Юридические исследования - А. С. ГРИБОЕДОВ и ДЕКАБРИСТЫ. М. В. НЕЧКИНА Часть 1 -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: А. С. ГРИБОЕДОВ и ДЕКАБРИСТЫ. М. В. НЕЧКИНА Часть 1


    Вопрос о взаимоотношениях Грибоедова и декабристов является прежде всего темой исторического характера. Он входит как органическая часть в состав истории русского общественного движения XIX в., исследование которого было бы неполно без раскрытия этой темы. Вместе с тем вопрос о взаимо¬отношениях Грибоедова и декабристов входит в состав другой крупнейшей проблемы — истории русской культуры XIX в. Развитие русской культуры можно понять лишь в тесной связи с историей общественного движения.


    АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ИСТОРИИ

    М. В. НЕЧКИНА

    А. С. ГРИБОЕДОВ 

             и

    ДЕКАБРИСТЫ

    ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР Москва —1951

    ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР член-корреспондент АН СССР А. М. ЕГОЛИН


    Глава I

    ИСТОРИЯ ТЕМЫ

    1

    Вопрос о взаимоотношениях Грибоедова и декабристов является прежде всего темой исторического характера. Он входит как органическая часть в состав истории русского обще­ственного движения XIX в., исследование которого было бы неполно без раскрытия этой темы. Вместе с тем вопрос о взаимо­отношениях Грибоедова и декабристов входит в состав другой крупнейшей проблемы — истории русской культуры XIX в. Развитие русской культуры можно понять лишь в тесной связи с историей общественного движения.

    Вслед за этим необходимо отметить, что тема «Грибоедов и декабристы» является органической частью научной биогра­фии писателя. Он очень рано — еще на студенческой скамье — завязал личные отношения с будущими декабристами и их друзьями, встречался со многими из них во время своего пер­вого пребывания в Петербурге (1814—1818), общался с некото­рыми из них на Востоке (1818—1823), возобновил старые связи и завязал новые во время своего приезда с Востока в Москву и Петербург (1823—1825), был арестован и привлечен к след­ствию по делу декабристов (1826), наконец, продолжал общать­ся с ними и после разгрома восстания. Ясно, что научная биография Грибоедова не может обойти эту тему. С другой стороны, тема эта глубочайшим образом связана и с идейным генезисом комедии «Горе от ума».

    Но, несмотря на разностороннюю и бесспорную важность вопроса о взаимоотношениях Грибоедова и декабристов, тема эта до сих пор не изучена. Научная биография Грибоедова вообще не написана, а исторические корни идей «Горя от ума» почти совершенно не исследованы. Настоятельная необходимость специального изучения темы «Грибоедов $ декабристы» в силу этого очевидна.

    Но, несмотря на неисследованность темы о Грибоедове и декабристах, она имеет довольно сложную литературную исто­рию. Не будучи изученной, она тем не менее постоянно воз­никала в грибоедовской литературе и получала ту или иную общую трактовку. Формулировать исследовательскую задачу настоящей работы возможно, лишь уяснив себе эту литератур­ную историю.

    2

    После восстания 14 декабря печатное слово о Грибоедове вообще приумолкло на несколько лет. Обсуждение комедий, столь бурно начатое перед восстанием декабристов, остано­вилось. Это молчание, может быть, красноречивее иных доку­ментов свидетельствовало о внутренней связи пьесы с тем, что произошло на Сенатской площади.

    С начала 1830 г. литературные выступления, относящиеся к Грибоедову, становятся чаще. Но ни Ф. Булгарин, опублико­вавший в 1830 г. свои воспоминания о Грибоедове, ни В. Уша­ков, напечатавший в том же году свой отзыв о «Горе от ума» в связи с первым его представлением ни Н. И. Надеждин, также опубликовавший в 1830 г. свою статью о «Горе от ума» по поводу представления комедии в Москве, ни Н. И. Греч, упомянувший Грибоедова в том же 1830 г. в «Учебной книге русской словесности», ни тот же Булгарин, в следующем, 1831 г. опубликовавший театральную рецензию,— никто из них не обозначил существования этой темы хотя бы намеком. В высшей степени «благонамеренный» Булгарин в своих «Вос­поминаниях» (1830) писал: «Происшествия, опечалившие Рос­сию в конце 1825 г., потребовали присутствия его [Грибоедова] в Петербурге. Не знали Грибоедова и узнали его. Благородный образ мыслей, откровенность и чистота всех дел его и помыслов снискали ему милостивое внимание правосудного и великодуш­ного монарха. Грибоедов имел счастье представляться госу­дарю императору...»

    Неискушенный читатель мог бы подумать, что Грибоедова вызывали с Кавказа специально для того, чтобы он мог пред­ставиться государю императору. Между тем дело шло об аре­сте Грибоедова по делу декабристов. Тем же полным умолча­нием отличался и весь последующий хронологический ряд разнообразных выступлений о Грибоедове в печати 1830-х гг. Ни тот же лично знавший Грибоедова В. Ушаков, которого Ксенофонт Полевой называет «неподкупным правдорезом»2, писавший о Грибоедове в 1832 г., ни высказавшийся о Грибо­едове И. В. Киреевский (1832), ни автор «Руководства к позна­нию истории русской литературы» Василий Плаксин (1833),
    ни анонимный автор рецензии в «Московском телеграфе» (1833), ни В. Г. Белинский в «Литературных мечтаниях» (1834), ни И. О. Сенковский (1834), ни А. С. Пушкин в «Путешествии в Арзрум» (1836), ни П. А. Вяземский в статье о Фонвизине (1837), где подробно говорилось и о Грибоедове, ни Энциклопе­дический лексикон Плюшара (1838), поместивший о Грибоедове особую статью, ни Ксенофонт Полевой, предпославший изданию «Горя от ума» содержательное предисловие-воспоминание «О жизни и сочинениях Грибоедова» (1839),— никто не мог упо­мянуть об этой теме. Ее окружало молчание. Энциклопедический словарь Плюшара, например, писал: «В 1826 г. он [Грибоедов] получил чин надворного советника». Это вообще все, что ска­зано в словаре о 1826 годе в жизни Грибоедова, когда он был арестован по делу декабристов.

    Однако нет никаких сомнений, что в подавляющем боль­шинстве случаев все авторы, перечисленные выше, не только были прекрасно осведомлены о самом факте близких и много­численных знакомств Грибоедова с декабристами и о его аресте по их делу, но знали биографическую цену этого факта и имели какое-то свое суждение о нем. Лица, хорошо знавшие Грибо­едова лично и говорившие о нем в печати,— и Пушкин, и Вязем­ский, и Ксенофонт Полевой, и Ушаков, и Денис Давыдов, а также Греч и Булгарин,— располагали, конечно, такихми све­дениями о связях Грибоедова с декабристами, которыми не обладаем мы. Таким образом, отсутствие темы в литературе своеобразно: парадоксальным образом — о ней не говорили не потому, что не знали о ней, а именно в силу того, что о ней знали.

    Той же особенностью отличалась литература о Грибоедове в 1840-х гг. Она открылась известной статьей В. Г. Белинского, резко отрицательно судившего о комедии со своих тогдашних философских позиций «примирения с действительностью». В 1841 г. отрекшийся от своего насильственного «примирения с действительностью» Белинский в статье «Разделение поэзии на роды и виды» отказался от своих ошибок и дал другую оценку «Горю от ума». В 1847 г. на комедии Грибоедова остановился Гоголь в «Выбранных местах из переписки с друзьями» и резко осудил Чацкого, который «смешон», «нестерпим» и «не дает в себе образца обществу». В том же 1847 г. в учебном пособии «Очерк русской поэзии» А. Милюков посвятил целый отдел Пушкину и Грибоедову. Но никто из перечисленных авторов не сделал даже намека на интересующую нас тему 3.

    В пятидесятые годы друг Грибоедова С. Н. Бегичев, знав­ший о ней более, чем кто-либо другой, и некогда сам декаб­рист, член Союза Благоденствия, взялся за перо и написал свои воспоминания, но сам так и не опубликовал их. Он мог
    более чем кто-либо рассказать о Грибоедове и декабристах. Но и в этой рукописи мы не прочтем ничего ни о знакомствах Грибоедова с членами тайного общества, ни даже об аресте Грибоедова, хотя после декабрьских событий 1825 г. прошло уже около тридцати лет: «...в начале 1826 года отправлен он был генералом Ермоловым по делам службы в Петербург»,— глухо писал Бегичев.

    В 1855 г. Н. Г. Чернышевский в «Очерках гоголевского пе­риода русской литературы» также не смог остановиться на этой запретной теме.

    3

    Молчание было нарушено лишь в 1856 г. Существенно из­менилась историческая ситуация. Умер Николай I, на престол вступил Александр II. В числе «милостей», связанных с коро­нацией, манифест 26 августа 1856 г. объявлял амнистию де­кабристам: им дозволялось возвратиться с семействами из мест ссылки и жить, где пожелают, в пределах империи, за исключе­нием обеих столиц. Этим самым в какой-то мере как бы снимал­ся и литературный запрет с декабрьских событий 1825 г.: хотя прямого разрешения обсуждать эти вопросы и не было дано, некоторые вольности в этом отношении уже можно было допустить 4.

    В ноябре 1855 г. восемнадцатилетний гвардейский офицер, страстный любитель русской старины, приехал на побывку к родителям в бывшее смоленское имение Грибоедовых Хмелиту, где отец его служил управляющим. Еще на школьной скамье Михаил Иванович Семевский, в 1855 г. прапорщик лейб-гвар­дии Павловского полка, в котором служил когда-то декабрист Оболенский,— работал над историей русской комедии. Он осмотрел старый помещичий дом, рылся в фамильных бумагах и собрал интересный материал об истории семейства Грибоедо­вых. В Москве, куда были стянуты по случаю предстоявшей коронации гвардейские части, молодой офицер познакомился через профессора А. Д. Галахова с молодой редакцией «Москви­тянина» и Аполлоном Григорьевым, главой редакции. В октябре 1856 г. в «Москвитянине» появилась первая печатная работа Мих. Семевского: «Несколько слов о фамилии Грибоедовых». Публикация эта в основном была посвящена предкам Грибо­едова, воспроизводила старые фамильные бумаги, упоминала даже о фамильных портретах в зале старого грибоедовского дома. Но в конце публикации, в очень слабой связи с основным документальным комплексом, было помещено редакционное приложение,— в его составе было «Письмо А. С. Грибоедова к какому-то несчастному родственнику», почерпнутое из архива
    здравствовавшего тогда М. П. Погодина. Несмотря на нарочито туманное заглавие, читателю не стоило большого труда разо­брать, что «несчастный родственник» — это какой-то сосланный в Сибирь декабрист: «Я оставил тебя прежде твоей экзальтации в 1825 году... Кто тебя завлек в эту гибель?.. Слышу, что снисхождением высшего начальства тебе и товарищам твоим дозволится читать книги»,— писал Грибоедов. Это было письмо Грибоедова к декабристу А. И. Одоевскому. Комментариев не было никаких,— разве заглавие само по себе было коммента­рием. Так проник в печать первый документ, относившийся к теме «Грибоедов и декабристы». Молчание было нарушено, как видим, в очень скромной форме. В 1858 г. Евграф Серчев- ский еще раз напомнил о теме, перепечатав в своем сборнике «Грибоедов и его сочинения» документ М. Семевского, но уже без всякой конспирации, под заглавием «Письмо А. С. Грибо­едова к князю А. И. Одоевскому». Однако о том, что Одоевский— декабрист, упомянуто не было5.

    В следующем же 1859 г., когда все было охвачено напряжен­ным общественным движением, родственник Грибоедова Дмит­рий Александрович Смирнов, передовой человек шестидесятых годов, усердный собиратель документов о писателе и востор­женный его почитатель, опубликовал в «Русском слове» дра­гоценный грибоедовский документ — «Черновую тетрадь Гри­боедова», забытую последним у С. Н. Бегичева при проезде полномочным министром в Персию в 1828 г. В составе «тетради» находилось стихотворение Грибоедова к «А. О.». Сопроводитель­ный комментарий пояснял, что владелец тетради С. Н. Бегичев, ближайший друг Грибоедова, будто бы очень долго не мог вспом­нить, кто именно из друзей писателя носил такие инициалы, и, наконец, вспомнил: речь шла опять-таки об Александре Одоев­ском. Глухие упоминания о нем в тексте Грибоедова сопровож­дались прямыми указаниями комхментатора, что Одоевский «погиб (sic!) вследствие несчастных происшествий 14 декабря 1825 г.». Об отношении же самого Грибоедова к декабристу свидетельствовали взволнованные заключительные строки стихотворения:

    О, мой Творец! Едва расцветший век

    Ужели ты безжалостно пресек!

