Юридические исследования - А. С. ГРИБОЕДОВ и ДЕКАБРИСТЫ. М. В. НЕЧКИНА Часть 2 -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: А. С. ГРИБОЕДОВ и ДЕКАБРИСТЫ. М. В. НЕЧКИНА Часть 2


    Вопрос о взаимоотношениях Грибоедова и декабристов является прежде всего темой исторического характера. Он входит как органическая часть в состав истории русского общественного движения XIX в., исследование которого было бы неполно без раскрытия этой темы. Вместе с тем вопрос о взаимоотношениях Грибоедова и декабристов входит в состав другой крупнейшей проблемы — истории русской культуры XIX в. Развитие русской культуры можно понять лишь в тесной связи с историей общественного движения.


    АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ИСТОРИИ

    М. В. НЕЧКИНА

    А. С. ГРИБОЕДОВ 

             и

    ДЕКАБРИСТЫ

    ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР Москва —1951

    ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР член-корреспондент АН СССР А. М. ЕГОЛИН


    Глава II

    ИСТОЧНИКИ

    1

    Источники, на изучении которых строится исследование темы о Грибоедове и декабристах, можно распределить по сле­дующим рубрикам: 1) документы следствия по делу декабри­стов; 2) эпистолярный материал; 3) мемуары и дневники; 4) тексты произведений Грибоедова.

    Первый круг документов сосредоточен в фонде XLVIII Центрального государственного исторического архива (ЦГИА) в Москве, где собран весь основной массив следственного и судебного делопроизводства по процессу декабристов. К нему примыкает ряд дел, хранящихся в разных фондах Центрального государственного военно-исторического архива (ЦГВИА), а также отдельные дела других архивов и фондов, указываемых в своем месте. В центре этого документального круга стоит, разухмеется, дело о самом Александре Сергеевиче Грибоедове (ЦГИА, XLVIII, дело № 174). Вслед за этихМ необходимо упомя­нуть хранящиеся в том же фонде следственные дела декабри­стов, содержащие те или иные показания о Грибоедове, а Ихменно следственные дела С. П. Трубецкого (дело № 333), К. Ф. Рылее­ва (дело № 334), Е. П. Оболенского (дело № 335), Д. И. Зава- лишина (дело № 358), Сергея Муравьева-Апостола (дело № 395), М. П. Бестужева-Рюмина (дело 396), Артамона Муравьева (дело №. 403), фон дер Бриггена (дело № 372), Н. Н. Оржицкого (дело № 382), В. И. Штейнгеля (дело № 360). Дела декабристов А. И. Одоевского, А. А. Бестужева, П. И. Пестеля, С. Г. Вол­конского, А. П. Барятинского, В. JI. Давыдова не содержат упоминаний о Грибоедове, однако перечисленные декабристы дали свои показания о нем,— они включены в дело самого Грибоедова.

    Если подразумевать под выражением «грибоедовский доку­мент» документ, имеющий прямое и непосредственное отноше­ние к Грибоедову и содержащий упоминание его имени, то гри-
    боедовские документы содержатся, кроме перечисленных выше дел, также в ряде не именных — общего характера — дел след­ственного фонда. На первом месте среди таких дел надо поста­вить так называемые «Журналы» (то есть протоколы) След­ственного комитета (дело № 26), где неоднократно упоминается о допросах Грибоедова, приводятся резолюции по его делу, где зафиксирован общий ход и направление следствия о Гри­боедове,— без этих грибоедовских документов нельзя было бы проследить за общим движением его дела; укажем, далее, на «Всеподданнейшие отчеты» (дело № 25), содержащие ряд упо­минаний о Грибоедове55, и на особо ценное «Дело по отношению Г. Начальника Главного Штаба его величества с докладными записками и воспоследовавшими по оным высочайшими резо­люциями о князе Голицыне, л.-г. конного полка поручике, Плещееве 2—того же полка корнете, Врангеле — артиллерий­ском поручике, Муравьеве (Михайле) — отставном [подпол­ковнике, Грибоедове — коллежском асессоре, Семенове — на­дворном советнике» (дело № 37). В этом деле содержатся восемь грибоедовских документов, связанных с его освобождением из- под ареста и общим решением по его делу. Ценный грибоедов- ский документ содержит «Дело о существовании (мнимого) тайного общества в Отдельном кавказском корпусе» (дело № 6), где князь С. Трубецкой повторяет свое показание о том, что Грибоедов принят в члены тайного общества. Любопытный грибоедовский документ содержит «Дело об отобранных сведе­ниях об арестованных лицах, не имеет ли кто из них в су­дебных местах тяжебных дел» (дело № 303), где Грибоедов дал собственноручное показание о том, .что недвижимым имущест­вом не владеет. Грибоедов упомянут и в «Деле по приходу и расходу сумм с книгами» (дело № 289), а также в деле «О осво­бождении по высочайшему повелению некоторых лиц из-под ареста с выдачею аттестатов» (дело № 32). Содержит текст о Грибоедове и дело № 332-а — общеизвестный «Алфавит декаб­ристов» (полное название: «Алфавит членам бывших злоумыш­ленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, про­изведенному высочайше учрежденною 17 декабря 1825 года След­ственною комиссиею. Составлен 1827 года»), изданный в VIII томе «Восстания декабристов» (Центрархив) 56.

    Разумеется, комментарий грибоедовских документов след­ствия и вообще восстановление картины его взаимоотношений с тайным обществом требует привлечения широчайшего круга дополнительных документов из следственного и судебного дело­производства по процессу декабристов. Грибоедовских докумен­тов они не заключают, но содержат в себе подсобный материал чрезвычайно большого значения. Перечислять эти дела нет нужды,— они цитированы далее в соответствующих местах
    настоящей работы. Упомянем лишь некоторые из них, имею­щие особый интерес, например следственные дела ближайших друзей Грибоедова — Степана Никитича Бегичева (дело № 253), маленькое дело Андрея Андреевича Жандра (дело № 217) (за­метим, что обособленных дел личных друзей Грибоедова — П. Катенина и П. Каверина, членов ранних декабристских орга­низаций, нет и не было в делопроизводстве следствия, — со­бранные сведения входят в состав других дел)57. Большое зна­чение для нашей темы имеет круг друзей и знакомых Грибоедо­ва из Северного общества, с которым он общался незадолго до восстания 14 декабря, в осень и зиму 1824—1825 гг. в Петер­бурге; этот декабристский круг, собственно, и представляет собою главное живое ядро заговора, вынесшего на своих пле­чах основную тяжесть выступления 14 декабря; в этом отноше­нии большое значение имеют уже упомянутые в другом плане дела К. Ф. Рылеева, А. А. Бестужева, Е. П. Оболенского, а также Николая и Михаила Бестужевых, Александра Одоев­ского, Б. К. Кюхельбекера и некоторых других декабристов. Анализ вопроса о сношении Грибоедова с Южным обществом требует привлечения дел не только П. И. Пестеля, Сергея Му- равьева-Апостола, М. П. Бестужева-Рюмина, Артамона Му­равьева, но также Матвея Муравьева-Апостола, Сергея Трубец­кого, бывшего на юге в момент приезда Грибоедова в Киев (1825), и ряда других дел. Вопрос о связях Грибоедова с членами ран­них декабристских организаций — Союза Спасения и Союза Благоденствия, общение Грибоедова с будущими декабристами во время ученья в Московском университетском благородном пансионе и в университете, затем связи его с декабристами в первый петербургский период жизни (1814—1818), во время пребывания его на Кавказе в 1821—1823 гг. и в Москве в 1823—

    1824    гг., а также общение с декабристами во время пребывания под арестом потребовали привлечения большого количества декабристских дел следственного фонда: укажем на дела И. Г. Бурцова, Петра Бестужева, Ф. Ф. Гагарина, Федора Глинки, И. X. Граббе, А. А. Добринского, В. П. Ивашова, П. Г. Каховского, A. JI. Кологривова, Никиты Муравьева, П. А. Муханова, Л. и В. Перовских, И. Ю. Поливанова, Вл. Ф. Раевского, Александра и Николая Раевских, Г. А. Римско­го-Корсакова, Алексея Семенова, Петра Семенова, Степана Семе­нова, О. М. Сомова, Я. Н. Толстого, К. П. Торсона, А. А. Че- лищева, А. И. Якубовича, И. Д. Якушкина. Из всех перечис­ленных выше пятидесяти восьми дел следственного комплекса издано только тринадцать (Трубецкого, Пестеля, Рылеева, Оболенского, Завалишина, С. Муравьева-Апостола, Одоев­ского, А. Бестужева, В. Кюхельбекера, А. и М. Бестужевых, Якубовича и Якушкина).

    Несмотря на высокое качество издания «Восстание декаб­ристов», в котором опубликованы упомянутые дела, проверка разнообразных деталей текста нередко приводит к необходимо­сти обращаться все же к подлинным следственным делам.

    2

    Следственное дело о Грибоедове имеет особую важность для нашей темы.

    Оно входит в состав упомянутого бывшего XXI (ныне XLVIII) фонда Особого отдела Центрального государственного исторического архива (ЦГИА), куда вошли документы «Раз­ряда I-В» бывшего «Государственного архива». По описи на­званного фонда оно числится под № 174. На обложке дела I-B № 174 значится:

    Грибоедов Коллежский Асессор, служащий Секретарем по Дипломатической части при Главноуправляющем в Грузии

    На 24 листах.

    (Назвапие не воспроизведено в наборных текстах Щеголева.)

    Дело началось, повидимому, И февраля 1826 г. (предполо­жительная дата первого допроса А. С. Грибоедова) и закончи­лось в начале июня того же года, когда вынесена была резолю­ция Николая I об освобождении Грибоедова. Наличие в конце дела копии резолюции и является основанием датировки его окончания. Производилось дело от начала до конца в Петер­бурге.

    Дело о Грибоедове содержит 17 документов (принимая за одну документальную единицу и вопросы следствия и ответы подследственного лица на данные вопросы). Документы распо­ложены с нарушением хронологической последовательности. Восстанавливая последнюю, получаем следующий состав след­ственного дела: 1) Первый допрос, снятый и записанный лично генерал-адъютантом Левашовым, предположительно датируе­мый 11 февраля 1826 г.; он занумерован в деле как 224-й, иначе говоря, Левашов допрашивал Грибоедова 224-м по порядку всех первых допросов (Никита Муравьев, например, был до­прошен 72-м, Пестель — 100-м и т. д.). 2) Вопрос корнету кон­вой гвардии князю А. И. Одоевскому от 14 февраля 1826 г. о том, когда, где и кем был принят А. С. Грибоедов в члены тайного общества, и ответ кн. Одоевского. 3) Вопрос о том же отставному подпоручику К. Ф. Рылееву и ответ последнего (та же дата). 4) Вопрос о том же полковнику кн. С. П. Трубец­кому и ответ последнего (та же дата). 5) Вопрос о том же штабс-
    капитану А. А. Бестужеву и ответ последнего (та же дата).

    6)     Письмо Грибоедова к Николаю I от 15 февраля 1826 г* с резолюцией начальника главного штаба бар. И. И. Дибича.

    7)    Вопрос подпоручику М. П. Бестужеву-Рюмину от 19 февраля

    1825     г. о принадлежности Грибоедова к тайному обществу, о киевском свидании с южными декабристами и о содействии Грибоедова распространению тайного общества в Кавказском корпусе ген. Ермолова с ответом Бестужева-Рюмина. 8) Во­прос о том же подполковнику С. И. Муравьеву-Апостолу с ответом последнего (та же дата). 9) Вопрос от 19 февраля 1826 г. генерал-майору кн. С. Г. Волконскому о том, когда и кем был принят Грибоедов в члены тайного общества и не было ли ему сделано поручений о распространении членов в Кавказском корпусе. 10) Вопрос о том же штаб-ротмистру кн. А. П. Баря­тинскому с ответом последнего (та же дата). 11) Вопрос о том же полковнику В. J1. Давыдову с ответом последнего (та же дата). 12) Вопрос о том же полковнику П. И. Пестелю с ответом послед­него (та же дата). 13) Вопросные пункты Грибоедову от 24 фев­раля (биографическая анкета облегченного типа, соединенная с вопросами о принадлежности к тайному обществу, осведомлен­ности о его программе и действиях, киевском свидании и пр.) с ответами Грибоедова. 14) Вопрос поручику кн. Е. П. Обо­ленскому от 25 февраля 1826 г. о принятии Грибоедова в тайное общество, с ответом запрашиваемого. 15) Вопросные пункты Грибоедову от 15 марта 1826 г. о связях с Северным и Южным обществами, киевском свидании, свидании с Сухачевым и пр. с ответами Грибоедова. 16) «Извлечение из показаний» о Грибо­едове, сделанное надворным советником А. А. Ивановским и служившее обычно подготовительным материалом для составле­ния сводной записки о подследственном лице. 17) «Записка о Гри боедове» с копией резолюции Николая I: «Выпустить с очистительным аттестатом», скрепленная подписью надвор­ного советника А. Ивановского 58.

    Дело о Грибоедове было впервые опубликовано П. Е. Ще­голевым в составе его работы «А. С. Грибоедов в 1826 году». Вторично текст дела был воспроизведен факсимиле в 1905 г. (издание А. С. Суворина) и приложен при втором исправлен­ном и дополненном издании той же работы Г1. Е. Щеголева, получившей теперь новое название: «Грибоедов и декабристы». Факсимильное издание дела отличается довольно высоким уров­нем типографской техники и не раз вводило в заблуждение любителей старины, посылавших информации в центральные газеты о том, что в таком-то городе и в такой-то библиотеке «найдено» подлинное следственное дело об А. С. Грибоедове59.

    Публикации П. Е. Щеголева не вполне точны, это относится даже к факсимильному изданию. Источниковедческая характе­
    ристика следственного дела и вопрос об особенностях его пуб­ликаций уже рассмотрены мною в специальной работе «След­ственное дело о Грибоедове» (1945), к которой я и отсылаю чи­тателя 60.

    Весь цикл документов следствия требует сугубо осторожного и критического к себе отношения. Если он чрезвычайно автори­тетен по линии внешних фактов пребывания Грибоедова под арестом (дата ареста, освобождения, допросов, резолюции по делу и т. д.), то дело обстоит иначе по части наиболее интересу­ющих нас текстов — допросов подследственных лиц. Отноше­ние к тайному обществу и связи с его членами, то есть искомое для исследователя, как раз является скрываемым для допра­шиваемого. Чего стоит, например, то обстоятельство, что в следственном деле ближайшего друга Грибоедова — В. Кюхель­бекера — нет даже упоминания имени Грибоедова, хотя бы по линии чисто литературных знакомств, о которых Кюхельбекер вообще говорит довольно подробно; нет упоминания имени Грибоедова и в деле его друзей А. Бестужева, А. Одоевского и т. д.

    Многое уясняется в ходе допросов и при перекрестном сопо­ставлении данных, однако у исследователя никогда не остается впечатления, что открыта вся истина,— обычно в лучшем слу­чае лишь приоткрывается завеса над скрываемым. Конечно, было бы наивностью принимать на веру любое показание под­следственных лиц, которым очень часто грозит смерть, каторга или в лучшем случае ссылка. Свидетельства при допросах тре­буют тщательной проверки всеми доступными способами.

    Следственный материал о Грибоедове дошел до нас в доволь­но полном виде. Однако действительность была богаче, чем отражение ее в документальном материале. Так, из воспоми­наний о Грибоедове декабриста Д. И. Завалишина, сидевшего вместе с ним под арестом на гауптвахте Генерального штаба, известно, что на допросах Грибоедова шла речь о «Горе от ума»: следователи на основании комедии доказывали Грибоедову, что он член тайного общества, а он на основании той же коме­дии доказывал противное. Чрезвычайно правдоподобно, что, допрашивая автора прославленной комедии, члены Комитета вспомнили о ней, тем более, что речи Репетилова прямо говорили о каком-то тайном обществе («У нас есть общество и тайные собранья по четвергам. Секретнейший союз»). Данному пока­занию Завалишина можно поверить, однако в тексте протоколов («журналов») Комитета этот факт не отразился. С другой сто­роны, некоторые документы следствия заведомо существовали, но исчезли. Существовал пакет каких-то грибоедовских бумаг, взятый при аресте Грибоедова в крепости Грозной 22 января

    1825     г. и врученный фельдъегерю Уклонскому. Этот пакет

    2       Подпись: 49silentio», недопустимо; рассуждение такого типа: об этом-де не упомянуто в докумен­тах, стало быть этого не было,— такого хода мысли допускать нельзя. Отсутствие факта должно быть аргументировано и ка­кими-то положительными данными, доказывающими, что этот факт не имел места в действительности.

    3

    Второй документальный комплекс — эпистолярный — скла­дывается прежде всего из писем Грибоедова к декабристам и к другим лицам, где упоминаются декабристы. Намеки на раз­говоры политического характера тут крайне редки, но письма дают драгоценный материал для установления связей Грибо­едова со всем декабристским кругом. Наиболее богато представ­лены письма Грибоедова к С. Н. Бегичеву.

    Степан Никитич Бегичев, ближайший друг Грибоедова, некоторое время сам принадлежал к ранней декабристской организации — Союзу Благоденствия, а возможно, и к пред­шественнику Союза Благоденствия — Военному обществу. Со­хранилось несколько писем Грибоедова к его другу П. А. Кате­нину, старому члену Союза Спасения и Союза Благоденствия. Сохранились, кроме того, письма Грибоедова к Александру Бестужеву, В. Кюхельбекеру, Александру Одоевскому, Але­ксандру Добриискому.

    Письма Грибоедова к декабристам, к сожалению, крайне малочисленны. Но в переписке Грибоедова содержатся не­
    однократные упоминания декабристских имен; интересно в этом отношении письмо к Всеволожскому и Толстому, содер­жащее ряд упоминаний о декабристах (текст его не совсем ис­правно опубликован в III томе Полного собрания сочинений А. С. Грибоедова)61. Упоминания о декабристах и существенные тексты, имеющие к ним отношение, содержатся также в письмах Грибоедова к А. А. Жандру и В. С. Миклашевич, которые были близко знакомы с рядом декабристов (А. И. Одоевским, К. Ф. Ры­леевым, А. А. Бестужевым и др.)> к И. Ф. Паскевичу, которого Грибоедов просил за сосланного декабриста А. И. Одсевского. Упоминаются в переписке Грибоедова имена декабристов С. П. Трубецкого, А. И. Якубовича и других. Интересны в пе­реписке Грибоедова упоминания имен близких к декабристам лиц, друзей декабристов,— П. Я. Чаадаева, Н. Н. Раевского (младшего), а также лиц, на которых декабристы в той или иной степени рассчитывали при совершении будущего перево­рота,— А. П. Ермолова, Н. С. Мордвинова. Особо надо отме­тить богатый материал, который дает переписка Грибоедова для характеристики такой замечательной фигуры, как Алексей Петрович Ермолов.

    Однако все это сохранившееся эпистолярное богатство является лишь ничтожной и не самой ценной частью некогда существовавшего эпистолярного сокровища.

