Юридические исследования - ЭТНИЧЕСКИЕ ТЕРРИТОРИИ И ЭТНИЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ. П.И. КУШНЕР Часть 3 -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ЭТНИЧЕСКИЕ ТЕРРИТОРИИ И ЭТНИЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ. П.И. КУШНЕР Часть 3


    Работа эта посвящена проблеме этнических территорий и этнических границ. Казалось бы совершенно очевидным, что для изучения любого народа, племени, этнической группы необходимо прежде всего установить, на какой территории они живут, и определить точные границы их обитания.


    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ТРУДЫ ИНСТИТУТА ЭТНОГРАФИИ им. Н. Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ НОВАЯ СЕРИЯ ТОМ XV

    П.И. КУШНЕР (КНЫШЕВ)

    ЭТНИЧЕСКИЕ

    ТЕРРИТОРИИ

    и

    ЭТНИЧЕСКИЕ

    ГРАНИЦЫ

    Ответственный редактор доктор исторических наук С. А. ТОКАРЕВ


    6. ЭТНИЧЕСКИЕ ОПРЕДЕЛИТЕЛИ В ПЕРЕПИСЯХ И МАССОВЫХ ОБСЛЕДОВАНИЯХ НАСЕЛЕНИЯ СССР

    Свободное выявление национального самосознания возможно только в стране, где отсутствует классовое и национальное угнетение. Таков Союз Советских Социалистических Республик, таковыми постепенно становятся страны народной демократии — в той мере, в какой они лик­видируют капиталистические отношения и создают базу для развития социализма.

    В пределах Советского Союза существует множество разных националь­ных образований, начиная с мелких этнических групп и кончая на­циями, насчитывающими в своем составе десятки миллионов человек. Социальные условия, существующие в Союзе ССР, способствуют консо­лидации национальностей. Социалистическая перестройка экономики народов, входящих в Союз ССР, бурный рост индустриального развития страны, укрепление советского строя создали условия для расцвета культуры, формирования новой интеллигенции из народа, появления мощпых отрядов передовиков промышленности, сельского хозяйства, нау­ки, техники, искусства, выдвижения па арену политической жизни крупных государственных деятелей, организаторов, администраторов. Этот процесс захватил все социалистические нации и народности Совет­ского Союза.

    Различные экономические уклады, существовавшие в недавнем про­шлом, привели к тому, что советские народы в первые годы советской власти оказались на разных этапах общественного развития. Теперь эти уклады ликвидированы, но в человеческом сознании, к области которого отно­сится и сознание этнической общности, сохранились пережитки более ранних стадий национального самосознания. У народов Крайнего Севера, у горцев труднодоступных горных долин Алтая, Памира, Дагестана существовали до недавнего прошлого представления о родоплеменных и локально-территориальных этнических связях. Укрепление социалисти­ческой экономики, постепеппое устранение изолированности от других территорий и пародов, развитие средств транспорта и связи, рост куль­туры и знаний об окружающем — все это сближает соседние этнические группы и вызывает тягу к объединению. На этом фоне происходит формирование новых народностей из родоплеменных и локально-терри­ториальных этнических групп. Как указывает, например, Л. П. Потапов ^1947, стр. 103), тюркоязычные народы Хакассип — качпнцы, кизыльцы, койбалы, бельтиры, сагайцы — в настоящее время сливаются в единую
    хакасскую народность. О процессе такой же консолидации говорит Б. М. Шиллинг по отношению к локально-территориальным группам Дагестана. По его словам, три десятка дагестанских «народов» могут быть сведены (постепенно процесс такого объединения происходит) к шести родственным группам, из которых образуются народности. Эти народности следующие: даргинская, аварская, лакская, лезгинская, таба­саранская, кумыкская. К даргинской группе относятся собственно дар­гинцы, затем кубачинцы и кайтаки; всех их объединяет близость диалектов и сходство этнической культуры. В аварскую народность входят аварцы, андин, ботлихцы, годоберинцы, каратаи, ахвахцы, багулалы, чамалалы, тиндии, дидои, хварпшны, капучнны и хунзалы; у них также создалась общность языка (близость диалектов) и этнической культуры. Лаки составляют особую народность. К такой же особой народности относятся кумыки. В лезгинскую народность входят соб­ственно лезгины, агулы, арчинцы, рутулы, цахуры, хиналуги, джеки, хапутцы, крызы, будухн,- удины. Табасараны составляют близкую к лезгинам, но пока обособленную народность.

    Не все из указанных шести групп сформировались окончательно в народности, но все стоят на пути к этому. Значение такого объединения будет, конечно, очень велико для дальнейшего культурного развития всех этих народов: возрастет численность и компактность связанного этническими узами населения, а следовательпо, увеличится база для развития культуры, национальной по форме, социалистической по со­держанию.

    Наряду с формированием новых народностей в Союзе ССР происходит консолидация социалистических наций. Примеров такой консолидации очень много. Можно указать на консолидацию латышской нации: с основ­ным ядром этой нации — латышским народом — сближается по языку и быту латгальская народность. В далеком прошлом оба народа имели одинаковое этническое происхождение: латгальцы были одним из оспоппых летто-литовских племен, но исторические судьбы латышей (народ^, обра­зовавшегося от слияния летто-литовских племен — земгалов, селов, куров и отчасти летголов — с западнофинским племенем ливов) сложились иначе, чем судьбы латгальцев — восточпой группы племени лет гола. Истори­ческие условия и влияния по-разному сказались на языке, быте, религии обоих народов и этнически разобщили их. Теперь, в советских условиях, происходит процесс сближения латышского языка с латгальским диалек­том, сближение латышской культуры с культурой латгальской. Так как оба народа находятся в составе одной республики — Латвийской ССР, политическое единство несомненно ускорпт процесс национальной кон­солидации.

    Происходит также консолидация таджикской социалистической нации путем присоединения к основному ядру этой нации, к таджикскому народу, небольших горских народов Памира: ваханцев, ишкашпмцев, язгулемцев и шугнанцев. По своему этническому происхождению они отличны друг от друга, но в последние десятилетия пх культура все больше сближается с таджикской, а язык заменяется таджикским языком. В этом сказы­вается ведущее положение таджикского народа в экономике и со­циальном строо в пределах Таджикской ССР.

    Аналогичный процесс консолидацпп социалистических наций можно установить в Грузинской ССР, в Азербайджанской ССР, в Узбекской ССР, в Якутской АССР, где ведущие национальности — грузины, азербайджан­цы, узбеки, якуты — образуют то ядро, вокруг которого национально- консолидируются различные мелкие этнические образования. В процессе складывания новых этнических образований и консолидации существую­
    щих сознание этнической оощности, в своей наиоолее развитой форме, т. е. в виде национального самосознания, имеет настолько отчетливую форму, что может быть признано надежным этническим определителем. Для совет­ских граждан любой национальности не существует причин скрывать свою национальность, поэтому и свободное выявлепие национального самосознания ничем но может быть затруднено.

    В советских переписных бланках населения, начиная с переписи 1920 г., существуют два вопроса, относящиеся к определению национальности:

    о  народности (национальности) и о языке. В первых переписях за основу этнического учета бралось этническое происхождение, но уже в переписи 1926 и особенно в переписи 1939 г. опрос имел в виду национальную принадлежность, а не происхождение. Ответ на такой вопрос мог быть дап только на основе национального самосознания. Вопрос о языке имел своей целью выявить не язык детства, который называют обычно «род­ным» языком, а язык, наиболее привычный для опрашиваемого, на котором он думает и охотнее всего говорит в семье. Хотя в инструк­ции по переписи сущность этого вопроса была недостаточно разработана и требовала уточнения, в практической работе вопрос о языке, однако, гораздо менее затруднял переписчиков и опрашиваемых, чем вопрос

    о  национальности.

    Выявление национальности затруднялось тем, что в первые годы совет­ской власти существовали этнические группы, не сложившиеся в народ­ности. Для членов таких первичных этнических объединений было очень трудно без помощи переписчика сформулировать ответ о национальной принадлежности. В сомнительных случаях учитывались не только пока­зания населения, но его язык и особенности культуры.

    Каждый этнограф знает, как велика связь между национальностью и родным языком. Товарищ Сталин говорит, что «...национальный язык есть форма национальной культуры...»1, и в народных переписях СССР два этнических определителя — национальность и язык — как бы коррек­тируют друг друга.

    Однако сам факт пользования тем или другим языком не всегда правильно определяет национальность опрашиваемого. И. В. Сталин в своей классической работе по национальному вопросу показал это на ряде примеров: англичано и североамериканцы говорят на английском языке, но они принадлежат к разным национальностям[1]. Ирландцы, наоборот, говорят на кельтском и английском языках, но при­надлежат к одной национальности. Такие расхождения в данных языка и национальной принадлежности объясняются исторически: в прошлом на английском языке говорили только англичане, а ирландцы говорили только по-кельтски. И если в настоящее время положение изменилось, то это является результатом длительного процесса колонизации англичанами Северной Америки, оккупации англо-саксами кельтских территорий, постепенной ассимиляции ирландцев.

    Расхождения можду данными о национальности и данными о родном языке существуют и в советских переписях. Чем они объясняются?

    На эти расхождения обращает внимание П. Е. Терлецкии. Он ука­зывает, что среди некоторых северных народностей наблюдается отход от прежнего «ро;щого* языка, особенно в тех районах расселения, где отдельные группы этих малых народностей живут среди чужого этническо­го массива. Отход от родного языка можно в таких случаях считать при­знаком происходящей или происшедшей ранее этнической ассимиляции.

    По словам П. Е. Терлецкого, явление этнической ассимиляции в этих районах имеет свою историю и никак не может быть отнесено к последним, т. е. советским, десятилетиям. В дореволюционной России, где культиви­ровался великодержавный шовинизм и где национальные права населения, принадлежавшего к нерусским национальностям, всячески ущемлялись, коренные народы Сибири в правовом отношении относились к бесправным «инородцам». Эти народы были объектом самой безжалостной колониаль­ной эксплуатации. Их язык но употреблялся ни в государственных учреждениях, ни в суде, ни в школе. Народы Сибири, как и многие другие малые народы России, не имели своей письменности. Всеобщая неграмотность и полное отсутствие местной национальной интеллигенции было прямым следствием колониальной политики царского правитель­ства. Такое положение продолжалось вплоть до организации на Крайнем Севере советской власти.

    Некоторая часть эвенкийского населения в более южных районах сосе­дила с русскими, якутскими и бурятскими поселениями. В этих местах эвенки воспринимали от своих соседей павыки земледелия (от русских) и разведения крупного рогатого скота (от якутов и бурятов). Вместе с производственными навыками, свойственными этим формам хозяйства, в эвенкийский язык проникли термины, заимствованные из русского или якутского языка. Язык же, как говорит товарищ Сталин, «...связан с производственной деятельностью человека непосредственно, и не только с производственной деятельностью, но и со всякой иной деятель­ностью человека во всех сферах его работы от производства до базиса, от базиса до надстройки. Поэтому язык отражает изменения в производстве сразу и непосредственно, не дожидаясь изменений в базисе»[2]. Постепенно русский (или якутский) язык стал вытеснять у некоторых групп эвен­ков (п других северных народов) их родной язык, и последний стал отмирать. К началу XX в. эвенкийское население южных районов настолько привыкло пользоваться русским языком в своем обиходе и эвенкийский быт настолько сблизился с бытом местного русского (или якутского) населения, что этнические различия между иими стали почти незаметными. Примерно тот же процесс, по словам Г. Ф. Дебеца, произо­шел на Камчатке в отношении местного ительменского населения, и в этнониме «камчадалы» объединились две различные по своему этниче­скому происхождению группы — древнейшего населения, ительменов, и пришлых русских казаков.

    Сближоние языков и национальных культур облегчалось также широ­ким распространением смешанных в национальном отношении браков. Новым формам этнического быта и этнической связи неизбежно должно было соответствовать повое этническое сознание. Воспринявшие русский язык и русскую культуру южные группы эвенков считали себя русскими,' но сословные перегородкп, сохранявшиеся и охранявшиеся царским пра­вительством, оставляли этих эвенков в разряде «инородцев». Советская власть уничтожила сословные перегородкп, и тем самым были устранены препятствия к тому, чтобы обрусевшие эвенки признавали себя русскими. Так объясняет Г1. Е. Терлецкий, например, неожиданное «исчезновение» значительных групп эвенков в южных районах их расселения при про­ведении переписи 1926 г. — они просто стали относить себя к другой национальности.

    Но процесс этнической трансформации тех или иных групп населения продолжается и в советское время, хотя он по своим масштабам отступает
    перед процессом формирования новых народностей и перед еще более мощным процессом консолидации социалистических наций.

    Размеры всох этих процессов вскрывают некоторые цифры, взятые из переписи 1926 г.