    Допустишь ли, чтобы его могила

    Живого от любви моей сокрыла?!

    Смирнов жалел, что Грибоедов не делал на своих бумагах хро­нологических помет, подобно Пушкину,— это дало бы возмож­ность судить о внутреннем процессе развития писателя «и о том, что писатель соприкасался с общею сферою идей и наклонно­стей своего времени и общества, принадлежал этой сфере, одним

    словом, был, как говорится, «сын своего времени». Декабристы и тут прямо не назывались, но намек был чрезвычайно про­зрачен6.

    В 1860 г. М. И. Семевский выступил с новой, уже гораздо более значительной, публикацией: он напечатал в «Отечествен­ных записках» воспоминание декабриста А. А. Бестужева под названиехм «Знакомство А. А. Бестужева с А. С. Грибоедовым». По понятным причинам публикуемый текст осторожно обходил запретную тему: Бестужев писал свои воспоминания тогда, когда сам был ссыльным и поднадзорным. Рассказав перво­начальную историю знакомства, приведя ряд интереснейших разговоров на литературные темы, декабрист рассказывает, как укрепилось это знакомство после чтения «Горя от ума»: «Я только сжал ему руку, и он отвечал мне тем же. С этих пор мы были уже нечужды друг другу...» — далее следует выра­зительное многоточие. Публикатор М. И. Семевский дал в этом месте лаконическую ссылку: «Пропуск в подлиннике». К сожа­лению, пропущенного текста мы не знаем до сих пор. Но тема «Грибоедов и декабристы» получила, таким образом, сущест­венно новый поворот: речь шла уже не только о «несчастном родственнике», А. И. Одоевском, а о свободно установившейся дружбе двух писателей, из которых один был декабристом, деятельным участником восстания на Сенатской площади7.

    В том же 1860 г. Денис Давыдов в неоконченной статье «Воспоминания о 1826 годе» глухо упомянул, что Ермолов ока­зал Грибоедову какую-то такую услугу, которую тот был бы «вправе ожидать лишь от родного отца. Он спас его от послед­ствий одного весьма важного дела, которые могли быть для Грибоедова крайне неприятны». Только хорошо осведомлен­ные люди могли догадаться, что Давыдов пишет об аресте Грибоедова и о предоставленной Грибоедову Ермоловым возможности уничтожить свои бумаги. Неискушенный же читатель, конечно, не мог понять ничего.

    Через два года тема получила дальнейшее развитие. Апол­лон Григорьев выступил в 1862 г. в журнале «Время» с посвя­щенной «Горю от ухма» статьей под названием «По поводу нового издания старой вещи». Ему случалось уже ранее высказываться о Грибоедове, года за три до этого, в работе «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» (1859). В статье 1859 г. Аполлон Григорьев высказал положение, что Чацкий «есть единственное героическое лицо нашей литературы». Эту же интересную и глубокую мысль развивал он в статье 1862 г., частично перенеся в нее точный текст предыдущей статьи. «Грибоедов казнит не­вежество и хамство, но казнит их не во имя comme il faut’Horo условного идеала, а во имя высших законов христианского и человечески-народного взгляда. Фигуру своего борца, своего

    Яфета, Чацкого, он оттенил фигурою хама Репетилова, не го­воря уже о хаме Фамусове и хаме Молчалине. Вся комедия есть комедия о хамстве, к которому равнодушного или даже не­сколько более спокойного отношения незаконно требовать от такой возвышенной натуры, какова натура Чацкого... Вот я перехожу теперь ко второму своему положению, к тому, что Чацкий до сих пор единственное героическое лицо нашей лите­ратуры. Пушкин провозгласил его неумным человеком, но ведь героизма-то он у него не отнял, да и не мог отнять. В уме его, т. е. в практичности ума людей закалки Чацкого, он мог разоча­роваться, но ведь не переставал же он никогда сочувствовать энергии падших борцов. «Бог помощь вам, друзья мои!» писал он к ним, отыскивая их сердцем всюду, даже в мрачных пропа­стях земли. Чацкий — прежде всего честная и деятельная на­тура, притом еще натура борца, т. е. натура в высшей степени страстная. Говорят обыкновенно, что светский человек в свет­ском обществе, во-первых, не позволит себе говорить того, что говорит Чацкий, а во-вторых, не станет сражаться с ветря­ными мельницами, проповедывать Фамусовым, Молчалиным и иным...» («Время», 1862, август, стр. 43).

    Декабристы в тексте Аполлона Григорьева не названы пря­мо, однако пушкинская цитата безошибочно ведет к ним и объединяет судьбу Чацкого с их судьбою. Чацкий не победил в комедии, декабристы не победили на Сенатской площади, но «энергия падших борцов» и в том и в другом случае заслуживает горячего сочувствия.

    4

    Между тем за рубежом, в обстановке бесцензурной печати, где звучало свободное русское слово, та же мысль вызревала в гораздо более отчетливой форме. А. И. Герцен самым ярким и ясным образом формулировал тезис о связи Чацкого и декаб­ристов. К своей формулировке он подходил постепенно,— интересно проследить, как она у него созревала. С детства увле­ченный событиями 14 декабря, поклявшийся в 14-летием воз­расте отомстить за казненных, Герцен явился и первым публи­катором декабристских документов и одним из первых авторов, противопоставивших революционную концепцию декабризма «Донесению Следственной комиссии» и книге барона Корфа. Герцен знал и любил с детства «Горе от ума», ознакомившись с ним, вероятно, еще в рукописи; по собственному признанию, он помнил появление первых сцен «Горя от ума», а за «первыми сценами», вероятно, последовало знакомство и со всем произве­дением. Герцен много раз цитирует комедию, берет ее строки в качестве эпиграфов, применяет к своей жизни ее афоризмы.

    В 1840 г. в «Записках одного молодого человека» Герцен дает общую характеристику впечатления, произведенного «Горем от ума»: оно «наделало больше шума в Москве, нежели все книги, писанные по-русски,— от путешествия Коробейникова ко святым местам до „Плодов чувствований" князя Шаликова». В 1843 г. Герцен упоминает о «Горе от ума» как об одной из ред­ких пьес, нужных сразу всем слоям общества, всей публике («Разом для всей публики у нас пьес не дается, за исключением разве „Горя от ума“ и „Ревизора"»). В 1851 г., уже за границей, он начинает глубоко вдумываться в смысл образа Чацкого, приходя к выводу, что это — «старший брат Онегина, а Лермон­тов — его младший брат» («О развитии революционных идей в России»),— параллели, которые потом столь усердно разви­вали позднейшие литературоведы. Тут же бросает он яркое и широкое наблюдение: «Первые главы „Онегина" сильно напо­минают язвительный, но сердечный комизм Грибоедова». В том же- произведении «О развитии революционных идей в России» Гер­цен с глубоким чувством скорби помещает имя Грибоедова в известный мартиролог русской литературы («Грибоедов за­резан в Тегеране»). В 1854 г. Герцен переходит к сосредоточен­ному раздумью над вопросом об исторических корнях Чацкого, над тем, какая же именно действительность его породила. Сначала в повести «Долг прежде всего» Герцен выдвигает обоб­щение: «...та же жизнь, которая образовала поколение Оне­гиных, Чацких и нас всех». Включив себя в это поколение (а па­раллели с собою и Чацким бывали у него и раньше), Герцен воспроизводит затем (в IV части «Былого и Дум», около 1855 г.} живую картину Москвы 1820-х гг., «...где до нас декабристы давали тон; где смеялся Грибоедов; где М. Ф. Орлов и А. П. Ер­молов встречали дружеский привет, потому что они были в: опале». Тут впервые в герценовском тексте Грибоедов стал рядом с декабристами,— но пока именно на этой основе еще не возникало обобщения.

    Эпоха революционной ситуации 1859—1861 гг. всколыхнула общественное сознание Герцена. Именно в шестидесятые годы, когда уяснились для него многие кардинальные вопросы обще­ственной жизни, революционной тактики и борьбы, созрела и мысль о прямой связи героя Грибоедова с декабристами: «Я помню появление первых песен „Онегина" и первых сцен „Горя от ума"... Я помню, как перерывая смех Грибоедова, ударял, словно колокол на первой неделе поста, серьезный стих Рылеева и звал на бой и гибель, как зовут на пир... И вся эта передовая фаланга, несшаяся вперед, одним декабрьским днем сорвалась в пропасть и за глухим раскатом исчезла...» («Письма к будущему другу», 1864). В том же 1864 г. в работе «Новая фаза русской литературы» мысль Герцена созрела окончательно.

    <<У автора [Грибоедова] есть задняя мысль, и герой комедии представляет лишь воплощение этой задней мысли. Фигура Чацкого, меланхолическая, ушедшая в свою иронию, трепещу­щая от негодования и полная мечтательных идеалов, появляет­ся в последний момент царствования Александра I, накануне возмущения на Исаакиевской площади: это — декабрист, это— человек, который завершает эпоху Петра I и силится разгля­деть, по крайней мере, на горизонте, обетованную землю... которой он не увидит. Его выслушивают среди молчания, так как то общество, к которому он обращается, принимает его за сумасшедшего, за буйного сумасшедшего, и за его спиной на­смехается над ним». Далее мы читаем, что после 1825 г. «тревога, отчаяние и мучительный скептицизм овладели разбитой душой. Энтузиаст Чацкий (герой комедии Грибоедова) — декабрист в глубине души — уступает место Онегину...»

    Наконец, в 1868 г. в статье «Еще раз Базаров» Герцен, уже почти на пороге смерти, опять вернулся к этой мысли и еще резче выразил ее. «Если в литературе сколько-нибудь отра­зился слабо, по с родственными чертами, тип декабриста — это в Чацком. В его озлобленной желчевой мысли, в его молодом негодовании слышится здоровый порыв к делу, он чувствует, чем недоволен, он головой бьет в каменную стену общественных предрассудков и пробует, крепки ли казенные решетки. Чацкий шел прямой дорогой на каторжную работу, и если он уцелел 14 декабря, то наверно не сделался ни страдательно тоскующим, ни гордо презирающим лицом. Он скорее бросился бы в какую- нибудь негодующую крайность, как Чаадаев, сделался бы католиком, ненавистником славян или славянофилом, но не оста­вил бы ни в каком случае своей пропаганды, которой не остав­лял ни в гостиной Фамусова, ни в его сенях, и не успокоился бы на мысли, что «его час не настал». У него была та беспокойная неугомонность, которая не может выносить диссонанса с окру­жающим и должна или сломить его, или сломиться. Это — то брожение, в силу которого невозможен застой в истории и не­возможна плесень на текущей, но замедленной волне ее»8.

    В 1863 г., в Лондоне, в типографии кн. Петра Долгорукова, были опубликованы «Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурою непропущэнные», где расшифровывался неясный намек «Воспоминаний о 1826 годе» Дениса Давыдова об аресте Грибоедова. В зарубежном издании говорилось вполне отчетливо о царском приказе арестовать Грибоедова и о том, как Ермолов предупредил Грибоедова об аресте9.

    Таким образом, тема «Грибоедов и декабристы» в эпоху ше­стидесятых годов обозначалась в литературе с довольно боль­шой отчетливостью и в разнообразном составе. Ее вызвала к жизни, в сущности говоря, революционная ситуация конца
    пятидесятых — начала шестидесятых годов. Правда, тема су­ществовала лишь в коротких высказываниях, почти афориз­мах, в маленьких цитатах, небольших документах,— но все же в ней уже бился
    исторический пульс, более всего в силу работы Герцена.

    Тенденция исторического объяснения очевидна в постановке вопроса о Грибоедове Д. И. Писаревым в его работе «Пушкин и Белинский» (1865). «Грибоедов в своем анализе русской жизни дошел до той крайней границы, дальше которой поэт не может идти, не переставая быть поэтом и не превращаясь в ученого исследователя...». «Чтобы [художнику] нарисовать историче­скую картину, надо быть не только внимательным наблюдате­лем, но еще, кроме того, замечательным мыслителем; надо из окружающей вас пестроты лиц, мыслей,, слов, радостей, огор­чений, глупостей и подлостей выбрать именно то, что сосредото­чивает в себе весь смысл данной эпохи, что накладывает свою печать на всю массу второстепенных явлений, что втискивает в свои рамки и видоизменяет своим влиянием все остальные от­расли частной и общественной жизни. Такую громадную задачу выполнил для России 1820-х годов Грибоедов». Эта плодотвор­ная и глубокая постановка вопроса была как бы заявкой на ученое исследование, но его в те годы, конечно, не мог бы вы­полнить ни Писарев и никто другой,— помешали бы и цензур­ные условия, и невозможность проникнуть в архивы 10.