    Рассматривая сохранившиеся до нашего времени и опубли­кованные письма Грибоедова к его корреспондентам, приходит­ся сразу же установить крупные пробелы в дошедшем до нас эпистолярном наследстве. Наиболее ранние из сохранившихся писем датированы 1816 г. Но нет сомнений, что грибоедовские письма существовали и раньше,— во всяком случае, расстав­шись с семьей 1 сентября 1812 г. и уйдя из Москвы с гусар­ским полком графа Салтыкова, Грибоедов, вероятно, переписы­вался с матерью, сестрой и, возможно, с товарищами. Эти письма не дошли до нас. За два года (1816 и 1817) сохранилось всего- навсего 4 письма Грибоедова (3 письма к Бегичеву и одно к Ка­тенину). Но если в этих ранних письмах, драгоценных для первых этапов развития автора «Горя от ума», еще нельзя с полной уверенностью предполагать политическую тематику, то иначе обстоит дело с последующими годами, 1819-м и началом 1820-х,— это время революционной ситуации в Европе и пере­хода ее в революцию в ряде южноевропейских стран. Нельзя не обратить внимания на то, что в дошедшей до нас переписке Грибоедова с его задушевным другом Бегичевым в это время налицо зияющий прорыв. Хронологические грани этой лакуны: обозначены двумя крайними датами: письмом Грибоедова от

    18    сентября 1818 г., с одной стороны, и приездом Грибоедова в Москву в конце марта 1823 г. — с другой, когда он увиделся

    Бегичевым лично и нужда в переписке отпала. Письма Гри­боедова к Бегичеву за это время существовали, но были «утра­чены», повидимому, уничтожены самим Бегичезым. Знавший последнего Д. А. Смирнов записал об этом так: «Письма эти, к сожалению, утрачены г. Бегичевым по причинам, не интерес­ным для читателя (!) и объяснять которые я не имею никакого права»62. Правдоподобно предположение, что письма эти содер­жали отклики на революционные события в Западной Европе 1820—1823 гг. В крайне тревожные для Бегичева дни, когда он сам ждал ареста (было арестовано немало членов Союза Благо­денствия) и когда через Москву провезли с Кавказа арес­тованного Грибоедова, он, несомненно, «чистился», приводил в «порядок» свои бумаги, оберегая и себя, и своего лучшего друга. Можно с большой вероятностью предположить, что именно тогда в печи или камине московского дома Барышни­ковых (Бегичев жил у тестя) запылали отобранные Бегичевым грибоедовские письма. В те дни даже столь отдаленно свя­занные с декабристами люди, как А. И. Кошелев, ложились спать в великой тревоге, приготовив белье и теплые вещи на случай появления жандарма. Москва была в смятении, аресты следовали один за другим, и не приходится сомневаться, что дошедшие до нас письма Грибоедова к Бегичеву есть результат внимательного отбора последнего. До нас дошло только то, что не могло компрометировать ни Бегичева, ни Грибоедова в гла­зах жандармов.

    Нередко сохранившиеся письма Грибоедова доносят до нас свидетельства об утраченных его письмах к друзьям декабрист­ского круга: «...душа моя, Катенин, надеюсь, что не сердишься на меня за письмо...»,— пишет Грибоедов 19 октября 1817 г.,— и далее мотивировка, почему письмо было написано в особом тоне: «Согласись, что твои новости никак не могли мне быть по сердцу, а притом меня взбесило, что их читали те, кому бы вовсе не следовало про это знать». Что это за письмо Грибое­дова, мы не знаем, оно не дошло до нас. Какие-то письма по­гибали и в результате почтовых небрежностей или каких-либо иных случайностей: «Каким образом не дошла до тебя моя и Шаховского эпистола вскоре после наводнения?»,— спраши­вает Грибоедов Бегичева в письме от 4 января 1825 г.63 Сущест­вовало письмо Грибоедова к Бегичеву по поводу дуэли Завадов- ского и Шереметева, секундантом которого был Грибоедов; по мнению одного из исследователей Грибоедова, Н. В. Шало- мытова, письмо это было уничтожено самим Бегичевым64. По­скольку во время дуэли Бегичев находился в Москве, а Грибо­едов в Петербурге, существование такого письма, вообще го­воря, чрезвычайно вероятно. Испанский революционер Ван Гален, служивший в одном полку (Нижегородском) с декабри­
    стом Якубовичем и сдружившийся с ним, сохранил в своих ме­муарах свидетельство, что Грибоедов послал Якубовичу письмо с сообщением, когда он, Грибоедов, будет в Тифлисе; письмо это было получено Якубовичем в Караагаче, где стоял тогда Ниже­городский полк; оно было связано с уже назначенной дуэлью между Грибоедовым и Якубовичем, то есть касалось дела чести, и содержание его было бы интересно для исследователя,— но оно не сохранилось65. Есть свидетельство, что существовала записка Грибоедова к своему воспитателю Иону, в которой он просил предупредить мать и сестру об его аресте; записка была написана в Москве в феврале 1826 г., когда арестованного Гри­боедова провозили с фельдъегерем через Москву. Записка эта также не дошла до нас. К этому же утраченному эпистолярному наследию надо прибавить один исчезнувший документ, который был бы особо ценен для нашей темы. Грибоедов хлопотал перед И. Ф. Паскевичем о декабристе А. Бестужеве; существовала особая записка Грибоедова об Александре Бестужеве, к сожа­лению, не дошедшая до нас66.

    Кроме писем Грибоедова, имевших ту или иную связь с декабристами и не дошедших до нас, исследователь остро ощу­щает и утрату других грибоедовских писем, адресованных к лицам, не связанным с декабристами, но, тем не менее, несом­ненно содержавших драгоценный подсобный для исследования материал — упоминания имен, данные итинерария, указания на встречи и т. д. В этом отношении особенно ощутительна утра­та всех писем Грибоедова к матери и к сестре. Существовали, но не сохранились письма Грибоедова к мужу сестры: «Душев­ный друг и брат, всегда с восторгом получаю твои письма»,— приписывает М. А. Дурново, муж Марии Сергеевны, в един­ственном дошедшем донас письме сестры Грибоедова к брату67. Переписка Грибоедова вообще была обширна: «Нынешний день отправляю множество писем с фельдъегерем в Тифлис»,— пишет Грибоедов в апреле 1823 г.; повидимому, ни одно из них не до­шло до нас68. Дошли до нас и прямые свидетельства о нарочито уничтоженных грибоедовских письмах. «Грибоедов дал мне письмо, которое он хотел послать Петру Николаевичу (Ермо­лову) и которым он просил его помирить его со мною. Я сжег сие письмо»,— пишет в своем дневнике Н. Н. Муравьев (Карский). По сведениям, полученным мною от А. А. Беги­чевой, в недавнее время похищены и, вероятно, уничтожены 16 писем Грибоедова к Дм. Н. Бегичеву (брату Степана Никитича)69.

    Как ныне документально установлено В. А. Парсамяном, личные вещи Грибоедова после его убийства не были доставле­ны семье, а были уничтожены. Среди них, разумеется, могли быть письма и рукописи70.

    Но сверх этого, анализируя особенности переписки Грибо­едова, надо принять во внимание наличие внутренней и внешней цензуры, влиявшей на текст. Почты опасались,— наличие перлюстрации писем было декабристам известно. «Слава богу, нашел случай мимо почты писать к тебе»,— пишет Грибоедов Бегичеву в июле 1824 г.71 Особенно открыто и ясно характе­ризует эту сторону дела одно письмо декабриста А. Бестужева к В. Туманскому (кстати, в письме этом говорится о Грибо­едове и его комедии): «Пожалуйста, не сердись, любезный Ту- манский, что я не писал долго к тебе. По почте невозможно и скучно, а другим путем не было случаю. Да и ты сумасшедший выдумал писать такие глупости, что у нас дыбом волосы встают. Где ты живешь? вспомни, в каком месте и веке! у нас что день, то вывозят с фельдъегерем кое-кого...» (письмо от 15 января

    1825     г. из Петербурга)72. Такова была реальная обстановка переписки, конечно, влиявшая на текст.

    Добавим, что не все опубликованные письма Грибоедова могут быть сверены с подлинниками,— многие подлинники утрачены: тексты академического Полного собрания сочинений Грибоедова иногда воспроизводились по старым публикациям без сверки с подлинным текстом ввиду отсутствия такового. При изучении текста некоторых таких писем явно обнаруживается какой-то пропуск, возможно, сделанный более ранними публи­каторами из различных соображений, среди которых не исклю­чены и цензурные. Вот несколько примеров: текст январского письма Грибоедова к Бегичеву (1825) с припиской Жандра воспроизведен в Полном собрании сочинений Грибоедова (III том, 1917) по публикации 1860 г.; мы читаем тут: «Сделай одолжение, напиши мне что-нибудь о вашем.... Каков.... И что он проповедует?» Естественно предположение, что четыре точки в первом пропуске и во втором скрывают какой-то опущенный текст73. Какой-то пропуск, отмеченный в первопечатном тексте 25 точками, имеется в письме Грибоедова к Катенину от

    19    октября 1817 г., воспроизводимом также не по подлиннику, а по публикации 1860-х гг.74 Какой-то пропуск имеется в тексте письма Грибоедова к Бегичеву от июля 1824 г., опубликованно­го в Полном собрании сочинений по рукописной копии сороко­вых годов; письмо это особо важно, в нем рассказывается о работе Грибоедова над текстом «Горя от ума», попытках автора подогнать текст комедии под требования цензуры: «Надеюсь, жду, урезываю, меняю дело на вздор, так что во многих мес­тах драматической картины яркие краски совсем пополовели, сержусь и восстанавливаю стертое, так что, кажется, работе конца не будет; ...будет же, добьюсь до чего-нибудь, терпение есть азбука всех прочих наук; посмотрим, что бог даст»75. В месте, где после точки с запятой стоит многоточие, явно ка­
    кой'ТО пропуск, восстановить который невозможно за отсут­ствием подлинника.

    Добавим к этому внутреннюю цензуру самого автора пи­сем — Грибоедова. Вообще говоря, он скрытен; откровеннее все­го он в письмах к С. Н. Бегичеву, но в остальных письмах очень часто ощущается строгая внутренняя цензура. Нередко п0 различным соображениям, среди которых нельзя исключить и политические, он не говорит в переписке о таких событиях, упоминание о которых было бы более чем естественно. Так, является точно установленным фактом, что в 1825 г. в Киеве Грибоедов виделся с рядом декабристов — с руководителями Васильковской управы и с кн. Сергеем Трубецким, жившим в то время в Киеве. Сохранилось письмо Грибоедова к В. Ф. Одоевскому из Киева, в котором он довольно подробно опи­сывает, что он делал в Киеве,— однако о встречах с декабри­стами там нет ни звука. Если бы не сохранились дела следствен­ного фонда по процессу декабристов, вероятно, нашлись бы исследователи, которые стали бы утверждать, что в 1825 г. в Киеве Грибоедов с декабристами не виделся, ибо он об этом ничего не говорит в таком-то письме кВ. Ф. Одоевскому. Иногда соображения дружбы или учет каких-то своеобразных особенностей личных взаимоотношений заставляют Грибоедова в письмах к друзьям умалчивать о существенных событиях своей жизни. Так, он скрывает от Бегичева, что ранен в руку на дуэли с Якубовичем.

    Давая характеристику эпистолярного круга, подчеркнем: перед нами далеко не полный комплекс грибоедовских эписто­лярных текстов, да и сохранившиеся тексты не полны. Дейст­вительность была богаче и сложнее, нежели ее отражение, до­шедшее до нас во фрагментах некогда богатого и разнообраз­ного целого. Нельзя не привести здесь одного пртмера. Друг Грибоедова П. Я. Чаадаев упомянут в сохранившихся мате­риалах переписки только один раз: «Когда будешь в Москве, попроси Чаадаева и Каверина, чтобы прислали мне трагедию Пушкина Борис Годунов»,— вот единственное упоминание о 11. Я. Чаадаеве в переписке Грибоедова; на основании этого упоминания можно сделать очень мало предположений о харак­тере их знакомства. И лишь воспоминания о Чаадаеве хорошо осведомленного М. И. Жихарева доносят до нас биографический факт огромного значения, —старую и крепкую дружбу Грибо­едова с Чаадаевым, заключенную еще на школьной скамье Московского университета76.

    Таковы особенности эпистолярного наследия самого Грибо­едова. Но еще печальнее обстоит дело с письмами к Грибоедову, которые были бы драгоценным источником для нашей темы. *1а основании сохранившихся писем самого Грибоедова можно
    точно утверждать, что существовали и иисьма к нему декаб­ристов. Некогда существовало большое количество писем к Грибоедову С. Н. Бегичева, упоминаниями о которых насыще­ны грибоедовские ответные письма («...вчера я получил от тебя письмо, милый мой Степан; это меня утешило до край­ности...», «...позамедлил ответом на милое твое письмо, с при­ложением антикритики против Дмитр[иева]», и т. д. и т. п.)77. Ни одно письмо С. Н. Бегичева к Грибоедову не дошло до нас. Существовал целый ряд писем П. А. Катенина к Грибоедову, упоминаниями о которых также богаты сохранившиеся письма Грибоедова («Благодарю тебя за письмо...», «Бывало, получу от тебя несколько строк, и куда Восток денется...» и т. д.)78. Ни одно из писем Катенина к Грибоедову не сохранилось. Существовал ряд писем В. Кюхельбекера к Грибоедову,— до нас дошло только одно79. Существовали письма Александра Бестужева к Грибоедову («Поверишь ли, любезный мой тезка, что я только нынче получил письмо твое...»,— пишет ему Грибоедов)80. Были письма декабриста Александра Одоевского к Грибоедову, в частности, сохранившаяся переписка свидетель­ствует о некогда существовавшем письме А. Одоевского с при­пиской декабриста В. Кюхельбекера81,— ни одно из них не до­шло до нас. Было много писем к Грибоедову от его друга А. А. Жандра — человека, близкого со многими декабристами, в частности с А. И. Одоевским, К. Ф. Рылеевым, А. А. Бестуже­вым,— опять-таки ни одно письмо Жандра к Грибоедову не дошло до пас 82.

    Столь планомерное исчезновение всех писем к Грибоедову вновь заставляет поставить вопрос о причинах этого явления. Их, очевидно, было несколько. Ясно, что письма, адресованные к Грибоедову, хранились у Грибоедова или, что возможно, у его родных и знакомых, в местах более или менее длительных остановок при его в общем кочевой жизни дипломата, «секре­таря странствующей миссии». Письма могли оседать и в мо­сковском доме Грибоедовых, оставаясь в вещах брата под опе­кой его любимой сестры Марии Сергеевны, и в московском доме Барышникова, где жил Бегичев и где останавливался Грибо­едов, и в имении Бегичева, где также живал Грибоедов. Письма, находившиеся при нем на Востоке в момент получения Ермо­ловым приказа об аресте Грибоедова, сам Грибоедов уничто­жил, предупрежденный Ермоловым. Чрезвычайно правдопо­добно, что письма, осевшие в родном доме, были уничтожены руками сестры, как только она узнала об аресте брата, а осев­шие у Бегичева — руками Бегичева. Обстоятельства смерти Грибоедова на чужбине и исчезновение бывших при нем лич­ных его рукописей говорят и о том, что могла исчезнуть или быть уничтоженной и более поздняя переписка. Вероятность
    находок еще не разысканных писем в какой-то мере остается. Найти новые письма самого Грибоедова, очевидно, все же «лег­че», нежели письма к нему,— уничтожение последних произво­дилось, повидимому, более планомерно.

    В заключение разбора эпистолярного круга источников упомянем о чрезвычайно ценной переписке декабристов и их друзей между собою, в которой упоминается имя Грибоедова. Таких писем немного, но они существуют и представляют собой чрезвычайно ценный источник; есть упоминания о Грибоедове в переписке братьев Бестужевых, в уже упомянутом письме А. Бестужева к В. Туманскому. В архиве библиотеки Зимнего дворца сохранилось одно еще не опубликованное письмо А. Бестужева к П. А. Муханову, содержащее ценные данные о близком знакомстве А. Бестужева с сестрой и матерью Грибо­едова83. В то же время источники доносят до нас сведения о су­ществовавших, но не дошедших до нас письмах современников о Грибоедове, которые могли бы быть ценны для исследова­теля. Так, декабрист А. Бестужев в своих воспоминаниях о Грибоедове пишет о каких-то восторженных письмах о Грибо­едове, которые Бестужев получил от каких-то своих «юных дру­зей», повидимому, из Москвы84. Эти письма не сохранились. Существовало письмо близкого декабристам человека, Н. Н. Ра­евского (младшего), об убийстве Грибоедова,— оно также не дошло до нас85. Примеры эти можно умножить.

    Так обстоит дело с эпистолярным кругом первоисточников-

    4

    Перейдем теперь к мемуарному кругу. Особо выделим днев­ники людей, знакомых с Грибоедовым,— дневник, как правило, является более ценным первоисточником, нежели позднейшие мемуары. На первом месте надо поставить дневник одного из ближайших друзей Грибоедова — В. К. Кюхельбекера, донес­ший до нас несколько ценнейших записей об авторе «Горя от ума». Упомянем затем дневник Н. Н. Муравьева (Карского), знавшего Грибоедова во время его пребывания на Востоке и сохранившего для нас не только ценный общебиографический материал, но и некоторые черты взаимоотношений Грибоедова с декабристом А. Якубовичем и В. К. Кюхельбекером.

    Из воспоминаний на первом месте надо поставить «Памят- ные записки» декабриста Петра Бестужева, содержащие замеча­тельную характеристику Грибоедова. Надо оговорить близость этой мемуарной записи по своему характеру к дневнику,— она составлена по свежим следам, во время пребывания декабриста на Кавказе, где он общался с Грибоедовым. Запись о Грибоедове
    сделана еще при Жизни последнего,— об этом свидетельствует настоящее время, в котором дается характеристика Грибоедова («познание людей делает его кумиром и украшением лучших обществ»), иначе говоря, она сделана, очевидно, до конца января 1829 г. Запись эта не вполне точно воспроизведена в наборном типографском тексте последнего издания «Воспо­минаний Бестужевых» (1931)86.

    Далее надо указать на ценные мемуары декабриста А. А. Бе­стужева, известные под названием «Знакомство А. А. Бесту­жева с А. С. Грибоедовым», неоднократно публиковавшиеся. Текст декабриста явно не полон. Когда А. Бестужев подходит к рассказу о сближении своем с Грибоедовым и по ходу дела неизбежно должен был бы коснуться их отношений к тайному обществу, он, как уже указывалось, прерывает изложение, заменяя его многоточием. Конечно, сосланный на Кавказ декабрист в 1829 г. не был склонен, по понятным причинам, распространяться о тайном обществе87.

    Далее укажем на чрезвычайно ценные «Воспоминания о Грибоедове» декабриста Д. И. Завалишина, опубликованные им в сборнике «Древняя и Новая Россия», а также на текст «За­писок декабриста» Д. И. Завалишина, куда не вошел упомяну­тый текст воспоминаний о Грибоедове, но где имеются другие ценные упоминания о нем и его взаимоотношениях с тайным обществом88.

    Своеобразный характер имеет запись воспоминаний о Гри­боедове С. Н. Бегичева, А. А. Жандра и Иона, сделанная Д. А. Смирновым, родственником Грибоедова, собиравшим о нем материалы. Запись эта, подлинник которой хранился в Теат­ральном музее имени А. А. Бахрушина, имеет как первоисточ­ник многие недостатки. Д. А. Смирнов причудливо перемешал в ней изложение своего субъективного впечатления от встреч со «стариками» и описаний обстановки этих встреч с собственно воспоминаниями «стариков» о Грибоедове. Порой не знаешь, что больше интересует Д. А. Смирнова: его своеобразное поло­жение в среде «стариков» или воспоминания, им записываемые. Многое он принес в угоду условному литературному стилю своего времени, кое-что, повидимому, стремился прикрыть, учитывая цензурные условия (не вполне согласовав концы с концами; он дал, например, два противоречивых варианта за­писи рассказа об аресте Грибоедова)89. Позже, дополнительно обрабатывая свою запись, Д. А. Смирнов вносил в нее немало­важные литературные изменения. И тем не менее, основной фактический материал его записей драгоценен и незаменим, без этого источника не может обойтись ни один исследователь Гри­боедова. Вообще русское литературоведение очень многим обя­зано Д. А. Смирнову, и не займись он грибоедовской темой в

    Середине прошлого века, многое погибло бы совершенно без­возвратно. И сведения о пребывании арестованного Грибоедова в Москве, и данные об отношении Грибоедова к обществу де­кабристов, и многое другое зафиксировано им со слов блгижай- iiinx друзей Грибоедова, и нередко доносит до нас подлинный голос современников писателя. Нельзя не отметить, что ряд деталей передан Смирновым с удивительной точностью; укажу, например, на правильную передачу некоторых деталей письма Грибоедова к Николаю I, которое в подлиннике в 1850 — 1860-х гг. еще не мог знать никто и данные о котором память друзей Грибоедова сохранила совершенно верно, отразив и тот чрезвычайно правдоподобный момент, что Грибоедов сна­чала то же самое говорил на допросе. («Я ничего не знаю. За что меня взяли? У меня старуха мать, которую это убьет»90 и т. д.) Таких чрезвычайно точных деталей немало в записях Д. А. Смирнова. Пользоваться этим источником необходимо строго критически, однако избегать его было бы грубой ошибкой.