    В некоторых областях РСФСР на стыке двух или трех этнических мас­сивов, например, в пограничных районах с Украиной и Белоруссией, перепись 1926 г. обнаруживает расхождение в данных о языке и националь­ности. Например, в Горнопромышленном подрайоне Украинской ССР насчитывался 639 151 русский (по национальности), из которых около 9000 человек не признавали своим родным языком русский. Еще резче было расхождение в отношении украинцев: в подрайоне проживали 1 221 800 украинцев, но из них 238 179 человек признавали русский язык- родным. В территориально близко расположенных районах РСФСР на­блюдались те же расхождения в данных о национальности и языке. Например, в Шахтинско-Донецком округе Северо-Кавказского края из

    70.7     тыс. украинцев только 39 тыс. признавали своим родным языком украинский; в Черноморском округе из 103,9 тыс. украинцев говорило по-украински 51 тыс.; в Терском округе из 194,1 тыс. украинцев было только 92,5 тыс., признававших родным украинский язык; в Кубанском округе было 915 тыс. украинцев и 705,2 тыс. лиц, считавших родным украинский язык; в Майкопском округе из 94,3 тыс. украинцев только

    32.7    тыс. признавали украинский язык родным; в Сальском округе 207,2 тыс. украинцев и из них 151,3 тыс., родным языком которых был укра­инский; в Ставропольском округе было 245,7 тыс. украинцев и из них только 84,3 тыс., считавших украинский язык родным; в Таганрогском округе было 191,7 украинцев и 67,7 тыс., признававших украинский язык родным. Схожи данные по Западной области в отношении бе­лорусов.

    В общем, по всему Союзу ССР (в границах 1926 г.) из 77 791 тыс. русских по национальности 215 тыс. признавало своим родным языком не русский; соответственные цифры по украинцам были: 31195 тыс. и 4001 тыс., говоря­щих на «неродном» языке; для белорусов 4739 тыс. и 1313 тыс., говорящих на «неродном» языке. Расхождения меньшего размера (за исключением евреев, среди которых число лиц с «неродным* языком достигало 30%) имелись по каждой национальности.

    В основном эти расхождения показывают процесс консолидации круп­нейших наций Союза ССР, в особенности русской нации. 1926 год застал этот нроцесс на рубеже: привыкшие считать себя принадлежащими к опре­деленной национальности люди определяли ее ранее по происхождению, между тем по языку и быту во многом их этнический облик уже изменялся. Хотя в инструкции по переписи указывалось, что народность (националь­ность) определяется по современному национальному самосознанию, в действительности каждый опрашиваемый оглядывался прежде всего на свое прошлое и выводил национальность из этнического происхождения. Несомненно сыграла при этом свою роль и формулировка вопроса: «К какой народности вы принадлежите?» (а не: «к какой национальности вы себя причисляете?»).

    Как бы то ни было, расхождения между данными о национальности и язцке оказались значительными.

    После 1926 г. начался период социалистической индустриализации страны, коллективизации сельского хозяйства, создания новых промыш­ленных центров и новых промышленных районов в прежних аграрных областях. Все это неизбежно привело к громадным перемещениям населе­ния — из деревни в город, из одной области в другую. Подобные перемеще­ния населения не могли не отразиться на национальном составе населения

    В П. И. Кушнер                                                                                                                                   $
    отдельных областей и целых республик. В результате этих перемещений н изменений ломался прежний этнический быт, а нопый создавался уже на совершенно иной основе. Смешанные браки (смешанные в национальном отношении) стали широко распространенным и обычным явлением. В совет­ских условиях, когда создалось новое социалистическое правосознание, потомство от смешанных браков часто формировало свое национальное самосознание вне зависимости от этнического происхождения родителей. Мне лично пришлось иаблюдать и слышать от других о случаях такого «независимого» формировапия национального сознания молодого поко­ления. Во всех этих случаях была известная закономерность: дети объяв­ляли о своей принадлежности к той национальности, среди которой они выросли и идеологически сформировались.

    Унаследоваппые от прежних эпох этнические представления, связанные с происхождением и стоящие в резком противоречии с «родным» языком и окружающим этническим бытом, должны были отмереть у тех новых поколений, национальные представления которых сложились между двумя переписями 1926 и 1939 гг., а также у многих из тех, кто уже в 1926 г. на своем личном примере ощущал несоответствие данных об этническом проис­хождении с действительным своим этническим положением. Если действи­тельно дело обстояло таким образом, то в 1939 г. перепись должна была обнаружить резкий скачок в численности отдельпых национальностей — скачок, совершенно необъяснимый какими бы то ни было коэффициентами прироста или другими демографическими законами. В 1926 г. несколько миллионов людей объявило своим родным языком язык другой, н§ своей национальности. Надо было ожидать, что при переписи 1939 г. большинство этих людей причислит себя к той национальности, языком которой оно пользовалось с детства или свыклось при постоянном употреблении в семье и быту. В таком случае один прирост этих «иноязычных» граждан создал бы разительные измепения в численности некоторых националь­ностей.

    Что же произошло в действительности к 1939 г. (в свете данных об общей численности национальностей в СССР по переписи 1939 г.)[3].

    В 1939 г., согласно данным переписи, числеппость русских составила 99 019 тыс., украинцев 28 070 тыс., белорусов 5267 тыс. В это число не вошло население воссоединенных в конце 1939 г. районов Западной Белоруссии и Западной Украипы.

    Г1о сравнению с данпыми переписи 1926 г., число русских увеличилось на 21 228 тыс. человек, число украинцев уменьшилось па 3124 тыс. че­ловек и число белорусов увеличилось на 529 тыс. человек.

    Если прппять самый большой допустимый средний естественный прирост населения в размере 1,5% в год, то общий рост населения за 12 лет (с 1926 по 1939 г.) составит 18%. В отношении численности русско­го населения такой прирост дал бы к 1939 г. 14 002 тыс. человек, и общая численность русских составила бы 91 793 тыс. человек. Между тем по пере­писи 1939 г. она оказалась больше этой возможной цифры на 7 с лишним миллионов человек.

    Следовательно, численные изменения, зафиксированные переписью 1939 г., никак нельзя объяснить естественным приростом и его колеба­ниями.

    Однако приведенные цифры выглядят в совершенно ином свете, если учесть обрисованные нами в качестве гипотезы процессы этнической транс­формации больших масс населения в период с 1926 по 1939 г. В самом деле,
    если все (или почти все) говорившие в 1926 г. в своей семье и в быту по-рус­ски (т. е. признававшие русский язык своим «родным» языком), а также выросшее в их семьях к 1939 г. поколение объявили себя принадлежащими к русской национальности, то цифры 1939 г. будут вполне объяснимы.

    В 1926 г. почти 4 млн. украинцев, 1300 тыс. белорусов и 700 тыс. евреев признавали своим родным языком русский. В общей сложности только этих русских «украинцев», «белорусов» и «евреев* оказалось почти 6 млп. человек. Если припять средний прирост за 12 лет равным 18%, то в 1939 г. эти 6 млн. должны были превратиться в 7080 тыс. человек. Но в 1926 г. и среди других национальностей, кроме указанных трех, были значительные количества людей, признававших своим родным языком русский. Это составит ту итоговую цифру лиц русской национальности, которая фигу­рирует в переписи 1939 г. (91 793 тыс. + 7080 тыс. = 98 873 тыс.; эта цифра очень близка к 99 млн.). Таким образом, наша гипотеза как будто под­тверждается цифрами переписи.

    Выявляемая анализом этих цифр консолидация русской социалисти­ческой нации должна была после 1939 г. дополниться сходным процессом консолидации других социалистических наций путем слияния малых народностей и мелких этнических групп. Обнаружить этот процесс (в коли­чественном выражении) сможет только будущая народная перепись.

    Связь национального самосознания, которое в советских условиях является достаточно хорошим этническим определителем при переписях населения, с языком ясна из приведенного сопоставления двух переписей. Не совсем, однако, ясна связь национального самосознания со всем этни­ческим бытом. Как обстоит (и обстояло в 1926 г.) дело в семьях тех, у кото­рых национальное самосознание расходится с родным языком: сохра­няется ли у них этнический быт, соответствующий национальному само­сознанию, или появляется уже другой этнический быт, соответствующий «родному» языку? Изучение этого явления в его динамике возможно только на месте и должно быть объектом этнографической «полевой» работы.

    При обследовании должен быть поставлен основной вопрос: этни­ческая характеристика изучаемой группы населения. Сле­дует избегать излишнего размельчения объекта изучения, но все же основ­ные стороны быта должны быть охвачены. К таким основным проявлениям быта необходимо присоединить в качестве объекта изучения некоторые непосредственно связанные с бытом стороны материальной культуры.

    Объектами изучения в дапном случае могут быть:

    1.      Национальное самосознание.

    2.        Особенности языка — диалекты, говоры. Насколько это необходимо, видно из следущего примера. В южных облас­тях РСФСР, например, в Северо-Кавказском крае, «русский» язык населе­ния значительно отличается от русского языка средней полосы республики: в нем много украинских слов и оборотов, иное произношение некоторых согласных и гласных, иная форма окончаний. Если с этим говором сравнить местный украинский язык, также сильно отличающийся от украинского языка, например, Полтавщины и тем более Правобережья, то окажется, что они но так уж далеки друг от друга. «Русский» язык Таганрогского, например, района и «украинский» язык того же района могут быть названы близнецами. И, возможно, признание кем-либо из местных жителей своего родного языка «русским» или «украинским» зависит не столько от действи­тельного характера языка, сколько от субъективного определения опра­шиваемого. Вот почему декларативное признание родным языком того или иного определенного языка обследователь должен проверять путем объективной характеристики употребляемого языка.

    3.        Формы поселения и жилища. Формы поселения не всегда связаны с определенными этническими показателями, но формы жилища более отражают этнические особенности населения. При обсле­довании следует обращать внимание не только на внешний вид, план (в горизонтальном и вертикальном разрезах) и строительный материал жилья, но также и на хозяйственное назначение помещений, мебель и внут­реннее убранство.

    4.     Наиболее употребительные орудия труда, средства транспорта и хозяйственные навыки.

    5.      Пища, кулинария и весь связанный с при­готовлением и хранением пищи инвентарь. Кулинария хранит обычно наибольшее число этнических черт. Следует изучать обычный стол и наиболее употребительные продукты.

    6.    Одежда нижняя н верхняя, сезонная. Внешний вид, покрой, способ употребления. Отличия половозрастные в одежде.

    7.    У к р а ш е н и я па одежде, в волосах (в том числе и прически), па стонах жилищ и почах, на белье, полотенцах и пр. Цвет и характер орнамента.

    8.   Обрядность при рождении детей, свадьбе, похоронах. Какие праздники и как празднуются. Обрядовый стол.

    9.   М у з ы к а в быту. Любимые песни и мелодии. Употребляемые музыкальные инструменты.

    Самый перечень основных вопросов показывает, что для сбора необ­ходимых сведений нужно значительное время, поэтому кратковременные выезды и рекогносцировки научных работников не могут дать серьезных результатов. Существует способ выполнить обследование сравнительно легко и с большим территориальным охватом, способ, почему-то совершен­но забытый, привлечение для такой работы широкого этнографического актива. Советская интеллигенция, в особенности школьные учителя, несомненно, откликнется на предложение этнографов, если они предло­жат местным людям собрать сведения по специально разработанной анкете. Научный работник может выехать в определенный район, в определен­ный, заранее намеченный пункт, завербовать там нескольких активистов и с их помощью начать работу. При помощи активистов можно одновременно обследовать целое селение.

    Только в результате таких обследований,— и чем больше их будет, тем лучше,— может быть получен материал для решения проблемы трансфор­мации национального самосознания и выявлена сущность происходящих в настоящее время в нашей стране этнических процессов. Сравнение дан­ных переписей за несколько лет вскроет динамику процесса, фигурирую­щего пока под видом «расхождений» между данными о национальности и о родном языке. Значение научного исследования этого явления необычно велико — оно выходит за рамки этностатпстнки. Оно связано, конечно, с методами подготовки и разработки народных переписей — в отношении выяснения национального состава населения СССР, но еще больше связано оно с выяснением сложных изменений этнической среды и тех процессов, которые именуются национальной консолидацией.

    Национальное самосознание в советских условиях следует признать хорошим этническим определителем, но его нельзя считать единственным и совершенно достаточным определителем. Родной язык или язык в домаш­нем быту является также ярким показателем этноса, а потому применение его как этнического определителя — наряду с выявлением национального самосознания — дает больше гарантий в точности этнической характе­ристики тех или иных групп населения. Совпадение обоих показателей свидетельствует о том, что национальность указана правильно и что
    этническая принадлежность той или другой группы населения
    (или того и другого лица) является в данный момент устойчивой.

    Но расхождение этих двух показателей вовсе не обозначает неправиль­ности этнического учета, дефектов опроса: оно свидетельствует о про­исходящем, но не заверхиенном этническом процессе, о том, что данная группа населения (или данное лицо) имеет неустойчивый этнический быт и что этот быт развивается в сторону дальнейших этнических изменений. Резуль­татом этих изменений могут быть: 1) этническая ассимиляция — явление почти неизбежное в тех случаях, когда отдельному липу пли небольшой группе населения приходится жить в окружении этнического массива, отличающегося по языку и культуре от них самих; 2) образование более широкой этнической общности и, в связи с этим, распространение еди­ного языка вместо нескольких диалектов, формирование нового куль­турно-бытового комплекса; это явление присуще нарождению народности, складывающейся из родоплеменных и локально-территориальных групп; 3) национальная консолидация, со всеми явлениями, связанными с нею.

    Установление, какой из трех процессов протекает в настоящее время, невозможно простым сопоставлением данных о языке и о национальности. Для этого необходимо этнографическое изучение объекта с примононием так называемых «объективных» методов. Так намечается специфика при­менения «субъективного» н «объективного* методов при определении нацио­нального состава населения в советских условиях.


    7. О МЕТОДАХ ОПРЕДЕЛЕНИЯ НАЦИОНАЛЬНОГО СОСТАВА НАСЕЛЕНИЯ В ПОЛОСЕ ЭТНИЧЕСКИХ ГРАНИЦ

    Определение национального состава населения в районах многонацио­нальных всегда представляет трудности, так как в быту, языке и обычаях населения довольно сложно переплетаются этнические признаки сосед­них народов; но особенныо трудности возникают в полосе этнических границ.