    Однако 1868 г. приносит оригинальную, хотя чрезвычайно небольшую по объему, попытку именно исторического освеще­ния интересующей нас темы. Она принадлежит упоминавшемуся выше профессору А. Галахову.

    В «Истории русской словесности» Галахов, указав на то, что задачей Грибоедова в «Горе от ума» было «выставить противо­положности двух последовательных времен», задает вопрос о том, каким образом «выработалась личность Чацкого». Далее следует обширный исторический экскурс, со ссылками на перво­источники. Галахов следит за развитием идеи освобождения крестьян в эпоху Александра I, характеризует историю пре­образовательных планов царя, переходит далее к войне 1812 г. и заграничным походам, замечая: «Отсюда вынесли они (по контексту —«образованные русские люди» и «особенно литера­торы», читай: «декабристы».— Ж. Н.) понятие о новых учрежде­ниях». У этих вернувшихся из-за границы образованных людей «политика заняла первое место в их беседах». Далее Галахов констатирует развитие либерального духа: ^Направление, сло­жившееся под союзным действием указанных влияний, получило название либерального, а лица, его усвоившие, отличались именем либералов или, по-тогдашнему, либералистов. В образе мыслей этих лиц, иначе в либеральных идеях, выражался дух
    времени». Вместо слова «декабристы» Галахов употребляет вы­ражение «этот небольшой общественнглй круг» и, связывая с ним Чацкого, не скрывает своего положительного отношения к декабристам и к их представителю в комедии п.

    Постановка вопроса у Галахова интересна не относительной смелостью, тут он не идет особенно далеко: трактовка истоков самого декабризма у него чисто либеральная, аналогичная позд­нейшей трактовке А. Н. Пыпина; генезис декабризма он видит в реформаторских увлечениях правительства Александра I. Но самая постановка вопроса об анализе типа литературного героя делается исторической.

    Историю нашей темы для шестидесятых годов можно закон­чить упоминанием о документальной, публикации: письмо Гри­боедова к А. А. Жандру и В. С. Миклашевич с двойной датой

    17    сентября — 3 декабря 1828 г., ранее опубликованное в вы­держках Булгариным (1830), появилось в 1868 г. в печати пол­ностью; Грибоедов писал тут о сосланном декабристе А. Одоев­ском и о своем страстном желании добиться помощи фельдмар­шала И. Ф. Паскевича для облегчения участи сосланного декабриста 12.

    5

    В ноябре 1871 г. «Горе от ума» шло в бенефис артиста Мо­нахова. Откликом на это представление явилась знаменитая статья И. А. Гончарова «Мильон терзаний» в мартовской книжке «Вестника Европы» за 1872 г., скромно и осторожно подписан­ная инициалами «И. Г.» (в оглавлении — «И. А. Г.»). Тут нигде не употребляется термин «декабристы»,— цензура хотя и действовала уже по новым правилам, но вынуждала к осто­рожности. Гончаров по природе своей был очень осторожен, да к тому же сам имел к этому времени опыт цензора. Изучение «Горя от ума» именно как комедии, уяснение ее условного сце­нического движения полностью «реабилитировало» драматур­гическую сторону пьесы, которую враги уже давно упрекали в отсутствии сценического действия. Раскрытие этой стороны было первой темой Гончарова. Поскольку основная интрига пьесы развивается между Чацким и Софьей, Гончаров далее переходил к характеристике Софьи, реабилитировал героиню, а затем сосредоточил изложение на характеристике главного героя — Чацкого. Тут он впервые в литературе отчетливо, убе­дительно и талантливо развил тему о Чацком-новаторе. Тему эту невозможно было раскрыть без исторического подхода, и Гончаров глубоко проникнут именно исторической идеей: «Критика много погрешила тем, что в суде своем над знамени­тыми покойниками сходила с исторической точки, забегала
    вперед и поражала их современным оружием». Картина, нари­сованная Грибоедовым, «без сомнения громадна... В группе двадцати лиц отразилась, как луч света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок,
    тогдашний ее дух, исторический момент и нравы». Чацкий «начинает новый век», Чацкий «не­избежен при каждой смене одного века другим». Не называя декабристов, Гончаров далее сопоставляет Чацкого, как нова­тора, с Герценом и с Белинским, и любой хоть несколько под­готовленный читатель мог легко сам восстановить опущенный этап предшествующего общественного движения и досказать неназванные имена. Сразу становилось понятно, что проник­новенный автор разбора великой пьесы очень хорошо знает цену и той группы людей, и тех событий, которых он не захотел назвать прямо. Как опытный цензор, Гончаров хорошо знал приемы подцензурной речи и дал прозрачную характеристику того последующего процесса, в начале которого стоял Чацкий. «На чьей стороне победа?»— спрашивал Гончаров: «Комедия дает Чацкому только „хмильон терзаний" и оставляет, повидимому, в том же положении Фамусова и его братию, в каком они были, ничего не говоря о последствиях борьбы. Теперь нам известны эти последствия. Они обнаружились с появлением комедии еще в рукописи в свет и, как эпидемия, охватили всю Россию». Какие же последствия имеет в виду Гончаров, о какой эпиде­мии он говорит? Имена Герцена и Белинского — Чацких бо­лее позднего времени — говорят за себя. Гончаров явно гово­рит о декабристах, о революционном общественном движении двадцатых годов: «Нужен был только взрыв, бой, и он завязал­ся, упорный и горячий,— в один день, в одном доме, но послед­ствия его, как мы выше сказали, отразились на всей Москве и России». Какой же это бой, завязавшись сначала в мирном фамусовском доме, вышел потом на столичный и даже общерус­ский простор, да еще вспыхнул в то время, когда комедия только что появилась и ходила «еще в рукописи»? Догадаться нетрудно. «Провозвестники новой эры или фанатики, или просто вестов­щики — все эти передовые курьеры неизвестного будущего являются — и по естественному ходу общественного развития должны являться, но их роли и физиономии до бесконечности разнообразны.. .»13

    Читатель той поры уже мог, после знакомства с этой стать­ей, раскрыть и монографию, характеризовавшую именно опу­щенный Гончаровым этап «естественного хода общественного развития»: за год перед этим в свет вышло первое издание книги А. Н. Пыпина «Общественное движение в России при Александ­ре I». Это была, в сущности, первая монография, посвященная декабристам, и имя Грибоедова упоминалось в ней несколько раз,— и как члена хмасонской ложи, куда входили Пестель и
    другие декабристы, и как сотрудника декабристского журнала «Полярная звезда». Тут говорилось и о «Горе от ума», как о произведении «потаенной литературы», и об общественно- политическом значении комедии, и о дружбе писателя с А. Одоев­ским. «За либералов отвечал Грибоедов, нарисовав, с одной сто­роны, Чацкого, и с другой — Фамусова с его приятелем пол­ковником Скалозубом»,— писал А. Н. Пыпин. В свете таких пособий, возбуждавших большой интерес и по теме своей, и как литературная новинка, у читателя не могло оставаться со­мнений: Гончаров
    подразумевал тему о Грибоедове и декабристах, когда сплел столь понятную сетьнамекови сопоставлений в своем знаменитом этюде: он просто не захотел говорить о ней в силу цензурных условий.

    Шестидесятые годы подготовили теме дорогу, провели ее через запретный порог в область печатного слова, поставили ее перед научным сознанием. Она перестала быть внелитератур- ной, скрываемой темой. Замечательно, что в работе по введению темы в литературный оборот приняли участие самые разно­образные общественные течения: тут — пусть даже самым косвен­ным образом — замешан и старый историк М. П. Погодин,— это он сохранил в своем архиве письмо Грибоедова к Одоевскому и дал возможность опубликовать его,— и глава молодой редак­ции «Москвитянина» Аполлон Григорьев вместе со страстным поклонником А. Н. Островского юным М. И. Семевским, и мир­ный западник А. Галахов, и революционер А. И. Герцен,— да еще в самый революционный период своей деятельности. Каждый из них давал пониманию темы «Грибоедов и декаб­ристы» свое индивидуальное толкование, но замечательно то, что нужду в этой теме ощутили все, лишь только захотели поглубже вникнуть и в биографию писателя, и в смысл его произведения.

    В следующем же году после публикации работы И. А. Гон­чарова тема «Грибоедов и декабристы» была подновлена вос­поминаниями И. П. Липранди («Замечания на „Воспоминания" Ф. Ф. Вигеля»), опубликованными Обществом истории и древ­ностей российских (1873). В том же году своеобразная работа М. В. Авдеева «Наше общество в героях и героинях литературы за пятьдесят лет», посвящая целую главу Чацкому, называла его «первым пропагандистом» (вспомним, какое значение вкла­дывалось в это понятие народническим движением семидесятых годов) и довольно прозрачно намекала на возможную связь Чацкого с тайным обществом: «Вы не отчаиваетесь за него... вы предчувствуете, что если он и не найдет местечка, „где оскорб- леннохму есть сердцу (sic!) уголок", то будет искать его не в люб­ви только какой-нибудь новой Софьи Павловны, а в чем-нибудь поглубже: что он может быть будет членом общества всемирного

    2         Подпись: 17В 1874 г. в «Русской старине» появилась работа Т. А. Сос- новского «Александр Сергеевич Грибоедов». Гвоздем статьи была публикация неизвестных ранее булгаринских материалов, но именно они и ставили интересующий нас вопрос: в статье Сосновского публиковались записочки Грибоедова к Булга­рину из-под ареста, где были сведения о ходе следствия, сообще­ния о времяпрепровождении под арестом и о надеждах на скорое освобождение, намеки на принимаемые меры. В работе Соснов­ского любопытно наличие известной систематизации сведений о взаимоотношениях Грибоедова и декабристов. Он не забывает упомянуть и о членах ранних декабристских организаций, в кругу которых вращался Грибоедов в первый петербургский период, указывает на знакомство Грибоедова с Кюхельбекером, уделяет немало внимания близости Грибоедова с Одоевским. Сосновский прямо говорит о событиях 14 декабря как о причине ареста Грибоедова, упоминает и о сожжении бумаг перед арестом. Но сведения эти были вкраплены то там, то тут, и исследовательских задач перед автором не стояло 15.

    В том же 1874 г. вышла другая общая работа о Грибоедове, которой, как и этюду Гончарова, суждено было оказать немалое влияние на последующую литературу. «Русский архив» опуб­ликовал «Очерк первоначальной истории „Горя от ума“» Алексея Веселовского (не смешивать с Александром Веселовским). Работа эта расширяла и круг использованных первоисточников: в числе последних находились неопубликованные бумаги род­ственника Грибоедова, Д. А. Смирнова, которые позже были переданы вдовой собирателя Обществу любителей российской словесности и затем кем-то похищены (они так и не дошли до нас). Статья А. Веселовского замечательна глубокой и плодо­творной постановкой вопроса и отмечена продуманным исто­ризмом. «Мы здесь стоим на почве исторической и должны вникнуть во внутреннее значение Чацкого, этого лучшего выра­зителя надежд и стремлений либерализма двадцатых годов». Автор прямо говорит о возникновении Союза Благоденствия, высказывает, хотя и не вполне ясно, мысль, что Грибоедов мог быть причастен к тайной организации. Работа Веселовского не носила чисто научного характера и не опиралась на раз­работанный аппарат доказательств,— она написана в несколько интуитивном плане, подчас даже импрессионистична, в ней немало отдельных фактических ошибок («менторство» Одоев­ского над Грибоедовым, престарелый возраст воспитателя Грибоедова Иона, неправильная и бездоказательная датировка
    пьесы «Студент», наброска «1812 год» и многое другое). Однако интересен трезвый научный реализм концепции. Правда, как и во всех предыдущих случаях, это была отнюдь не специальная исследовательская работа на интересующую нас тему,— это были только общие высказывания, рассыпанные в биографиче­ском материале 16.

    В семидесятых годах М. Е. Салтыков-Щедрин опубликовал «В среде умеренности и аккуратности», где вывел в числе дей­ствующих лиц грибоедовские персонажи — Чацкого, Молча­лива, Софью Павловну и др. Общая трактовка образа осталась по-салтыковски сатирической, но Салтыкову все же пришлось провести — теперь уже «своего» — героя через какую-то «исто­рию», в результате которой Чацкий полтора года сидел в тюрьме («В узах года с полтора высидел»). И позже «старинное москов­ское вольнодумство в нем отрыгалось».