    Существуют ценные воспоминания о Грибоедове его друга

    С.   Н. Бегичева, записанные, вероятно, в половине 1850-х гг. п опубликованные в 1892 г. Они широко известны и широко ис­пользованы в грибоедовской литературе. Признавая всю цен­ность этого документа, не надо все же преувеличивать его зна­чения. Выше уже отмечалось, что друг Грибоедова, из понятных соображений, заботливо обошел в своем тексте все темы, свя­занные с общественным движением. Он и сам был причастен к движению декабристов, являясь членом Союза Благоден­ствия. Но этот факт, о котором он позже счел возможным го­ворить с Д. А. Смирновым, Бегичев заботливо обошел молча­нием в своей записке. Ни единого слова об общественных взглядах Грибоедова, о его развитии, о знакомствах в декаб­ристской среде у Бегичева нет, а он мог бы, как никто, подробно рассказать об этом. Арест Грибоедова подан в воспоминаниях как приезд в Петербург «по делам службы». В связи с этим не­вольно вспоминаешь, как декабрист Мих. Бестужев еще в 1860 г. писал редактору «Русской старины» М. И. Семевскому, что «подробности о 14 декабря теперь еще писать неуместно»91. Нет сомнений, что С. Н. Бегичев был осведомлен о таких, например, фактах, как представление Грибоедова Николаю I после освобождения из-под ареста, но он также ни словом не упомянул об этом. Записи Д. А. Смирнова показывают, как много Бегичев знал о связях с декабристами, и еще более — как боялся он этой темы даже на рубеже шестидесятых годов. В изложение Бегичева вкрадываются кое-где и неточности (так, он называет Грибоедова полномочным и чрезвычахшым послом России в Персии). Иногда Бегичев прибегает к беллет­ризации событий. Так, обстановку, в которой вспыхнула дуэль

    Завадовского — Шереметева, Бегичев рисует в живой литера­турной форме, не оставляющей у читателя сомнений в том, что автор воспоминаний присутствовал при событиях: «К нам ездил часто сослуживец мой по полку, молодой, очень любезный, ша­лун и ветреник, поручик НЦереметев]. В одно утро вбегает он к Грибоедову совершенно расстроенный» и т. д. Между тем, во время этого происшествия Бегичева в Петербурге не было, он вместе с гвардией ушел в Москву, и Грибоедов жил на их квартире сначала один, потом вместе с П. П. Кавериным. К чести Бегичева надо добавить, что он не опубликовал своих воспоминаний, очевидно, не удовлетворенный ими по существу (ибо с цензурной стороны текст был вполне благополучен). Таким образом, мы приходим к выводу, что воспоминания Бегичева не вообще скупы, но нарочито, умышленно неполны, что, разумеется, далеко не одно и то же. Отметим, что единствен­ную свою работу о Грибоедове, основанную на материалах, полученных от Бегичева, Д. А. Смирнов смог опубликовать лишь после смерти Бегичева,— настолько он был морально связан его требованиями92.

    Материал об отношениях Грибоедова и декабристов дают также воспоминания Е. П. Соковниной, некоторые глухие на­меки в воспоминаниях Ф. Булгарина, чрезвычайно ценные вос­поминания Д. В. Давыдова, уже упомянутые ранее. Особо от­метим воспоминания очевидца Н. В. Шимановского об аресте Грибоедова. Укажем также на неизвестные в грибоедовской литературе любопытные воспоминания испанского револю­ционера Van Halen, служившего в Кавказском корпусе,— он доносит до нас оригинальный вариант рассказа о дуэли Грибо­едова и Якубовича, очевидно, восходящий к самому Якубовичу и рисующий высокое мнение декабриста о том, как понимал Грибоедов вопросы чести93.

    Однако и тут, разбирая мемуарные источники, мы можем констатировать, что они дошли до современного исследователя не в полном виде. Так, известно, что С. Жихарев обещал ар­тисту Щепкину дать все выдержки из своих дневников, касаю­щиеся Грибоедова, и обещание сдержал. Но где они теперь, неизвестно94. Полагаю, что существовали еще не разысканные нами записи Н. В. Сушкова, сверх известных, о студенческих годах А. С. Грибоедова. Примеры эти можно было бы умножить.

    5

    Коснемся теперь особо важного по значению круга перво­источников — творческих текстов Грибоедова.

    На первом месте стоит текст знаменитой комедии. История текста «Горя от ума» в настоящее время является наиболее
    изученным отделом «грибоедоведения». Тут немало труда по­ложили Д. А. Смирнов, Алексей Ник. Веселовский, Н. В. Ша- ломытов, В. Е. Якушкин и в особенности Н. К. Пиксанов, за­слуги которого в этой области чрезвычайно велики. В 1903 г. В. Е. Якушкиным был прекрасно опубликован драгоценный «Музейный автограф» комедии, только что перед тем поступив­ший в Исторический музей (Москва) из семьи Бегичевых, где он до того времени хранился. В 1875 г. И. Д. Гарусов не вполне исправно издал ценный «Булгаринский список» «Горя от ума», в значении которого он сам не сумел разобраться. В 1912 г. Н. К. Пиксановым была тщательно издана чрезвычайно ценная «Жандровская рукопись» комедии, причем был применен ти­пографский способ двойного печатания, наглядно воспроизво­дивший расположение текста на рукописной странице. В 1923 г. текст «Булгаринского списка» был издан вновь под редакцией К. Халабаева и Б. Эйхенбаума. Наиболее полно и тщательно история текста «Горя от ума» изучена Н. К. Пиксановым в его работе «Творческая история „Горя от умаа»95.

    Но и тут, при наибольшей изученности вопроса и при на­личии специальной работы исследователей над выявлением те­кстов знаменитой комедии, не удалось обнаружить черновиков, по времени предшествовавших «Музейному автографу» «Горя от ума», которые, конечно, некогда существовали. Не дошли до нас черновики сосредоточенной работы Грибоедова в деревне Бегичева (1823). Нет и прочих черновиков, предшествовавших завершению работы. История текста комедии по необходимости строится исследователями на довольно ограниченном и заве­домо неполном материале,— иного выхода и нет в настоящее время.

    Не лучше обстоит дело с другими текстами Грибоедова.

    Тексты творческого характера дошли до нас далеко не в полном составе,— мы обладаем, повидимому, просто ничтожной долей когда-то существовавшего рукописного наследия Гри­боедова. Достаточно напомнить, что некоторые разрозненные листы грибоедовских автографов, переплетенные в так называе­мой «Черновой тетради», бывшей в руках Д. А. Смирнова и, к великому сожалению, до нас не дошедшей, были Грибоедовым пронумерованы, и число пронумерованных страниц превосхо­дило 860. Д. А. Смирнов справедливо писал: «Так как некото­рые пометы заходили за цифру 860, то это навело меня на мысль, Которой держусь я и теперь, что у Грибоедова, вероятно, было очень много черновых бумаг — плодов уединенной кабинетной работы, работы для себя или, правильнее, про себя,— до нас не Дошедших»96. К этой правильной мысли можно добавить лишь то, что эти черновые бумаги держались Грибоедовым в каком-то Порядке, были приведены в какую-то систему, о чем говорит
    уже самая численность страниц (свыше 860) авторской нуме­рации.

    Декабрист Завалишин полагает, что в истребленных Грибо­едовым перед арестом бумагах «было немало опасного для Гри­боедова, в том числе кое-что из собственных его произведений, судя по тому, что многие не раз слышали от него. Некоторые из его ненапечатанных 97 стихотворений не уступали, например, в резкости пушкинским стихотворениям известного направле­ния». Этому свидетельству можно поверить, особенно в части эпиграмм. Навстречу этому идет свидетельство декабриста Штейнгеля, разбираемое нами в одной из дальнейших глав. Напомню, что усердный собиратель грибоедовских материалов Д. А. Смирнов еще в апреле 1859 г. был вынужден писать: «Многие из числа уже имеющихся у меня (грибоедовских) материалов в настоящее время напечатаны быть не могут (слова те могуть подчеркнуты Д. А. Смирновым)98.

    Несчастия буквально тяготели над творческим наследием Грибоедова: пожар, происшедший у Д. А. Смирнова, и гибель почти всех материалов, им собранных, лишили нас драгоцен­нейших текстов99. По-своему тщательная, но все же далеко не совершенная публикация «Черновой тетради» Грибоедова, сде­ланная Д. А. Смирновым в 1859 г., является поэтому своеобраз­ным «первоисточником» для изучения целого ряда драгоцен­нейших для нашей темы текстов Грибоедова. На первом месте надо тут указать тексты путевых записок и дневников, набро­ски плана и отдельных сцен пьесы «1812 год», набросок плана «Радамиста и Зенобии», отрывок из «Грузинской ночи», стихи, посвященные декабристу А. И. Одоевскому. Подлинный текст «Черновой тетради» Грибоедова не дошел до нас. Нельзя не отметить, что, публикуя ее текст в 1859 г., Д. А. Смирнов со­знательно воздержался от публикации некоторых материалов по особым причинам, просто приберегая их для первого цити­рования в позднейших своих работах, которые так и остались ненаписанными или, во всяком случае, не дошли до нас. Так, Д. А. Смирнов сознательно не опубликовал «двух небольших недоконченных записок, относящихся, по мнению моему, к тому, что должно входить в историю „Горя от умаа, и потому оставленных мной до статьи моей об этом предмете»100.

    Нельзя не остановиться на вопросе о происхождении «Чер­новой тетради» Грибоедова, опубликованной Д. А. Смирновым. Общеизвестно, что она была забыта Грибоедовым во время его последнего пребывания у Бегичева в 1828 г., при возвращении Грибоедова на Восток из Петербурга, куда он возил текст Турк- манчайского трактата. Д. А. Смирнов пишет: «Летом 1828 года, отправляясь чрезвычайным послом (sic!) и полномочным мини­стром в Персию, Грибоедов заехал на три дня к лучшему своему
    другу Степану Никитичу Бегичеву, в тульскую его деревню, и
    забыл у него целую, довольно большую переплетенную тетрадь разных своих, преимущественно начерно писанных, сочинений. На это имеется свидетельство самого С. Н. Беги­чева в письме ко мне от 15 июня 1857 г. Тетрадь эту С. Н. Бе­гичев осенью того же года отдал мне в полную мою соб­ственность».

    Допустимо усомниться в том, что Грибоедов забыл у Бегиче­ва именно переплетенную тетрадь. По описанию Д. А. Смир­нова, она состояла из листов разного формата («in folio, in 4°, in 8°») и разного качества бумаги («на бумагах белой, синей, серой и, наконец, такой, какой ныне уже и не найдешь»), причем некоторые нз этих листов, как указывалось выше, были зану­мерованы числом свыше 860. Бумаги не имели внутренней связи между собою, и Смирнову стоило большого труда сложить их в систему ряда самостоятельных текстов. Это и наводит на мысль, что Грибоедов в свое последнее пребывание у С. Н. Бегичева перед отъездом на Восток забыл у Бегичева вовсе не «тетрадь», а случайные разрозненные листы, которые уже сам Бегичев, вероятно после известия о смерти Грибоедова, переплел в тет­радь на память о погибшем друге. Тетрадь возникла, повиди­мому, тогда, когда вопрос о возврате автору случайно забытых листов уже был снят, то есть после смерти Грибоедова. В пра­вильности этой догадки окончательно убеждает нас и следующее соображение: в тексте «Черновой тетради» находятся «Путе­вые записки» Грибоедова за 1819 год. Они написаны специально для С. Н. Бегичева, начинаются с обращения «Прелюбезный Степан Никитич» и имеют ясную целевую установку: они долж­ны быть отосланы другу; Грибоедов бегло набрасывает в этих ваписках то тексты, в сущности, эпистолярного характера, с подробными описаниями происшествий в пути, то впечатления, еще не оформленные литературно, в беглой ассоциативной за­писи, предназначенной для будущего расширенного рассказа при встрече с другом. Пример: «Седьмой [переход]. Бесснеж­ный путь. Славный из-дали Занган красиво представляется. Встреча. Перед Занганом в деревне — встреча. Множество на­роду. Сходим возле огромного дома. Описание его. Славные плоды. Явление весны. Музыка вечером» и т. д.101 Запись 10— 13 февраля 1819 г. полностью раскрывает эту целевую установку Грибоедова. Он пишет Бегичеву: «Сейчас думал, что бы со мной было, если бы я беседой с тобой не сокращал мучительных часов в темных, закоптелых ночлегах! Твоя приязнь и в отдалении д: я меня благодеяние. Часто всматриваюсь, вслушиваюсь в то, что сам для себя не стал бы замечать, но мысль, что наброшу это на бумагу, которая у тебя будет на руках, делает меня внимательным и все в глазах моих украшает надежда, что, бог
    даст, свидимся, прочтем это вместе, много добавлю словесно, и тогда сколько удовольствия!»102 Нет оснований сомневаться, что это своеобразное письмо — путевые записки и были отосла­ны адресату — Бегичеву — после того, как были составлены. А встреча друзей в 1823 г. дала возможность реализовать и ранее обещанное: перечесть записки вместе и многое допол­нить устным рассказом. Как и другие письма Грибоедова, за­писки 1819 г. должны были остаться в руках Бегичева — того лица, которому они были адресованы, и нет никаких оснований предполагать, что Грибоедов вновь забрал их к себе,— ведь не отбирал он у Бегичева свои письма. Отсюда ясно, что записки 1819 г. никак не могли входить в какую-то, якобы самим Гри­боедовым переплетенную, тетрадь, которую он забыл у Бегичева летом 1828 г.,— они представляли собою отдельный документ и находились у Бегичева еще раньше. Отсюда еще раз следует, что Грибоедов забыл у Бегичева, повидимому,
    не тетрадь, а какие-то разрозненные листы, может быть, именно те, которые он не считал особо важными для свсей работы, имея, возможно, аналогичные тексты в более совершенных записях. Бегичев же переплел их на память о друге в виде случайно сложившейся пачки, вместе со старьши путевыми записками 1819 г. Так возникла та хаотическая «Черновая тетрадь», о которой Д. А. Смирнов писал, что ее страницы «перебиты, перепутаны и пере­мешаны до такой степени, что „Черновая" в том виде, в каком она существует (переплетенная), представляет действительно совершенный хаос».

    Вывод этот представляется мне существенным моментом в комментарии «Черновой тетради». Если бы перед нами была действительно авторская «черновая тетрадь», позже переплетен­ная самим автором из разрозненных, ранее нужных ему текстов, мы могли бы говорить об отборе авторского характера и иметь какое-то суждение о принципе этого отбора и о том, почему именно автор счел нужным совместно переплести отобранное. Если бы перед нами был другой вид чернового документа — некая самостоятельная тетрадь, когда-то бывшая незаполнен­ной, чистой, в которой позже, в каком-то хронологическом по­рядке возникали одна за другой разнообразные записи автора, мы бы, вероятно, имели основания говорить о творческом содер­жании какого-то определенного периода в жизни Грибоедова, пытаться его датировать, устанавливать чередование творческих замыслов. Но перед нами нет ни того, ни другого. Случайно забытые у товарища в деревне — может быть, наименее нужные автору — листы свидетельствуют прежде всего об одном: как велико и богато некогда было не дошедшее до нас рукописное наследие Грибоедова.

    Для комментария всего комплекса первоисточников, ложа­щихся в основу исследования темы «Грибоедов и декабристы», привлекаются, в свою очередь, разнообразные опубликованные документы и неопубликованные данные из разнообразных архи­вов. Укажу на личный архив Ермолова, архив Строгановых, архив А. С. Кологривова и ряд других. Специально характери­зовать их в данном случае пет нужды: необходимые сведения о них цитируются в своем месте в последующих главах.

    Все изложенное выше убеждает нас в трудности избран­ной темы и в тяжелом состоянии ее первоисточников. Огонь — в буквальном смысле этого слова (сожжение, пожар) — прошел по самым ценным частям некогда стройного и богатого здания. Мы хотим исследовать именно ту тему, источники которой тща­тельно и сознательно уничтожались современниками из сообра­жений личной безопасности. Новые несчастия (пожар у Д. А. Смирнова и т. д.) довершали разрушение. Что же де­лать? Может быть, отказаться от исследования? Но важность темы, а не состояние источников заставляет приняться за труд. Еще не все сделано, что можно сделать,— это главный довод, оправдывающий возникновение настоящей работы. Заранее надо сказать, что действительность была много богаче, нежели то изображение действительности, которое поддается историче­скому восстановлению. Но, тем не менее, и эта по осколкам восстановленная картина необходима для понимания ве­ликого русского писателя и его бессмертной комедии, для исследования истории русской культуры и общественного движения. С уверенностью в этом и предпринимается настоя­щее исследование.

    ^ М. в. Нечкина

    Глава III

    ЗАДАЧА РАБОТЫ

    xlстория культуры каждой страны неразрывно связана с историей ее общественной идеологии. Давно назрела потреб­ность детальных монографических исследований этого слож­ного процесса в истории нашей родины. Он тем интереснее, что носит на себе печать замечательного своеобразия: трудно по­дыскать пример другой страны, где история культуры, и в част­ности художественного творчества, развивалась бы в такой глубочайшей органической связи именно с передовыми явле­ниями общественного движения. Особенно отчетливо протекает этот процесс для первой половины XIX в., когда плеяда имен, открываемая Пушкиным и содержащая в себе имена Грибоедова, Рылеева, Лермонтова, Полежаева, Герцена, Огарева, Белин­ского, дает особо яркий ряд примеров этой глубочайшей связи. Только монографическое изучение отдельных сторон этого про­цесса уясняет всю сложность и богатство как нашего культур­ного прошлого, так и развития общественных идей в нашей стране. Тема, выделяющая вопрос о великом русском писателе и его связи с общественным движением его времени, является темой, в которой особо отчетлцво скрещивается, сплетается процесс культурного развития страны и история ее обществен­ной идеологии и движения.

    Вместе с тем, изложенная выше постановка вопроса уясняет полнейшую историчность избранного задания. Намечена к из­учению не узко литературоведческая, а насквозь историческая тема — связь одного из крупнейших культурных деятелей с общественным движением его времени, связь, подлежащая из­учению в движении исторического процесса.

    Проблема научной биографии писателя и исследование процесса художественного творчества — это лишь производные исследовательские темы, возникающие в результате общего замысла.

    Конечно, связь писателя с общественным движением его врехмени является важнейшей темой, помогающей исследовать как жизненный путь писателя в целом, его биографию, так и его творческие процессы. Это особенно относится к Грибоедову, связанному с декабристами почти что на всем протяжении исто­рии их тайного общества. Великая комедия вырастает из об­щественных впечатлений и вопросов своего времени, насыщает­ся ими и, получив силы от передовой идеологии и сама произ­водя могущественное обратное воздействие на развитие этой же передовой идеологии, расцветает затем в культуре народа и сохраняется им как носитель бессмертных общечеловеческих идей новаторства, борьбы со старым миром, горячей любви к родине, осознается и как мастерская картина нравов русского прошлого. Таким образом, особенно в данном случае, чисто историческая тема о связи писателя с общественным движением его времени пронизывает собою вопросы грибоедовского твор­чества и поясняет его истоки.

    Глава, посвященная историографии темы, приводит к вы­воду, что значение избранной темы общепризнано и прежними течениями передовой науки. Но, тем не менее, исследование коснулось лишь частных компонентов темы (арест, история следствия, отношение к отдельным декабристам). Тема в целом является неизученной и стоит на очереди.

    Задачей настоящего исследования и является изучение на основе первоисточников всей истории взаимоотношений Гри­боедова и декабристов, взятой в целом, на всем протяжении жизнп писателя. Важность существования революционной ор­ганизации в эпоху Грибоедова и наличие тесного общения его с членами организации — неоспорима. В мою задачу входит восстановление исторической среды, исторической атмосферы, окружавшей писателя, и посильное уяснение идейного генезиса комедии.

    Изучая связь писателя с общественным движением его вре­мени, думается, необходимо решительно отвергнуть ложную теорию о «заимствовании» идей. Было бы грубым ошибочным упрощением представлять себе дело так, что декабристы-де разрабатывали определенную общественную идеологию, а Гри­боедов «заимствовал» ее от них. Грибоедов не брал «взаймы» идей ни у Радищева, ни у декабристов. Как любой крупный деятель своего времени, он глубоко думал над ходом развития своей родины и приходил к сознательным выводам о желатель­ном направлении этого развития. Но он жил и действовал в живой социальной среде своего времени, был членом большого человеческого коллектива, входил органически в общественное течение, работавшее над теми же вопросами, во имя разрешения тех же задач. В процессе живого общения и взаимодействия
    передовых людей выковывалась передовая идеология времени. Декабристы воздействовали на Грибоедова, и Грибоедов воз­действовал на декабристов. Радищев помогал уяснить прошлое и его связь с настоящим. Решения и мнения Грибоедова-писате- ля, которого современники считали одним из самых умных лю­дей в России, не были «заимствованными», поверхностно усвоен­ными и привнесенными извне,— они возникали как свои. Но представим себе на минуту Грибоедова в пустыне, без этого живого общественного окружения и без исторической атмо­сферы времени,— исчезает и Грибоедов, как писатель, и его ко­медия «Горе от ума». Изучить реальное живое взаимодействие писателя и передового общественного движения его времени — наша задача.