    Народы-соседи всегда оказывают взаимное влияние на жизнь и быт; в полосе этнических грапиц влияния эти проявляются наиболее активно, приводя к заимствованиям, причем у некоторой части пограничного на­селения, особенно, если соседят народы, близкие по языку и культуре, создаются смешанный быт и переходные говоры. Сохраняют ли при таких условиях свое значение этнических определителей национальное само­сознание и родной язык? Ответ на этот вопрос мог быть дан только после специального исследования на месте, гдо-либо в полосе этнической îpa- ницы.

    В 1949 г. небольшой группой советских этнографов[4] был произведен выезд в полосу русско-украинской этнической границы и проведено мето­дологическое обследование, результаты которого дали возможность наме­тить путь для разрешения поставленного выше вопроса. Итоги этого обсле­дования вкратце сводятся к тому, что в советских условиях (и в условиях стран народной демократии) оба этнических определителя — национальное самосознание и язык — сохраняют свою силу и в полосе этнической границы.

    Обследование производилось в ряде колхозов Матвеево-Курганского и Анастасиевского районов Ростовской обл. Этнографы объехали несколь­ко селений со смешанным национальным составом населения и попытались на месте установить национальность отдельных людей или целых групп населения, пользуясь для этого и субъективными, и объективными по­казателями.

    Программа обследования включала следующие пункты: характер по­селения, планировка усадьбы; тип жилого дома и хозяйственных построек; система отопления, планировка жилого дома, мебель и хозяйственная утварь, убранство;формы местной посуды, пища и способы ее употребления; форма и расцветка одежды, обуви, головных уборов; вышивки и украше­ния; музыкальные инструменты. При этом должна была быть выяснена
    местная терминология и се значение. Большой раздел программы был от­веден терминам родства, записи народных обычаев, обрядов. Выяснению родного (и разговорного) языка населения помогал третий раздел про­граммы, подробно разработанный[5]; в этот же раздел были включены во­просы, выясняющие национальность (национальное самосознание). Пред­полагалось, что комплексное обследование материальной культуры и быта, дополненное изучением языка, обычаев и верований, даст возможность установить, какими методами лучше всего определять национальный со­став населения.

    При составлении программы обследования и при самом обследовании советскими этнографами был учтен неудачный опыт такой работы, а имен­но, обследование Я. Гусека (G. Husek, 1925), нрошедшего пешком и объехавшего почти всю восточную Словакию для того, чтобы установить национальный состав ее населения. Результаты обследования Я. Гусека оказались настолько не соответствующими затраченному труду, что поставили под сомнение метод, которым пользовался чехословацкий ученый.

    Этнографы посетили следующие населенные пункты: Матвесв-Курган, Камышевку, хутор Вареновку, Марьевку и Александровку Матвеево- Курганского района, а также Анастасиевку, Марфинку и Екатериновку Анастасиевского района Ростовской обл. За исключением небольшого хут. Вареновки, все остальные селения представляют собою довольно значительные пункты с населением от 300 до 2000 человек.

    По данным переписи 1926 г., в этих селениях жили бок о бок русские и украинцы, не обособляясь в отдельных улицах или кварталах, а соседя двор с двором. Некоторое исключение составляли с. Камышевка и хут. Вареновка.

    Обследованием на месте некоторые данные переписи 1926 г. подтвер­дились, другие оказались устаревшими.

    В с. Камышевке, как оказалось, живут почти исключительно русские, ведущие свое ироисхождение от крепостных крестьян, вывезенных поме­щиками еще в екатерининские времена из Тамбовской и Курской губ. В местах своего нового поселения русские крепостные крестьяне были изолированы от окрестного свободного украинского населения, не имели возможности родииться с ним путем браков и потому вплоть до падения крепостного права жили замкиутой компактной национальной группой, не смешиваясь с украинцами. Позже русские крестьяне стали брать в же­ны девушок-украинок и выдавать своих дочерей за украинцев, но все же такие случаи бывали сравнительно редко.

    Камышевка является в настоящее время колхозным центром, к кото­рому тяготеют еще два других селения — Соколовка и хут. Вареновка. Все эти три селения входят в состав одного колхоза им. Ленина. Работая бок о бок в одних и тех же колхозных бригадах, на колхозных фермах и в колхозных мастерских, участвуя в общеколхозных соб­раниях, население всех трех селений выработало какой-то общий говор,
    но все-же говор жителей Вареновкн имеет некоторые отличия от говора жителей Камышевки и Соколовки. В этих двух селах население говорит с мягким южным акцентом, с мягко-гортанным
    г Ц х. В третьем лице един­ственного числа глаголы настоящего времени произносятся с окончанием на ь («он ходить»), В говоре четко выражено аканье. Вместо ф произно­сится хв (Хведор, хвасоля, шкахвик). Употребляется небольшое коли­чество украинских слов (горйще, глечик, полик, макитра и пр.), обозна­чающих или отдельные части строения или хозяйственную утварь. Однако все орудия труда, виды пищи, зерно и сельскохозяйственные продукты, предметы одеяния, а также термины родства и свойства — русские. Сло­вом, это типичный южнорусский говор русского языка.

    На хут. Вареновке, жители которого называют себя «хохлами», не­сколько иной говор: в нем больше украинских слов и само произношение более певуче, как у украинцев. Но названия орудий труда, видов пищи зерна и сельскохозяйственных продуктов, термины родства и свойства тоже русские, как и у жителей Камышевки и Соколовки. Даже названия месяцев и дней недели здесь русские, а не украинские.

    По национальному самосознанию все жители Камышевки и Соколовки (в том числе и жонщипы, вышедшие замуж за этих жителей, но происходя­щие из соседних украинских сел) считают себя русскими и язык свой назы­вают русским. Жители же хутора Вареновки, являющиеся недавними выходцами (с 1924 г.) из большого села Вареновки Неклиновского рай­она (вблизи Таганрога), называют себя «хохлами» и янык свой «хохлацким», но иногда и русским. Украинская литературная (газетная) речь им непо­нятна, русский же литературный язык привычен, поэтому они читают кпиги и газеты только на русском языке. Поскольку все население здесь грамотно и обучалось в школах, где преподавание велось на русском языке, можно приписать это влиянию школы.

    В Камышевке и Соколовко национальное самосознание жителей но расходится с этнической характеристикой их языка: оба этнических пока­зателя здесь согласны в своем определении.

    Как же обстоит здесь дело с другими так называемыми объективными определителями — по специфике материальной и духовной культуры? Что нобого дают они, по отношению к этим селениям, для определения этни­ческого состава?

    Этнографы определили, что основным типом расселения во всех трех селениях является одноуличная система, и хотя в Камышевке в настоя­щее время две параллельные улицы, можно установить, что вторая улица возникла только в конце XIX в., а соединяющие обе улицы проходы — и совсем педавно.

    Во всех селениях преобладает саманно-кирпичный жилой дом с Камы­шевой крышей. Дома из обожженного кирпича или камня, а также деревянные дома-срубы попадаются лишь как исключение. Большинство домов имеет четырехскатную шатровую крышу. Двускатные крыши значительно более редки и, видимо, относятся к более новым явлениям, поскольку они чаще других оказываются крытыми железом. Особенностью жилых строений в Вареновке является налпчпе у большинства домов внеш­них галлерей по фасаду; сверху эти галлереп прикрыты выступом крыши, подпертым на углах двумя столбами. Иногда галлерея устроепа с двух сторон дома и постепенно переходит в крытое крыльцо. В Камышсвко и Соколовке таких домов с галле реями очень мало. Так как налпчпе такой галлерей пе является специфически украинской особенностью жилья, а свойственно всем домам южного типа, то объяснить его распространение в Вареновке можно тем, что переселенцы воспроизвели тип архитектуры, который существовал в место их прежнего поселения (в с. Вареновке,

    Неклиповского района). Сам по себе этот тип жилья не может считаться украинским этническим определителем. Сеновалов, сараев, клетей и ам­баров в этой местности нет; сено и зерновые продукты хранятся на «гори­ще*— чердаке жилого дома.

    За небольшим исключением, жилые дома Камышевки и Соколовки по­строены так, что помещения конюшен (ныне ставшие коровниками) нахо­дятся под одной общей крышей с жильем и имеют общие стены, т. е. со­ставляют органическую часть дома, его продолжение. В Вареновке тоже имеются такие дома, но преобладает иной тип строений: коровники (имен­но коровники, а но старые конюшни) стоят отдельно от жплья людей. Можно было бы объяснить это тем, что строения Вареновки возведены уже в советское время, дома же Камышевки построены раньше,— но это не совсем так: дажо новые дома, построенные лет десять назад, тоже строи­лись нередко тем же способом, т. е. коровники не отделялись. Сказывает­ся здесь несомненно этническая традиция, причем украинцы как будто предпочитают возводить коровники отдельно от жилых домов, в то время как русские или подводят их под общую крышу двора или соединяют с жилым домом общими степами. Этот различный способ постройки мог бы стать этническим определителем, если бы более четко соответствовал национальному составу населения. В действительности как русские, так и украинцы живут здесь в домах и того и другого типа, и если в Камышев­ке и Вареновке можно еще выделить типы, преобладающие у русских или украинцев, то в других посещенных этнографами селениях сделать этого никак нельзя.

    Печи в Камышевке и Вареновке одного и того же типа — всюду преоб­ладает так называемая «груба#, соединение плиты и обогревательного щитка, отапливаемая кизяком и соломой. Одновременно почти во всох домах (или во всяком случае в большинстве домов) имеются русские печи для выпечки хлеба. На дворах устроены летние печи. Бань при домах ни в одном селении не имеется.

    Таким образом, тииы строении Камышевки и Вареновки имеют неко­торые различия, но так как в домах разного типа живут одинаково и рус­ские, и «хохлы», то тип дома перестает быть в отношении этого населения этническим определителем.

    Одежда жителей претерпела большие изменения за время Великой Отечественной войны, ибо жители были начисто ограблены немецкими грабителями-оккупантамн. До момента обследования (1949 г.) преобла­дала очень распространенная в военное время простейшая теплая одеж­да — ватники, ушанки, которые, видимо, донашиваются. Привычка ходить в одежде такого типа сказывается в том, что иногда и заново шьют или приобретают готовую одежду этого образца. Готовое платье является господствующим типом одежды, за исключением предметов женского оде­яния, в особенности летних платьев. Очень распространено среди муж­чин и женщин ношение производственной одежды (спецодежды)— синих спецовок-комбинезонов, синпх блуз, парусиновых халатов и парусино­вых костюмов. Женщины носят юбки и кофты и прикрывают головы платками. Мужчины носят пиджаки и брюки, заправленные большей частью в сапоги. Ни сарафанов у женщин, ни рубах навыпуск у мужчин здесь не употребляют. В дождливую и холодную погоду как мужчины, так и женщины носят сапоги, причем женщины надевают на ноги чулки, а сверху обертывают портянками; мужчины носят носки, но чаще просто обертывают ноги портянками. В жаркое время и те и другие носят «сан­далии» (легкие туфли без каблуков) на босу ногу. Босиком здесь не ходят, как не ходят женщины и девушки простоголовыми — всегда голова на­крыта платочком-косынкой, на которой сделана мережка или сквозная
    набивка. Объясняют это тем, что район степной, ветер путает волосы и их нужно непременно прикрывать.

    В праздничные дни мужчины и женщины надевают платье обычного городского типа и такую же обувь. Очень распространено трикотажное белье, особепно у женщин. Прежде большое место в одежде как мужчин, так и женщин занимала ручная вышивка: вороты, грудь и обшлага рука­вов рубах и блузок вышивались цветным узором. В домах всюду висели вышитые ручники (полотенца), было много вязаных салфеток, кружевных и вышитых подзоров у кроватей. Теперь носильное платье не украшается больше ручными вышивками, почти не сохранилось кружев, редко попа­даются вышитые ручники. Объясняется это тем, что немцы ограбили население и отняли у него всо семейныо, сохранявшиеся от поколения к поколению рукоделия. Традиция вышивания и вязанья за годы войны прекратилась и пока не возобновляется, потому что молодежь занята другими делами и интересы у нее другие — все работают в колхозе, а свободные вечера пли дни охотнее проводят в клубе, на киносеансе или на молодежном гулянье (а некоторые и на спортивных площадках), чем дома за пяльцами, спицами или вязальным крючком. Художественные запросы сельского населения удовлетворяются теперь здесь промышлен­ностью, а не домашним производством. Вот почему старые методы опре­деления этнического состава населения по характеру вышивок, орнаменту, одежде и т. п. здесь нельзя использовать. Ни одежда, ни предметы укра­шения, ни обувь, ни головные уборы не могут в этих условиях быть при­няты в качестве этнического определителя: как русское, так и местное украинское население в этих селах носит одпу и ту же одежду.

    Может быть, пища населения дает материал для этнической характе­ристики населения?

    В пище жителей как Камышевки,' так и хут. Вароновки большое место занимают овощи, в особенности квашеная капуста. Из нее ежедневно варится борщ с небольшим добавлением свеклы и иногда томата. Свинина, в особенности свиное сало, употребляется для сдабривания нищи. До­вольно большое место занимают в питании куриные яйца (куроводство силь­но развито) и .в особенности молоко. Хлеб выпекается из пшеничной муки, к которой изредка подмешивается кукурузная. В праздничном столе пре­обладают кушанья, относящиеся к украинской кулинарии; это же относит­ся к обрядовому столу (свадебному, похоронному, рождественскому). Однако в свадебном столе имеются великорусские «шишки» и «калачи», на пасху — наряду с «пасхой* («бабой*)—пекутся «куличи», но зато на рождество русские и украинцы обязательно пекут «кныши», а украин­ские «пышки* являются обязательным хлебным блюдом каждого празд­ничного дня.

