, Жандра и Бегичева» (Грибоедов, III, стр. 399); фамилия его неоднократно упоминается в переписке Грибоедова. Данное приурочение делается нами условно, поскольку ни в одном из изданий не установлены имя и отчество Чепе­гова. Замечание Грибоедова об обиде Чепегова на Александра Бесту­жева за критику одного из его друзей имеет в виду статьи Бестужева о Катенине, с которым Чепегов был очень близок.

    529     (*). Это многоточие Семевский сопроводил в журнальной публи­кации подстрочным примечанием: «точки в подлиннике», приведшим к ложным представлениям о сознательном пропуске редактора. Но был ли, действительно, пропуск, сказать трудно. Фразой «мы были нечужды друг
    другу...» заканчивается часть тетради, находящаяся в переплете №