    Можно наметить следующий план изучения. В отличие от литературной биографической традиции, которая игнорировала декабристскую проблему для студенческих лет Грибоедова, необходимо начать именно с этих лет.

    Грибоедов рос и воспитывался в Московском университете (и университетском пансионе) одновременно со многими буду­щими декабристами,— с этого вопроса необходимо начать из­учение истоков его общественного мировоззрения. В этой главе необходимо восстановить по возможности и идейную атмосферу, в которой жило московское студенчество накануне 1812 г., и студенческие настроения эпохи. Идейная атмосфера, окружав­шая юношеское развитие писателя и его университетских това­рищей, поможет многое уяснить в направлении его будущего роста. Грибоедов-студент среди будущих декабристов — пер­вая тема, на которой мы остановимся.

    Вслед за этим необходимо разобраться в декабристских свя­зях Грибоедова эпохи первых декабристских органпзацпй — Союза Спасения и Союза Благоденствия. Но подойти к изучению этих связех! можно лишь через изучение 1812 года и загранич­ных походов. Отечественная война явилась сильнейшим возбуди­телем политической мысли, воздействовавшим на декабристскую идеологию. Грибоедов в годы Отечественной войны и осво­бождения Европы — эта тема также должна войти в круг на­шего внимания: в это время писатель воспринял могуществен­ные общественные впечатления — борьбу с Наполеоном, освобождение родины, крушение замыслов мирового господства поработителя и освобождения европейских стран; это была эпоха, наложившая неизгладимую печать на грибоедовское поколение — декабристское поколение, и без нее невозможно понять последующее развитие. Остановимся затем на первом петербургском периоде его жизни (1814—1818), важнейшем для идейных истоков комедии: в эти годы Грибоедов общается со многими членами формирующегося тайного общества и воспри-
    вимает основную коллизию эпохи — столкновение передового молодого человека своего времени с реакционным лагерем ста­рого поколения. Изучая связи писателя с членами Союза Спа­сения и Союза Благоденствия, надо раскрыть и охарактеризо­вать идеологию этих ранних декабристских организаций, их историю и характер деятельности. Так складывается круг во­просов следующей главы — «Грибоедов среди членов Союза Спасения и Союза Благоденствия».

    После изучения ранних декабристских связей необходимо остановиться на вопросе о замысле комедии «Горя от ума». Когда она задумана автором? Рассмотрение источников застав­ляет отвергнуть тезис о 1820 г., как начальном для «летоисчи­сления» комедии. Начало этого «летоисчисления» необходимо отнести к более раннему времени. Рассмотрев вопрос о времени возникновения замысла, необходимо перейти к изучению идей­ной атмосферы, в которой протекало пребывание Грибоедова на Востоке, главным образом в Грузии. Грибоедов уехал на Восток в августе 1818 г. Два первых акта комедии были в основном оформлены на Востоке и после претерпели лишь сравнительно небольшие изменения. Они писались в значительной мере на глазах друга Грибоедова — В. Кюхельбекера, будущего участ­ника восстания 14 декабря. Общение с декабристским кругом не прервалось и на Востоке. Жизнь среди «ермоловцев» и обще­ние с самим Ермоловым также были духовной атмосферой писателя, создающего «Горе от ума». Так складывается тема­тика следующей главы, заканчивающей первую часть иссле­дования, Часть эта носит общее заглавие: «Грибоедов и декабристы до создания „Горя от умаа».

    Далее включается тематика несколько иного плана — исто­рический анализ идей самой комедии, являющийся второй частью работы. Тематика сосредоточена тут именно на анализе идей, насыщающих замысел и образы комедии. Стремясь ни на минуту не упускать из виду, что перед нами — живая ткань художественного произведения, а не конституционного проекта или политического трактата, мы анализируем с исторической точки зрения идейное насыщение комедии. Остановимся лишь на основных идейных комплексах. Прежде всего необходимо дать исторический анализ проблемы двух лагерей, противопостав­ленных друг другу в комедии,— лагеря Чацкого и лагеря Фамусова и его сторонников. Новое понятие чести и жизнен­ного дела нового человека, новое отношение к царской службе — следующий идейный комплекс, историческое объяснение кото­рого приведет нас к анализу вопроса «Что делать?» для людей Декабристской эпохи. Отсюда легко перейти к антикрепостниче­скому и национальномуидейным комплексам, их историче­скому возникновению, содержанию и значению.

    Все это подводит нас к разбору темы о новаторе в борьбе со старым миром, обобщению тактической позиции, занятой героем, ii избранных им способов борьбы. Нельзя отказаться от завершения идейного анализа комедии темой о Репетилове и его «секретнейшем союзе».. Без этого отношение автора к тай­ному обществу не было бы достаточно уяснено. Этой темой и завершается вторая часть работы, посвященная историческому анализу идейного содержания «Горя от ума».

    В £оде этого анализа приходится попутно останавливаться и на биографических моментах. Кохмедия завершалась писате­лем на родине: во время приезда его в Москву в 1823 г., пребы­вания в деревне у Бегичева, где и были в основном написаны два последующих акта комедии, во время переезда из Москвы в Петербург в 1824 г. В это время Грибоедов также встречался с декабристами,— об этих этапах и связях говорится попутно при анализе идейного содержания комедип.

    Третья и последняя часть работы посвящена Грибоедову и декабристам после создания комедии. Тут необходимо рас­смотреть интереснейший и мало изученный в биографической литературе вопрос о пребывании Грибоедова в Петербурге в 1824—1825 гг., когда он не только соприкасался с декабри­стами, но и прямо жил в декабристской среде, повседневно об­щаясь с главнейшими представителями рылеевской группы, уже кипевшей и волновавшейся в то время замыслами открытого выступления; таким образом, Грибоедов среди членов Северного обгцества — первый вопрос третьей части работы. Грибоедов уехал в конце мая в Киев, где сразу попал в оживленную среду Васильковской управы Южного общества декабристов. Киевское свидание с декабристами летом 1825 г. явится темой особой, следующей, главы. Это — последнее общение писателя с декаб­ристами до восстания. Поэтому именно тут уместно ввести обоб­щающую тему об отношении декабристов к комедии «Горе от ума» и о роли декабристов как первых критиков, установивших, высоко оценивших и впервые правильно истолковавших великое национальное произведение. Этим вопросам посвящена особая глава — «„Горе от умаи декабристы». Далее следуют темы, связанные с восстанием декабристов в жизни Грибоедова: «Грибоедов под следствием по делу декабристов» и «Грибоедов и декабристы после разгрома восстания».

    Такова задача исследования, таков план ее разрешения.

    ЧАСТЬ I

    ГРИБОЕДОВ И ДЕКАБРИСТЫ ДО СОЗДАНИЯ „ГОРЯ ОТ УМА“

    «...имеет каждый Век свою отличитель­ную черту. Нынешний ознаменовывается революционными мыслями. От одного кон­ца Европы до другого видно везде одно и тоже... Дух Преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать...»

    Декабрист П. И. Пестель


    ГРИБОЕДОВ-СТУДЕНТ СРЕДИ БУДУЩИХ ДЕКАБРИСТОВ

    1

    Дружеские связи и знакомства Грибоедова с будущими де­кабристами восходят к раннему периоду его биографии. Летние каникулы его детских и студенческих лет и учение в Москов­ском университетском благородном пансионе, а затем в Москов­ском университете протекали в том бытовом кругу, к которому тянутся нити, тесно связывающие его с будущими декабристами.

    Иван Дмитриевич Якушкин — едва ли не первое имя, кото­рое надо тут упомянуть. Надо думать, что местом первых встреч Грибоедова с Якушкиным была Хмелита, смоленское (в Вязем­ском уезде) имение его дяди А. Ф. Грибоедова, у которого обыч­но проводила летнее время сестра его Настасья Федоровна Гри­боедова, мать писателя, со своими детьми — будущим автором «Горя от ума» Александром и его сестрой Марией. Жившие поблизости родственники Грибоедовых Лыкошины были «нераз­лучны» с ними. Хмелита была для них «любимым родственным домом». Молодой Владимир Лыкошин, сверстник Грибоедова, был в юности с ним «особо дружен». Брат его Александр и сестра Анастасия также дружили с молодежью грибоедовской семьи. В этом-то веселом молодом обществе встречаем мы скромную фигуру будущего декабриста Якушкина: мать Лыкошиных была очень дружна с Прасковьей Филагриевной Якушкиной, матерью будущего декабриста,— у Лыкошиных обедневшие после смерти отца Якушкины прожили три года. Летнее время молодежь постоянно проводила вместе 103. Добавим, что в примечаниях Анастасии Лыкошиной (в замужестве Колечицкой) к воспоми­наниям ее брата нередко встречаются декабристские фамилии: тут Анненковы, «Волхонские», Муравьевы, Мухановы, Нарыш­кины, Одоевские, Орловы, Рачинркие, Якушкины. В ее днев­нике и переписке упоминается и фамилия Пестелей104.

    Упомянем еще, что фамилия Каховских также числится среди семейных гнезд смоленского дворянства. Брат казненного


    декабриста Петра Григорьевича Каховского владел расположен­ным на реке Есени сельцом Тифинским (или Тифеневским) Смоленского уезда, Смоленской губернии. К этому же смолен­скому гнезду Каховских восходят и родственные связи Алексея Петровича Ермолова: его мать Мария Денисовна Давыдова в первом браке была за Каховским. К смоленским помещикам относится также декабрист Повало-Швепковский: мать декабри­ста Каховского была из рода Повало-Швейковских. Каховские владели имением в Ельнинском уезде, «обще» с совладельцем — одним из Рачинских. Имение отца декабриста, Григория Але­ксеевича Каховского, село Преображенское, находилось в Смо­ленском уезде. Вообще в Смоленской губернии — огромное родовое гнездо Каховских. Грибоедов был коротко знаком также с Николаем Александровичем Каховским, родственником

    А.   П. Ермолова, офицером Кавказского корпуса 105.

    Приятель Грибоедова А. А. Жандр сообщил Д. А. Смирнову о дружбе Грибоедова с декабристом Сергеем Муравьевым- Апостолом, начавшейся будто бы с детства. Родившийся в 1795 г. С. А. Муравьев-Апостол был, правда, ровесником Гри­боедова, но детство свое провел в Гамбурге, где его отец был рус­ским дипломатическим представителем (министром-резидентом), а затем в Париже, где вместе с братом Матвеем учился в пансионе Hix’a. Оба брата вернулись в Россию в 1809 году и жили в Пе­тербурге, где поступили вскоре в Корпус инженеров путей сообщения. По возвращении из-за границы оба они после смерти матери (умершей в марте 1810 г.) жили некоторое время в Москве, часто посещали здесь родственный дом основателя училища колонновожатых II. Н. Муравьева, где бывал и Никита Муравьев, учившийся вместе с Грибоедовым в Московском уни­верситете. Допустить знакомство Грибоедова через Никиту Муравьева в это время с братьями Муравьевыми-Апостолами, конечно, можно, но определить это знакомство употребленными в записи Д. А. Смирнова словами «сыздетства жили душа в душу» никак нельзя. Вскоре братья Муравьевы-Апостолы уеха­ли учиться в Петербург, в Корпус инженеров путей сообщения, и пути их с Грибоедовым на время разошлись. Имеется показа­ние Сергея Муравьева-Апостола на следствии о том, что он познакомился с Грибоедовым только в 1825 г.,— таким обра­зом, в свидетельство А. А. Жандра, записанное Д. А. Смирно­вым, надо ввести значительные ограничения106.

    2

    Годы ученья Грибоедова в Московском университетском благородном пансионе107, а главное — в Московском универ­ситете, отмечены многими знакомствами и дружескими связями
    с будущими декабристами. Именно в эти молодые годы сложились у него некоторые прочные привязанности, которым он оставался верен до конца жизни. Грибоедов поступпл в Московский бла­городный пансион в 1802 или в 1803 г. 30 января 1806 г., по данным сенатского архива, он перешел в университет, закончив свое ученье в нем в 1812 г. Следовательно, почти десятилетний период детской и юношеской жизни писателя связывает его с пансионом и университетом. За этот период он мог познако­миться со многими декабристами, проходившими курс своего ученья в те же годы и в тех же стенах.

    В университетском пансионе и в Московском университете воспитывались в годы ученья Грибоедова многие будущие де­кабристы и их ближайшие друзья. Воспитывался в эти годы в пансионе сверстник Грибоедова Иван Григорьевич Бурцов, участник ранних декабристских обществ — Союза Спасения и Союза Благоденствия, а также еще более ранней Священной артели (1814), которую можно назвать колыбелью Союза Спа^ сепия; известны дружеские отношения Бурцова с Якушкиным. В пансионе воспитывался в 1810—1812 гг. активный член Юж­ного общества Фед. Фед. Вадковский. Короткое время там же учился будущий лицеист, приятель А. С. Пушкина, декабрист Вл. Дм. Вольховский, будущий член Священной артели, Союза Спасения, Союза Благоденствия и Северного общества декабри­стов, по возрасту бывший года на три моложе Грибоедова; в 1811 г. Вольховского, как отличного ученика, перевели в Цар­скосельский лицей. Слушал лекции в Московском университете декабрист Ii. А. Загорецкий, на год старше Грибоедова по воз­расту. Вероятно, именно в пансионе познакомился Грибоедов со своим будущим близким приятелем П. П. Кавериным, одного с ним возраста: Каверин учился с 1808 г. в пансионе, а с января по ноябрь 1809 г.— в Московском университете. Каверины, как и Каховские, были из смоленских дворян, а смоленские дворяне всегда тяготели к Москве, и обучение здесь детей было их традицией.В этом же пансионе воспитывался будущий декабрист Петр Григорьевич Каховский, по возрасту года на два моложе Грибоедова (род. в 1797 г.). Тут же учился (до 1813 г.) один из будущих друзей Пестеля, выдающийся и серьезнейший член Южного общества — Николай Александрович Крюков. Почти что сверстник Грибоедова — Артамон Захарович Муравьев, член Южного общества, по словам декабриста Бестужева-Рю­мина,— «приятель Грибоедова». Артамон Муравьев с 1809 г. учился в Московском университете, дружил с Никитою Муравь­евым и жил у профессора Рейнгарда, инспектора Московского университета, вхожего в дом Лыкошиных. Декабрист Мих. Ник. Муравьев (позже — ярый реакционер) кончил Московский уни­верситет в 1811 г. Ровесник Грибоедова, Никита Муравьев,
    будущий автор конституционного проекта, также получил об­разование в Московском университете, где слушал лекции до 1812 г.; дальнейшее ученье было прервано войной. Причастные к декабристам В. А. Перовский и его брат
    JL А. Перовский (побочные дети свойственника Грибоедовых, графа Ал. Кир. Разумовского), будущие члены Военного общества декабристов и хорошие знакомые Катенина, оба учились в Московском уни- верситетском пансионе; «в студенты» оба были приняты в 1808 г., а «кандидатами наук» стали в 1810 г. Декабрист Николай Серге­евич Бобрищев-Пушкин, как сам он пишет, был «в 1811-м году отдан в Московский университетский благородный пансион, где пробыл год, по прошествии которого по причине нашествия неприятеля взят был опять домой», где учился до 1814 г. Декаб­рист И. Ю. Поливанов с 1808 г. также учился в пансионе (как и ряд его родственников), но пробыл там короткое время. «Первый декабрист», Владимир Федосеевич Раевский, ровесник Грибоедова, также учился в пансионе, откуда около 1811 г. вышел в Дворянский полк. («Воспитывался в Москве, в универ­ситетском благородном пансионе, из оного вышел в 1811 и опре­делился в Дворянский полк»,— показывает декабрист на след­ствии.) По собственному свидетельству, Владимир Раевский учился в этом «первом в России учебном заведении» восемь лет, то есть поступил в него примерно в одно время с Грибоедовым, около 1803 г. Будущий член Союза Благоденствия Алексей Васильевич Семенов в 1810 и 1811 гг. воспитывался в Москов­ском университетском пансионе. Член Союза Благоденствия, писатель Петр Николаевич Семенов, старше Грибоедова года на два-три, воспитывался в Московском университетском бла­городном пансионе и кончил его, видимо, в 1807 г., на два года позже Грибоедова; «душа общества», приветливый и открытый, он был всеобщим любимцем. Великолепный имитатор и острый пародист, прекрасно владеющий стихом, он, надо думать, уже в студенческие годы был известен в своей среде как автор па­родий. Творческие интересы этого писателя в какой-то мере скрестились с творческими замыслами юного Грибоедова: Грибоедов, будучи студентом, написал пародию на трагедию В. А. Озерова «Дмитрий Донской» под названием «Дмитрий Дрянской», и П. Н. Семенов написал пародию на ту же трагедию под названием «Митюха Валдайский» (1810). Надо упомянуть и о Степане Михайловиче Семенове, будущем секретаре Корен­ной управы Союза Благоденствия, из разночинцев (орловский семинарист), который поступил в Московский университет в 1810 г. «своекоштным студентом» и кончил в 1814 г., то есть два полных учебных года (1810/11—1811/12) учился одновре­менно с Грибоедовым. Знавший Семенова Д. Н. Свербеев относит его к «славе и красе студенчества»; эта группа выдающихся сту­
    дентов отличалась «если не изящностью форм и облачения, то духом премудрости и разума и глубиною познаний». С. М. Семе­нов и среди этих «студентов-мудрецов» стоял «на первом месте». Крупнейший идеолог декабризма, Николай Иванович Турге­нев, член Союза Благоденствия, а затем Северного общества, хотя был на шесть лет старше Грибоедова, но учился одновре­менно с ним. Он поступил в Московский университетский пан­сион в 1798 г., а кончил его в 1806 г. (годом позже Грибоедова); 1806—1808 гг. Ник. Тургенев учился, опять-таки одновременно с Грибоедовым, в Московском университете, а в 1808 г. уехал доучиваться за границу, в Гёттинген. Один из виднейших декаб­ристов, С. П. Трубецкой, также посещал Московский универ­ситет одновременно с Грибоедовым. Он свидетельствует: «На семнадцатом году моего возраста отец повез меня в Москву, где я ходил слушать некоторые лекции в университет, и при­ходил на дом к нам учитель математики и фортификации». Семнадцатый год декабристу Трубецкому пошел в 1807 г. (если отправляться от его собственных показаний о возрасте),— это как раз год, когда Грибоедов учился в Московском универ­ситете. Очень возможно, что именно к этой дате и восходит зна­комство Грибоедова с С. Трубецким,— это тем более вероятно, что хорошо знакомая Грибоедовым московская семья Кологри- вовых — в родстве с Трубецкими (Прасковья Юрьевна Кологри- вова, прототип Татьяны Юрьевны в «Горе от ума»,— урожден­ная Трубецкая).