    Местный борщ мало отличается от великорусских щей — он изготов­ляется зимой, весной и осенью из кислой капусты. И лишь летом, когда квашеной капусты нет, его делают на свекольном квасе.

    Обычно способы приготовления пищи являются хорошим этническим определителем, но в полосе русско-украинской (а возможно и всякой дру­гой) этнической границы этот определитель оказывается явно негодным, ибо русское и украинское население приготовляет свою пищу совершенно одинаково. Можно считать, что кулинария в этих районах унифициро­валась, стала общей по своим формам как у русских, так и у украинцев.

    Обычаи русских и украинцев также здесь не различаются: и порядок раздела семейного имущества (дом передается обычно младшему сыну), и свадебные обряды одни и те же. Одинаково бытует во всех трех селениях русская (в особенности советская) песня и песня украинская. Впрочем, украинская песня является любимой (по своим мелодиям) повсюду в

    РСФСР, русская же советская песня поется по всему необъятному про­стору Советского Союза, разносится радиопередачами и патефонными плас­тинками. Украинского гопака здесь не танцуют. Более распространена русская пляска, но вообще пляшут мало.

    Сравнение специфических особенностей этнического быта жителей всех трех селений показывает, что единственно четким этническим опре­делителем при выяснении национального состава местного населения оста­ются национальное самосознание и язык. Это самые надежные определи­тели. Материальная же культура, обычаи, фольклор русских и украинцев в полосе этой этнической границы настолько сблизились, что перестали быть этническими определителями.

    Большое село Александровка, Матвесво-Курганского района, не имеет такого однородного в национальном отношении населения, как Камы­шевка или хут. Вареновка. В нем, по данным переписи 1926 г., было 2067 жителей (ныне 1399 человек), из них 1737 украинцев, 315 русских и 15 прочих. В настоящее время, по данным сельсовета, все село состоит из русских. Но при личном опросе значительное количество жителей называло себя «хохлами». Несомненно, что удельный вес русских среди населения села повысился, но все же большинство населения остается «хохлацким*. И здесь, в Александровне, население можно различить по национальному самосознанию и языку.

    Тип расселения в Александровне тот же, что и в Камышевке,— две пераллельпыо большие улицы, пересекаемые узкими проулками. Перво­начально, повидимому, существовала одна большая улица (длиной в 2,5 км и шириной в 150м). Жплые строения саманно-кирпичного типа; крыши преобладают четырехскатные, крытые камышом; коровники, как правило, отделены от жилых домов и представляют обособленные строения из того же саманного кирпича. Немало домов имеет галлереи под выступами крыши — по фасаду и с одной из сторон, на которой устроено крытое крыльцо. Принять тип строений в качестве этнического определителя в этом селении нельзя, ибо и «хохлы» и русские живут в домах одинакового типа.

    Одежда жителей Александровки ничем не отличается от одежды жи­телей Камышевки или Вареновки; следовательно, и она не может быть взята за этнический определитель. То же следует сказать и о пище.

    Поскольку большинство населения в этом селе «хохлацкое», старая русская народная песня вытеснена украинской, но советская песня — русская. Говор александровцев своеобразен. Директор школы опреде­ляет его как «хохлацкий» акающий говор. По лексике и морфологии этот говор ближе к русскому, чем к украинскому, но фонетически он сходен с украинским харьковским говором. Видимо в аканье сказывается быто­вая особенность александровского населения, которое в течение столетия до революции занималось отходничеством. Отсюда уходили печники, строители, каменщики в города и села юга России, по рудникам и шахтам, по многочисленным немецким колониям. Люди бывалые, стал­кивавшиеся с разными группами населения, в том числе и городского, в большинстве своем грамотные по-русски, мастера-отходники восприни­мали характерные особенности речи населения, с которым имели дело, и это отразилось на развитии аканья в их говоре. Высококвалифициро­ванные специалисты своего дела, мастера-печники и мастера кузнецы—все говорят русским литературным языком, хорошо грамотны, и, пожалуй, на этой ступени грамотности уже не язык, а только национальное само­сознание может определить их национальную принадлежность.

    Село Марфинка, Анастасиевского района, относится к крупным по­селениям сельского тина. На 1 января 1949 г. в селе был 1601 житель.

    По переписи 1926 г., в этом селе было 1293 жителя, из которых 1160 украин­цев и 133 русских. В настоящее время село тоже смешанного националь­ного состава, но соотношение русских и украинцев не выяснено.

    При опросе население четко отвечает, к какой национальности оно себя причисляет. Как правило, преобладает ответ: «мы русские*. Таким обра­зом, национальное самосознание с 1926 г. по сен день значительно измени­лось. Но язык, на котором говорит население, разнообразен. Часть насе­ления, так называемые молокане, говорит на русском языке, остальное население говорит в большей своей части по-«хохлацки». Что касается материальной культуры, то она в типах жилых строений ближе подходит к восточноукраинскому типу, и здесь, как правило, преобладает отдельно стоящий коровник, а дома преимущественно четырехскатные, саманно- кирпичные с печью «грубой» (или «варистой»), с одновременным существо­ванием русской печи и летней печи на дворе. В одежде больше красочности, чем в Камышевке, кулинария же ничем не отличается от существующей повсюду в этих районах. Песня бытует и русская и украинская,— девуш­ки, идя в одну сторону, пели русские народные песни, возвращаясь — украинские. Советская песня — русская. А в обычаях произошла насто­ящая унификация, даже в свадебном обряде. Песни на свадьбе поются одинаково русские и украинские. Тем самым и здесь, кроме национально­го самосознания и языка, нельзя указать стойких этнических определи­телей, которые дали бы возможность подразделить население по нацио­нальным группам.

    Последним было обследовано село Екатериновка, Анастасиевского района, в 7—10 км к востоку от государственной границы УССР и РСФСР. По данным переписи 1926 г., в Екатериновке было 2248 жителей, среди которых 2178 украинцев, 37 русских и 33 прочих. В пастоящее время в селе 1895 жителей. Национальный состав их неизвестен, но в сельсовете полагают, что основная масса населения признает себя украинцами. Жи­тели села входят в два колхоза — им. Куйбышева и им. Сталина. В брига­дах колхозов им. Куйбышева преобладает русский язык, в колхозе им. Сталина — украинский. Видимо, северная часть села, отошедшая к колхозу им. Сталина, населена украинцами, южная часть села и хутор, образующие колхоз им. Куйбышева,— русскими.

    Тип расселения в Екатериновке в основном одноуличный. Основная улица, проходящая через всо село, тянется в длину почти на 4 км. Жилые строения не отличаются от строений Марфинки: преобладает саманно-кир­пичный дом с четырехскатной крышей, но коровники в одних домах (боль­шинство) находятся под одной крышей с жилыми домами, в других — сто­ят отдельно. Эти два типа существуют одновременно и одинаково распро­странены как в северной, так и в южной части села. Принять поэтому их за этнические определители в данном случае невозможно.

    Не дает никаких этнических опознавателен и одежда населения — она того же тина, что в Марфинке, Александровне, Камышевке и в других селах полосы этнической границы. Одинакова н пища.

    В обычаях много сходного, общего, но в свадебном цикле украинцев и русских, живущих в этом селе, есть различия, дающие возможность при детальном исследовании определить национальность жениха и невес­ты. Трудность такого определения, однако, настолько велика, что свадеб­ный цикл как этнический определитель никогда не может быть использован при массовых обследованиях. Очень часто характер свадебных обрядов здесь определяется не национальностью родителей, жениха и невесты, а зависит от свата или свахи, которые считаются наибо­лее опытными в таком деле, но могут быть ипой национальности, чем жених и невеста. К тому же с каждым годом свадьбы, несмотря па их воз­
    растающую, по море увеличения зажиточности колхозников, пышность, теряют свой обрядовый характер и превращаются в веселые семейные тор­жества. Кроме того, не надо забывать, что свадьба бывает большей частью только один раз в жизни человека и поэтому редко случается, что она совпадает именно с моментом обследования национального состава насе­ления.

    Итак, в полосе русско-украинской этнической границы, которую об­следовали этнографы, оказалось настолько большое сближение форм материальной культуры и быта русских и украинцев, что этническая специфика стерлась; но национальное самосознание населения достаточно четко, причем в большинстве обследованных семей национальное самосозна­ние полностью совпадало с этническим характером употребляемого в семье языка, т. е. оба этнических показателя выступали согласованно. Только в редких случаях национальное самосознание расходилось с родным язы­ком, причем можно было с полным основанием предполагать, что причиной расхождения был изменяющийся язык, воспринимающий под влиянием школьного обучения или постоянного общения местного населения с другим народом характерные черты языка этого народа.

    Отсюда можно сделать вывод, что и в полосе этнической границы основные этнические показатели — национальное самосоз­нание и родной язык полностью сохраняют свое определяю­щее значение. Что же касается других так называемых объективных опре­делителей, то, за исключенпем языка, псе они теряют свое значение, если язык, культура и быт соседних народов обнаруживают явственные черты близости. В условиях смешанного расселения таких народов в полосе этнической границы материальная культура пограничного населения уни­фицируется, а язык создает переходные говоры. В этих условиях жители не могут еще причислить себя ни к русским, ни к украинцам, но через некоторое время они станут или русскими, или украинцами. Измонится в конечном счете их национальное самосознание — это и будет заверше­нием процесса национальной консолидации в данном райопе.

    Выявляется, пожалуй, и некоторая постепенность, характерная для процесса этнической или национальной консолидации — вначале меняет­ся материальная культура, вместе с чем происходят изменения в языке. Этническое же самосознание (национальное самосознание) меняется у че­ловека или общественной группы лишь как конечный результат уже за­вершенных перемен в материальной культуре и социальном быте. Это положение, однако, следует еще проверить на более широком материале изучением процесса изменения этнических форм в полосе такой этниче­ской границы, на которой соприкасаются народы с резко различающимися формами культуры и с языками, далекими один от другого по своему строю и лексике.

    8.МЕТОДЫ КАРТОГРАФИРОВАНИЯ НАЦИОНАЛЬНОГО СОСТАВА НАСЕЛЕНИЯ

    Представить себе наглядно этнический состав населения любой страны невозможно без соответствующей этнографической карты. Под этим име­нем известны карты различного содержания и типа. Иногда этнографиче­ской картой называют карту расселения с показом национального состава; иногда на этнографическую карту наносятся сведения но только о нацио­нальном составе, но и о типах хозяйства, одежды, поселений, жилища и других явлений материальной культуры. Последние карты носят также названия этнокультурных. Наконец, на этнографическую карту нередко помещают сведения о языках и диалектах (карты этнолингвистические). Подобные этнографические карты являются комплексными ка ртами, включающими сводные данные этнографического характера.

    Уместно вспомнить об одной попытке создания комплексной этногра­фической карты во второй половине XIX века русским ученым II. Муром- цовым.

    В 1866 г. П. Муромцов издал в Дрездене на русском языке брошюру под названием «Опыт составления этнографических карт». В этой брошюре автор, ссылаясь на подготовлявшуюся русскую этнографическую выставку (в связи со Всеславянским съездом в 1867 г.), указывал па необходимость составления таких этнографических карт, которые служили бы полным вы­ражением характеристичных особенностей разнородных местностей, оби­таемых различными народами. «Всо занимающиеся этнографией,— писал П. Муромцов (1866, стр. 3),— должны прийти к убеждению, что карты, не представляющие главных антропологических и этнографических элемен­тов, вообще неудовлетворительны, неполны н в них неизбежны существен­ные пробелы». П. Муромцов противопоставлял обычному типу этнографи­ческих карт разработанные им образцы комплексной карты и давал теоретическое обоснование содержанию карт такого типа.

    Каждая этнографическая карта, по Муромцову, должна содержать два основных отдела: антропологический и этнографический. Материалы пер­вого отдела состоят из данных антропологических (краниометрических) и археологических, а второго отдела — из данных исторических (историко­этнографических) и этнографических, в которые входят показатели типов жилищ, одежды, домашнего быта. Все показатели наносятся на общую карту, которая должна дать полное представление об этнографии страны. Теоретическая часть брошюры Муромцова состоит из разъяснения значе­ния изучения антропологии и этнографии для понимания современного быта разных народностей. В понимании П. Муромцова антропология сво­
    дится к краниологии, а этнография относится не к общественным, а к есте­ственным наукам. Не следует, конечно, забывать, что в то время (почти сто лет назад) среди русских этнографов было много сторонников отнесе­ния этнографии к естественным наукам (Д. Н. Анучин тожо был близок к этим идеям). Но П. Муромцов понимал это крайне примитивно. «К физио­логическому развитию,— писал он,— нужно отнести вообще язык, харак­тер, религию, образ жизни и правления, науки, искусства и художества*. Это, конечно, вульгарный биологизм. Можно было бы вообще не упоминать об этой стороне высказываний Муромцова, если бы в своих положениях, развитых упрощенно, он не оказывался в идеологической близости к антро- погеографической школе, модернизованное учение которой имеет до сих пор многих сторонников в буржуазных странах. У П. Муромцова есть, однако, правильное понимание связи отдельных явлений культуры между собой: он отмечает, что по типам строений, по материалу и архитектуре можно судить о народе и его развитии; взятый же в целом комплекс специ­фических особенностей жилища, одежды, обычаев, языка и религии дает возможность определить национальность населения и установить его этни­ческую близость соседним народам или отличия от них.