    Внутренняя художественная сила грибоедовского образа, его внутренние потенции были таковы, что, развив биографию Чацкого чуть ли не до 70-летнего возраста, Салтыков все же не смог закончить его жизнь иначе, как тем же уходом туда, «где оскорбленному есть чувству уголок». Чацкий все-таки до конца не смог покориться правительственному режиму. Желчно поданная мысль о безвыходности борьбы Чацкого характерна для автора нового образа. Непрактичность Чацкого, его не­умение бороться и неприспособленность к жизни сказываются и в конечном событии: Чацкий умер, и, умирая, все твердил, как подлинный «филантроп»:

    Будь, человек, благороден!

    Будь сострадателен, добр!17

    1870-е гг. были временем значительного оживления инте­реса к декабристам и отмечены рядом посвященных им публи­каций (так, в 1871—1872 гг. появляются и «Русские женщины» Некрасова); это содействовало и интересу к теме о Грибоедове и декабристах. В 1874 г. было опубликовано в «Русской стари­не» письмо Грибоедова к В. Кюхельбекеру; в 1875 г. в публика­ции Ю. В. Косовой и М. В. Кюхельбекер в том же журнале приводились новые документы: тут были и прямые упоминания о восстании 14 декабря, и письмо к Кюхельбекеру друга Гри­боедова Бегичева, относящееся к времени до восстания. Начал выходить «Дневник Кюхельбекера» (публикация длилась с 1875 по 1891 г.), где было немало упоминаний о Грибоедове. В том же 1875 г. были опубликованы в «Русском архиве» воспо­минания Н. В. Шимановского об аресте Грибоедова 18.

    Публикации 1870-х гг. закончились вышедшей в 1879 г. по- Пулярной статьей О. Ф. Миллера «А. С. Грибоедов. Жизнь и
    переписка» (в «Неделе»), которая также не обошла моментов связи писателя с декабристами, а опубликованные в том же году в «Древней и Новой России» «Воспоминания о Грибоедове» декабриста Д. И. Завалишина ввели в оборот драгоценные свидетельства о политических настроениях писателя и исполь­зовании декабристами «Горя от ума» для целей своей агитации19.

    Итак, 1870-е годы популяризировали тему «Грибоедов и де­кабристы». Но в научном отношении она оставалась совершенно не разработанной и не обособилась в качестве вопроса специаль­ного исследования. Она жила в отдельных фразах, редко — в отдельных абзацах популярных работ,— и только.

    6

    Кончился разночинский период революционного движения, ушли в прошлое две русские революционные ситуации, так и не перешедшие в революцию (1859—1861 и 1879—1881 гг.)20. Разночинская революционность исчерпывала себя, новая — пролетарская, еще только нарождалась. Правление Александ­ра III, — эпоха контрреформ — подавило уже вызревавшую потребность в научной разработке темы. Более того, реакцию обеспокоило и то обстоятельство, что тема обжилась в популяр­ной литературе, что Чацкого как-то привыкли связывать с раз­громленным царской картечью движением на Сенатской пло­щади и внутренне одобрять эту связь. Реакция занялась новым осознанием темы. Начало этому положила публикация в 1883 г. заметок из записной книжки Ф. М. Достоевского. Рассужде­ния о Чацком находились в конце публикации. Развив страст­ное опровержение тезиса о том, что поступать по убеждению — нравственно, записав мысль о Великом инквизиторе и Кара­мазовых, Достоевский переходил к Грибоедову и Чацкому. Он признавал, что комедия Грибоедова гениальна, «но сбивчива»,— добавлял он,— и громил идеологию комедии со страстной пря­мотой. Он ничего не фальсифицировал, не затушевывал фактов, более того, для него была несомненной связь пьесы с револю­ционным движением ее времени, и даже прямой тезис, что Чац­кий — декабрист, принимался им. Но вот это-то и подлежало осуждению! Чацкий — московский барин и далек от народа, он якобы в недавнем прошлом раболепствовал перед Европой. Если Салтыков попросту препроводил Чацкого в тюрьму, то Достоевский дорисовал его жизнь иначе — Чацкий бежит за границу:

    «Пойду искать по свету... Т. е. где? Ведь у него только и свету, что в его окошке, у Московских хорошего круга, не к народу же он пойдет. А так как Московские его отвергли, то,
    значит, „свет" означает Европу. За границу хочет бежать». «Если у него был
    свет не в московском только окошке, не вопил бы он, не кричал бы он так на бале, как будто лишился всего, что имел, последнего достояния. Он имел бы надежду и был бы воздержнее и рассудительнее». «Чацкий — декабрист. Вся идея его — в отрицании прежнего, недавнего, наивного поклонниче­ства! Европы все нюхнули, и новые манеры понравились. Имен­но только манеры, потому что сущность поклонничества и рабо­лепия и в Европе та же»21.

    Через семь лет были впервые опубликованы подготовитель­ные материалы к роману Достоевского «Бесы», в которых чита­тели могли прочесть еще более гневные филиппики против Чац­кого, произносимые Шатовым. «Он был барин и помещик, и для него, кроме своего кружка, ничего не существовало. Вот он и приходит в такое отчаяние от московской жизни высшего круга, точно кроме этой жизни в России и нет ничего. Народ . русский он проглядел, как и все наши передовые люди, и тем более проглядел, чем больше он передовой»22.

    Но, разумеется, страстная прямота Достоевского никак не устраивала реакцию. Перед нею уже вставали сложные задачи: поставить плотины против пролетарского движения, приостано­вить росший поток демократических радикальных настроений. Прямое утверждение «Чацкий — декабрист», хотя бы и сопро­вожденное любыми проклятиями, могло лишь способствовать росту симпатий к герою Грибоедова.

    Новое реакционное понимание героя было разработано А. С. Сувориным. Чацкого надо было подать как «нашего» для реакционеров, сделать его «своим», и, не отказываясь от такого богатства, как «Горе от ума», сделать последнее орудием своей пропаганды. Эту задачу «выполнил» в 1886 г. Суворин в статье «„Горе от ума" и его критики», предпосланной суворинскому из­данию комедии. Полная восторженных восхвалений Чацкого и вообще «Горя от ума», статья Суворина была резко заострена против отзыва о комедии В. Г. Белинского в 1840 г. В запоз­далую полемику с Белинским Суворин вкладывал основную, центральную идею — вот, мол, революционер Белинский отверг великое произведение, а мы, сторонники противоположного ла­геря, с восторгом принимаем его. В полемике против Чацкого «совсем не критико-литературные цели руководили Белинским, а цели политической пропаганды против слишком русских идей». В этом — существо дела. Однако вся «постановка вопроса» была основана на прямой фальсификации фактов: Белинский в 1840 г. был в периоде своего «примирения с действительностью» и на революционных позициях не стоял. Когда туман рассеялся и Белинский «прозрел», он занял иную позицию в отношении к комедии и выявил ее высокое значение 23.

    Суворин поставил своей целью разъединить Чацкого и «либералов», «людей двадцатых годов». Чацкий — вовсе не декабрист, он, наоборот, антагонист дзкабристов, он «истинно русский человек», предшественник славянофилов. Своим моно­логом о французике из Бордо Чацкий «бпл чистый либерализм и бил беспощадно, бил со сцены, прямо перед толпой». По мне­нию Суворина, не Чацкий объявил войну старому обществу, а оно первое напало на него,— он только защищался. Суворин постоянно оперирует термином «декабристы» («Ведь действие комедии происходит во время декабристов... о перевороте шеп­тались взаперти»). Суворин вступает в резкую полемику с работой Алексея Веселовского, упрекая последнего в «партий­ности». Чацкий отнюдь не либерал,— доводов за это у Суворина в общем три: 1) защита Чацким старой русской одежды и выход­ка против европейского платья; 2) насмешки Чацкого над «секретнейшим союзом» Загорецкого и реплика против тайного общества; 3) отрицание Белинским революционности Чацкого. Подкрасив Чацкого под человека своего лагеря, Суворин востор­женно превозносил его и клялся его именем24.

    Исходная «ошибка» Суворина была немедленно разоблачена А. Н. Пыпиным 25. В том же 1886 г. в майской книжке «Вестни­ка Европы» Пыпин опубликовал статью «Поход против Белин­ского, предпринятый под флагом „Горя от умаа». Через четыре года Пыпин возобновил полемику в статье «Исторические замет­ки о Грибоедове» («Вестник Европы», 1890, I), а позже поле­мику с Сувориным поддержал и редактор Собрания сочинений Белинского С. А. Венгеров. Центром полемики был, однако, не Грибоедов, а Белинский. Что же касается именно Грибоедова и его связи с тайным обществом, то Пыпин, хорошо знавший фактическую сторону вопроса, совершенно правильно указывал на то, что защита всего русского, национального,— вплоть до увлечения славянской стариной, вплоть до симпатий к вели­кому Новгороду и проч.,— все это было характерно именно для декабристов.

    Несмотря на авторитетное выступление Пыпина, ложное мнение Суворина получило широкое и шумное признание в ре­акционных кругах. Профессора попросту игнорировали, а статью Суворина реакционная пресса превознесла как «талант­ливую», «оригинальную», «свежую», поставила рядом с «Мильо- ном терзаний» Гончарова.

    Конечно, в этой шумной обстановке спокойное научное ис­следование темы было совершенно исключено, но публикация документов продолжалась: в 1886 г. появились «Записки о моей жизни» Н. Греча (кстати говоря, в издании того же Сувори­на); они включали обстоятельный рассказ о прямом участии Кюхельбекера в восстании 14 декабря. Напомнил об отношении
    декабристов к «Горю от ума» и декабрист А. С. Гангеблов в своих воспоминаниях (1886). Кратко упомянул о близости Грибоедова с декабристами и об его аресте С. В. Максимов, передавший в своем «Печорском князе» разговор о Грибоедове с князем Е. О. Палавандовым. К этим материалам примыкали воспоминания Е. Соковниной о Д. Н. Бегичеве, напечатанные в «Историческом вестнике» за 1889 г., и письма Грибоедова к А. Бестужеву и В. Кюхельбекеру, опубликованные в том же году в «Русской старине». В 1891 г. было опубликовано письмо Грибоедова к декабристу В. Д. Вальховскому.

    В 1894 г. появилось чрезвычайно важное для темы письмо Грибоедова к И. Ф. Паскевичу с его мольбой о заступничестве за декабриста Одоевского; в 1899 г. в статье Н. Ш. о Туманском и Мицкевиче было опубликовано в «Киевской старине» письмо декабриста А. Бестужева с короткой, но выразительной характе­ристикой Грибоедова; в 1901 г. в «Русском архиве» появилось письмо Кюхельбекера и стихи его с упоминанием о Грибоедове; в 1904 г. появились «Записки» декабриста Д. И. Завалишина, кое в чем дополнившие прежние воспомпнания о Грибоедове. Несколько забегая вперед, нарушим тут хронологическую после­довательность изложения, чтобы закончить вопрос о публикации источников. В 1909 г. Н. В. Шаломытов опубликовал в «Исто­рическом вестнике» неизданные материалы Д. А. Смирнова к биографии А. С. Грибоедова, содержавшие столь ценные дан­ные для нашей темы, как разговор Смирнова с А. А. Жандром об отношении Грибоедова к тайному обществу26. В 1911 г. было почти полностью опубликовано Н. К. Пиксановым уже упомянутое письмо Грибоедова к А. Добринскому (в целом оно появилось позже в III томе академического Полного собрания сочинений Грибоедова)27. В 1917 г. впервые появилось в печати интересное письмо Грибоедова к Всеволожскому и Толстому, где были упоминания имен декабристов. Чрезвычайно ценные, хотя и крайне редкие упоминания о Грибоедове были разбро­саны в следственных делах, опубликованных в большом издании Центрархива «Восстание декабристов». В 1931 г. был опубли­кован новый материал в «Воспоминаниях» Бестужевых. Но далее публикация новых источников для нашей темы стала уже замирать. После революции имел место ряд ценных докумен­тальных публикаций об А. С. Грибоедове Е. Некрасовой, О. И. Поповой, но они касались главным образом вопросов его дипломатической деятельности и обстоятельств его гибели,— Для темы «Грибоедов и декабристы» они, в сущности, давали немного28. Опубликованные в 1925 г. Н. К. Пиксановым вы­держки из воспоминаний В. Н. Григорьева ничего не давали для изучения темы, содержа лишь самое беглое упоминание об аресте писателя 29.


    Оживление революционного движения в девяностые годы и усилившаяся в этой связи борьба общественных течений сказа­лись на освещении в литературе интересующей нас темы. Осо­бенно любопытные метаморфозы переживает она на рубеже XX в. и в эпоху приближения новой революционной ситуации, перешедшей в революцию в 1905 г. Отмечавшийся в 1895 г. столетний юбилей со дня рождения Грибоедова был поводом для особенно обильного появления грибоедовской литературы.