    Близкий к декабристам П. Я. Чаадаев, позже член декаб­ристской организации, почти ровесник Грибоедова, учился вместе со своим братом Михаилом с 1808 до 1811 г. в Мо­сковском университете. В университетском пансиоие вос­питывался член Южного общества декабрист А. Черкасов. При­ятель Грибоедова декабрист А. И. Якубович, старше его года на два, также получил образование в Московском университет­ском благородном пансионе. Добавим к этому списку уже упо­мянутого ранее знакомца Грибоедова Ив. Дм. Якушкина, кото­рого поместили в Московский университет несколько позже Грибоедова — в 1808 г. В университетском пансионе и универ­ситете учился одновременно с Грибоедовым кн. Иван Дм. Щербатов, двоюродныйбратидругЧаадаевых, понесший впослед­ствии тяжелую кару за сочувствие восстанию Семеновского пол­ка; в архиве Щербатова сохранилось письмо Грибоедова; Щерба­тов — ближайший друг И. Д. Якушкина; он пишет о нем: «Знаком я с ним (Якушкиным) коротко с 1808 или 1809 года», очевидно, с начала ученья в университете. Братья Чаадаевы воспитывались, как известно, в доме Щербатовых. Исследова­тель П. Я. Чаадаева Д. И. Шаховской полагает, что в дом Щербатовых Якушкина ввел именно Грибоедов. Чаадаева
    с Якушкиным связывала с университетских лет «несокрушимая дружба». Грибоедова и Щербатова сближает на студенческой скамье и общий интерес к философским предметам: профессор Буле, высоко ценивший студентов Грибоедова и П. Чаадаева, общавшийся с нимп и вне университета, дал высокий отзыв ц о студенте Щербатове,— отзыв этот сохранился в архиве Щер­батовых. Якушкин также с большим увлечением читал работы Буле и серьезно интересовался философией. Примерно в 1811 г. Буле подарил Грибоедову, которому было тогда около 16 лет, книгу Дежерандо
    «Histoire comparee des systemes de philo- sophie»,указание на ранние философские интересы будущего автора «Горя от ума» 108.

    К этому списку надо добавить некоторые имена близких дру­зей и хороших знакомых декабристов, вращавшихся долгое вре­мя в том же идейном кругу. Учились в университетском благо­родном пансионе такие близкие декабристам люди, как братья Александр и Николай Раевские, сыновья героя 1812 г. Имя Александра Раевского, написанное золотыми буквами, значи­лось в пансионе на почетной доске, он получил награду при вы­пуске. Дружеские связи с Николаем Раевским у Грибоедова сложились позже — в Петербурге и на Кавказе. «Завтра еду на железистые воды... Оттуда поднимусь на Сальварти пожить у Раевского»,— пишет он о Николае Раевском (младшем) Пра­сковье Николаевне Ахвердовой в июле 1827 г. Но первое их знакомство могло восходить и ко времени ученья. Добавим к группе друзей будущих декабристов имя выдающегося юноши— Бориса Тургенева, двоюродного брата декабриста Николая Тургенева. В своем письме из Тифлиса от 27 января 1819 г. Грибоедов посылает поклон «Тургеневу Борису». В списках воспитанников благородного пансиона значится и фамилия Бе­гичевых, возможно, кого-либо из родственников будущего друга Грибоедова — Степана Никитича, который был на пять лет старше Грибоедова и сам обучался в Петербурге, в Пажеском корпусе. Тут же встречается фамилия родственников Бегиче­вых — Кологривовых 109.

    Мы перечислили 25 имен будущих декабристов, и по мель шей мере 6 имен близких декабристам людей. Все эти лица учились в пансионе и университете одновременно с Грибоедо­вым. Такого богатства не знает даже биография молодого Пуш­кина. Эти имена могут характеризовать тот юношеский круг, ту среду молодежи, в которой воспитывался будущий автор «Горя от ума». Одних из упомянутых лиц Грибоедов, повиди­мому, знал очень близко (Якушкин, Чаадаевы, Артамон и Ни­кита Муравьевы, Каверин, Якубович, Щербатов), других — менее, некоторых, может быть, знал очень мало или не знал совсем. Правда, если мы вспомним, что в 1811 г. в Московском
    университете было всего 215 студентов, то довольно трудно предположить, что в такой, собственно, очень немногочислен­ной среде можно кого-то не знать совсем; в университетском пансионе число воспитанников было также сравнительно неве­лико110. Учтем и различие возрастов: 4—5 лет разницы в воз­расте очень заметны во время учебных лет,— некоторые из бу­дущих декабристов, учившихся в пансионе или в университете, были еще детьми (Н. Раевский, Н. Крюков и др.) в то время, когда могли встречаться с Грибоедовым-студентом. В
    случаях значительной разницы возрастов для нас не столько важен са­мый факт дружбы или знакомства, как наличие определенной преемственности настроений молодежи; этих самых юных пансионеров и студентов все же надо учесть для изучения юношеской среды в ее целом.

    Вопрос о преемственности настроений в данной среде не мо­жет не интересовать нас. Поэтому существенно, что декабристы учились в университете и его пансионе и раньше и позже уче­ния Грибоедова. Укажем на декабриста Михаила Фонвизина, который, будучи старше Грибоедова лет на семь, закончил свое ученье в 1803 г., когда Грибоедов только вступил в универ­ситетский пансион. Декабрист Юшневский, как сам пишет, вышел из Московского университета «по воле родителей во вто­рой половине 1801 года и того года, помнится, 25 ноября, определился в канцелярию подольского губернатора для по­знания дел и для переписки на иностранных языках». Декабрист Иван Семенович Повало-Швейковский, из семьи смоленских помещиков, также воспитывался в университетском пансионе (в службу вступил в 1801 г.). Многие декабристы, начав ученье одновременно с Грибоедовым, закончили его позже, уже после войны 1812 г.,— к ним относятся уже упомянутые декабристы Степан Семенов и Николай Бобрищев-Пушкин, а также П. Му- ханов. Целая вереница декабристов, по возрасту моложе Гри­боедова, воспитывалась позже него в тех же стенах: декабрист Иван Александрович Анненков «слушал лекции в Московском университете»; декабрист Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин «в 1815 году отдан был родителями в Московский университет­ский пансион, в котором и обучался два года с половиною». В 1817—1819 гг. лекции Московского университета посещал декабрист Басаргин, в 1815—1818 гг.— декабрист С. П. Бого­родицкий, в 1816 г.— декабрист С. Н. Кашкин. С 1815 по 1822 г. в университете учился декабрист С. Е. Раич, в 1817 г. слушал лекции Московского университета («курс дипломатиче­ских наук» у проф. Шлецера) декабрист Ф. П. Шаховской. Де­кабрист Сергей Кривцов года полтора обучался в университет­ском пансионе и был увезем оттуда за границу для продолжения обучения в 1817 г., в 15-летием возрасте. К младшему поколению
    декабристов относится также и М. П. Бестужев-Рюмин, учившийся «у профессора Мерзлякова, Цветаева, Чумакова и Каменецкого», как сам показывает на следствии. Московский университет можно с полным правом назвать питомником декаб­ристов. Тут вполне могла сложиться определенная идейная традиция ш.

    Необходимо отметить теснейшую связь между университе­том и пансионом. Воспитанники пансиона и «полупансионеры» на старшем отделении посещают университетские лекции и в учебном отношении ничем не отличаются от студентов. Нередко такой студент продолжает называть себя воспитанником пан­сиона. Для пансионеров выражение «произведен в студенты», собственно, означало, что переведенный на старшее отделение пансиона воспитанник*; оставаясь в подчинении пансионскому начальству, иногда пользуясь пансионом и как общежитием, начинал слушать назначенные ему университетские лекции. Пан­сион находился очень близко от университета, на Тверской, в приходе Успенья на Овражках, а его главные ворота выхо­дили в Газетный переулок. Университетская типография п университетская книжная лавка находились в здании универ­ситетского пансиона и выведены оттуда лишь в 1811 г. Общение пансионеров и студентов было непрерывным: в зале благород­ного пансиона происходили литературные собрания универси­тета (тут читали стихи В. А. Жуковский, А. Ф. Мерзляков, В. JI. Пушкин). В театральных представлениях воспитанников обычно соединялись пансионеры и студенты. Для пансиона и университета характерна большая возрастная пестрота: Гри­боедов закончил пансион и поступил в университет 11 лет, а Ни­колай Тургенев — 17 лет; С. П. Жихарев поступил в пансион на 18-м году, И. Дмитриев вспоминает даже о 20-летних воспитан­никах благородного панспона. Поэтому, отправляясь только от возраста, нельзя судить о том, где именно числились воспитан­ники — в пансионе или в университете. Пансионеры и студенты разного возраста зачастую посещали одни и те же лекции 112.

    В студенческой среде времени Грибоедова легко выделить группу имен, особенно ему близких. Вероятно, это Ив. Д. Якуш­кин, П. Я. и М. Я. Чаадаевы, Ив. Д. Щербатов, П. П. Каве­рин, Никита и Артамон Муравьевы, А. И. Якубович. Близость, проявляющаяся по отношению к Никите Муравьеву и к Каве­рину в переписке 1817 г., просто не имела бы времени возник­нуть и так крепко сложиться в Петербурге,— по тону упоми­наний в письмах чувствуется оттенок давних отношений. С Арта- моном Муравьевым, который после заграничных походов остался на некоторое время в русском оккупационном корпусе во Фран­ции, Грибоедов просто не успел бы установить приятельские отношения в петербургский период,— настолько мал тот срок,
    когда оба приятеля могли видеться после возвращения Арта- мона из-за границы; очевидно, дружеские связи с ним — более ранние, восходящие к студенческому московскому периоду. О Якушкине уже говорилось выше. Близость со школьных лет с Якубовичем общеизвестна и никогда не вызывала сомнений в литературе о Грибоедове. Особо интересен вопрос о П. Я. Чаа­даеве, этом выдающемся московском студенте.

    Чаадаев сблизился с Грибоедовым именно в университетские годы. Прекрасно осведомленный биограф Чаадаева М. И. Жи­харев говорит о «приязни и самой тесной короткости, которая установилась между Грибоедовым и Чаадаевым со студенческих лет». Дружба между ними была столь глубокой и прочной, что «почиталась священной» и в семье Грибоедова. Через 30 лет после смерти Грибоедова его жена Нина Александровна (урожд. Чавчавадзе), приехав в Москву, «поспешила навестить» Чаадае­ва. Грибоедов подробно рассказывал своей молоденькой жене о всех своих друзьях и своем к ним отношении: «Наконец, после тревожного дня вечером уединяюсь в свой гарем,— пишет он в одном из писем: — там у меня и сестра и жена и дочь, все в одном милом личике; рассказываю, натверживаю ей о тех, кого она еще не знает и должна со временем страстно полюбить...»

    Видно, что-то особое рассказал Грибоедов о Чаадаеве своей Нине, если она через 30 лет после смерти мужа, приехав в Москву, сейчас же поехала — «поспешила» — навестить Петра Яковлевича Чаадаева «в память связи с мужем». Мать и сестра Грибоедова также чтили воспоминание о дружбе Грибоедова и Чаадаева. Дружба эта, конечно, втягивала Грибоедова и в об­ширный круг чаадаевских знакомств. По меткому выражению М. Жихарева, Чаадаев имел свойство «магнетического притя­жения людей». Широкие умственные запросы юноши Чаадаева, соответствовали интересам молодого Грибоедова, — им было о чем поговорить. Вероятно, друзья обменивались и мнениями о Прочитанных книгах, и самими книгами. Вспомним, что Чаадаев «только что вышедши из детского возраста», уже начал соби­рать книги и сделался известен всем московским букинистам, вошел даже в сношения со знаменитым «Дидотом» (Didot) в Париже — представителем старинной и известной семьи фран­цузских печатников и книгопродавцев. Библиотека Чаадаева уже тогда пользовалась известностью, на нее указывает Сопи- Ков в первом томе своего «Опыта российской библиографии», Изданном в 1813 г. Несомненно, что молодые Петр и Михаил Чаадаевы могли быть для Грибоедова и источником получения Запретной литературы; так, известно, что у студентов братьев Чаадаевых была на руках запрещенная немецкая реляция об Лспернском сражении, резко враждебная Наполеону 113.

    Но стоит ли заниматься изучением той среды, в которой жил и воспитывался юноша Грибоедов? В рассматриваемое время будущие декабристы были юношами или почти детьми. Они тогда еще и не помышляли о выступлении против строя, самого движения декабристов тогда еще не было. Общепринято начи­нать изучение истоков декабризма со времени заграничных по­ходов; самое возникновение первого декабристского общества относится к 1816 г.

    Однако ближайшее изучение показывает, что имеются все основания заняться товарищеской средой студента Грибоедова.

    Идейные истоки тайного общества относятся к более ран­нему времени, чем принято думать. Вопрос об идейной атмо­сфере, в которой жило московское студенчество до 1812 г., представляет, оказывается, большой интерес и многое пояс­няет в истоках декабризма, и в формировании мировоззрения автора «Горя от ума».

    3

    Высоко одаренный, юноша Грибоедов учился серьезно и «страстно». В пансионе даже в младшем возрасте он получал награды. В университете он не удовлетворился одним факуль­тетом. Поступив в университет 30 января 1806 г. на «словесное отделение» философского факультета и получив 3 июня 1808 г. степень кандидата словесных наук, Грибоедов продолжал ученье на юридическом факультете. 15 июня 1810 г. он получил степень кандидата прав, но опять не оставил ученья, а занялся изучением наук математических и естественных, причем был признан подготовленным к докторскому испытанию. «Вольно­слушателем» Грибоедов никогда не был,— он был действитель­ным студентом 114.

    В начале царствования Александра I была проведена рефор­ма университетов (1804), которая ввела новый университет­ский устав с известными правами самоуправления и узаконила в университете новые формы учебной и научной жизни — ученые заседания, диспуты, публичные лекции. Новый устав считал желательным, чтобы профессоры некоторых наук, особ­ливо словесных, философских и юридических, учредили бе­седы со студентами, в которых, предлагая им на изустное изъяснение предметы, исправляли бы суждения их и самый образ выражения. В это же время около Московского универ­ситета возникают ученые общества. Так, в мае 1804 г. учреж­дено Общество истории и древностей российских при Москов­ском университете, в сентябре того же 1804 г.— Общество испы­тателей природы, с 1805 г. начало действовать при университете Физико-медицинское общество, в 1810 г. открылось Математи­ка
    веское общество, основанное студентом Михаилом Муравье­вым, в 1811 г. начало действовать Общество любителей рос­сийской словесности. Все это — годы ученья Грибоедова. Собрания ученых обществ университета — своего рода новинка того времени — посещались и студентами. Ник. Тургенев запи­сывает в своем дневнике под 8 сентября 1807 г.: «Нынче был я в Университете, в годовом собрании общества испытателей при­роды». Все это свидетельствовало о явном оживлении научной мысли, которое отражалось и на студенчестве 115.

    После введения нового устава в Московском университете появилось пятнадцать новых профессоров. Среди молодых рус­ских ученых, которые были преподавателями Грибоедова и его товарищей, надо отметить Н. Ф. Кошанского (позже — учителя Пушкина в Царскосельском лицее), JI. Цветаева, профессора эстетики П. А. Сохацкого, историка Каченовского; профессора российской поэзии и красноречия А. Ф. Мерзлякова, друга

    В.   А. Жуковского, и позже называли «красотой университета», он был поэтом и критиком, пробуждал в своих слушателях жи­вой интерес к литературе. Профессор Баузе преподавал римское право, историю и педагогику; Шлецер-сын был профессором политической экономии и дипломатии11в.

    Из иностранцев известное влияние на Грибоедова оказал профессор Буле, у которого будущий автор «Горя от ума» не только учился в университете, но и «брал частные уроки в фило­софских и политических науках на дому». Шестнадцатилетнему Грибоедову Буле подарил уже упомянутую выше серьезную книгу Дежерандо о сравнительной истории философских си­стем. «О времени пребывания своего в университете Грибоедов сохранил во всю жизнь самые отрадные воспоминания»,— пишет биограф Грибоедова Т. А. Сосновский, который пользо­вался, кроме письменных источников, также «изустными рас­сказами некоторых современников и коротких знакомых Гри­боедова». Декабристы также постоянно вспоминают имена своих московских профессоров; так, Якушкин вспоминает лекции «российской словесности» Мерзлякова, «всемирной истории» — Черепанова, «российской истории» — Каченовского, «эсте­тики» — Сохацкого, лекции по «теории законов и прав знатней­ших народов» — Цветаева, лекции по физике — у Страхова, статистики — у Гейма и чистой математики — у Чумпалова,— все это были также и профессоры Грибоедова. Декабрист Яку­бович вспоминает лекции Мягкова и Перелогова, декабрист Никита Муравьев — лекции Страхова, Панкевича, Рейнгарда. Отрицательные отзывы об обучении в пансионе и университете единичны (Вл. Раевский). П. Я. Чаадаев, друг Грибоедова, и о свидетельству своего близкого приятеля М. И. Жиха­рева, также вспоминал об университетской жизни «не без
    удовольствие» и всегда «с глубоким уважением и признатель­ностью» говорил «о лекциях Мерзлякова, Буле и особенно почитал память Баузе и Шлецера-сына».

    Все исследователи, изучавшие жизнь Московского благо­родного пансиона или университета (Н. Н. Сушков, П. Н. Саку- лин и др.), занимались преимущественно учебными планами и программами, учебниками и учебными пособиями и отдельными профессорами и воспитателями. Но товарищеская среда, идей­ные интересы молодежи, студенческие настроения — все то, что далеко не совпадает с учебными планами и программами, не привлекали почему-то внимания исследователей 117. Между тем, этот неисследованный вопрос из истории русской культуры и общественной жизни представляет особый интерес.

    Отметим прежде всего, что и в пансионе и в университете учебная жизнь выливалась в такие формы, которые допускали самое широкое и разнообразное общение воспитанников: су­ществовали литературные кружки, устраивались театральные представления, постоянно производились инсценировки «су­дебного действа», где роли судей, истцов, ответчиков и т. д. распределялись между студентами. Из среды отличившихся вос­питанников выбирали посредством голосования «директора за­бав» и «секретаря для детских забав». Поощрялись коллектив­ные игры, для чего на «особо гладком» дворе ученики упражня­лись «в науке силоразвития (гимнастике)». Воспитанникам заказывались стихи для актов на различные темы. Они выступали с исполнением и музыкальных произведений. Инсценировались «разговоры» на литературные темы. «Несколько воспитанников будут вести разговор о российских писателях», торжественно возвещалось на акте председателем; на сцену выходило несколь­ко воспитанников и «разговаривали», проявляя довольно ши­рокую осведомленность в текущей литературе, частью даже ненапечатанной, ссылаясь на рукописные тетради произведений новых авторов, предрекая будущность авторам начинающим.

    У пансиона был свой военный лагерь (на Воробьевых горах или в роще близ Всесвятского), где воспитанников обучали от­ставные унтер-офицеры: ученики делились на взводы, роты, батальоны, полки, у них были свои «штаб-» и «обер-офицеры», они держали караулы, распределялись на дежурства, совер­шали обходы, как в заправской воинской части. Значительное место в жизни пансиона и университета занимал школьный театр, где пансионеры объединялись со студентами; театру с большим увлечением отдавались Грибоедов, Николай Тургенев и другие студенты. «Да, я помню те времена, когда я не спал ночей, думая все о той блаженной минуте, когда я пойду в уни­верситетский театр»,— писал Николай Тургенев в своем днев­нике, В театре играл оркестр, составленный из воспитанников
    пансиона и университета. Грибоедов принимал участие в теат­ральных постановках и сахМ выступал на сцене 118. Существовало собрание воспитанников университетского пансиона, осно­ванное еще при В. А. Жуковском. «Законы собрания воспитан­ников университетского благородного пансиона», принятые 9 февраля 1799 г., устанавливали частые заседания литератур­ного общества — «однажды или, смотря по нужде, и дважды в неделю». Любопытно, что согласно «Законам» заседания и все, на них происходившее, были облечены глубокой тайной,— в 1820-х гг. подобный параграф устава студенческого общества был бы просто невозможен. Вот его текст: «...члены поставят себе непременным законом вне заседаний хранить ненарушимое молчание обо всем, что в них ни происходит, и отнюдь ни с кем не говорить о том ни слова, кроме друг друга. Чрез то, во-пер- вых, приучаются они к хранению тайны, что необходимо нужно всякому человеку, а во-вторых, предохранят себя от многих неприятных следствий, в противном случае по делам Собрания произойти могущих». Издавался рукописный журнал. Сочи­нялись комедии, писались эпиграммы — все это ходило по ру­кам. В написании эпиграмм отличался Грибоедов, который, как вспоминает В. И. Лыкошин, еще «в ребячестве» «отличался юмористическим складохМ ума». Пародия Грибоедова «Дмитрий Дрянской» была написана на тему университетской жизни — по случаю стычки русских профессоров с немцами по поводу аудитории. Вероятно, пародия Грибоедова читалась вслух, ходила по рукам. Дисциплина не ставила строгих рамок для общения между собою юношей: по общему свидетельству, вос­питанников не стесняли, каждый мог посещать лекции, какие хотел, не был поставлен в строгие рамки обязательных занятий. Некоторые исследователи находят даже, что дисциплины не было «никакой», а сам учащийся — Николай Тургенев — приходит к выводу, что «в пансионе ни к чему принудить не можно». Он вспоминает и о том, как, забравшись «на Парнас» (верхний ярус скамеек), он свободно болтал с товарищами о своих делах, отговариваясь от письменных работ то тем, что бумаги нет, то тем, что рука болит. «То-то жизнь была славная!» — воскли­цает Н. Тургенев. По воспоминаниям студента С. Жихарева — страстного театрала — мы можем судить, насколько мало стес­няла его чуть ли не ежедневные посещения театра пансионская «дисциплин а »119.