    Первоначально П. Муромцов составлял антропологические карты, на которые он наносил не только антропологические, но и археологические данные. Вслед за тем он приступил к составлению карт собственно этно­графических. «Чтобы ближе ознакомиться с древнею этнографией, мы долж­ны графически представить ее на карте, наглядно изобразив на ней костюмы и бытовые особенности курганных племен. Чтобы составить этнографиче­скую карту, представляющую бытовые особенности древних племен и но­вого народонаселения, я соединил однородные типы (костюмов и предметов домашнего быта) и таким образом составил этнографическую сеть, которую наношу на карту исторической антропологии. Подобную же сеть мы можем составить отдельно для современного народа и нанести ее на географически изучаемую местность, и мы получим тогда карту бытовых особенностей нынешних обитателей. Изучивши в том и в другом отношении всю Россию, мы можем начертить уже общую отдельную карту древней и современной русской этнографии, как составляют теперь подобные карты для распре­деления народонаселения по языкам и религии, с той только разницей, что мы вводим в наши карты сети, которые были бы очень полезны и для этих карт. Линии, соединяющие однородные общие и частныо типы, опре­деляют отношения тех и других в различные периоды времени. Если мы рас­пространим древние и современные сети в последовательном изучении различных местностей в других странах, то мы должны соединить однород­ными линиями (которые мы назовем этнотиппческпмп) одинаковые или сходпые между собою в некоторых частностях типы, и направление этих линий укажет нам на этнотипические отношения между древними племе­нами и современным населением» (П. Муромцов, 1866, стр. 26—27).

    П. Муромцов (1866, стр. 28) так резюмировал свой метод: «Итак, этно­графические карты но только служат объяснением географического разме­щения различных племен, но должны быть и полным выражением харак­теристических бытовых особенностей разнородных местностей, обитаемых различными племенами. Мы достигаем этой цели, вводя в этнографические карты антропологический элемент одновременно с этническими свойствами, с помощью краниометрических и этнографических сетей».

    Нанесением на одну карту различных кривых, составляющих «антро­пологическую и этнографическую сеть», П. Муромцов хотел достигнуть графического сочетания признаков, характеризующих физический тип населения, с одной стороны, с признаками, характеризующими этнографи­ческий быт, с другой. Это была в методологическом отношении порочная
    система картографирования, ибо пыталась объединить признаки, не имею­щие между собой непосредственной связи. В самом деле, разве стоят антро­пологические особенности людей в какой-либо зависимости или непосред­ственной связи с этническими отличиями их быта? Но сама по себе система нанесения сети (связывающей одинаковые признаки, т. е. антропологиче­ские с антропологическими и этнографические с этнографическими), полу­чившая позже широкое распространение в картах диалектологических (система изоглосс) и климатологических, могла бы помочь исследователю в установлении эмпирической связи между одинаковыми явлениями в гео­графически различных районах. Примерно по такому пути шли в своих схемах распространения славян А. Риттих (1885) и многие другие исследо­ватели конца прошлого столетия. Правда, связывание условной линией географических пунктов, в которых были обнаружены схожие явления в быту насолония, было по существу но завершением исследования, а лишь началом его, и исследователю предстояло еще доказать, что сходство это но случайно, а имеет одинаковые корни и исторически обусловлено; но эта система картографирования могла сыграть, несомненно, положитель­ную роль и в этнографии[6], поскольку она могла натолкнуть исследователя на необходимость выяснения, почему, например, типы женской народной одежды жителей горной Шотландии (в районе Перта) необычайно схожи с женской народной одеждой жителей горных областей Норвегии (в районе Сэтесдала) и т. д.

    В настоящее время картосоставителп отказались от применения системы «зтнотипичоской» сети, поскольку выработаны более простые и наглядные приемы. В том сложном виде, как разработал эту систему П. Муромцов (представление об этнотипической сети дают приложенные к брошюре П. Муромцова схематические карты с необычайно сложной и запутанной сетью антропологических и этнографических признаков), и в более прос­том виде, как применял эту сеть А. Риттих,— сетевая система, или система типических линий, этнографами болыпо но употребляется; но предложение П. Муромцова заключалось не только в сетевом приеме картографирования, а также в комплексности основного материала, служащего обоснованием этнографической карты. И хотя графические приемы русского ученого оказались ноудачными, его идея комплексной этнографической карты сыграла свою роль в последующем развитии этнической картографии, положив начало разработке нового типа карт — этнокультурных, являю­щихся ныне непременной составной частью любого этнографического атласа.

    В настоящей главе методам составления этнокультурных карт, как карт вспомогательных, не предполагается уделить место, поскольку содер­жание их выходит за пределы основной темы об этнических территориях и рубежах; поэтому в дальнейшем речь будет итти только о картах нацио­нального состава как главнейших типах этнографических карт.

    Основным объектом этнического картографирования является геогра­фическое размещение народов и этнических групп. Практически эта задача может быть разрешена разными способами, сводящимися в конечном счете к нанесению условных обозначений, отображающих этническую характе­
    ристику населения, на географическую карту. На карте можно отметить национальный состав населения отдельных населенных пунктов или целых районов, областей и стран; можно указать территорию, занимаемую определенным народом, включая в эту территорию но только места поселе­нии, но и хозяйственно освоенные этим народом земли; можно ограни­читься нанесением на карту крайних границ расселения народа. Любая из карт подобного рода будет картой этнографической, т. е. отражающей географическое размещение национальностей (народов и этнических групп); но для составлении каждой из перечисленных карт необходим различный этнографический материал и в связи с этим может быть при­менен различный метод картографирования.

    По характеру этнографической нагрузки карта может показывать раз­мещение наций, народностей, племен и родовых групп в пределах селения, района, области, страны, континента, мира. Но составитель карты может показать в пределах тех же территорий географическое размещение одного какого-либо народа, условно пренебрегая показом соседних народов, живу­щих на смежных или на тех же территориях. При составлении сводных, генерализованных этнографических карт по большим территориям, насе­ленным многими национальностями, приходится прибегать к предваритель­ному составлению отдельных карт размещения той или другой отдельно взитой национальности. Такие вспомогательные карты необходимы для контроля, для проверки правильности заполнения картографического бланка сложной этнографической нагрузкой; но подобные карты показы­вают данный народ в условной изоляции, не соответствующей действи­тельному географическому расселению его, удельному весу в отношении остального живущего па той же территории населения. В зарубежных географических и этнографических атласах сплошь и рядом встречаются подобные карты. Известны, например, английские карты географического расселения народов, говорящих на английском языке; не менее известны относящися к концу XIX — началу XX в. карты «мирового* расселения немцев и т. д. Назначение этих «мировых* карт имеет очень отдаленное отношение к этнографии: это пропагандистские, националистические, расистские в своей основе проспекты, отражающие картографированные мечты о мировом господстве той или другой «расы господ».

    Подпись: 816 П. И. Кушнер
    показом незаселенных и хозяйственно не освоенных территорий. В некото­рых случаях картографическая основа для этнографической карты должна иметь детально разработанную сеть сухопутных путей сообщения, в осо бенности в горных районах.

    «Идеальной» карты национального состава еще никто не создал, но развитие этнической картографии идет в таком направлении, которое зас­тавляет этнографов работать над обогащением картографической основы.

    Способ составления карты и даже ее масштаб определяются в громадной стопени тем материалом, который служит обоснованием карты. Между детальностью и полнотой этнографического обоснования и масштабом карты существует определенное соотношение: чем детальнее материал и чем он полнее, тем должен быть крупнее масштаб карты. И наоборот, чем схематичпее и беднее этнографический материал для обоснования карты, тем мельче следует брать масштаб карты. Если этногеографический мате­риал представляет собой суммарные сведения о географическом размещении народа в пределах области, края или какой-либо другой крупной терри­тории, для составления карты национального состава вполне достаточен картографический бланк среднего и даже мелкого масштаба — от 1 : 2500000 до 1 : 10000000. Конечно, при этом приходится считаться также с плотностью населения; поэтому для стран Крайнего Севера или малонаселенных областей внеевропейских стран масштаб может быть всегда мельче, чем для индустриальных стран с большой плотностью на­селения.

    Если этногеографический материал касается территорий, соответствую­щих примерно советскому административному району европейской части СССР, то масштаб карты следует увеличить до соотношения 1 : 500 000 (для слабо заселенных районов можно ограничиться масштабом 1:1 000000). Этот масштаб принят для международной картографической документации, и на картографических бланках такого масштаба имеются все районные центры и крупные населенные пункты. Когда же этнографические данные касаются но только районов, но и отдельных населенных пунктов, масштаб карты не может быть менее 1 : 200000, т. е. требуется картографический бланк, на котором нанесены всо населонныо пункты. Более крупные мас­штабы (1 :100000, 1:50000) становятся необходимыми лишь в тех случаях, когда этногеографический материал для обоснования карты требует кар­тографирования территории отдельного селения в плане. В виде примера можно указать па случай, когда имеются детально разработанпые ста­тистические сведения о национальном составе отдельных кварталов селенпя или города.

    Сказанное относится к рабочей основе карты, ибо любой масштаб может быть путем дальпешпей генерализации сведен к масштабу меньшему, если это допускает характер нанесенной на карту нагрузки. Обратный процесс — превращение мелкомасштабной этнографической карты в крупно масштабную — дает искажения, касающиеся основных элементов карты. При этом не только искажается географическая основа, но нарушается соотношение отдельных составных частей этнографической нагрузки. Как бы ни увеличивать мелкомасштабную карту, на пей не появятся от­сутствующие детали и она не станет полнее. Правда, при увеличении станет легче заметить ее недостатки. Поэтому иногда приходится в целях контроля производить механическое увеличение (фотографическим спо­собом) мелкомасштабных карт.

    Выбор масштаба карты, таким образом, в значительной части не зави­сит от составителя, а лимитируется характером и полнотой этногеографн- ческого материала. Бывает, однако, и иначе: несмотря на значительную полноту материала, допускающую использование картографического блан­
    ка крупного масштаба, составителю приходится1 ограничиваться более мелким масштабом и в связи с этим отказываться от использования многих деталей этнической нагрузки. Это вызывается обычно отсутствием в руках составителя подходящей географической карты, достаточно подробной и детализованной. Иногда это связано с тем, что на географической карте не указаны границы административных районов, не нанесены упоминаемые в этногеографпческом материале, служащем для обоснования карты, насе­ленные пункты и т. д.

    Когда дело касается сравнительно небольшой территории, необходи­мый для составления карты этногеографический материал может быть собран самим составителем. В таком случае полнота сведений и их детали­зация зависят от него самого. Но в практике современной этнической картографии этнограф сравнительно редко опорпрует при составлении карты только тем материалом, который ои лично собрал; гораздо чаше ему приходится пользоваться готовыми источниками, содержащими мате­риал различной степени полноты и детализации. Все большое место в обосновании этнографических карт начинает занимать статистический ма­териал, взятый из официальных цензов, данные которых составитель карты корректирует этнографическими или лингвистическими источни­ками. Такой способ получения основного материала заранее определяет применяемый составителем масштаб карт и степень их детализации.

    Для составителя, работающего пад картой национального состава тех стран, в которых отсутствует этническая статистика, совершенно беспо­лезно брать крупномасштабный бланк в качестве географической основы, ибо он не заполнит этого бланка соответствующей этнографической деталь­ной нагрузкой. Национальный состав населения Испании, Португалии, Франции, стран Передней Азии, Ирана, Афганистана, Китая, большей части материка Африки, почти всего материка Южной и Центральной Америки может быть нанесен составителем па мелкомасштабную карту. При этом границы любого народа, любой этнической группы нельзя будет определить в этих странах иначе, как «предположительно».

    В отношении стран, имеющих официальную этническую статистику, составитель также ограничен характером материала. Как правило, пуб­ликуемые статистическими органами разработки народных переписей ограничиваются суммарными данными по райоиам, округам и областям (кантонам, департаментам, бециркам, графствам, провинциям и пр.). Небольшое число стран Европы публикует сведения по сельским общинам и городам, но ни одно государство но издает справочников, в которых были бы приведены сведения о национальном составе каждого населенного пункта, хотя эти сведения собираются при каждой переписи. Поэтому составители, желающие работать над картой национального состава иност­ранного государства или над картой национального состава какого-либо континента, не могут иметь в своем распоряжении этногеографических данных об отдельных населенных пунктах той или другой страны, кроме той, в которой они живут. Их карты будут по необходимости схематичны­ми, и пределом масштабности подобных карт является соотношение 1 : оООООО. Практически этот предел редко используется составителями, так как даже порайонные дапные публикуются очень немногими странами.

    В лучшем положении оказываются составители в отношении этногеогра- фического материала своей страны. Им обычно доступны статистические сводки ио каждому населенному пункту (поселенные списки), а иногда и первичные материалы переписей. На основании этого материала они могут составлять подробные карты с указанием национальной принадлежности жителей каждого населенного пункта. Такие материалы допускают показ на карте не условного (по районам) географического размещения населе­
    ния, а действительного расселения народов. К сожалению, таких подроб­ных карт выпущено немного, и они касаются только небольших террито­рий, главным образом в Европе. На первом месте среди современных карт национального состава населения, выполненных с такой детализа­цией, стоят некоторые этнографические карты, вынущенные в СССР.