    Достоевский не пришелся ко двору реакции, с Сувориным как-никак произошел литературный скандал; любопытно про­следить за тем, как усердно обрабатывает реакционная мысль — теперь уже на несколько новый манер — тему о Грибоедове и декабристах. Прежде всего она прибегает к эклектике: кое-что можно взять и от Достоевского, и от Суворина, особенно глав­ную идею последнего — полное противопоставление Грибоедова декабристскому лагерю. Но «отдавать» Чацкого революцион­ному лагерю, как это неосмотрительно сделал Достоевский, никак нельзя,— Чацкого и вообще «Горе от ума» надо сохра­нить в своем арсенале. В эклектической работе В. Ф. Боцянов- ского «Александр Сергеевич Грибоедов», написанной по случаю 100-летнего юбилея со дня рождения писателя и опубликован­ной в «Ежегоднике императорских театров» за сезон 1893/94 г., выставлен некий общий тезис: «гуманные воззрения и образован­ность сближали Грибоедова с кружком декабристов». Но далее вступает в силу суворинская тенденция, и в полном противо­речии с только что высказанным тезисом Боцяновский пишет: «В общем, однако, Грибоедов был в далеко не близких отноше­ниях с кружком декабристов», и даже утверждает: «Очевидно, сам Грибоедов мало знал этот кружок». Вместе с этим восхва­ляется «талантливый» и подробный разбор комедии, сделанный

    А.   Сувориным. С. А. Андреевский в статье «К столетию Гри­боедова», помещенной в «Новом времени» (1895), уже не нуждает­ся в теме «Грибоедов и декабристы»,— он удовлетворяется общим выражением, что Чацкий — «русский прогрессист», он даже «нам еще не по плечу», но вместе с тем, в тон Досто­евскому, упрекает Чацкого в «аристократизме» и «дэндизме». «Этюд» Суворина, конечно, превознесен как «самостоятельный и ценный», причем сделан головокружительный вывод: «после этого труда статью Белинского можно признать несуществую­щею». Но в общей постановке вопроса Андреевский усердно отводит центр тяжести ко взятой вне истории «общечеловече­ской» проблеме. Перечислив в конце статьи имена Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, он глубокомысленно спрашивает: «Были ли эти великие люди не удовлетворены нашею жизнью или


    жизнью вообще кто скажет?» Этим «аккордом» и заканчи­вается статья J0.

    Тенденцию внеисторического толкования «Горя от ума» гораздо более последовательно и отчетливо в том же юбилей­ном 1895 г. развил М. О. Меньшиков в статье «Оскорбленный гений». Именно Меньшикова можно считать «основоположником» внеисторического толкования, при котором столь «просто» от­бросить все вопросы о связи комедии с общественным движе­нием ее времени. Более всего он, а не Суворин и Достоевский, создал ту реакционную концепцию понимания «Горя от ума», которая показалась реакции самой удобной и прочной. Мимо­ходом даже упомянуто о декабристах, с легкой улыбкой снисходи­тельного сожаления: да, да, «во время Чацкого» «погибали благороднейшие мечтатели», «опасные», как это оказалось, «только для самих себя». Николай I думал несколько иначе

    об  «опасности» мечтателей 14 декабря, но Меньшиков на это не обратил внимания. Чацкий и Грибоедов резко оторваны от тайных обществ, по мнению Меньшикова; доказательство этого — тип Репетилова. Вместе с этим снимается противо­положность двух лагерей комедии. В самом деле, так ли уж плох Фамусов? Захлебываясь от похвал Грибоедову, Меньшиков определяет далее, что «Горе от ума» направлено на самое боль­шое зло русской жизни, обличает самый великий ее «грех»— пренебрежение к нравственному идеалу 31.

    С похвалой отзывается о статье Суворина и «исполняющий должность ординарного профессора» А. И. Смирнов в своей вялой и скучной работе «Александр Сергеевич Грибоедов, его жизненная борьба и судьба комедии его „Горе от ума“ (1895). Работа явно отстала от литературы вопроса: в освещении перво­го петербургского периода в жизни Грибоедова, несмотря на ра­боты А. Н. Пыпина и А. Н. Веселовского, о декабристах пе говорится ни слова. Встречи писателя с декабристами в 1824— 1825 гг. тоже опущены. О декабристах А. И. Смирнов заговорил лишь в связи с арестом Грибоедова 32.

    На рубеже XIX—XX вв. появилось небольшое литератур­ное произведеньице, которое не только стремилось оторвать Грибоедова вместе с Чацким от передового общественного дви­жения того времени (это было бы не ново), а обрисовать Гри­боедова как врага декабристов, как возможного члена следствен­ной комиссии над первыми русскими революционерами. В. В. Ро­занов, незадолго до этого торжественно отказавшийся от «наследства 60—70-х годов», написал статейку о Грибоедове. За­метим, что «попытки сблизить Грибоедова с декабристами» как раз и входили в состав того самого «наследства 60—70-х годов», от которого в 1891 г. отказался В. Розанов. Никаких двух ла­герей, никакого столкновения в пьесе вообще нет,— Чацкий и

    Фамусов по пустячкам разошлись: «Все великое „горе“ Чацкого и автора есть, в сущности, самый счастливый вид горя, ибо оно происходит единственно от расхождения во вкусе и требо­вании — меблировать ли дом в стиле рококо, Louis XVI или Empire». «Ошибочный тип Скалозуба» и разночинец Молчалин не представляют собой противоположного лагеря. Именно

    В.    Розанов первый высказал мнение о том, что Молчалин будто бы разночинец, оскорбленный аристократом Чацким: «Чувство смеха над Сперанским в петербургском обществе сливается с чувством смеха Грибоедова над Молчалиным». Самое жизнен­ное действие в пьесе — это, оказывается, менуэт, который тан­цуют на балу. Будь Грибоедов на площади 14 декабря, он не смог бы оказаться на стороне декабристов, потому что у него не было «того шампанского в нервах», которое бросило их «к мо­нументу Петра 14 декабря. Он резонировал бы, присматривался бы... рисовал узоры пером для будущей комедии, не поспешив ни туда ни сюда». Нельзя не отметить, с какой цинической небрежностью к Грибоедову сделан этот фельетон: цитаты приводились приблизительно, на память, а когда память отказывала, то они беззастенчиво сочинялись 33.

    Так расправлялась реакция с зачатками передовой концеп­ции наследства шестидесятых — семидесятых годов.

    Через пять лет появилась новая концепция, стремившаяся найти среднюю линию между розановской реакцией и «обще­человеческими» возможностями. С новым взглядом на Грибо­едова и Чацкого в 1904 г. выступил В. В. Каллаш. В преддверии революции 1905 г. автор утверждал, что «Горе от ума» и теперь «является такой же сумрачной загадкой, как и для современни­ков». Каллаша не удовлетворяли уже ни Гончаров, ни Суворин, и он ставил своею целью «пересмотр вопроса». Он правильно подметил в суворинской концепции «специфический нововремеи- ский запах», но сам занялся новой формой снижения Грибоедо­ва и его героя: «Чацкий менее радикален, чем декабристы». Чацкий — «прототип „лишних людей"». Опираясь на слова са­мого Грибоедова: «Сто человек прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России», указывая на образ Репети- лова и письмо к Одоевскому, Каллаш пользуется этими тремя доводами для доказательства тезиса о несогласии Грибоедова с декабристами 34.

    8

    Так обстояло дело в 1890-х гг. и накануне 1905 г. Но в это же время, противоборствуя реакционной тенденции, действо­вали и противостоящие реакции направления.

    В этом отношении надо отметить написанную под большим влиянием концепции Ал. Веселовского популярную, по серьез­ную книжку А. М. Скабичевского «А. С. Грибоедов, его жизнь и литературная деятельность» (СПб., 1893) и своеобразную, написанную в беллетризированной манере статью проф. И. И. Иванова «Годовщина великого автора и великого произведения», помещенную в «Мире божьем» за 1894 г.; появившаяся в 1903 г. в «Вестнике воспитания» работа Д. Н. Овсянико-Куликовского о Грибоедове (часть будущей «Истории русской интеллиген­ции») также оперировала темой о декабристах и считала Чацкого «представителем положительных сторон в движении 1820 го­дов»35. Но наиболее существенным было обособление вопроса о Грибоедове и декабристах в качестве самостоятельной иссле­довательской темы.

    В конце 1890-х гг. тема впервые отпочковалась от общей био­графической литературы и предстала в виде самостоятельной проблемы. Первой работой подобного типа была небольшая исследовательская статья Е. Г. Вейденбаума «Арест Грибоедо­ва», напечатанная в газете «Кавказ» (1898). Как видим, это выделение не касалось темы «Грибоедов и декабрпсты» в целом, был выделен лишь один ее компонент, но перед нами уже серьезный разбор отдельной составной части темы на основе архивных документов. Автор кладет в основу работы неопубли­кованное «Дело об отправлении коллежского асессора Грибо­едова в С.-Петербург арестованным и об описании у него бумаг» (из архива гражданского управления Кавказа). Он отрицательно решает вопрос о причастности Грибоедова к тайным обществам, по подробно разбирает эпизод уничтожения Грибоедовым бумаг перед арестом, выясняя фактическую сторону дела и аргументи­руя свой вывод. Эта же линия самостоятельного выделения темы продолжена в работе А. В. Безродного (Н. В. Шаломытова) «В. К. Кюхельбекер и А. С. Грибоедов», вышедшей в 1902 г. в «Историческом вестнике». Тут вопрос о взаимоотношениях Грибоедова с одним из декабристов становится самостоятельной исследовательской задачей. Статья посвящена попытке В. Кю­хельбекера передать через осужденного по суду штаб-ротмистра С. С. Оболенского письмо Грибоедову. Конечно, это, как и ста­тья Вейденбаума, прежде всего — публикация нового архивного материала, но все же тема в исследовательском отношении выде­лилась, отпочковалась от общего биографического ствола, она выросла в самостоятельную, специализированную и исследован­ную на материале первоисточников тему. В 1903 г. тема развер­тывается дальше в научном отношении в работе П. Е. Щего­лева «Грибоедов в 1826 году». Тут впервые опубликован важ­нейший документ — следственное дело о Грибоедове из состава декабристского следственного фонда 36.

    Революционная ситуация, предшествовавшая 1905 г., ожи­вила интерес к теме и оказалась импульсом для творческой работы исследователя.

    Необходимо подчеркнуть, что лишь историко-прогрессивная концепция несла в себе потенцию научного исследования темы. К какому оттенку реакционного лагеря ни принадлежал бы автор, отрывавший Грибоедова от декабристов, самое существо реакционной концепции было враждебно исследовательской постановке вопроса. Поэтому среди сторонников антиисториче­ской реакционной концепции не возникало и не могло возник­нуть исследовательского замысла.

    В 1905 г. П. Е. Щеголев издал свою работу вновь, в исправ­ленном и дополненном виде, приложив к ней факсимильное из­дание подлинного дела и назвав ее обобщенно: «Грибоедов и декабристы». В центре работы стоит самая публикация источ­ника, с сопровождающим текстом — история привлечения Гри­боедова к следствию, допросов п исхода его дела.

    Работа написана увлекательно и талантливо, в свойственной Щеголеву манере точного и живого рассказа, выдержанного в строгой хронологической последовательности. Заглавие шире содержания работы: в целом проблемой о Грибоедове и 7декаб- ристах Щеголев не занят. Интересные общие формулировки, которыми он заканчивает свою работу, не являются органиче­скими выводами из его изложения, а лишь общими соображе­ниями, не подкрепленными специальной научной аргументацией. Но тем не менее работа Щеголева — крупная веха на пути ис­следования научно обособившейся темы. С момента появления этого исследования все позднейшие работы о Грибоедове в вопросе об аресте писателя и его привлечения к следствию использовали данные Щеголева.

    Собственно научная, исследовательская линия историогра­фии изучаемого нами вопроса получила дальнейшее развитие в ценной работе Н. К. Пиксанова «Грибоедов и Бестужев», опубликованной в 1906 г. в «Известиях Академии Наук». Писалась работа еще в 1905 г., и надо думать, что общественные импульсы стимулировали разработку темы. Представляется ценным детальное сопоставление воззрений Грибоедова и Бесту­жева и установление многочисленных точек совпадения или близости. Во время написания этой работы еще не были пол­ностью опубликованы многие важные материалы о Бестужеве; вопрос о декабристах в целом был почти не исследован,— капитальная работа В. И. Семевского еще не выходила. «Пока­зания Бестужева приходилось вылавливать из скупых цитат в мозаических статьях акад. Дубровина в „Русской старине" 1903 года»,— писал позже Н. К. Пиксанов. Несмотря на эти трудности, автор привел свое исследование к удачному оконча-
    нпю. Надо отметить, что в научную историографию темы «Гри­боедов и декабристы» оно вносит существенно новую и ценную черту: предшествующие работы по этой линии — Вейденбаума, Шаломытова и даже Щеголева — все же в центре своего вни­мания держали какой-то новый публикуемый документ и распо­лагали свой текст около него, занимаясь более всего его расши­ренным комментарием. В отличие от этого типа научных работ, исследование Пиксанова не сосредоточено на публикации како­го-либо текста: перед ним стояла исследовательская задача в ее более высоком и самостоятельном виде,— автор привлекает для ее разрешения довольно большой и разнообразный круг документальных материалов.