    Присутствовали в пансионе и в университете не менее шести часов в день. Вл. Лыкошин вспоминает: «Обыкновенно собира­лись мы на лекции в 8 часов утра и оканчивали в 12, чтоб После обеда опять слушать от 3 до 5 часов». Ф. Булгарин рас­сказывает нам о глубокой и сердечной дружбе, существовав­шей между Грибоедовым и одним воспитанником пансиона,
    позже пошедшим на войну 1812 г. именно под влиянием Грибо­едова. Нельзя представить себе, чтобы подобная дружба могла возникнуть и развиться без долгих душевных бесед наедине.

    В этих условиях в университетском пансионе и университете легко создавалась атмосфера общения, обмена мыслями.

    Грибоедов был общительным, живым и сердечным юношей, при всей его своеобразной «сосредоточенности характера». В упомянутом выше рассказе Ф. В. Булгарин, вспоминая о встрече с одним молодым офицером, который сдружился с Гри­боедовым, учась в Московском благородном пансионе, расска­зывает, как, получая во время своей болезни письма от Грибо­едова, юноша «плакал от радости». «Я удивлялся этой необыкно­венной привязанности»,— замечает Булгарин. Позже, говоря о Михаиле и Петре Чаадаевых и кн Иване Щербатове, приятель Грибоедова Вл. Лыкошин тепло называет их «нашими универ­ситетскими товарищами»120.

    4

    Если познакомиться с официальными материалами о жизни университетского пансиона, в том числе и благонамеренными писаниями Н. Сушкова, получается чрезвычайно «благополуч­ная» с точки зрения властей предержащих картина питомника верных государевых слуг и благонамеренных чиновников. Пан­сион — это-де «рассадник служителей отечества», созданный «любовью матушки-царицы к просвещению». Рассадник имеет целью «утвердить» в сердцах воспитанников «священные истины закона божия и нравственности», внушить им «пламенную лю­бовь к государю и отечеству». Разумеется, эти тенденции были. Однако глубоко ошибается тот исследователь, который механи­чески распространит их на характеристику реальной атмосферы юношеского идейного общения, складывавшейся в пансионе и университете. Изучая эту идейную атмосферу юношеской жиз­ни, мы встретим здесь и Вольтера, и Монтескье, и «оледеняю- щий деизм» — религиозное «безверие», и толки о темных сто­ронах русской жизни, и мечту о воплощении в жизни «Contrat social» Руссо, и зародыши первых — полудетских — политиче­ских организаций наряду с горячими диспутами о том, что не самодержавное, а именно республиканское правление есть наи лучшее.

    Отметим, прежде всего, отчетливо звучащую ноту протеста против начальства, родительского авторитета, официальной на­уки. После дружеской вечеринки, нарушившей университетскую дисциплину, Ник. Тургенева вызвали к начальству для соот­ветствующих внушений. Но он на вызов не явился: «Мне пока­залось низким идти к сим господам, и я почел за нужное уехать
    домой». Тихий Вл. Лыкошин — и тот испытал рост внутрен­него протеста против родительского авторитета и вообще против требования беспрекословно соглашаться с мнением «старших». Он рассказывает в своих «Записках», как всегда получал стро­гие выговоры от матери «за спор с учителем сестры», когда, как ему казалось, учитель «делал ошибочные суждения о предметах истории или политической экономии». «Я считаю большим про­махом в тогдашнем воспитании ту зависимость, в которую нас ставили, (требуя) беспрекословно соглашаться с мнением стар­ших: во-первых, это отклоняло всякую возможность иметь соб­ственное мнение и потом лишало средства навыкнуть правильно, отчетливо объясняться в серьезных прениях; но хуже всего — это внутренне раздражало нас, когда мы чувствовали, что наши суждения правильны и не опровергнуты дельно...». Студенты Московского пансиона имели, как видим, уже какое-то «свое мнение» о вопросах истории и политической экономии, отличное от общепринятого. Поза самостоятельности, спора, отстаивания своего мнения в столкновении со старшим поколением уже была в то время характерной чертой облика московского пансионера и студента. «За обедом много рассуждали о театре и театральном искусстве. Ораторствовал Плавильщиков. В качестве действи­тельного студента позволял я себе некоторые возражения»,— пишет С. Жихарев (1805) 121. Сам Грибоедов в одной из эпиграмм оттеняет эту особую позицию тогдашнего студенчества, уже намечавшуюся в годы его ученья:

    Шалите рифмами, нанизывайте стопы,

    Уж так и быть,— но вы ругаться удальцы,

    Студенческая кровь, казенные бойцы... 122.

    И. Д. Якушкин к 14-летнему возрасту, то есть к 1810 г., noi да он был студентом Московского университета, по его соб­ственному выражению, «порядочно эмансипировался в семье». Студент Московского университета П. Я. Чаадаев отличался в юности особой самостоятельностью поведения и имел постоян­ные столкновения с дядей — кн. Щербатовым, причем «почти всегда брал верх над важным, строгим опекуном»123.

    Вдумываясь в скупые данные юношеской биографии Грибо­едова, можно с большой уверенностью сказать, что его также тяго­тила семейная среда. Властная крепостница — мать и позже вме­шивалась в личную жизнь взрослого и самостоятельного сына. Можно себе представить, насколько властно вторгалась она в жизнь ребенка и юноши Грибоедова. «Зависимость от семьи»

    Е позже тяжело воспринималась Грибоедовым, который при­ходил к выводу, что «истинный художник должен быть челове­ком безродным». Друзья позже вспоминали, к каким приемам Прибегал молодой Грибоедов, чтобы уклониться от требований
    своего дядюшки Алексея Федоровича, некоторые черты облика которого были использованы при создании образа Фамусова. «Как только Грибоедов замечал, что дядя въехал к ним на двор, разумеется, затем, чтоб вести его на поклонение к какому- нибудь князь-Петр Ильичу, он раздевался и ложился в постель. «Поедем»,— приставал Алексей Федорович. «Не могу, дядюшка, то болит, другое болит, ночь не спал»,— хитрил молодой чело­век. В общеизвестном тексте «Характер моего дяди» (повиди- мому, неконченном, оборванном на полуфразе) мы читаем: «Вот характер, который почти исчез в наше время, но двадцать лет назад был господствующим,— характер моего дяди. Исто­рику предоставляется объяснить, отчего в тогдашнем поколе­нии развита была повсюду какая-то смесь пороков и любез­ности; извне рыцарство в нравах, а в сердцах отсутствие вся­кого чувства. Тогда уже многие дуэлировались, но всякий пылал непреодолимою страстью обманывать женщин в любви, мужчин в карты или иначе; по службе начальник уловлял под­чиненного в разные подлости обещаниями, которых не мог исполнить, покровительством, не основанным ни на какой исти­не, но зато как и платили их светлости мелкие чиновники, вер­ные рабы — спутники до первого затмения! Объяснимся круг­лее: у всякого была в душе бесчестность и лживость на языке. Кажется, нынче этого нет, а может быть, и есть, но дядя мой при­надлежал к той эпохе. Он, как лев, дрался с турками при Суво­рове, потом пресмыкался в передних всех случайных людей в Петербурге, в отставке жил сплетнями. Образец его нравоуче­ний: я, брат!»124 Эти строки, несомненно, отражают юношеские переживания Грибоедова и протест против окружающей среды. Многочисленные реплики «Горя от ума» должны быть возведены к этому — еще юношескому — протесту («Учились бы на старших глядя...» и многие другие).

    Но как бы в противовес семейному гнету судьба послала Грибоедову не вполне обычного гувернера — друга, который сыграл, повидимому, немалую роль в его воспитании. Богдан Иванович Ион, саксонский уроженец, родился в 1784 г., то есть был всего на одиннадцать лет старше Грибоедова. Попал он в гувернеры к Грибоедовым случайно, как пишет А. Веселов­ский, располагавший неопубликованными материалами о Гри­боедове, собранными Д. А. Смирновым. Известно, что Ион слу­шал лекции в Гёттингенском университете, но оказался в Рос­сии, не закончив высшего образования,— позже докторский диплом Ион получил уже в России. Очевидно, что-то помешало закончить ему высшее образование за границей. Не был ли он выплеснут в Россию волной студенческой политической эми­грации после наполеоновских побед в Пруссии в 1806 г. и Тиль­зитского мира (1807)? Так пли иначе, педантического ученого
    немца Петрозилиуса, позже — ученого библиографа и первого составителя каталога московской университетской библиотеки, сменил в доме Грибоедовых новый гувернер — молодой, не кончивший курса гёттингенский студент.

    У нас нет никаких источников, свидетельствующих об общем облике молодого Иона и о его педагогических приемах в отноше­нии к Грибоедову. В силу этой бедности данных приобретает особый интерес более поздний материал о том же Ионе и другом его воспитаннике, допускающий ряд существенных аналогий. Воспитав Грибоедова, Ион через некоторое время стал воспи­тателем в близкой Грибоедову семье Кологривовых, очевидно, по рекомендации самого Грибоедова. Заботам Иона был поручен юный Михаил Кологривов, своеобразно прославившийся в исто­рии русской общественности. Молодой человек, крепко сдру­жившийся с Ионом, вырос вольнодумцем и настолько ярко про­являл свои настроения, что его опекун Д. Н. Бегичев поспешил после восстания декабристов услать его вместе с Ионом за гра­ницу, подальше от бдительных взоров III отделения. За гра­ницей Михаил Кологривов принял активное участие во фран­цузской революции 1830 г.: «Я враг самовластия и насилия и готов жертвовать жизнью и пролить последнюю каплю крови за свободу. Последняя революция еще более утвердила меня в моих мнениях, в моей ненависти к тиранам»,— пишет Михаил Кологривов матери. Участник баррикадных боев, многократно подвергавший свою жизнь опасности, он входит затем в отряды, сформированные генералом Мина для возвращения Испании свободы «силой оружия». Реакция, сломившая движение в це­лом, разбившая испанские освободительные отряды, сломила и юношу,— ему пришлось вернуться в Россию и, повидимому, тянуть солдатскую лямку в качестве разжалованного (точная судьба fi го неизвестна). Но особый интерес представляет для нас то, что юный участник баррикадных боев и ненавистник тиранов находится в самых дружеских отношениях со своим воспитателем, именуя его своим «лучшим» и «истинным» «дру­гом до гроба». Сенатор В. С. Трубецкой, рассматривавший дело Михаила Кологривова, пришел к выводу: «Надзор и воспитание его [Михаила Кологривова] поручены такому гувернеру, коего правила и образ мыслей по сходству их с образом мыслей его воспитанника весьма подозрительны, ибо если бы они были иные, то не естественно, чтобы он мог приобрести себе столь искреннее расположение и привязанность вольнодумца Кологри­вова». Воспитатель явно не помешал развитию вольнодумства в воспитаннике,— и уже это является чрезвычайно важным выводом для изучения Грибоедова. Богдан Иванович Ион дер­жал себя с воспитанниками как друг,— он торжественно име­нует юного Михаила Кологривова своим «другом» («надеюсь,
    что друг мой возвратится в понедельник...», пишет он о нем род­ным) и величает его «Михаилом Семеновичем».

    Вероятно, этот же стиль дружеского равенства был усвоен молодым Ионом и для его молодого друга — Александра Сергее­вича. Дружеский стиль отношений усугублялся еще тем ори­гинальным обстоятельством, что в 18i 0 г. Ион сам поступил в Московский университет «своекоштным студентом». Иначе го­воря, два полных учебных года из московского дома Грибоедо­вых «под Новинским» ежедневно отправлялись в университет два студента — Александр Сергеевич Грибоедов и Богдан Ива­нович Ион. В 1810 г. первому было 15 лет, а второму всего 26. Грибоедов на всю жизнь сохранил к Иону самые теплые чувства 125.

    Ал. Веселовский правильно замечает, что Грибоедов еще во время университетского ученья стал на путь «эмансипации» от идей окружавшей его старокрепостнической среды 126.

    5

    Центральной темой слагающегося юношеского мировоззре­ния была, конечно, Россия. Любовь к родине — яркая, отли­чительная черта всех интересов и всех идейных запросов этой мыслящей передовой молодежи. По ее собственному определе­нию, любовь эта была не простая, а «пламенная». «Имея от роду 16 лет, когда поход 1812 года прекратил мое учение, я не имел образа мыслей, кроме пламенной любви к отечеству»,— показывал на следствии декабрист Никита Муравьев, студент Московского университета. Такой же пламенный патриот сту­дент Николай Тургенев разделял с другими молодыми това­рищами любовь и интерес к русской истории. Еще до выхода в свет «Истории государства российского» Карамзина Тургенев уже цитирует в своем студенческом дневнике его исторические работы (1806). Студенты самостоятельно читают «Вестник Европы», находятся в курсе развития новой литературы.

    Любопытно критическое отношение к журналам своего вре­мени: «Вестник Европы» явно кажется скучным студенту Гри­боедову, поскольку в его не дошедшей до нас комедии «Дмит­рий Дрянской» Каченовский выходил читать свой журнал перед сражающимися партиями русских и немецких профессоров — и все засыпали.

    Особенно захватывало молодежь наблюдение и изучение русской действительности. Николай Тургенев мечтает о путе­шествиях. Запланировав в дневнике путешествие по Западной Европе и по Америке, он все же хочет отвести наибольшее время для путешествия по России. «Как бы хотелось мне поездить по белу свету, побывать в Азии, Африке, Америке и вместе с этим
    в Европе, а более всего в Российском государстве». На путеше­ствие Тургенев хочет «положить лет около пяти. Натурально, в Азии, Африке и Америке, естьли можно, пробыть очень не­много... Но в Европе, и наиболее в России,— вот план мой...» Тут же кстати записано решение никогда не жениться, чтобы не стеснять свою свободу 127.

    Молодежь жадно наблюдала действительность. Насмешли­вый ум Грибоедова, отмеченный еще приятелем его детства, находил в этих живых наблюдениях богатую пищу. Тут в круг внимания входил, вероятно, и дядюшка Алексей Федорович, и властная крепостница-мать, тяжелая рука которой лежала на его детстве и юности, и многие другие знакомые и родственники. Чацкий недаром с первых же слов свидания начинает занимать Софью насмешливым разборохм родни и знакомых,— обсужде­ние их, очевидно, было и ранее постоянной темой их разговоров. Друг Грибоедова Чаадаев также отличался с самых ранних лет необыкновенной наблюдательностью: «Он до конца жизни рассказывал с удивительными подробностями и верными заме­чаниями об особенностях нравов, общественной жизни и инте­ресов допожарной Москвы. В его рассказах оживала как бы волшебством картина этой своебытной, пестрой, шумной жиз­ни...»,— свидетельствует М. Лонгинов. Друзьям — Грибоедову и Чаадаеву — было о чем поговорить между собою 128.

    От внимательных наблюдений был один шаг до критики. Резкие и меткие замечания об отрицательных сторонах русской жизни постоянно встречаются в дневниках студента Тургенева. Чуть кончилось пансионское ученье, на следующий год — в университет, а юноша уже остро замечает, что сенатор Бек- лешов подписывает бумаги, совсем не читая. Сенатор обедал у дядюшки Тургенева — Петра Ивановича Путятина; дядюшка спрашивает его превосходительство об одном деле, тот отвечает: «Не знаю». А обер-прокурор Титов, тут случившийся, потом тихонько разоблачает сенатора: «Экой сенатор, сам подписал дело, а говорит, что оно кончено и послано без него». «То есть он подписал, не зная что»,— заключает студент Тургенев. Как не вспомнить грибоедовского: «А у меня что дело, что не дело — обычай мой такой, подписано, так с плеч долой». Нико­лай Тургенев добавляет к описанному случаю с сенатором: «Это несколько забавно, но не редко». В том же году (1807) в днев­нике Н. Тургенева записано, что в Сенате «много дураков».

    Положение спартанских илотов Ник. Тургенев сравнивает fi студенческом дневнике с положением русских крестьян. Про­тест против русского крепостнического строя пробуждался и при слушании лекций. На пропасть между простым народом и привилегированным классом указывал на лекциях проф. Л. Цветаев. 7 мая 1808 г. Тургенев записывает: «Цветаев говорил
    о преступлениях разного рода и между прочим сказал, что нигде в иных случаях не оказывают более презрения к простому народу, как у нас в России. (Хотя мне и больно, очень больно было слушать это, однако должно согласиться, что бедные про- столюдимы нигде так не притесняемы, как у нас.) Цветаев при­водил в пример, что многие молокососы (так говорил он), ска­чущие в каретах, позволяют (приказывают даже, прибавлю я) своим форейторам бить (ненаказанно, говорит Цветаев) бедных простолюдимов на улицах, несмотря на то, что полицейские чи­новники стоят сами на улицах». Это место лекции Цветаева вызывает вереницу мыслей у Тургенева,— он называет уже от себя этих молокососов «извергами рода человеческого», предла­гает взыскивать с полицейских, рассуждает о том, как непра­вильны обвинения иностранцев, говорящих о «грубости» рус­ского народа. Он готов «первому таковому политику воткнуть в рот палку». Он с грустью замечает: «С сердечным соболезно­ванием должно признаться, что в России много подобных этому злоупотреблений». Такую же или подобную лекцию в 1808 г. мог слушать и Грибоедов, закончивший словесное отделение философского факультета и перешедший на юридический факультет.

    Замечательно, что еще до 1812 г. служба не представляется служением отечеству,— юношеская мысль внезапно приводит к выводу, что в рамках царского чиновничества оказывать поль­зу отечеству невозможно. «Полезным быть нельзя»,— записы­вает в дневнике Николай Тургенев (март 1812 г.)129.

    Юношеская мысль от рассуждения о народе влечется к революционной теме. Народ притесняют — народ восстает. Притеснение народа подлежит осуждению, но и восставший на­род страшен. Позже декабристы строили свою тактику, созна­тельно стремясь избежать «ужасов Французской революции». Идет 1806 год,— народ призывают в ополчение по случаю но­вой войны России с Бонапарте. «Вчера читал я новый манифест о составлении земских войск или милиции»,— записывает Нико­лай Тургенев в своем дневнике 9 декабря 1806 г.: «Теперь бы всякому, кто свободен и ни от кого не зависит, или всякому, кто может, надобно итти на войну и участвовать в побеждении нарушителя общего спокойствия. Мне кажется все, что Бона­парте придет в Россию; я воображаю сан-кюлотов, скачущих и бегающих по длинным улицам московским». Дворянская огра­ниченность ясно сказывается в этих записях.

    Мысль студента Тургенева упорно работает над революцион­ной темой. Записав в дневнике: «Философ, как мне случалось замечать из книг, никогда не был вреден ни обществу, ни во­обще роду человеческому»,— Николай Тургенев добавляет на полях: «Я не разумею здесь философов французской револю-
    дии. Это особенный род философов!» Немного далее запись:
    «.Вольтер и Руссо были причинами французской революции. Это очень может быть. Я заметил из сочинений Вольтера, что он много по крайней мере способствовал к сему». Первая фраза в дневнике подчеркнута130.

    Потоку критических мыслей о русской действительности я внедрению политической тематики в сознание студенчества, несомненно, помогало и общее политическое оживление тех дней. Позже, в реакционную эпоху Священного Союза, на ряд русских писателей и их произведения ляжет правительственное подозрение или прямой запрет. Доступ к ним молодежи будет затруднен. Но пока, в изучаемое время, московское студенчество сравнительно свободно читает Фонвизина — «друга свободы», и Княжнина, и Пнина. Университет и пансион еще дышали новиковскими идеями, которые для некоторых его руководите­лей были личными воспоминаниями и рассказы о которых были для их детей впечатлениями детства. Сам Николай Тургенев не мог не быть носителем новиковской традиции по близкой связи своего отца с кружком Новикова. «Я читал покойного батюшки письмо к Гамалею, там, между прочим, нашел я сле­дующую мысль: От человека все зависит, но от скольких без­делиц и человек зависит. Совершенная правда»,— записывает он в дневнике 5 июня 1807 г.