    Современная карта национального состава населения базируется глав­ным образом на этнической статистике. Однако такая карта отражает расселение не всех групп населения, а только компактных. Внесенный в свое время Любором Нидерле корректив «компактное население», уточ­няющий объект этнического учета, очень важен для понимания методов этнического картографирования. Компактным населением считается такая форма расселения, при которой люди сохраняют этнические связи, ста­раются жить поблизости от своих соплеменников. В отличие от компакт­ного расселения, «рассеянное расселение* предполагает нарушение эт­нических связей, проживание одиночек и изолированных семей в окру­жении чуждого им этнического массива. Корректив Нидсрло устраняет значительные трудности при этническом картографировании, так как он снимает с карты национально распыленную часть населения, являющуюся основным объектом ассимиляционного процесса. Только компактное население, т. е. живущее большими или меньшими этническими группами, может быть той средой, в которой развивается национальная культура.

    В сельских местностях, как правило, национальные одиночки явление редкое, и общая численность такого населения в пределах отдельных районов невелика. Отказ от картографирования этих одиночек но может исказить национальный состав населения района. Так как современная этнография изучает, к сожалению, до сих пор главным образом сельское население, то понятие компактного населения не вносит хаоса в карту национального состава, и его — по отношению к сельским районам — сле­дует принять. Это значительно упрощает технику этнического картогра­фирования, дает возможность отказаться от нанесении на карту мельчай­ших обозначений.

    Средний состав современной моногамной семьи в сельских местностях колеблется от 3 до 5 человек; следовательно, можно отказаться от панесения на этнографическую карту любой инонациональной (в отноше­нии данного этнического массива) группки численностью до 5 человек. Национальное развитио подобной группки, вкрапленной в чуждую ей национальную среду, совершенно бесперспективно: в большинстве слу­чаев численный рост такой группки возможен только путем так назы­ваемых смешанных браков, т. е. браков с лицами другой национально­сти. Включение же в состав изолированной (в инонациональной среде) семьи лиц другой национальности приводит к дальнейшему подрыву национальных традиций, подрыву, ускоренному проникновением в семей­ный быт языка другой народности. Ассимиляционные процессы при этом ускоряются. Правда, при генерализации карты может случиться, что общая численность национально рассеянного населения представит уже некоторую весомую величину. Как быть в таких случаях? Практи­чески это может быть решено так: на территории области — вне населен­ных пунктов — ставится особый знак (цифра, буква), обозначающий наличие данной национальности в распыленном состоянии, а в поясни­тельном тексте приводятся цифровые данные о численности такого на­селения .

    Понятие компактного населения, повторяем, облегчает картографи­рование национального состава сельских местностей. Однако следуот сказать, что значение корректива Нидерле не проверено в отношении эт­нического учета промышленных центров и городов. Можно представить


    Немцы

    90-100%

    80 - 90%

    70 - 80%

    60 - 70%

    50 - 6096

    40 - 60%

    30 - 40%

    20 - 30%

    10-20%

    1 - 10%

    Поляки

    1   — 10%

    10- 20%

    20 - 30%

    30- 40%

    40 - 60%

    50 - 60%

    60-70%

    70 - 80 %

    80 - 90%

    90-100%


     


    Риг. 4. Цосгнля скользящая шкала П . 1апгханга.


    себе, что в пределах круппого города, имеющею паселепие в сотни тысяч человек, тысячи национально распыленных одиночек и небольших семей, не поддерживающих непосредственной связи друг с другом, живут, сохраняя национальные традиции и родной язык. Как картографироиать такое население? Многие нз этих одиночек с течением времени воспри­нимают язык окружающего национального большинства и ассимилируются, но этот процесс .требует времени. Отказываясь от картографирования некомпактного населения, но совершает ли картограф ошибку, принимая начинающийся и потенциально возможный процесс ассимиляции как вполне завершенный? Вопрос этот требует тщательного изучения, как и более общий вопрос об этническом учете городского населения. Так как- наряду с национально раснылепным населением в городах имеются и ком- пактпые группы национальных меньшинств, селящиеся в определенных кварталах или на определенных улицах (чтобы иметь возможность под­держивать этнические связи друг с другом), а этническая статистика учи­тывает их одними и теми же методами, не делая никаких различий между населением национально компактным и распыленным, то этническое кар­тографирование городского населения следует признать пока крайне несо­вершенным.

    Существуют и другие лимиты минимальной численности населения, наносимого на этнографическую карту. Хотя этиостатистнка учитывает национальный состав населения в каждом населенном пункте полностью, до одного человека, но отразить эту точность на картах наиболее употре­бительного масштаба нет никакой возможности. Применение корректива Нидерле создает некоторый предельный нижнпй лимит — на карту не попадают мелкие изолированные национальные груникн численностью до пяти человек. Генерализация карты приводит к необходимости обобщения статистических данных, к их суммированию. В существующем порядке этнического учета сводные данные во всех странах даются с приближенном, и количество учитываемых национальностей и этнических групп относи­тельно уменьшается по мере генерализации. В пределах отдельных районов учитывается обычно в сводках не более десяти национальностей, остальные подытоживаются как «прочие*. Таким же образом приходится поступать и составителям .этнографических карт. Разница только в том, что этнограф не применяет такой неопределенной категории, как «прочие*, а старается обобщить данные нескольких близких в этническом отношении групп насе­ления. На крупномасштабной карте он старается дать максимально допус­тимое число национальностей — в пределах технических возможностей, до­пускаемых современной картографией. Но на картах генерализованных среднего или мелкого масштаба приходится вводить обобщения, и, таким образом, приходится говорить не столько о нижнем лимите этнического учета (количество учтенного населения остается ноирежнему тем же, что и на крупномасштабной карте), сколько о сокращении этнической номен­клатуры. Современные картографы умеют обозначать на этнографиче­ской карте одновременно несколько сот этнических единиц, но такие карты трудно составлять и еще труднее читать. Уместить на карте сред­него масштаба 50—60 названий национальностей и этнических групп, как показал опыт, вполне возможно, даже применяя для каждого назвапия особый оттенок акварели. В картографическом 'производстве, при цвет­ном печатании, количество оттенков может быть увеличено применением различной сетки. Поэтому трудности генерализации заключаются но в сложности разработки шкалы цветных обозначений и не в бедности красок, а в другом — в обозначении на карте ничтожпо малых этнических территорий и в картографировании смешанных в национальном отноше­нии районов.

    При этническом картографировании нескольких стран или целых континентов (независимо от детальности статистических сведений по отдельным странам) приходится в целях унификации значительно упро­щать характер этнографической нагрузки. Это приводит к пекоторому обеднепию карты, но иного выхода нельзя придумать, поскольку этно- географический материал по отдельным странам не однороден. Чаще всего применяется при этом способ условной градации (в процентном отношенип) этнического состава населения для выявления удельного веса различных этнических групп, живущих на одной территории. В этом состоит основной, применяемый большинством картографов метод этнического картографи­рования смешанных территорий. При картографировании национального состава населения отдельных стран употребляются иногда очень детальные градации удельного веса отдельных национальностей в зависимости от полноты соответствующих статистических данных и количества нацио­нальностей, проживающих на картографируемой территории. Известны, например, детальные градации немецкого института Юстус Пертус, отно­сящиеся к картографированию некоторых европейских территорий. При наличии только двух национальностей этот институт употреблял сколь­зящую цветную шкалу Пауля Лангхапса п давал детальную градацию удельного веса отдельных национальностей с интервалами в 5—10%. Такова разработанная этим институтом карта национального состава Клайпедской (Мемельской) обл. по статистическим данным переписи 1905 г. Но в многонациональных районах применение скользящей цветной шкалы невозможно, а детальная 5-или 10%-ная градация создает такую пестроту, что в карте трудно разобраться; попытки применения этого метода не дают в таких случаях удовлетворительных результатов. В практике этни­ческого картографирования последних десятилетий имеется пример подоб­ного неудачного использования детальной процентной градации, например, в работе чехословацкого исследователя Б. Варенка (В. Varsik, 1940).

    Упомянутые карты составлены на основании поселенных статистиче­ских данных тех стран,в которых составители проживают;в отношенни зару­бежных стран пи один составитель не находится в таком выгодном поло­жении, ибо у пего отсутствует возможность получить подобные детальные данные. Вот почему, независимо от желания составителя, градации шкалы национального состава зарубежных стран должны быть гораздо более ши­рокими, чем карты той страны, где проживает составитель. Так как сама по себе этническая статистика многих европейских буржуазных стран далека от совершенства и, как правило, преуменьшает числовые показатели, относящиеся к национально угнетенным этническим группам населения, более целесообразно применять при картографировании небольшое коли­чество крупных градаций, сводящих процентные отношения этнических групп к пяти-шести делениям: 5—19%, 20—39%, 40—59%, 60—79%, 80— 95% и свыше 95%. При наличии большого количества мелких и мель­чайших национальных групп приходится понижать нижний лимит карто­графируемого населения и создавать еще одну градацию: от 1 до 5%. Даль­нейшее размельчение нецелесообразно даже в тех случаях, когда ста­тистические сведения касаются крупных областей и представляют собой итоги, выраженные в шестизначных ппфрах.

    Характер этнографической нагрузки на карте меняется в зависи­мости от полноты или схематичности источников, служащих обоснованном карты; в зависимости от характера .нагрузки применяется тот или другой метод картографирования. Однако это не значит, что один и тот же материал не может быть картографирован разными методами: бес­
    спорно лишь, что применение различных методов вызывает ббльшую пли меньшую легкость чтения готовой карты. Задачей является выбор такого метода составления карты, который дает лучшие результаты. В каждом данном случае этот метод может быть определен заранее, в преде­лах разработанных картографической практикой приемов. Но так как со­ставительская практика накапливает все новые и новые приемы, выбор методов картографирования не ограничен. Изучая приемы этнического картографирования, можно выделить среди них более совершенные и менее совершенные. Однако решающим моментом, влияющим на выбор метода составления карты, все-таки остается этногеографический мате­риал, служащий обоснованием карты.

    Наиболее простой способ этнического картографирования заключается в том, что в определенном месте географической карты делают надпись (название народа), показывающую приблизительное место обитания того или другого народа. Этот способ унаследован нами от древнейших геогра­фов и до сих пор широко применяется в исторических картах (в отношении древнейших периодов) и в некоторых географических картах малоисследованных территорий. Можно указать, напримор, на составлен* пую Генеральным штабом географическую карту Российской империи (изд. 1894 г.), в которой на территории северных областей Сибири надпи­сями обозначены места обитания отдельных народностей, принадлежащих к коренному населению Крайнего Севера.

    Птолемеевский метод (так будем условно называть этот простейший способ составления этнографической карты) связан с характером источ­ников, легших в обоснование карты. Древние географы получали свои сведения от путешественников и случайных людей, «очевидцев» или третьих лиц,порода павших чужие рассказы о народах и местах их обитания.Как пра­вило, эти сведения были отрывочны, неточны, сводились к тому, что рас­сказчик мог определить место обитания народа лишь приблизительно, ориентируя его в отпошепии какой-либо большой реки, горной цепи, морского побережья и пр. Так как древним географам и эти ориентиры приходилось устанавливать также нутем опроса, не проверяя их лично на местности, то никаких границ расселения народа географ пометить на карте не мог. Надпись, говорящая о том, что данный парод обитает где-то возле реки или моря (помеченных на карте также предположительно), была единственным доступным составителю карты способом нанести па карту имеющийся этногеографический материал.

    Казалось бы, что в настоящее время, когда географические карты сос­тавляются на основании топографических иаземных и воздушных съемок, метод древних картографов можно заменить более совершенными приемами. На самом деле это не так. Примитивный способ определения местопре­бывания народа и теперь еще может оказаться единственно возможным для этнографа, если тот но имеет более точных сведений и принужден пользоваться данными опроса «очевидцев» или случайных людей. И если в отношении крупных народностей такие случаи бывают редко, то в отно­шении народностей мелких, тем более в отношении племенных, родовых и мелких локальных подразделений отдельных народов этнографическая практика изобилует случаями, когда необходимо устанавливать места оби­тания тех или других групп населения исключительно нутем опроса сведущих лиц. Всякая попытка нанести на карту «точные» границы рассе­ления такого населения связана с большей опасностью для науки, чем применение в подобпых случаях птолемеевского метода. Когда границы расселения неточны и исследователь не может установить их объективным путем, птолемеевский метод является наилучшпм способом отметить раз. ведочный характер данных и указанием на необходимость дальнейши
    поисков болео точных источников осведомления. В полевой практике этнографа прпмснепие этого примитивного метода этнического карто­графирования служит обычно первой ступенью в определении границ территории, занятой изучаемым этническим подразделением.

    Более сложен такой метод картографирования, при котором на карту наносятся границы расселения народов, т. о. так называемые этнические границы. Одна из ранних и очень оригинальных карт такого рода была составлена Антоном Регулы в Петербурге в 1846 г. Называется она «Этно­графическо-географическая карта областей Северного Урала, составлен­ная в результате поездки в 1844—1845 гг. Антоном Регулы». Масштаб карты (приблизительно) 1 :3000000 (рис. 5). На карту нанесены различ­ными линиями границы расселения вогулов, остяков, зырян, самоедов, татар, а также северные границы занятия земледелием, скотоводством, граница распространения лесов, сосны и кедра и районы охоты. Таким образом, карта выявляет не только этнографические, по и этнокультурные границы. Так как линии этнических границ порекрещиваютсн, чтение карты несколько затруднено. Материалом для карты послужили собран­ные А. Регулы путем опроса данные о расселении народов, причем соста­витель пытался не только выявить национальность населения, но и опре­делить характер его хозяйства (земледелие, скотоводство, охота).