    Через три года — в 1908 г.— вышла новая работа Н. К. Пик­санова «Александр Сергеевич Грибоедов», вошедшая в пяти­томное издание «История русской литературы XIX века» под редакцией Д. Н. Овсянико-Куликовского. Хотя эта работа и посвящена характеристике жизни и творчества писателя в це­лом, но в ней уделено много внимания разбору проблемы «Гри­боедов и декабристы». Эта работа явилась ценной сводкой того, что было сделано по вопросу о декабристах и Грибоедове в предшествующей литературе. Н. К. Пиксанов дал характери­стику первого петербургского периода жизни Грибоедова, учел его знакомство с декабристами, говорил и о встречах 1823—

    1825  гг., об аресте, ходе следствия, об освобождении Грибоедова и его позднейших связях с декабристами. Охарактеризовано и мировоззрение Грибоедова в сопоставлении с основными уста­новками декабризма, и, хотя в начале статьи автор пессимисти­чески утверждает, что политические взгляды Грибоедова — «биографическая загадка», в другом месте статьи он приходит к выводу, что Грибоедов «примыкал к радикальной программе александровского времени». Отмечая скептицизм Грибоедова, автор указывал на то, что он не был «энтузиастом» движения, однако и не выпадал в силу этого из общего его течения. «На­ционализм» Грибоедова также совершенно правильно ставился в связь с декабристской программой. Правда, Репетилов сму­щал автора и был использован для доказательств «скептицизма» Грибоедова. Но общий вывод звучал в полном соответствии с передовой исторической традицией, идущей от «наследства» шестидесятых годов: «Тысячи нитей связывают Грибоедова с этим движением. И только благодаря такому единению поэта с жизнью могло быть создано „Горе от ума"» 37.

    Наконец, в 1911 г. в газете «Русские ведомости» появилась статья Н. К. Пиксанова «К характеристике Грибоедова. Поэт и ссыльные декабристы». Примечание указывало, что перед чи­тателем — эпизод из монографии «А. С. Грибоедов. Жизнь и творчество» (подобной работы позже опубликовано не было).

    Статья на основании документальных материалов характери­зовала отношение Грибоедова к ссыльным декабристам и его смелые хлопоты по облегчению их участи,— речь шла о трех знакомых Грибоедова: А. А. Добринском, А. И. Одоевском и А. А. Бестужеве, причем отношение к первому из перечислен­ных декабристов обрисовывалось на основе нового архивного материала — письма к нему А. С. Грибоедова, ранее неизвест­ного. Статья, научная ценность которой несомненна, открыва­лась пушкинским эпиграфом из «Ариона»: «Погиб и кормщик и пловец, лишь я, таинственный певец, на берег выброшен гро­зою...» Грибоедов рассматривался здесь как певец декабризма, а гибель декабристов — как тяжелая драма писателя. Автор отмечал, что Грибоедов «накануне декабрьской беды много и долго вращался среди членов тайного общества: в Петербурге в 1824—1825 гг. и на юге осенью (?) 1825 года», приводил свиде­тельства декабристов Штейнгеля, Беляева, Завалишина о свя­зях писателя с декабристами. Одновременно отмечался «глубо­кий скептицизм» и «мрачное настроение», которые овладели поэтом и «помешали ему вступить в число активных членов тайных обществ»; однако это заключение пока еще вовсе не снимало и не видоизменяло отправных предпосылок, формули­рованных выше.

    На этом, в сущности, и кончается собственно научная линия историографической разработки темы. В исследовательском от­ношении, как видим, было сделано крайне мало: были доку­ментированы и получили некоторую разработку вопросы ареста и следствия (Вейденбаум, Щеголев), а также некоторые личные связи писателя с декабристами: наиболее подробно — с Бесту­жевым (Пиксанов), совсем бегло и эпизодически — с Кюхель­бекером, Одоевским, Добринским (Шаломытов, Щеголев, Пиксанов). Это было, собственно говоря, все.

    9

    Итак, научная линия историографической специальной раз­работки темы приостановилась около 1911 г., дав чрезвычайно скромные результаты. Именно около этого времени тема всту­пила в этап вульгарно-социологической трактовки.

    В августе 1913 г. в «Русских ведомостях» Н. К. Пиксанов опубликовал статью «„Горе от ума “ в парадоксах русской кри­тики». В этой статье то сближение Чацкого с «падшими бор- цами»-декабристами, которое проводил Аполлон Григорьев и которое раньше вызывало сочувственное отношение Н. К. Пик- санова, теперь уже было зачислено в серию «парадоксов». Воз­никает и ограничительная формула, которая в дальнейших ра­ботах Н. К. Пиксанова получит самое широкое развитие: Чац­
    кий протестует уже не против крепостного права, а лишь против
    «злоупотреблений крепостного права». И далее, в не­посредственном контексте с похвалой Достоевскому, Н. К. Пик- санов впервые дает ту формулу, которая на много лет определит круг его исследовательских заданий: «Горе от ума» — «барская пьеса». «Биографу Грибоедова теперь было бы нетрудно многими фактами подтвердить, что „Горе от ума“ —действительно бар­ская пьеса и по своему происхождению, и по содержанию, и по общему тону; можно было бы, как это ни странно на первый взгляд, сблизить Чацкого с Фамусовым и в дэндизме, и в со­словном пренебрежении к разночинцу (Молчалину), и в нацио­нализме... Sub speciae aeterni справедлив также упрек Чацкому, что он вопит и кричит на бале, как будто лпшился всего, что имел, последнего достояния...»38

    Итак, перед нами уже не поверхностное обвинение Чацкого в том, что у него есть крепостные крестьяне и что он уезжает из Москвы в «родовой карете». Перед нами нечто гораздо более серьезное — общая квалификация пьесы как барской и открытое сближение Чацкого с Фамусовым. Социальный смысл пьесы снят, ее внутреннее историческое движение исчезает, проблема связи с декабристами теряет значение. Или связи этой вообще, по существу, не было, и писатель был «глух» к увлечениям декаб­ристов, или,—если допустить эту связь,— то и декабристы, по образу и подобию Чацкого, очевидно, тоже оказываются дворя­нами, барами, сближающимися с Фамусовым, и в лучшем случае — противниками лишь крепостнических эксцессов и злоупотреблений, а никак не самого крепостного права.

    В 1914 г. вышла талантливая книжка М. О. Гершензона «Грибоедовская Москва». Автор кладет в основу книжки пере­писку семейства Римских-Корсаковых, главным образом письма матери семейства, Марьи Ивановны Римской-Корсаковой. Зада­ча автора — реконструировать быт грибоедовской Москвы, на основании подлинного документального материала. М. О. Гер- шензон с большим искусством воссоздает быт времени. Дом Марьи Ивановны Римской-Корсаковой — настоящий барский, дворянский дом, полная чаша. Здесь витает даже после ее смер­ти «ее беззаботный и веселый дух». Сама Марья Ивановна, как справедливо выразился П. А. Вяземский,— московская барыня «в хорошем и лучшем значении этого слова». Перед нами — симпатичная старушка Марья Ивановна, московская барыня, хозяйка, энергичная хлопотунья, преданная детям мать семей­ства, с чудесными морщинками около глаз, мастерица устра­ивать балы, маскарады, катанья на маслянице, семейные обе­ды, на которые приедут и дети, и Соня «с потрохом», и многие родные и знакомые. Такова картина, нарисованная Гершензоном. Но при чем тут Грибоедов? Разве это его точка зрения на
    старушек фамусовского лагеря? Как можно связать эту милую старушку с Хлёстовой? Грибоедов достаточно подробно выска­зался об этих старушках,— Хлёстова им охарактеризована незабываемо ярко: по Грибоедову, она принадлежит к лагерю «старух зловещих, стариков...» Это тот крепостнический лагерь, который отомстил Чацкому клеветой о безумии. При чем тут милые морщинки у глаз и катанья на маслянице? Грибоедов видел в московских старушках вовсе не это. Где тут «прошед­шего житья подлейшие черты»? Перед нами «гершензоновская», а вовсе не
    грибоедовская Москва. Она нарисована с трепетной нежностью и любованием,— Грибоедов изображал свою Москву иначе. У Гершензона и у Грибоедова диаметрально противо­положные точки зрения, с которых они смотрели на материал. В этой связи и понятно то, что декабристы, мелькающие на пастели Гершензона,— это весьма неудачные юноши, только зря огорчающие прекрасных старушек-матерей: Григорий Кор­саков, причастный к декабристам, приятель Пушкина и Вязем­ского, в картине Гершензона просто плохой сын, неудачник по службе, лентяй, источник постоянных тревог превосходной матери. Концепция Гершензона — отнюдь не вульгарно-социо­логическая, но она в известной мере готовит дорогу для после­дующего торжественного шествия вульгарного социологизма, начисто снимая проблему двух лагерей в пьесе.

    Несколько маленьких интерполяций М. О. Гершензона в тексте книги и концовка о «грешной жизни», расцветавшей пышно-махровым цветом на злачной ниве крепостного труда, ни в малейшей мере не вытекают из текста и не меняют общей концепции. Эта книжка может убедить неподготовленных читателей, что дворянская Москва — чудесна, своеобразна, очаровательна, неповторима, но она не может дать ни малейшего объяснения тому, отчего ополчается на эту Москву Чацкий 39.

    Прошло двенадцать лет. Исследовательских работ на тему «Грибоедов и декабристы» не появлялось. Прогрессивная исто­рическая традиция все не получала дальнейшего развития.

    В 1926 г. в издании «Никитинские субботники» вышла новая работа Н. К. Пиксанова «Грибоедов и старое барство». Н. К. Пик­санов полагал, что книжка Гершензона—«прекрасный бытовой материал для уразумения комедии „Горе отума“». Но семейный круг Корсаковых — это лишь городская, зимняя Москва; необходимо нарисовать Москву усадебную, летнюю. Книжка Н. К. Пиксанова продолжала линию гершензоновской концеп­ции, правда, в некотором отношении выгодею от нее отличаясь. Материал, который оказался в руках Н. К. Пиксанова, в чисто грибоедовском плане, много ценнее, нежели перепискам. И. Рим­ской-Корсаковой и ее семейных, — это рукописные воспоми­нания Вл. Ив. Лыкошина и его сестры Анастасии Ивановны

    Колечицкой, а также «выписки из бумаг, касающихся перехода архива и библиотеки смоленского имения Грибоедовых Хме- литы в распоряжение музейных учреждений государства». Лыкошины — дальние родственники и ближайшие друзья Грибоедова, товарищи его детства. Но общие выводы Н. К. Пи­ксанова и тут продолжают наметившуюся в 1913 г. линию: «„Горе от ума“ — барская пьеса, самая барственная из всех пьес русского репертуара. Мы видели, как много родственного между фамусовской Москвой и Москвой лыкошинской. Но в „Горе от ума", кроме Фамусова, есть еще Чацкий. Он вовсе не нарушает барского стиля комедии. Наоборот, ее барственный тон только усиливается тем лиризмом, каким охватывает пьесу автор и его герой. Чацкий тоже барин, только иной складки, иного уровня, иной дворянской группы». Противопоставление двух лагерей, как видим, в значительной мере затушевано. Правда, одновременно указаны декабристы, которых Грибоедов знал, «в бытовые картины смоленской старины» вдвигается образ декабриста Якушкина, названы декабристские фамилии из числа знакомых студенческих лет и говорится о нарастании разрыва с традициями, но более по существу темы не сказано ничего, и каким образом барин Чацкий вместе с барином Гри­боедовым противостоят барину Фамусову, этот вопрос совсем не раскрыт в книжке «Грибоедов и старое барство». В заглавии книжки, так сказать, два героя; второй — «старое барство»— охарактеризован наиболее подробно, указано и на то, чем по- заимствовался первый у второго: барская среда дала Грибо­едову, как утверждает Н. К. Пиксанов, его религиозность, его культуру, его консерватизм. Но в чем же именно противо­поставлен первый герои второму, этот вопрос остался нераскрытым 40.