    Пансионеры и студенты, конечно, как водится, были зна­комы с запрещенной литературой. Алексей Веселовский, рас­полагавший позже утраченными материалами Д. А. Смирнова, пишет, что мальчиком Грибоедов многое «прочел втайне». Изве­стно, что позже Царскосельский лицей считался складом запре­щенных произведений. Московский благородный пансион и университет в изучаемые годы, повидимому, не представляли в этохМ отношении исключения. Прежде всего, студентам изве­стен запретный Радищев. Студент Тургенев записывает мысли, пришедшие ему в голову на петербургскохМ балконе, располо­женном против Таврического сада,— сад, естественно, вызвал но ассоциации мысли о Потемкине, а от Потемкина мысль пере­ходила к Радищеву. «Тут приходит мне на мысль „Сон“ Ради­щева, когда он ехал в Москву». Как известно, это — одно из самых ярких мест радищевского «Путешествия», находящееся в главе «Спасская полесть». «Сон» рассказывает о царе, вообра­жающем, что все под его властью дышит благополучием, но присутствующая тут под видохМ странницы Истина снимает бельма с глаз царя, и он видит страшную картину страданий своих угнетенных подданных. Глава заключается дерзким обра­щением к царю: «Властитель мира, если, читая сон мой, ты улыбнешься с насмешкою или нахмуришь чело, „ведай, что виденная мною странница отлетела от тебя далеко и чертогов
    твоих гнушается». Эта же глава разоблачает аристократию, «сию гордую чернь», прикрывающую «срамоту души» власти­теля. Выше уже упоминалось о запрещенной политической лите­ратуре, тесно связанной с текущими событиями, которая также бывала в руках московской студенческой молодежи грибоедов- ского времени (например, упомянутая уже запретная реляция об Аспернском сражении у студентов Чаадаевых) 131.

    Естественное право — дисциплина, на которую позже об­рушится особый гнев реакции в эпоху Священного Союза —~ в студенческие годы Грибоедова была обязательным предметом обучения. Тесно связанная с просветительной философией, «наука права естественного» будила политическую мысль мо­лодежи. Профессора естественного права Ф. Ег. Рейнгард и JI. А. Цветаев оставили свои руководства по этому предмету. Хотя они и изданы позже времени учения Грибоедова (1816), но все же представляют большой интерес для нашей темы,— очевидно, основное в изложении этих учебников совпадало и с более ранним преподаванием. Цветаев построил свое руковод­ство как «извлечение из сочинений господ Шмальца и Буле», но «с некоторыми, впрочем, отменами и отступлениями от их мнений и плана»: «Законы должны быть для всех граждан оди­наковы»,— учили студенты в «Первых началах права естествен­ного». «Когда власть монарха не подвергается никаким огра­ничениям, сие называется деспотизмом»,— читали они там же. «Первобытные права суть неотчуждаемы, т. е. никто не может лишить другого первобытных прав, даже с согласия его». Хотя кое-где Цветаев — иначе и нельзя было — рассеял сен­тенции в защиту крепостничества и самодержавия и против Французской революции, они, что видно было даже невоору­женным глазом, противоречили основному тексту. Любопытное заключение руководства Цветаева наводило на размышления о значении Французской революции: «Французская революция возбудила во многих желание исследовать и изучать начала оного (естественного права.— М. Н.) и тем самым содействовала к усовершенствованию и распространению его». Влияние изу­чения этой дисциплины — порождения просветительной фило­софии — видно и на студенте Николае Тургеневе. Критерий «естественного состояния» очень часто служит ему для оценки действительности. «Закон Природы есть святейший, который все должны хранить, а Разум истинный, чистейший щитом За­кона должен быть»,— эти строки написаны Николаем Турге­невым в качестве эпиграфа к одной из тетрадей студенческого дневника 132.

    Высокий идеал государственных людей и общественных деятелей молодежь того времени черпала из чтения Плутарха. Учившийся в Московском благородном пансионе декабрист

    П. Г. Каховский показывал: «С детства, изучая историю греков н римлян, я был воспламенен героями древности»,— цитата должна относиться и к пансионскому периоду. Вспомним и особую любовь Ив. Дм. Якушкина к этим сюжетам: «В то время мы страстно любили древних,— пишет он в своих «Записках».— Плутарх, Тит Ливий, Цицерон, Тацит и другие были у каждого из нас почти настольными книгами». В 1818 г. посредством чте­ния писем Брута к Цицерону Якушкин вел агитацию, влияя на Граббе, который вскоре вступил в члены тайного общества 133

    6

    Любовь к родине, вера в Россию, в ее силу, мощь, достоин­ство, любовь активная, горячая, мобилизующая на поступки, является характерной чертой передовой молодежи того вре­мени. Под 5 июня 1807 г. Николай Тургенев записывает любо­пытный разговор между ним и каким-то молодым человеком в кофейном доме. Молодой человек с неуважением отозвался о русских, что вызвало достойную отповедь студента Москов­ского университета. «Ежели ты, повеса, осмелишься еще рази­нуть рот для хулы русских, которым ты быть не достоин, и чем я горжусь, то берегись; вызвать тебя на поединок будет для тебя много, и ты этого не стоишь, но вот взгляни на мою палку и знай, что она заставит тебя молчать, ежели слова мои на тебя не подействуют»,— отвечал ему Николай Тургенев.

    Патриотизм молодежи был глубоко сознательным чувством. Он существенно отличался от казенного, официального патрио­тизма. Повидимому, для многих юношей того времени Аустер­лиц, а затем Тильзит и связанные с ними переживания были отправным моментом формирования этого особого, активного патриотизма, противостоящего казенному. Петр Чаадаев убе­жал в поле на весь день и спрятался во ржи, когда в имении Щербатовых, где он жил, служили молебен по случаю заклю­чения Тильзитского мира: он не хотел присутствовать на мо­лебне, считая Тильзитский мир национальным позором для России. Довольно легкомысленный студент-театрал С. Жиха­рев — и тот задет Аустерлицким поражением и замечает оппо­зиционные настроения окружающих. А. Ф. Кологривова, вспоминая старую Москву, рассказывает, как «играя в бостон, партнеры шопотом изъявляли негодование на Тильзитский мир да изумлялись исполинским успехам Наполеона» 134.

    Москва занимала более резкую позицию в суждениях о неудаче Аустерлица, чем Петербург, об этом свидетельствует Вигель (1806): «Расположение умов нашел я в Петербурге иное, чем в Москве. Там позволяли себе осуждать царя, даже смеяться над ним и вместе с тем обременять ругательствами
    победителя его, с презрением называя его Наполеошкой, здесь, напротив, были воздержнее». Эти настроения, как видим, отра­жались и в Московском университете. Вопросы об Аустерлице и Тильзите были важным моментом в раннем развитии юноше­ского патриотизма грибоедовского поколения. Несколько позже студент Петр Чаадаев имел даже в этой связи политическое столк­новение с московским полицмейстером. Вручая ему запрещен­ную реляцию об Аспернском сражении, за которой полицмей­стер приехал на дом к Щербатовым, юный Петр Чаадаев одно­временно «поставил ему резко на вид, что недостойно русской политики раболепствовать Наполеону до такой степени, чтобы скрывать его неудачи»135.

    Национальная сторона в развитии передовой юношеской идеологии явственно вырисовывается перед нами. Законное стремление к тому, чтобы в России не было иностранного за­силья, чтобы клика равнодушных к стране иноземцев не стояла у руля управления и не занимала лучшие места в государстве, лишь продолжало новиковско-радшцевскую традицию. Люди, вольнодумство которых оформилось еще в XVIII в. (вроде Ермолова, Пассека), отчетливо выражали возмущение преоб­ладанием «немцев» в русском государственном управлении еще до 1812 года. Это недовольство имело сотни разнообразных форм и проявлений. Столкновение русской и немецкой профессор­ских групп в Московском университете не было ли проявлением того же общего процесса? Столкновение молодых русских офи­церов с немцами в чертежных генерального штаба не было ли другим примером того же? В своих еще не опубликованных «За­писках» будущий основатель ранней декабристской организа­ции — Союза Спасения — Александр Муравьев пишет, как он еще в 1811 г. возмущался со своими товарищами засильем в русской армии иностранцев. В том же 1811 г. немцы и молодые русские офицеры, несмотря на внешние дружеские отношения, разделились, работая в генеральном штабе, и каждая «партия» стала «собираться отдельно... и работать в особых местах боль­ших чертежных зал». Русские сочинили даже особый «указ» царя Алексея Михайловича, направленный против немцев в России, и читали его вслух так, чтобы немцы его слышали. А. Муравьев подвел под это столкновение своеобразную «фило­софию»: «Подобно тому, как инфузории из двух различных ка­пель воды не могут ужиться вместе и при смешении капель пожирают друг друга,— так не могут ужиться и русские с нем­цами» 136. В этой связи обращает на себя внимание и избранный студентом Грибоедовым сюжет «Дмитрия Дрянского» — столк­новение русских и немецких профессоров, пародированное б форме битвы русских с татарами (Куликовской битвы). Не при- ходится сомневаться, что автор был не на «немецкой» стороне.

    Восклицание Чацкого: «Как с ранних пор привыкли верить мы, что нам без немцев нет спасенья»,— возведено самим героем комедии к временам детства, вызвано воспоминанием о гувернере.

    Просветительная философия предреволюционной Франции волновала юношеские умы того времени. Увлечениям ею далеко не были чужды московские студенты еще накануне 1812 г. «Припоминая себе впечатления первой молодости,— пишет де­кабрист Фонвизин, вышедший из пансиона в год поступления туда Грибоедова,— уверился я, что свободный образ мыслей получил не от сообщества с кем-либо, но когда мне было 17 лет, из прилежного чтения Монтескью, Райналя и Руссо, также древ­ней и новейшей истории, изучением которой занимался с особен­ною охотою». Семнадцать лет Фонвизину исполнилось в 1804 г., когда он только что сошел со школьной скамьи Московского университетского пансиона. Руссо упомянут и в пансиоргском дневнике Николая Тургенева,— он цитирует «Новую Элоизу»; там же упомянут Мабли. С. М. Семенов, будущий секретарь Коренной управы Союза Благоденствия, два года проучившийся вместе с Грибоедовым, был ярым поборником принципов про­светительной философии. Как говорит хорошо знавший его сту­дент Д. Свербеев, Семенов «замечателен был, кроме познаний, строгою диалектикою и неумолимым анализом всех, по его мнению, предрассудков, обладал классической латынью и не чужд был древней философии. Он всей душою предан был энци­клопедистам XVIII века; Спиноза и Гоббс были любимыми его писателями». Брат декабриста Юшневского, учившийся в Мо­сковском университете позже и замешанный в процесс декабри­стов, также был «заражен философией XVIII века»137.

    В пансионском дневнике Николая Тургенева 1806—1807 гг. нередко встречается Вольтер: тут и деистические его положения, и внимательное раздумье над «Кандидом», и выписки любимых цитат, некоторые даже на память: «Voltaire (кажется)»,— приписано к одной цитате. Даже в дороге, выехав после окон­чания пансиона из Москвы в Петербург, юный Ник. Тургенев читает Вольтера. Начальство не ставило этому препятствий,— дух воспитания юношества до времени Священного Союза был довольно свободным: любопытно, что Ник. Тургенев в награду за успехи в ученье получил однажды в пансионе портрет Воль­тера, нарисованный пером преподавателем Плетневым. Даже увлеченный театрал, великовозрастный воспитанник универси­тетского пансиона С. П. Жихарев, которому, по собственному справедливому замечанию «наука не лезет в голову», и тот знаком с Вольтером: «Кто в Москве не знает о Карцеве, пере­водчике стольких лучших сочинений Вольтера: „Генриады*, „Брута", „Разрушения Лиссабона", „Орлеанской девственницы* U проч...?»,— пишет он в своем дневнике (1805). Этот же
    студент, живо интересующийся «светскими рассеяниями» и даже петушиными боями, отмечает значительный интерес к Шиллеру как характерную черту молодого поколения. Он передает люоо- пытный разговор с упомянутым переводчиком Вольтера Ф. И. Карцевым: «Мне сказывали, что у вашего Шиллера,—гово­рит Карцев, — останавливается, перебивает себя и поясняет: — «я говорю „вашего", потому что он считается теперь любимым автором нового поколения наших писателей». Профессор по кафедре российского законоведения Семен Алексеевич Смир­нов перевел «Коварство и любовь» Шиллера (перевод издан в 1806 г.); С. Жихарев записывает в 1805 г., когда перевод еще не вышел в свет: «сказывали, что С. Смирнов переводит „
    Cabale und Liebe“, которую разыгрывать будут на пансионском театре». Идеи Шиллера совпадали с общим духом свободолюбивой атмо­сферы. Подготовка к постановке не могла не задевать страстного театрала Грибоедова, как раз кончавшего в то время пансион и поступавшего в университет 138.

    Интерес студента Грибоедова к Шиллеру, а также к Гете, Шекспиру бесспорен. Познакомившись в 1813 г., то есть только что сойдя с университетской скамьи, с С. Н. Бегичевым, Гри­боедов, как пишет его друг, «первый познакомил меня с „Фа­устом" Гете и тогда уже знал почти наизусть Шиллера, Гете, Шекспира». Он мог приобрести эти знания только в универси­тетское время. Грибоедов, конечно, знал Вольтера со школь­ной скамьи. В комедии «Студент», написанной совместно с Кате­ниным, Грибоедов заставляет студента проявлять осведомлен­ность даже в подробностях биографии Вольтера (студент говорит о маркизе дю Шатле). А сам Грибоедов называет

    С.  Н. Бегичева именем близкого друга Вольтера — Вовенарга: «Мой Вовенарг»,— пишет он о Бегичеве139.

    Интерес к просветительной философии среди юношества еще не встречал особых препятствий со стороны начальства. В это время и выросли те течения, на которые потом со всей силой обрушилась реакция. А. Ф. Мерзляков в своей «Краткой рето- рике», вышедшей первым изданием в 1809 г., безбоязненно приводил в качестве примеров произведения Вольтера, Руссо и мадам де Сталь. Сочинения Вольтера в трех томах вышли в 1802 г. с разрешения царской цензуры. Ранее, в павловские времена и в последние годы царствования Екатерины II, на просветительную философию и в университетском пансионе и в университете был наложен запрет. Во время обучения В. А. Жуковского реакционный дух противоборства идеям Француз­ской революции господствовал в пансионе. Старший представи­тель тургеневской семьи Андрей Тургенев остался чужд влия­нию Вольтера. Литературный журнал воспитанника пансиона Подшивалова восставал против «Руссова мнения» и утверждал-'
    «Полсвета в пламени горят за зло — вольтеровские софизмы». До положение изменилось в начале царствования Алексан­дра I,— с просветительной философии полуофициально был снят запрет 140.

    Вольтер интересует не только Николая Тургенева, но и то­варищей его по пансиону. Тургенев, естественно, разговаривает о Вольтере и с другими студентами. «Потом с Дашковым, Ма­сленниковым (которые очень неглупы), с Булатовым (неглупым и добрым человеком), Поспеловым (тоже, но только он говорит всегда словами несколько надутыми) говорили о Вольтере. Булатов его очень не любит. Масленников, Дашков и аз греш­ный... защищали его» (запись 5 марта 1808 г.). В спорах о Воль­тере застаем мы в 1805 г. и студента-театрала Жихарева, причем он сам оказывается протестующим против «отсталой» про­светительной философии с позиций... шиллеровского роман­тизма: он встретился с одним «израненным или, вернее, изруб­ленным в котлету майором Ф. А. Евреиновым, страстным охот­ником до книг и литературы, но литературы отсталой, то есть семидесятых годов. Он бредит Вольтером, Дидеротом, Гельве­цием и прочими энциклопедистами и вне их сочинений не нахо­дит ничего, заслуживающего внимания и уважения. Пресмеш­ной! Я часто пробовал разуверить его насчет этих философов, которых сочинения никогда не наполнят так души и не утешат сердца, как задушевные стихотворения Шиллера и многих других авторов»141.

    8

    Верить или не верить в бога? Эти вопросы тревожили пан­сионскую и университетскую молодежь и нередко решались в пользу «безверия». Как глубоко и взволнованно переживала она эти религиозные сомнения, в этом можно убедиться,читая пансионский дневник Николая Тургенева. В январе 1807 г. он записывает: «Мысли атеистические отравляли мое моление, беседование с Творцом Природы. Я рыдал, просил Всемогущего, чтоб научил меня верить. Я говорил в величайшем волнении Духа: тебе ли, о слабый смертный, испытывать неисповедимое? Ты ли, ты ли, ты ли, о слабый смертный! Боже, боже! Ты ли Дерзаешь сомневаться в Существе Существа Непостижимого? Гы ли, ты ли, ты ли, о слабый смертный? Боже, боже!.. О, чрез- вьтайное волнение души моей! Никогда, никогда этого со мною Нр случалось». К этому месту — более поздняя приписка: «Случалось, да не помню»142.

    Не один Ник. Тургенев мучился над этим вопросом.

    Д. Якушкин не причащался с 1810 г., то есть со студенче­ских времен. «Надо знать, что в молодости Якушкин имел несча- стие не веровать, но никогда не позволял себе насмешек над
    верованиями других»,— пишет близко знавшая Якушкина

    А.   И. Колечицкая. В письме к Чаадаеву от 1821 г. Якушкин называет себя «лишенным утешения молитвы»143. П. Чаадаев в письме к Якушкину (1837) вспоминает, что тот еще в дни мо­лодости был во власти «оледеняющего деизма». Уже упомянутый выше студент П. Н. Семенов, только что сойдя со скамьи Мос­ковского университета (1808) и поступив в полк под начальство грубого солдафона капитана Мартынова, пишет в «честь» его пародию на оду Державина «Бог», причем самый подход к теме говорит, что влияния каких-нибудь религиозных тормозов при этом сочинитель не ощущал:

    О ты, пространством необширный,

    Живый в движеньи деплояд,

    Источник страха роты смирной,

    Бескрылый,— дланями крылат,

    Известный службою единой,

    Стоящий фронта пред срединой,

    Веленьем чьим колен не гнут,

    Чей крик двор ротный наполняет,

    Десница зубы сокрушает,

    Кого Мартыновым зовут!

    Эти строки, кстати говоря, ясно свидетельствуют, что Семенов прекрасно овладел стихом и пародийной формой еще в универ­ситете. Едва ли это могло остаться неизвестным его товарищам144.

    В грибоедовской литературе с «легкой» руки Ф. Булгарина широко распространено мнение о якобы ортодоксальной рели­гиозности Грибоедова, причем упомянутый мемуарист придал ей даже оттенок пристрастия к православной обрядности. Добавляя к свидетельству Булгарина замечания в дневнике Кюхельбекера о «набожном Грибоедове» и указание на то, что Грибоедов вернул своего друга к религии и «заставил его верить в бессмертие души», исследователи, даже не занявшись вопросом о полноте собранных ими данных, не обинуясь воз­вели Грибоедова к типу консервативного православия, воспи­танного в писателе старой барской средой. Между тем воспомина­ния Ф. Булгарина нуждаются в строго критическом отношении, настолько нарочит и неверен нарисованный в нем абсо­лютно «благонадежный», совершенно в духе III отделения, по­литический и общественный облик Грибоедова. Свидетельство Кюхельбекера, возможно, восходящее к впечатлениям еще гру­зинского периода его общения с Грибоедовым (1821—1822), ничего не говорит о более ранних этапах развития писателя: оно записано Кюхельбекером в тюрьме, в период наиболее по­вышенной и экзальтированной собственной религиозности» развившейся в тяжелых условиях заточения. Хорошо знавший Грибоедова актер П. А. Каратыгин свидетельствует иное о более
    ранних годах Грибоедова (о первом петербургском периоде), д. А. Шаховской был чрезвычайно богомолен, набивал даже на лбу мозоли от земных поклопов,— «Катенин и Грибоедов были тогда большие вольнодумцы, особенно первый, и любили под­трунивать над князем насчет его религиозных убеждений; тут он выходил из себя, спорил до слез и часто выбегал из комнаты, хлопнув дверью». Одна из гусарских выходок молодого Гри­боедова никак не свидетельствует о консервативной религиоз­ности и пристрастии к обрядности; родственнику Грибоедова Д. Смирнову был известен случай, как гусар Грибоедов в Брест- Литовске забрался в церковь какого-то, чуть не иезуитского ка­толического монастыря, и, когда началась служба, Грибоедов — большой музыкант — сначала играл на органе долго и отлично священные мотивы в соответствии с ходом богослужения, а по­том вдруг сменил их, к ужасу присутствующих, на отечествен­ную «камаринскую». Рассказ этот во всяком случае свидетель­ствует о вольнодумческих настроениях Грибоедова в годы юности.