    Сходным с этим методом этнических границ (но, пожалуй, менее совер­шенным) можно считать введенный лингвистами в практику этнического картографирования метод языковых границ. Этот метод основан на объективных, но неполных данных о распространении языка, диалекта, говора. Распространение того или другого наречия и говора устанав­ливается путем изучения народного языка в определенной местности. Для этой цели организуются специальные научные экспедиции, собира­ющие лингвистический материал па месте, создаются корреспондентские пункты, распространяются анкеты и нр. Но в конечном счете устанав­ливаемая лингвистами так называемая языковая граница представляет собой только крайнио пункты географического распространения языка; часто при этом не проверяется, действительно ли распространен данный язык равномерно по всей территории, очерченной «языковой* границей, или внутри этих границ находятся районы н отдельные селения, в кото­рых жители говорят на другом языке, наречии, говоре. В этом и заклю­чается неполнота получаемых лингвистами данных.

    В соответствии с применявшимися ранее в этнографии лингвистическими методами определения национальности мотод языковых границ укрепился в этническом картографировании в XIX в. При отсутствии хорошо постав­ленной этнической статистики этот метод давал возможность определить, правда, неточно, этнические массивы, т. е. районы с однородным в национальном отношении населением; поэтому распространение метода языковых границ теснейшим образом связано с попытками этнокартографов свести этническое картографирование к выявлению однородных по нацио­нальному составу населения территорий, пренебрегая смешанными района­ми. Впоследствии, при развитии этнической статистики, результат исследования методом языковых границ противопоставлялся данным официальных цензов на том основании, что он якобы точнее отражал дей­ствительную картину расселения народов (хотя основным этническим опре­делителем этнической статистики большинства стр.ан со второй половины XIX в. был, как известно, также язык). Эти претензии на большую точ­ность лингвистических исследований — большую «научность» но сравне­нию с данными цензов — следует отвергнуть. Этническая официальная статистика давала н1еточные данные вовсе не потому, что ее метод был по­рочным, а потому, что в дело оказались втянуты политические мотивы: но

    Риг. 5. Этнические границы манен, хантов и ненцев на Северном Урале п середине XIX в. (по «Этнографпческо-географической карте областей Северного Урала*

    А. Регулы).

    1'раипцы: / —манси (вогулов); « — хантов (остяков); 3 — иеннев (самоедов); 4 — граница

    скотоводства.

    метод сбора материалов, а националистическая политика господетвующих классов определяла постановку этностатпстпки. Но большинство бур­жуазных лингвистов не в меньшей мере заражено национализмом, чем буржуазные этностатистики. Поэтому и составляемые буржуазными линг­вистами карты географического распространения языков и говоров менее всего могут претендовать на то, что они отражают действительную кар­тину расселения народов.

    Примером этнографической карты, составленной по методу языковых границ, можно считать относящуюся к 1903 г. «Этнографическую карту белорусского племени» Е. Карского (1904, стр. 20—21). В обоснование этой карты приводился исключительно лингвистический материал. В 1917 г. карта эта была переиздана почти без всяких изменений (Е. Карский, 1917). Академик Е. Карский в своей объяснительной записке к последнему изда­нию карты указал, что базой для составления этой карты был «материнский язык». Но достаточно просмотреть материалы, на которые ссылается со­ставитель, чтобы увидеть, что ни о каком «материнском языке» в данном случае говорить нельзя. Ни при первом издании карты, ни при ее переизда­нии не были использованы статистические данные порвой всероссийской переписи народонаселения 1897 г.; материал, легший в основу карты, получен от корреспондентов или заимствован из литературных источников, причем при собирании его не применялось ни индивидуального, ни даже посемейного опроса. «Материнский язык» белорусов в материалах Карского касаетси целых селений, а потому его следует признать фикцией.

    Р. Бэк тоже выдвигал на порвое место язык как наиболее удобный для статистики определитель национальной принадлежности людей, но в своих теоретических обоснованиях он не шел так далеко, как Е. Карский. «Когда отдельные члены ее (народности. — П.К.) по тем или другим причинам утрачивают материпекпй язык, они перестают сознавать свою принадлежность к данному племени»,— пишет Е. Карский (1917, стр.1). Эта псевдоаксиома академика Е. Карского опровергается классическим примером Ирландии и многих других стран.

    Нанесенные на карту Е. Карского этнические границы белорусов противоречат данным переписи 1897 г. На это можно возразить, что пе- рсписные данные но всегда обеспечивают правильное отображение нацио­нальных отношений, тем более что в дореволюционных условиях люди, принадлежавшие к угнетенпым национальностям, часто ие имели воз­можности давать переписчикам правильные ответы о своей национальности и родном языке. Предположим, что в отпошепии переписи 1897 г. эти воз­ражения обоснованы. Но границы расселения белорусов, по Карскому, не соответствуют и данным советской переписи 1926 г.[7] Достаточно сопоста­вить эти данные (рис. 6) с картой Е. Карского, чтобы увидеть их коренное расхождение. Оговорки, применимые к переписи 1897 г., не применимы к переписи в советских условиях, так как опрос населения производился в обстановке действительно демократической и цифры, попавшие в ста­тистические сводки, основаны на подлинных ответах самого населения.

    Чем же в таком случае объясняется расхождение этнических границ Карского (1919 г.) с переписными данными 1926 г.? Совершенно очевидно, что за такой короткий срок (9 лет) не могло произойти коронного изме­нения национального состава изучаемых районов, тем более среди сель­ского населения (национальный состав городского населения на карте Е. Карского не отображон). Единственным объяснением может быть лишь то, что карта «белорусского племени» не отражает подлинного поло­
    жения вещей. Восточную границу расселения белорусов Е. Карский отодвинул далеко за пределы той территории, где живет компактное бе­лорусское паселенис; он пренебрег показом смешанных в национальном отношении районов, и поэтому общая картина расселения белорусов ока­залась искаженной.


    Рис. 6. Русско-белорусская этническая граница по данным переписи населения СССР в 1926 г. (по поселенным спискам).

    1 — восточная граница расселения белорусов (по Карскому); г —северная граница расселения украинцев; з - восточная граница Белорусской ГСР.


     

    Составление этнографической карты методом языковых границ лишает возможности правильно отразить географическое расселение народов, потому что п основу карты кладется лишь языковый определитель, а национальное самосознание и этнический быт остаются вне поля зрения составителя. Метод этот не учитывает наличия смешанного в национальном (а тем самым и в языковом) отношении населения и пренебрегает показом на данной территории всякого иноязычного насе­ления; кроме того, при этом методе крайние границы распространения языков и говоров не всегда учитывают наличие иноязычного населения, живущего в глубине очерченной территории.

    Метод языковых границ при составлении карт национального со­става населения можно считать устаревшим; но это не значит, что этно­граф должен пренебречь лингвистическим материалом при выявлении этнических территорий народов. Данные о распространении отдельных языков и говоров должны учитываться составителем карты потому, что они могут оказаться ценным коррективом к этностатнстическим материа­лам официальных цензов, если такие цензы существуют, или, при отсутст­вии этнической статистики, стать одним из основных элементов карты (наряду с данными о распространении различных обычаев, национальной одежды, народной кулинарии, типа жилищ и пр.).

    В противовес лингвистической карте «этнических границ» следует привести несколько иримеров этнографических карт, основанных на ста­тистическом материале и выявляющих не крайние границы распростра­нения той или другой национальности, а территории их компактною расселения. Статистический материал при этом не всегда берется из офи­циальных цензов — весьма часто он нредставляет собой сводку данных, собранных самим составителем или его корреспондентами. Такие карты стали появляться в середине XIX в., но наибольшее количество их отно­сится к началу XX в. Одна из первых карт подобного типа — это карта, составленная Петром Кенненом в Петербурге в 1849 г. (рис. 7). Обосно­вание карты П. Коппена, названной «Этнографической картой Петер­бургской губернии» (масштаб—15 верст в английском дюйме), состояло частично из официальных статистических сведений, а частично — из корреспондентских сведений этнолингвистического характера. На карте, составленной на немецком языке[8], показаны этнические территории «во­тяков, ингров, эвромейсет, савакот, эстов, карелов и немцев-колонистов*; как это ни странно, на этнографической карте Петербургской губ. не нашлось места для русских. Это можно объяснить только тем, что П. Кен- пен, повидпмому, хотел дать карту расселения национальных меньшинств.

    Этнические территории каждого народа на карте Кеппена окрашены соответствующим цветом, который указан в условных обозначениях. Кро­ме того, на карте подчеркнуты цветными линиями некоторые населенные пункты: следует предположить (поскольку это не оговорено в условных обозначениях), что таким путем составитель хотел отметить отличие на­ционального состава данного населенного цункта от национального со­става населения окружающей сельской округи. По мотодам нанесения этнической нагрузки карта И. Кеппена стоит значительно выше карт этнических или языковых границ, ибо на карто Кеппена сделана попытка установить размер и конфигурацию этнических территорий (правда, толь­ко в отношении национальных меньшинств). Это был, пожалуй, первый опыт составления этнографической карты методом этнических тер­риторий.

    Сущность метода этнических территории — как он понимается советскими этнографами — заключается в том, что при состав­лении карт национального состава каждый народ, как бы он ни был чис­ленно мал, должен быть показан на карте в пределах территории своего расселения, т. е. на своей этнической территории. В соответствии с этим основным положением на карту папосятся в грапнцах любого микрорайо­на, если этот микрорайон имеет смешанный национальный состав, не только условные обозначения национальности, которая в численном от-


    условные ОБОЗНАЧЕНИЯ

    Подпись: *т MwtfcJ

     

     


    3§poMt0ctm

    Эсты


    Д*р14НЛ


     


    Карелы

    Немцы


     

     

     

     

     

     

     

     


    о. Нотл*н


     

     


    Подпись: ICCbflbbtPj

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     


    №41

    оОе.мпю

    аДв^ил 7 Cyemufti

    47<yu

    —Hffl

    16 icpL? 1 itfMtc* да«и*

    Рис. 7. Этнографическая карта Петербургской губернии (северо-западная часть». Составлен* аиядаиикоа ГГКвппеном

    ношении преобладает на данной территории, но также обозначения ос­тальных компактных национальных групп, расселенных на той же тер­ритории.

    «Этнографическая карта Петербургской губернии» П. Кеппена была, конечно, не совсем удачным опытом применения этого метода, потому что составитель отразил па карте этнические территории малых народов, но упустил очертить этническую территорию самого крупного народа — русского. Повнднмому, П. Кеппен считал, что русский народ живет в Пе­тербургской губ. повсюду и поэтому нет особой надобности выделять территории его обитания.

    После выхода в свет этнографической карты П. Кеппена появилось много карт подобного же типа в России и за грапнцей. Карты эти бази­ровались большею частью на данных официальной статистики и охваты­вали более крупные территории, чем первоначальная карта Кеппена. Среди этих карт представляет большой научный интерес «Языковая кар­та Прусского государства», составленная Р. Бэком в 1864 г. (на основе прусской переписи населения 1861 г.). Поскольку прусская перепись 1861 г. учитывала национальность населения по родному языку, Бэк назвал свою карту «языковой», но это была не лингвистическая карта, а карта на­ционального состава.

    На карте Бэка, выполненной методом этнических территорий, пока­заны территории, заселенные немцами, литовцами, курами и поляками. Составитель применил прием, который дал ему возможность выделить не только районы этнических массивов (с однородным в национальном отно­шении населением), но и этнически смешанные районы. Бэк установил следующие градации этнического состава населения в отдельных райо­нах: 1) территории, на которых проживают одни пемцы (100% населения); 2) территории, где свыше 80% населения принадлежит к немецкой нацио­нальности, а остальное паселение — литовцы или куры; 3) территории, на которых от 60 до 80% —немцы; 4) территории, на которых от 50 до 60% населения — немцы, а остальное население — литовцы или куры; 5) территории, на которых от 50 до 60% — литовцы или куры, а осталь­ное население — немцы; 6) территории, на которых от 60 до 80% населения — литовцы или куры, а остальное население — немцы; 7) территории, на которых свыше 80% населения — литовцы или куры, а остальная часть немцы; 8) территории, заселенные на 80 процентов и больше поляками.

    Метод показа смешанных районов, примененный Р. Бэком, оказался вполне удачным в отношении тех территорий, на которых обитало насе­ление, принадлежащее к двум различным национальностям; попытка изоб­разить тем же методом территории многонациональных районов, в кото­рых проживали три и более национальностей, не увенчалась успехом. Только через десять с лишком лет (в 1876 г.) X. Киперт смог предложить более совершенный способ показа многонациональных районов на этно­графических картах. На «Этнографической карте Балканского полуост­рова» районы смешанного населения были закрашены перемежающимися цветными полосами, соответствовавшими условным обозначениям опре­деленных народов. Метод Киперта увеличивал возможности картогра­фического показа этнических территорий, но по сравнению с методом Бэка был менее точным в том отношении, что игнорировал численпое соотношение национальных групп в пределах смешанных районов, ибо цветные полосы национального большинства и национального меньшин­ства были на карте равновелики. Дальнейшее усовершенствование этого метода задержалось на многие десятилетия, и только советские карто­графы сумели разработать его так, чтобы этнографическая карта отражала
    не только национальный состав населения, но и его относительную чис­ленность на определенных территориях.