    В 1927 г. появилось на свет самое уродливое из всех детищ вульгарно-социологического метода — статья В. Вагрисова «Со­циальный генезис образа Чацкого», опубликованртая в журнале «Родной язык в школе». Думаю, что даже самый опытный и видавший виды историк не сможет не испытать при ее чтении чистосердечного изумления. В Чацком, по Вагрисову, конечно, «выражена психология аристократа». «В данной статье я по­стараюсь проанализировать образ Чацкого как явление, об­условленное социальной психологией русской великосветской знати эпохи нарастания торгово-промышленного капитализма». О декабристах не сказано ни слова. Аристократу Чацкому противостоит более свежий и молодой лагерь бюрократии, представленный Фамусовым, Молчалиным, Скалозубом. Именьо «бюрократия, которая пришла на смену аристократии в управ­лении страной в эпоху нарастания торгово-промышлен­ного капитализма»,— главный враг и соперник аристократа

    3       Подпись: 33м. В. Нечкина

    Чацкого. Чацкий—это мы слыхали и раньше—нападает не на самый институт крепостного права, а лишь «на извращения крепостного права». Либерализм Чацкого вырос будто бы из феодальных корней. Чацкий против галломании, потому что «галломания была у бюрократии», а «Чацкому, как аристокра­ту,— все это было противно». Куда убежал Чацкий в конце пьесы? Повидимому, догадывается Вагрисов, к цыганам, в привольные степи, подобно пушкинскому Алеко. Чацкий, по Вагрисову, смотрит в прошлое, он — фигура реакции, фамусов- ский же лагерь — более передовой, буржуазный. Комментарии излишни. Надо заметить, что статья, несмотря на свое особое уродство, совпадала в одном, и довольно существенном, утверж­дении с более распространенными вульгарно-социологическими концепциями: она отрицала протест Чацкого против крепост­ного права как института и приписывала ему недовольство только «извращениями» крепостного права; в соответствии с этим она и находила, что либерализм Чацкого «не очень велик» 41.

    Приближалась столетняя годовщина со дня гибели писателя. К этой дате была напечатана лишь одна газетная статья 42 «Грибоедов и декабризм», непосредственно относившаяся к на­шей теме (автор Н. К. Пиксанов); более обстоятельно эта тема раскрывалась тем же автором в предисловии к школьному изда­нию «Горя от ума» в серии «Русские и мировые классики» (3-е изд., 1929). Сам автор придавал предисловию к школьному изданию особое значение, ибо в своем основном исследовании «Творческая история „Горя от ума"» ссылался на это предисловие как на сводку своих основных положений.

    Среди причин, обессмертивших «Горе от ума», автор пере­числяет многие: тут и язык, и разнообразие ритмов ямбиче­ского стиха, и огромное полотно бытовой картины, и другие достоинства, но идейный состав пьесы отсутствует в этом перечне* Охарактеризовав предшествовавшую критику пьесы как кри­тику расплывчатую и «интеллигентски-идеалистическую», Пиксанов полагает, что один лишь Достоевский инстинктивно угадал социальный смысл Чацкого, назвав его барином и поме­щиком. К этой тезе присоединяется и сам Пиксанов, лишь рас­ширяя ее: «Чацкий — барин и помещик. Но и Грибоедов — ба­рин и помещик, даже больше, чем Чацкий». Подчеркивалось, что Грибоедов «получил барское воспитание — с гувернером, несколькими языками, музыкой». Все, знавшие его, будто бы «свидетельствуют, что он был барин с головы до ног; налет барского высокомерия, дэндизма давал в нем себя сильно чув­ствовать». Мне неизвестно ни одной такой общей характеристи­ки современника о Грибоедове — «барин с головы до ног», эта формулировка принадлежит исключительно Н. К. Пиксанову;

    что же касается мнения о дэндизме, то оно принадлежит отнюдь не современнику, а писателю 1890-х гг. и нововременскому фельетонисту Андреевскому.

    Настроения московского студенчества в грибоедовское время остались вне поля внимания автора, но приведена реакционная цитата из журнала для воспитанников пансиона, относящаяся, кстати, к тому времени, когда Грибоедов воспитанником пан­сиона уже не был. Цитата может характеризовать желательное для начальства направление воспитания, но еще ничего не го­ворит о реальных его результатах. Автор говорит о петербург­ском периоде, о начале декабристского движения, упоминает о знакомстве с декабристами и правильно заключает: «Напитав­шись яркими общественными возбуждениями этих нескольких годов, Грибоедов уехал в 1818 г. служить на Восток». Разбирая далее вопрос об аресте и привлечении к следствию, автор по­стоянно проводит параллели между мнениями Грибоедова и декабристов, устанавливает сходство в мировоззрении и отдель­ных взглядах, не верит показаниям, данным Грибоедовым на следствии, и приходит к выводу: «Все эти черты роднили Гри­боедова с либеральным движением александровского времени, ближайшим образом с декабристами». Но он не был «энтузиастом движения», его мучил «тяжелый внутренний кризис, в част­ности — упадок художественного творчества по окончании „Горя от ума‘4. В 1824—1825 гг. он духовно стал едва ли не чужд политическим интересам». Главнейшими «особенностями» обще­ственных взглядов Грибоедова автор считает «либерализм, скептицизм и национализм». Разбирая социально-политиче­ские взгляды Грибоедова по существу, автор приходит к выводу, что в «Горе от ума» нет протеста против крепостного права как социального института, а есть лишь «протесты против злоупо­треблений крепостного права», да и то носительницей этих злоупотреблений, по Грибоедову, как полагает Н. К. Пиксанов, была прежде всего крупная знать, а не дворянство в целом. «От Грибоедова мы не имеем ни одного прямого заявления о том, что он был сторонником освобождения крестьян». Правильные мнения Д. Н. Овсянико-Куликовского и К. В. Сивкова о Грибо­едове как стороннике ликвидации крепостного права приводят­ся как пример «путаницы», свойственной «старой литературной критике: ...едва ли можно принять домыслы старой критики о Грибоедове как безусловном стороннике освобождения кре­стьян. „Заболевшая совесть" писателя создала горячие тирады Чацкого, но социальное бытие Грибоедова-помещика суживает их смысл. К тому же «тирад этих немного, и социальный мотив крепостного права занимает в „Горе от ума" небольшое место, он эпизодичен, он не является не только основным, но и равно­правным наряду с любовной интригой и картиной нравов»...

    «необходимо устранить заблуждение, будто критика недостат­ков института означает полное его отрицание».

    Заметим, что ту же мысль, что Грибоедов и его герой Чац­кий — вовсе не противники крепостного права, Н. К. Пикса- нов развивал еще раньше, в 1926 г., в статье, посвященной М. С. Ольминскому: «Карамзин негодовал на «помещиков-зве- рей», продававших своих крепостных публично на рынке; однако он был убежденным крепостником и только оберегал дорогой ему институт от опасных злоупотреблений. И когда учителя словесности из обличений Чацким тех же крепостников делают вывод, что он и Грибоедов — враги крепостного права, они совершают тот же скачок мысли...»43 Подобное понимание вопроса переносилось и на декабристов. «Мы теперь будем думать по-новому,— что скромный удельный вес этого элемента пьесы соответствует и личным отношениям автора, и историче­скому положению вопроса в либеральной дворянской среде перед 14 декабря». Казалось бы, «установив» такой сокрушаю­щий весь общественный смысл пьесы довод, что Чацкий — не противник крепостного права в целом, а лишь противник «экс­цессов», злоупотреблений крепостным правом, автору надо было бы сделать обязательный логический шаг и оторвать Чац­кого и Грибоедова от декабристов, перевести их в лагерь, поло­жим, Карамзина. Но особенностью новой концепции Н. К. Пи­ксанова является именно то, что он и декабристов потянул в лагерь, где не протестуют против крепостного права как института. Снижение декабризма и рассмотрение его как узко корыстного помещичьего движения было заимствовано Н. К. Пиксановым не столько от М. Н. Покровского, сколько от М. С. Ольминского, работы которого о декабристах Пикса- нов называл «замечательными». Особой заслугой Ольминского Н. К. Пиксанов считал именно то, что тот указал на «социаль­ное своекорыстие» декабристов и установил их «недостойное поведение на следствии»44.

    Проблема двух лагерей при вульгарно-социологической трактовке уничтожалась. Дворянин, принадлежащий к «сред­нему культурному столичному дворянству» и имеющий некото­рые черты «деклассации» и «социальной деформации с уклоном в разночинскую интеллигенцию», то есть Грибоедов и Чацкий— не противники крепостного права, они лишь противники зло­употреблений крепостным правом богатой знати, вельмож. Этим утверждением снималось основное социальное значение пьесы, и связь с декабристами, также перетащенными в лагерь крепостников, теряла какой бы то ни было смысл. Она сохра­нялась уже как пустая формула, лишенная живого историче­ского движения. Что уж там двигать, когда нет борьбы, когда нет двух противостоящих лагерей.

    В статье Н. К. Пиксанова «Грибоедов и декабризм» протест против злоупотреблений крепостного права у Чацкого свя­зан с его протестом против знати: «Здесь сказалась социальная вражда столичного старинного среднего дворянства и той новой знати, какая выдвинулась недавно, только во второй половине XVIII в. В декабризме явственно проступает эта вражда. В ли­тературе она сказалась и у Пушкина, и у Рылеева, и у Лермон­това»,— писал Н. К. Пиксанов. В первой — исторической — части этого положения без труда можно усмотреть влияние пяти­томника М. Н. Покровского и его тогдашнего понимания дека­бризма. «Немцеедство,— продолжает Н. К. Пиксанов,— разно­образно сказавшееся в „Горе от ума“, имело тоже свои корни в самой простой обыденной обстановке. Оно обусловлено той конкуренцией на службе штатской и военной, какая тогда на­блюдалась между русскими служилыми дворянами и прибал­тийскими немцами, наводнившими русские учреждения и часто забывавшими (?) своих русских сослуживцев». Согласно конеч­ному выводу, Грибоедов «тяготел к умеренной фракции» декабризма и более всего был близок к умеренной группе «Северного общества» 45.

    Новый вариант тема о Грибоедове и декабристах приобрела в том же 1929 г. в работе П. С. Когана «Грибоедов. Критиче­ский очерк» (М.— JL, «Московский рабочий»), изданной в се­рии «Жизнь замечательных людей». Вариант этот — один из вульгарно-социологических, но не в чистом виде, а в эклектиче­ской смеси с самыми разнообразными «довесками». «Духовное сродство Грибоедова с декабристами не подлежит сомнению». Классовое положение Грибоедова делало его «идеологом сред­него дворянства». Коган допускает, что причиной расхождения Грибоедова со своей средой было, может быть, «то обстоятель­ство, что Грибоедов был сыном небогатого помещика, который не дослужился до высоких чинов, а между средним и высшим дворянством существовал известный антагонизм». Коган кратко характеризует первый петербургский период как период дру­жеских встреч Грибоедова с декабристами, но уже отъезд Гри­боедова на Восток рисует как романтическое бегство нового Чайльд-Гарольда. Двумя десятками страниц ниже, очевидно, забыв об этом, он пишет, что Грибоедову «были чужды мечта­тельность и романтика». Приближаясь к итогам, он заключает, что «Чацкий не противостоит тсй среде, с которой он воюет». Это замечание вносит полную ясность в вопрос: кутерь­ма, произведенная Чацким в гостиной Фамусова, остается именно кутерьмой в гостиной: поссорились две дворянские группировки — и все. «Грибоедов еще не восстает против системы» (в силу чего, вообще говоря, среднему дворянину восставать против системы?). «Его обличения — не социального,
    а морального порядка. Его комедия — комедия нравов, сатира, направленная не против государственных учреждений, а против отдельных лиц... более всего его шокировал порок невежества». Повторяется унижающий Чацкого домысел, что встреть, мол, Софья Павловна Чацкого как следует, «на него не напал бы обличительный пафос, он нашел бы примирение в ее объятиях!» При этом Чацкий, конечно,— «лишний человек», самый ран­ний в русской литературе и потому самый трагический: «у него не было веры в то дело, которому он служил». Учтены и суво- ринские положения с некоторыми добавлениями: в Чацком усматриваются «зародыши будущих славянофильских и народ­нических настроений».

    Концепция П. С. Когана сходна с другими вульгарно­социологическими концепциями прежде всего в силу уничто­жения основного исторического смысла комедии — противо­поставления двух лагерей. В этой концепции нет понимания того, что феодально-крепостному лагерю противостоит борю­щийся против его устоев лагерь дворянской революцион­ности и что историческое движение вперед данной эпохи зави­сит от исхода этого столкновения. Фамусов — дворянин и Чацкий — дворянин, схватились они по своим дворянским внутренним делам — историческое движение в пьесе при­остановлено 46.