    И несколько позже — в 1820-е гг.— Грибоедову было свой­ственно скептическое отношение к обрядности, церковности, отвращение к ханжеству: «У Мазаровича завелся поп, каплан, колдун домашний, римский епископ, халдей, потомок Балта­зара. Где этакого миссионера открыли?» — пишет Грибоедов 3 мая 1820 г. Н. А. Каховскому из Тавриза. На допросе Гри­боедов и не скрывает того обстоятельства, что не всякий год исповедывался и причащался, сопровождая это туманной оговоркой: «Если бывали годы, что я не исповедывался и не приобщался святых тайн, то оно случалось непроизвольно»^!). Любопытно и то, что мать Грибоедова, вероятно, довольно хорошо осведомленная именно о юношеских настроениях сына, сейчас же стала ругать его «карбонарием», как только узнала об его аресте. Во время венчания Бегичева (1823) Грибоедов «с обыкновенной своей тогдашней веселостью» стал так пере­толковывать на ухо Бегичеву проповедь священника, что Бе­гичев «насилу мог удержаться от смеха»; случай этот также не свидетельствует о клерикальных настроениях и уважении к об­рядности. Грибоедов увлекался поэтическими красотами библии, указывал их В. Кюхельбекеру и 12-летней племяннице Беги­чева — Лизе Яблочковой, но нигде не можем мы заметить тра­диционной религиозной ортодоксальности. Сидя под арестом, Грибоедов просит у Булгарина взаймы 150 рублей и обещает прислать ему в возмещение свой «адамантовый крест», «а га его побоку», — едва ли это язык преданного сына церкви (речь идет несомненно о крестильном кресте). Крестив племянника, Грибоедов замечает в письме к Бегичеву: «Сашку я, наконец, всполоснул торжественно, по-христиански»,— это также не
    очень уважительный к обряду язык вольнодумца. В письме к П. Н. Ахвердовой Грибоедов замечает, что богу своему он служит даже еще хуже, нежели государю. Вся совокупность приведенных свидетельств убеждает нас в том, что вопрос о ре- лигиозности Грибоедова освещен в литературе неправильно,— в его религиозности нет и тени клерикального налета и консер­вативной православной ортодоксальности, юношеские же годы ясно отмечены печатью вольнодумства.

    Религиозность Грибоедова никак нельзя возвести к право­славной ортодоксии старого барства,— она, несомненно, восходит своими корнями, особенно в юношеские годы, к деистическому вольнодумству московского студенчества 145.

    Блестящая характеристика Вольтера, данная Грибоедовым в письме к П. А. Вяземскому от 11 июля 1824 г., свидетельствует о том, как глубоко и разносторонне был им продуман этот об­раз, как много знал о Вольтере Грибоедов. Так можно написать, только будучи сочувствующим и осведомленным. Направляя к Вяземскому актера Сосницкого, который будет играть роль старого Вольтера в одной из комедий А. А. Шаховского, Гри­боедов пишет о Сосницком: «Это одушевленная бронза того бюста, что в Эрмитаже. Я бы желал... чтобы картина неизбеж­ной дряхлости и потухшего гения местами прояснялась па­мятью о протекшей жизни, громкой, деятельной, разнообраз­ной. Кто век прожил с большим блеском? И как неровна судьба, так сам был неровен: решительно действовал на умы современ­ников, вел их, куда хотел, но иногда, светильник робкий, блу­дящий огонек, не смеет назвать себя; то опять ярко сверкает реформатор бичом сатиры; гонимый и гонитель, друг царей и враг их. Три поколения сменились перед глазами знамени­того человека, в виду их всю жизнь провел в борьбе с суеверием богословским, политическим, школьным и светским, наконец, порвал с обманом в разных его видах...»146 Это— в общем глу­боко сочувственная характеристика Вольтера, не лишенная элементов критики слева. Да, Вольтер отрекался от собственных произведений, подписывал их вымышленными именами, пе­чатал на них антикритики и действительно «не смел» назвать себя; да, он заигрывал с царями и — как это метко сказано— был «друг царей и враг их». В этой характеристике нет ни ма­лейшего стремления затушевать какую-либо из великих сторон Вольтера, фальсифицировать его образ, что так свойственно было позднейшей литературе о великом философе-просветителе.

    Так вырисовываются постепенно некоторые общие контуры идейного развития и юноши Грибоедова, и будущих декабри­стов. Скупые свидетельства первоисточников, сопоставленные с развитием живой юношеской среды, передового слоя москов­ского студенчества, складываются в некоторую общую картину-

    Невольно напрашивается сравнение с атмосферой Царско­сельского лицея. Бросаются в глаза многие общие черты: пере­довой характер формирующегося мировоззрения, отрица­тельное отношение к крепостническому притеснению, увлечение просветительной философией, вера во всемогущество разума, живое кипение юношеских умов, увлечение искусством, твор­чеством. Это совпадение чрезвычайно интересно и рисует и лицей, и Московский университет как индивидуальные про­явления общего течения, широкого умственного броженпя, охватившего страну. Лицей перестает быть замкнутым оча­гом, уже не представляется искусственно созданным исклю­чением.

    Но есть и существенные отличия: в атмосфере Московского университета резче проявляются борьба, столкновения, анта­гонизмы. Университет лишен характера замкнутой интимно­сти лицея, это не маленькая группа друзей-сверстников, убеж­денных, что «Отечество нам — Царское Село». Это — большой и разнообразный коллектив неоднородного социального со­става — тут и дворяне, и разночинцы, сидящие на одних скамьях. Если часть дворянской молодежи с интересом тянется к разно­чинцам, постоянно общается с ними, выступает под их руковод­ством на диспутах в защиту республики (этот процесс ярко по­казан в воспоминаниях Д. Н. Свербеева), то другая дворянская группа—в антагонизме с разночинцами. У отца писателя и критика Аполлона Григорьева — Александра Ивановича Гри­горьева, учившегося в пансионе и университете одновременно с Грибоедовым и Ник. Тургеневым, была «специальная антипа­тия к поповичам, вынесенная им из университетского благород­ного пансиона. Рассказывая о своем пребывании в нем, он никогда не забывал упомянуть о том, как они, дворянчики, обя­занные слушать последний год университетские лекции, пере­бранивались на лестницах университета с настоящими , студен­тами из поповичей, ходившими в то время в каких то желтых нанковых брюках в сапоги п нелепых мундирах с желтыми воротниками» 147.

    Вся эта пестрая масса молодежи появляется в университете днем на лекциях, оживленно движется по широким коридорам и лестницам здания на Моховой, растекается в конце дня по богатым особнякам, дворцам, казенным дортуарам общежитий, театрам, бальным залам, кофейным, по холодным своекоштным каморкам, чтобы назавтра, напитавшись разнообразными впе­чатлениями жизни, вновь встретиться в общей аудитории на лекциях Мерзлякова или Страхова.

    В описанной выше идейной атмосфере стали — сначала сла­бо, в полудетской форме,— вызревать попытки объединиться Для практических действий по переустройству действительности.

    Некоторые явления этого процесса случайно донесены до нас источниками.

    В 1811 г., только что выйдя из университетского благород­ного пансиона, Вл. Раевский поступил в Дворянский полк и сдружился с будущим декабристом Батеньковым, Друзья про­водили «целые вечера в патриотических мечтаниях»; «мы раз­вивали друг другу свободные идеи. С ним в первый раз осме­лился я говорить о царе, яко о человеке, и осуждать поступки с нами цесаревича. .» Друзья обещали друг другу сойтись вновь, «когда возмужаем, стараться привести идеи наши в действо тут перед ними какой-то план юношеской практической дея­тельности, смутно осознанный протест против действитель­ности, и первые неясные замыслы ее переустройства148.

    В этом же отношении замечательно «юношеское собратство» «Чока» — тайное общество московской молодежи, увлеченной идеями «Contrat social» Руссо, организованное в Москве около 1811 года. В нем приняли участие грибоедовские сверстники, частью — будущие декабристы, имена которых уже упоминались выше,— приятель Грибоедова Артамон Муравьев, братья Лев и Василий Перовские. Только что оставив университет и по­ступив в муравьевскую школу будущих колонновожатых, эти молодые люди оказались членами «тайного общества», ставив­шего себе высокие, хотя довольно туманные цели перестроить человеческие отношения в духе требований республики Руссо на каком-нибудь необитаемом острове. Для первой пробы был избран Сахалин («Чока»). Инициатором «юношеского собрат­ства» был Николай Муравьев (будущий Муравьев-Карский), сын основателя школы колонновожатых Н. Муравьева и брат будущего организатора декабристского Союза Спасения Але­ксандра Муравьева. «Contrat social» Руссо оказался в руках 16-летнего Николая Муравьева около 1810 года. «Чтение Руссо образовало мои нравственные наклонности и обратило их к добру,— пишет он в своих «Записках»,— но со времени чтения его я потерял всякую охоту к службе, получил отвраще­ние к занятиям». Тайное общество разработало свои «законы», избрало «президента», собирало регулярные заседания. Николай Муравьев, тогда еще незнакомый с Грибоедовым, рассказывает, что в «юношеском собратстве» были «введены условные знаки для узнавания друг друга при встрече: положено было взяться правою рукою за шею и топнуть ногой; потом, пожав товарищу руку, надавить ему ладонь средним пальцем и взаимно произ­нести друг другу на ухо слово „Чока“. Меня избрали президен­том общества, хотели сделать складчину дабы нанять и убрать особую комнату по нашему новому обычаю; но денег на то н# у кого не оказалось. Одежда назначена была самая простая и удобная: синие шаровары, куртка и пояс с кинжалом, на груди
    две параллельные линии из меди в знак равенства; но и тут ни у кого денег не оказалось, посему собирались к одному из нас в мундирных сюртуках. На собраниях читались записки, со­ставленные каждым из членов для усовершенствования законов товарищества, которые но обсуждении утверждались всеми. Между прочим, постановили, чтобы каждый из членов научился какому-нибудь ремеслу, за исключением меня, по причине воз­ложенной на меня обязанности учредить воинскую часть и за­щищать владение наше против нападения соседей. Артамону назначено быть лекарем, Матвею — столяром. Вступивший к нам юнкер Синявин должен был заняться флотом». Позжо все члены этого общества, за исключением основателя, оказа­лись в рядах декабристов 149.

    Если воспитанники Московского университета — братья Перовские и Артамон Муравьев сразу по выходе из него ока­зались готовыми ко вступлению в подобное тайное общество, значит, идейная атмосфера университета достаточно подгото­вила их к восприятию таких практических предложений.

    Интерес к республиканской государственной форме, ви­димо, был стойкой чертой для некоторых групп московской сту­денческой молодежи. Интересный факт приведен в «Записках» Д. Н. Свербеева, который учился в благородном пансионе после 1812 г., то есть тогда, когда Грибоедов уже закончил свое университетское ученье и находился в армии (Свербеев поступил в пансион осенью 1813 г.), но, очевидно, в этом факте проявились и результаты предшествующей идейной жизни университета. Свербеев рассказывает о любопытном университетском ди­спуте на тему «Монархическое правление есть самое превосход­ное из всех других правлений». То ли сам кандидат Бекетов выбрал эту тему, то ли задал ее факультет, но, как справедливо замечает Свербеев, «выбор был весьма опасный и скользкий даже для того времени». В первом тезисе диссертации к слову «мо­нархическое» было прибавлено «неограниченное», а к слову «пре­восходное» — «в России необходимое и единственно возможное». Председательствовал на диспуте декан Сандунов. Младшие студенты — дворяне, вдохновленные студентами «стариками»- разночинцами, явились застрельщиками спора. «Мы открыли сражение восторженными речами за греческие республики и за величие свободного Рима до порабощения его Юлием Кесарем и Августом. После нескольких слов в отпор нашим преувели­ченным похвалам свободе — слов, брошенных с высоты кафед­ры с презрительною насмешкою, вступила в бой фаланга наших передовых мужей, и тяжкие удары из арсенала философов XVIII века посыпались на защитника монархии самодержав­ной. Бекетов оробел, и смущение его, наконец, дошло до без­молвия; тут за него вступился декан Сандунов, явно недовольный
    ходом всего диспута. «Господа,— сказал он, обращаясь к оппонентам, — вы выставляете нам как пример римскую республику; вы забываете, что она не один раз учреждала диктаторство». Тут на сцену выступил будущий секретарь Союза Благоденствия Степан Михайлович Семенов — разночинец, из орловских семинаристов (кончил Московский университет в 1814 г.). «Медицина,— ответил ему Семенов «мерною и холод­ною речью»,— часто прибегает к кровопусканиям и еще чаще к лечению рвотным, из этого нисколько не следует, чтобы людей здоровых,— а в массе, без сомнения, здоровых более, чем боль­ных,— необходимо нужно было подвергать постоянному кро- вопусканию или употреблению рвотного». На такой щекотли­вый ответ декан Сандунов, еще на конференции своего отделе­ния противившийся выбору темы, с негодованием вскрикнул: «На такие возражения всего бы лучше мог отвечать московский обер-полицмейстер, но как университету приглашать его было бы неприлично, то я, как декан, закрываю диспут».

    Все же нельзя не отметить, что в те времена декан факуль­тета еще считал все-таки «неприличным» приглашать в универ­ситет полицмейстера...

    Архивная проверка последнего времени, произведенная

    В.    Гурьяновым, показала, что в рассказе Свербеева речь идет о диспуте не Бекетова, а Малова — того самого печально-зна­менитого Малова, который фигурирует в биографии молодого Герцена. Имея в виду именно этого профессора, студенты гер- цеиовского времени на вопрос, сколько у них на факультете профессоров, отвечали «без Малова девять». Именно против этого Малова устроила передовая университетская молодежь бурную демонстрацию протеста, за которую Герцен сидел в кар­цере. Как видим, борьбу против ненавистного монархиста, реакционера и бездарности начали молодые декабристы, а про­должили Герцен и его сверстники.

    Эта яркая картина идейных настроений молодежи говорит за себя. Сопоставление с предыдущими фактами доказывает, что мы имеем дело с развитием прежней укрепившейся тради­ции. После войны в университетский пансион слетелись старые питомцы, лишь на время рассеянные войной и эвакуацией: историк пансиона Н. В. Сушков рассказывает, как директор А. А. Прокопович-Антонский после войны «открыл вновь бла­годетельный приют рассеянным без пастыря и пристанища де­тям, и трогательно было свидание товарищей, собравшихся с разных сторон». Да и студенты были прежние, «опытные»,— пример С. М. Семенов, учившийся до войны и пришедший опять в университет после войны. Ясно, что речь идет о каких-то стой­ких умонастроениях, существовавших и до войны и лишь уси­лившихся после нее. Любопытно, что студенческая аргумен­
    тация на этом диспуте в какой-то мере совпадала и с аргумен­тацией декабристов во время их перехода с позиций защиты конституционной монархии к республиканизму. Пестель, пока­зывая на следствии об этом переломном моменте своего поли­тического мировоззрения, говорит: «Я сравнивал величествен­ную славу Рима во дни республики с плачевным ее уделом под управлением императоров». «Свободой Рим возрос — а раб­ством погублен»,— такой строкой заключил Пушкин в 1815 г. стихотворение «К Лицинию»150.

    Подведем итоги. Идейная атмосфера, в которой жило мо­сковское студенчество и в которой вращался в годы ученья Гри­боедов, характеризуется значительным движением мысли и связана с передовой идеологией времени. Студенты уже в оп­позиции к семье, начальству, официальной науке, даже вступают в споры с московским полицмейстером. Им знакомы произведе­ния Радищева, Новикова, Княжнина, Пнина — тема России властно входит в юношеское сознание. Их тревожат замечен­ные несправедливости самодержавно-крепостного строя, но­вый, более справедливый строй — пока что в форме юношеских утопий или общих теоретических рассуждений о республике — становится предметом не только обсуждения, но и первых наив­ных практических предложений. Они интересуются просвети­тельной философией, зачитываются Вольтером и Руссо, ищут в героях Плутарха образцов для политической деятельности и служения отечеству. Их привлекает пламенная освободитель­ная романтика Шиллера. Они затронуты и религиозным вольно­мыслием, отказываются от православной обрядности, в резуль­тате глубоких переживаний юношеского религиозного кризиса переходят на позиции вольтерьянского деизма, «безверия», по официальной терминологии. Они вдумываются в нормы есте­ственного права и цитатами о том, что «чистейший, истинный разум» должен быть «щитом закона», украшают страницы своего дневника в качестве эпиграфа. Они уже начали составлять «свое мнение» и о политической экономии, и о других науках. Угнетение русских «простолюдимов», о котором студенты слы­шат на лекциях и которое сами наблюдают в жизни, тревожит их, но мысль о народной революции, о санкюлотах, «скачущих» на длинных улицах Москвы, пугает их воображение. Из смут­ной коллизии — русский строй несправедлив и отяготителен, но революция народная страшна — рождается ряд каких-то крайне еще неясных предложений о своеобразных путях переделки старого. Конечно, далеко не все студенчество захвачено этими настроениями, речь идет о передовых его группах. Выше были указаны споры по большим вопросам (например, столкновение студенческих мнений о вольтерьянстве), но важно, что несо­гласные— и те знакомились с самой проблематикой нового
    философского и политического мышления, входили в круг новых вопросов, втягивались этим самым в общую идейную жизнь.

    Такова была идейная среда, в которой происходило развитие умного, «страстно» учившегося, живого, насмешливого и общи­тельного, не по летам развитого и на редкость наблюдательного студента Грибоедова. Нет сомнений, что и через его сознание прошли перечисленные выше вопросы. Надо признать, что корни того миропонимания, в котором через несколько лет родится замысел «Горя от ума», теперь становятся для нас яснее. Гри- боедовское мировоззрение выросло на той же почве, что и де­кабризм. Последний еще не возник в изучаемое время, но мы ощущаем себя как бы в его преддверии. Идейная почва для его возникновения уже готовится. В этой живой атмосфере созревания передовой общественной мысли молодой России встречаем мы и создателя Чацкого.

    Разразилась «гроза двенадцатого года». Большинство буду- щих декабристов — сверстников Грибоедова, учившихся вме­сте с ним в пансионе и университете,— оказалось участниками Отечественной войны. Некоторые выбрали себе военное попри­ще еще до войны, иногда буквально накануне военных событий, другие пошли на войну со школьной скамьи, как только Напо­леон вторгся в Россию.

    Из перечисленных ранее имен будущих декабристов и их друзей: И. Д. Якушкин, братья П. ii М. Чаадаевы, Ив. Щерба­тов, Артамон Муравьев, С. Трубецкой, И. Г. Бурцов, А. В. Се­менов, П. Н. Семенов, Владимир Раевский, братья Александр и Николай Раевские, И. С. Повало-Швейковский, братья Лев и Василий Перовские, Михаил Муравьев,— все оказались в рядах действующей армии. Никита Муравьев имел особую судьбу: мать не пускала его на военную службу, и он убежал из дома на фронт, захватив с собой карту местности и список на­полеоновских маршалов. Подмосковные крестьяне приняли его за шпиона, связали и доставили по начальству. Его вели сажать в «яму», когда он увидел на одной из московских улиц своего гувернера m-r Petra. Они заговорили по-французски,— тогда окружавшая Никиту толпа прихватила заодно и гувернера и повела обоих сажать в «яму». Гувернеру удалось вырваться и рассказать о происшествии матери беглеца; юношу с трудом вызволили из «ямы». История получила широкую огласку, и матери пришлось отпустить сына на фронт. Из остальных ранее упомянутых пансионеров и студентов, учившихся одно­временно с Грибоедовым, двое пошли по штатской линии («хро­мой Тургенев» Николай и С. М. Семенов), а пять будущих де­кабристов не подошли к военной службе по юному возрасту151.

    В ряды армии прямо с университетской скамьи вступил в 1812 г. и Грибоедов.