    Концепция вопроса о Грибоедове и декабристах у А. В. Лу­начарского отличается от концепции Когана. Луначарский говорит о внутреннем сочувствии Грибоедова декабристам, но говорит крайне нерешительно и противоречиво. Он как будто еще не решил вопроса для себя самого, ему жалко жертвовать историческим содержанием проблемы. Но в то же время он не хотел бы и отстать от науки своего времени и получить упрек в поклонении старым богам. Вульгарный социологизм нередко бывал душевной драмой исследователей.

    Чувствуется, как Луначарский то приближается к приня­тию чуждой и любопытной для него мысли, развивает ее, до­водя до предела возможного, то вдруг опять начинает отталки­ваться от нее и приближаться к исторической оценке явления. «Мы можем, однако, с уверенностью сказать, что если он ни­когда прямо не примыкал к декабристам и даже относился с иронией к их толкам и заговорам, не ожидая от них ничего хорошего (?), то все же связь и симпатия между ним и декабри- стами несомненно существовала. Грибоедов не напрасно был арестован и привезен в Петербург по делу декабристов... Ему удалось отвертеться от всякой ответственности. Однако в пол­ной мере остается впечатление пренебрежительного негодова­ния против власти и глубокого внутреннего сочувствия к жерт­вам неудачного восстания». Можно кратко сказать, что Луна­
    чарский был в процессе выработки концепции, но к определен­ному решению не пришел 47.

    Таким образом, вульгарно-социологическая концепция вза­имоотношений Грибоедова и декабристов возникла в начале десятых годов XX в. и окончательно оформилась и закрепилась к концу 1920-х гг. Она была насквозь эклектична: положение о Чацком — барине и дворянине заимствовали у Достоевского, упрек Чацкому в «дэндизме» — из нововременского фельетона 1890-х гг. Андреевского, разбор программы Чацкого был построен на нарочито обуженном тексте Гончарова, Молча- лина определили как разночинца, обижаемого барином-Чац- ким — по В. Розанову, «лишнего человека» взяли от Герцена, не раскрыв герценовского понятия, а представление о декабри­стах на первом этапе заимствовали было от А. Н. Пыпина, а затем легко заменили пониманием М. Н. Покровского и даже М. С. Ольминского.

    10

    Своеобразным оказалось положение вопроса о Грибоедове и декабристах в обширной работе Н. К. Пиксанова «Творче­ская история „Горя от ума“» (1928). Вся история этого вопроса в книге есть история его исключения, элиминирования из твор­ческой истории.

    Раскрывая содержание понятия творческой истории, Н. К. Пиксанов подчеркивал именно его историзм. Понять про­изведение можно только исторически,—таковаправильная исход­ная позиция исследователя. В понятие творческой истории вхо­дит изучение «стиля, образов, композиции, лиризма, идейности» (стр. 59). Однако в силу ряда особенностей творческой истории «Горя от ума» «вопрос о влияниях общественных должен остать­ся вне монографии о творческой истории комедии» (стр. 69). Исключение столь важного вопроса находится в противоречии с исходным положением и крайне тревожит самого автора; он многократно возвращается к нему, повторяя тезис об исключе­нии: «В строгих рамках творческой истории нам не придется изучать состав общественно-политической идейности „Горя от ума“ во всей полноте — в соотношениях с общим миросозер­цанием самого Грибоедова, с движением политических идей и настроений эпохи, с развитием социально-политических моти­вов в русской литературе того времени» (стр. 297). «Из иссле­дования были исключены и влияния общественных движений на „Горе от ума“ (стр. 335)... «из исследования отведены лите­ратурные влияния, общественные влияния, бытовые прототипы. Творческая история „Горя от ума“ сосредоточилась на имма­нентном анализе внутренних художественных процессов» (стр. 352).

    Каковы же причины столь сурового обращения с темой? Почему из творческой истории самого насыщенного политиче­скими мотивами русского художественного произведения надо изъять именно изучение идейных влияний? Почему из творче­ской истории произведения, которое исследователь признает бесспорно «декабристским», надо изъять именно вопрос о декаб­ристах?

    Согласно изысканиям исследователя, «Горе от ума» Грибо­едов начал писать в 1820 г. на Востоке и совершенно закончил работу над комедией осенью 1824 г. Из текста всех работ Н. К. Пиксанова отчетливо видно, к каким именно хронологиче­ским датам он приурочивает общение Грибоедова с декабриста­ми до момента окончания пьесы. Важнейшими периодами являются в сущности два (не говоря о годах пребывания на Востоке): 1) жизнь в Петербурге в 1815—1818 гг. (по август), 2) 1823—1825 гг.: зимний сезон 1823/24 г. Грибоедов проводит в Москве, а в 1824—1825 гг. живет в Петербурге. Предположим, что Н. К. Пиксанов прав, что второй период не внес прин­ципиальных изменений в идейный состав комедии: изучение рукописей показывает, что этот состав установился ранее московских и петербургских встреч 1823—1825 гг. Таким обра­зом, из его положений может следовать только одно: центр тя­жести должен оыть перенесен на изучение первого петербург­ского периода 1815—1818 гг., который хронологически пред­шествует работе Грибоедова над идейным составом комедии. Очевидно, интересующие нас идейные воздействия декабристов на творца «Горя от ума» могли иметь место только тогда. Но — непостижимым образом — Н. К. Пиксанов вдруг приходит к совершенно другому выводу: вопрос об идейных воздействиях декабристов на Грибоедова... надо вообще изъять из творче­ской истории «Горя от ума». Почему? Потому что в 1823—

    1825     гг., когда Грибоедов общался с декабристами, идейный состав комедии уже сформировался. Хорошо,— но ведь писа­тель общался с декабристами и раньше, в эпоху образования первых тайных обществ. Почему же исключать этот более ранний период?

    Потому, отвечает неумолимая доктрина «творческой исто­рии», что творческая история произведения «начинается, когда возникает первый его замысел, и кончается, когда поэт наложил последний штрих на его текст» (стр. 64). Поскольку Грибоедов не испытывал в этот период, то есть в промежуток между 1820—1824 гг., таких воздействий, которые заставили бы его что-либо изменить в тексте по линии идейного состава, декабристы исключены из круга влияний. Но далее та же доктрина допускает введение подобных более ранних идейных влияний хотя бы в предисторию творчества: все то, что «дано
    в сознании поэта до зарождения первого замысла: завоевания стиля, литературная школа, общественное миросозерцание — все это может быть только введением в творческую историю, праисторией шедевра» (стр. 65). Но даже в порядке «праистории шедевра» первый петербургский период общения с декабри­стами в работу не включен.

    С логической точки зрения положение настолько своеобраз­но, что можно говорить лишь о какой-то загадочной логиче­ской аберрации, которая легла в основу существеннейшего исследовательского действия — исключения общественных воз- действий из творческой истории самой общественной пьесы. Эта аберрация была бы понятна лишь в том случае, если бы автор не знал или забыл о существовании первого петербург­ского периода общения с декабристами. Но автор прекрасно знает о нем и даже к концу своего обширного труда роняет указание на то, что Грибоедов «некогда в Петербурге, в 1815— 1818 годах» «испытывал сильные возбуждения политической мысли и настроений» (стр. 313). Тем лучше, — следовательно, нет никаких оснований исключать из предпосылок творчества именно этот период. Однако он исключен 48.

    В результате изложенного необходимо полностью отверг­нуть и конечный вывод Н. К. Пиксанова: «Я констатировал в творческой истории „Горя от ума“ своеобразный случай, когда художественное произведение, тесно связанное с обще­ственностью эпохи, созревало независимо от непосредственных возбуждений политического движения» (стр. 335). Это положе­ние несостоятельно, что будет подробно доказано ниже.

    В последующие годы Н. К. Пиксанов отказался от непра­вильной концепции и перешел на новые позиции в оценке и в понимании великой комедии, о чем говорит его заметка «Вели­кий драматург-реалист», помещенная в газете «Известия» в связи с 110-летием со дня смерти Грибоедова; она содержит ряд новых положений, в частности, дает интересные сопоставления Грибоедова с Радищевым. Эта частная, хотя и важная тема подробнее раскрыта в недавно оп) бликованной Н. К. Ппкса- новым работе «Радищев и Грибоедов» (Сб. «Радищев», JI., 1950). Однако исследовательских работ Н. К. Пиксанова о Грибо­едове, где излагалась бы с новых позиций общая концепция автора, доселе не появлялось.

    Длительный период жизни темы вне научного исследования и реакционные воздействия стояли в связи с интересным про­цессом — застыванием, окостенением общепринятого биогра­фического трафарета. Установился известный канон биографии Писателя. Для первой половины биографии он примерно таков: Детство, гувернеры, университетское учение, влияние профес­соров (Буле и др.) при полном отсутствии студенческой среды;

    крайне скупой и беглый рассказ о военных годах, упоминание о двух гусарских шалостях (въезд на бал верхом на лошади и исполнение «камаринской» в костеле), дружба с Бегичевым, отставка; первый петербургский период, изображаемый пре­имущественно как «прожигание жизни»: балерина Истомина, дуэль Завадовского и Шереметева, отъезд на Восток, создание «Горя от ума» (первые два акта). Об общественной среде — ни­чего. Возвращение в Москву, пребывание в деревне Бегичева, Петербург, окончание комедии. Связи с декабристами «забыты» или вырваны из хронологического контекста. В этом трафарете все отделы скомпанованы так, что идейность «Горя от ума» не имеет никаких корней в действительности,— она рождается вдруг, сама собой, вне каких-либо воздействий бытия на созна­ние. Этот трафарет биографии не может быть принят исследова­телем. Как ни скудны источники и как ни трудно исследование, надо поставить вопрос об исторических истоках идейности «Горя от ума» в биографии его творца.

    Опубликованная в 1939 г. статья Вл. Орлова «Заметки о творчестве Грибоедова», появившаяся в журнале «Литературная учеба», а позже перепечатанная в качестве предисловия к одно­томному изданию А. С. Грибоедова (1940), может рассматри­ваться как поворотный момент в изучении Грибоедова. Автор стоит на правильных марксистско-ленинских позициях и воз­вращает анализу «Горя от ума» утраченную ранее подлинную историчность. Уделено значительное внимание и теме «Грибо­едов и декабристы». Конечно, в небольшой статье автор не пре­следует цели развернуть специальное исследование вопроса, но и краткий его разбор показывает, что В. Н. Орлов кладет в основу изучения этой темы ленинское понимание декабристов как дворянских революционеров и придерживается мысли о тесной связи писателя с декабристами 49.

    В том же году А. Г. Цейтлин в своем учебнике для вузов «Русская литература нервой половины XIX века» решительно выступил против вульгарно-социологического тезиса Н. К. Пи­ксанова о Чацком как стороннике крепостного права и против­нике лишь его «злоупотреблений». «Утверждение это совершен­но неверно,— писал А. Г. Цейтлин,— Грибоедов критиковал не злоупотребление крепостников, а неотъемлемые черты рабо­владельческого строя»50.

    Юбилей Грибоедова в 1945 г. прошел под знаком решитель­ного поворота и преодоления ложных концепций. Многочислен­ные статьи о Грибоедове в газетах и журналах правильно осве­тили творчество Грибоедова и воссоздали облик великого писателя. В юбилейных статьях постоянно указывалось на связь Грибоедова и декабристов (статьи Вл. Орлова, А. Ревякина, Л. Тимофеева, С. Дурылина, С. Костицына, Г. Бояджиева и др.)51.

    Вл. Орлов в статье «Светоч русской культуры» выдвинул предположение, что Грибоедов был членом одной из ранних декабристских организаций, вероятно— Союза Благоденствия 52.

    Выдающейся работой следует признать доклад Леонида Леонова на юбилейном заседании в Большом театре. Автор про­никновенно воссоздает отношения писателя и декабристов. Общению Грибоедова с революционерами своего времени Л. Леонов придает огромное значение: «не пять, а шесть царских петель сохмкнулись на рассвете 13 июля 1826 года, и в шестой удавили грибоедовскую музу»,— писал Л. Леонов в статье «Факел гения» 53.

    Реакционная трактовка Грибоедова и его пьесы дала знать о себе в ложной книге С. И. Данелиа «О философии Грибо­едова», к сожалению вышедшей вторым изданием в 1940 году в Тбилиси. Неизвестно, откуда, из каких щелей могло выполз­ти в советскую эпоху это уродливое детище отсталого миро­воззрения 54.

    Темой, нас интересующей, гораздо чаще занимались публи­цисты, критики и литературоведы, чем историки. Между тем историческая сущность темы — вне сомнений.

    Но раньше нежели приступить к изучению темы, надо остановиться на характеристике первоисточников.