    В 1907 г. Л. С. Берг, впоследствии академик, составил «Этнографи­ческую карту сельского населения Бессарабии», переизданную в 1923 г. (рис. 8). В основу карты были положены данные, собранные В. И. Бутовп- чем с помощью корреспондентов, а также данные всероссийской переписи 1897 г. JI. С. Берг отказался от метода этнических границ и пошел по путн П. Кеппена, т. е. картографирования этнических территорий. В отличие от Кеппена, давшего в своей «Этнографической карте Петербургской губер­нии» лишь территории, занимаемые национальными меньшинствами, и пре­небрегшего показом территорий национального большинства, JI. С. Берг попытался отразить на своей карте полностью все этнические тер­ритории; он картографировал размещение населения по территории таким образом, чтобы даже самая маленькая этническая группа нашла на карте свое место. JI. С. Борг так пояснял свой мотод: «На карте обозначены все национальности, составляющие не менее 10% населения дапного пункта. Площади, запятые окраской, приблизительно соответствуют процентному соотношению народностей в данном месте» (стр. 5 пояснений к карте). Каждая территория, обозначенная тем или иным цветом на карте JI. С. Бер­га, должна была, но идее составителя, быть показана заселенной только одним народом. Это не вполне соответствовало действительному поло­жению вещей, так как в материалах В. Н. Бутовича упоминалось о мно­гих селах, в которых жили одновременно русские, украинцы, молдаване, евреи и др.; поэтому картографический метод, примененный составите­лем, вводил некоторую условность, отводя каждой народности, живу­щей в селе, свою особую территорию. Как же это делалось? Если, напри­мер, в селе имелось 40% молдаван, 30% русских и 30% украинцев, то со­ставитель в соответствии с этой пропорцией (4:3:3) делил всю террито­рию, принадлежавшую крестьянам данного села, на три отрезка, каждый из которых окрашивал цветом соответствующей национальности. Геогра­фическое размещение соответствующих национальностей в селе не соот­ветствовало показу нх на карте — оно было условным, н в этом не было бы особой беды, ибо существует ряд других, признанных наукой мето­дов условного размещения на карте населения в пределах областей и пр., методов, когда население тоже не привязывается к определенным географическим пунктам. Но этот метод имел другое, очень важное в нрин- ципналыюм отношении неудобство: он устранял самое нонятие смешан­ных в национальном отношении территорий. При картографировании по методу JI. С. Берга создавалось впечатление, будто каждая националь­ность и народность, представленная в данном селе, обособлена, занимает самостоятельную территорию, между тем как молдаване, украинцы, рус­ские, евреи в этих селах в действительности жили соседями на одних и тех же улицах, легко общались друг с другом п вследствие этого перенимали от своих соседей обычаи, материальную культуру и язык, весьма часто го­ворили одинаково свободно па двух-трех языках или создавали смешан­ный переходный русско-молдаванский или украинско-молдаванский говор. Эту специфику смешанного национального района метод, приме­ненный Л. С. Бергом, не отражал, и потому его приходится признать неудачным. В современных нам условиях колхозного строя такой метод не пригоден: в колхозах, имеющих смешанное в национальном отноше­нии население, земельная площадь не делится по национальному при­знаку и поэтому совершенно невозможно было бы указать на карте даже условно отдельные территории для каждой национальности.

    Методом Л. С. Берга воспользовались в 1926 г. составители этногра­фической карты Украинской Советской Социалистической Республики
    («Етнограф1чна мапа Украшсксй сощал1стичио1 радянског республши», Кшв, 1925, масштаб карты 1 : 750 ООО). Каждый народ, каждая этниче­ская группа в пределах определенной территории показаны на этой карте самостоятельно, пропорционально той площади, которую они занимают, и примерно в географически близких местах обитания. Национально смешанные районы на карте отсутствуют, за исключением крупных горо­дов, национальный состав населения которых показан в виде небольших диаграмм. На карте обозначены этнические территории следующих на­родов: украинцев, русских, немцев, молдаван, болгар, евреев, греков, поляков, чехов, белорусов, прочих. Несмотря на попытку составителей обогатить метод Л. С. Берга путем показа национального состава городов, карта эта обладает темп же недостатками, что и се прообраз, т. е. карта Л. С. Берга: конфигурация и географическое размещение этнических территорий на ней не отражают действительности.

    Метод этнических территорий был применен П. Кеппсном для состав­ления карты национальных меньшинств, но этот же метод можно исполь­зовать и для обратного — для показа этнических массивов националь­ного большинства. По существу и в том и в другом случае составитель делает одно и то же — игнорирует национально смешанные районы. Сторон­ники мажоритарного принципа именно так стали применять метод Кеппепа. На этнографических картах, где последовательно проведен этот принцип, показывается на каждой обособленной территории только на­ционально однородное население, численно преобладающее над осталь­ными национальностями; тем самым в многонациональных районах упраздняются национальные меньшинства — они снимаются с карты.

    Если карта разработана на основании микрорайонных данных, то отрицательные черты этого метода тем меньше, чем меньше микрорайон, но даже в лучшем случае, когда микрорайон равен отдельному населен­ному пункту, отрицательные черты не исчезают. Всякая генерализация карты увеличивает при этом искажения, а в картах среднего и мелкого масштаба они уже исключительно велики. К чему приводит мажорптар- пый метод в этническом картографировании, показывает разительный пример «Схематической этнографической карты новых образований сре­днеазиатских республик», нздаиной и Узбекистане в 1927 г. (?). Масштаб карты — 80 верст в одном дюйме. В условных обозначениях карты пока­заны следующие национальности: «русские, туркмены, киргиз-казаки, кара-калпакп, таранчц, узбеки, таджики, кара-киргизы, курама, прочие». Мажоритарный метод раскраски этнических территорий, примененный при составлении этой карты, привел к невероятным курьезам: не говоря уже о том, что в Ташкенте, Ашхабаде, Красноводске совершенно отсут­ствует русское население, из столицы Кара-Киргизской автономной облас­ти (в то время), гор. Фрунзе (Пишпек), исчезли киргизы, из столицы Казах­ской (в то время Киргизской) республики гор. Алма-Ата исчезли казахи! Можно было бы привести и другие нелепости, обозначенные на этой кар­те (например, в Самарканде не оказалось узбеков!), нелепости, являющи­еся следствием последовательного проведения мажоритарного метода в эт­ническом картографировании.

    В зарубежных буржуазных странах мажоритарный метод нашел себе широкое применение в этническом картографировании, в особенности в изданиях, предназначенных для учебных целей, и во всевозможных настольных и карманных атласах, имеющих наибольшее распростране­ние. Отражая в этой области общее направление национальной поли­тики капиталистических стран, попирающей права национальных мень­шинств и угнетенных национальностей, мажоритарный метод выполняет сугубо пропагандистские цели. Вот почему приходится категорически
    возражать против применения этого метода в этническом картографиро­вании на территории СССР — и тем более для учебных целей. Между тем в учебном географическом атласе для средней школы, издаваемом в течение многих лет Главным управлением геодезии и картографии, из одного издания в другое вплоть до 1950 г. перепечатывалась учебная карта национальностей СССР, составленная по мажоритарному методу. Как бы ни был мелок масштаб учебной карты (в данном случае он равен

    1   : 20 ООО ООО), все же при современной технике картографирования су­ществует полная возможность выделить на этой карте смешанные в на­циональном отношении районы.

    Предложенный П. Кеппеном и дополненный Р. Бэком метод картогра­фирования послужил также основой для развития современного метода этнических территорий, который преобладает в настоящее время в совет­ской картографии. Переходом к новой системе этнического картографи­рования следует считать «Этнографическую карту Самаркандской области в границах 1917 г.*, составленную в 1926 (?) г. И. И. Зарубиным (рис. 9). Масштаб карты —1 : 840 ООО. На этой карте составитель показал не толь­ко «чистые» в этническом отношепни территории, т. е. заселенные одно­родным по своему национальному составу населением, но и территории смешанного населения. Более того, И. И. Зарубин попытался отобразить этнический процесс в его динамике, нанеся на карту районы обитания «отуреченных иранцев». Условные обозначения предусматривают отобра­жение на карте этнических территорий следующих народностей и этни­ческих групп: «узбеков (в том числе кара-калпаков, туркменов куратин- ских, отуреченных иранцев), казахов, киргизов, курама, таджиков (в том числе ягнобцев), ирани, арабов, русских; кроме того, смешанные районы узбеков и киргизов (а также отуречеппых иранцев); таджиков и узбеков; таджиков, узбеков, русских и среднеазиатских евреев».

    Как видно из приведенной выдержки, И. И. Зарубин не привел в си­стему обозначение на карте этнических территорий, в особенности сме­шанных. Преобладание штриховой техники над цветной обеднило цветное оформление карты. Но наибольшим недостатком карты И. И. За­рубина приходится считать отсутствие единства в определении нацио­нального состава смешанпых районов, отсутствие той картографической систематизации, которая объединила бы научное обоснование и техни­ческое обозначение в одно целое. Несмотря на указанные крупные недос­татки, карта И. И. Зарубина явилась переломпым этапом в советском этническом картографировании и паправила работу Комиссии по изуче­нию племенного состава населения СССР и сопредельных стран (КИПС АН СССР) в определенное русло — разработки новых вариантов метода этнических территорий.

    Следующим этапом картографической работы комиссии была большая «Этнографическая карта Сибири» па шести листах. Карта была составлена в 1927 г. по данным переписи 1897 г. и позднейших местных переписей. Карта охватывает не только территорию Сибири, но и большую часть европейской территории СССР, и выполнена в масштабе 1 : 4 200000.

    По своей методологии указанная карта отличается от карты И. И. За­рубина большей разработанностью одного и того же прппцппа. В основу карты был положен микрорайон — волость, в пределах которого опреде­лены не только «чистые» в этническом отношении территории, но и тер­ритории со смешанным населением. Новинкой на этой карте была попытка выделить незаселенные и необжитые районы, пе давшая радикальных результатов, потому что она не была проведена последовательно. Выделив в европейской части СССР незаселенные районы, составители обозначили громадные пространства Крайнего Севера и среднеазиатских пустынь


    Я ГНОЩЫ...........................................

    Враки (иранцы)..................................... К1.?!;!!?!';!!

    арабы...........................................

    РУССКИЕ ........................................

    УЗБЕКИ И КЫРГЫЗЫ (А ТЛЖЖ1 К ОТГЮ. ИРАНЦЫ)________

    ТАДЖИКИ И УЗБЕКИ ..... ...........

    ТАДЖИКИ, УЗБЕКИ, РУССКИЕ И СР.- АЗ. ЕВРЕИ . .



     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     



    Гпс. 0. Этнографнчео! яя карта Самаркандской обл. п границах 1017 г. И. И. Зарубила Номерами обозначены волостп по административному делению 1517 г.

    как районы сплошных кочевий, что не может быть признано правильным, ибо, кроме районов кочевий, на этих территориях много совершенно не­использованных человеком, хозяйственно не освоонных пространств.

    В отличие от упомянутой выше карты И. И. Зарубина «Этнографичес­кая карта Сибири» имеет более стройную легенду, в которой народы све­дены в этнически близкие друг другу группы. Вследствие этого оказалось возможным сравнительно легко и отчетливо разместить по этническим территориям 191 народность, причом каждая народность получила свою особую цифру и цвет. Приведено в систему и обозначение смешанных районов: на территориях, заселенных несколькими народами, показана цветными полосами, обозпачающими ту или иную национальность, каж­дая из них. Численно преобладающая на данной территории народность обозначена более широкой цветной полосой, менее численная — более узкой полосой; таким образом, удалось показать удельный вес (в числен­ном отношении) каждой народности иа определенной территории. Это был гораздо более совершенный метод этнического картографирования, чем предложил Киперт на карте Балканского полуострова, где территории смешанного населения были показаны разноцветными полосами одина­ковой ширины, т. о. произведена лишь констатация того факта, что на этих территориях обитает несколько народностей. Составители «Этно­графической карты Сибири» пе ограничились констатацией, а показали удельный вес, численное соотношение отдельных групп населения раз­ных национальностей.

    «Этнографическая карта Сибири* была первой советской этнографи­ческой картой, охватывающей большую часть территории Советского Союза и составленной на основании переписных данных микрорайона. При составлении этой карты были в виде корректива использованы мно­гочисленные местные переписи и исследования этнографические и лин­гвистические.

    Демографические и этнические процессы, происходящие в СССР, про­текали, однако, значительно быстрее, чем разработка этой карты; в год ее издания появились первые сводки проведенной в 1926 г. новой перепи­си, дающей гораздо более богатый и более близкий материал, чем пере­писи 1897 и 1920 гг. Карта в момент своего издания в значительной сте­пени имела лишь историческое значение — она уже не могла отразить советской современности.

    Микрорайон (волость) казался составителям в период разработки ука­занной карты идеальным обоснованием детальной этностатистической на­грузки; но перепись 1926 г. предоставила в распоряжение этпостатистиков материалы по каждому населенному пункту. На основании такого мате­риала можно разработать самую детализованную, самую подробную этнографическую карту всей территории Советского Союза. Академия Наук СССР получила в свое распоряжение необходимый материал для составления подобной карты, но организовать составительскую работу КИПС не сумела, и «Этпографическая карта Сибири» до настоящего времени является послодней детальной картой национального состава СССР. Другой научной этнографической карты, охватывающей большую часть территории Советского Союза, пока еще нет1.

    Значительным методологическим недостатком «Этнографической карты Сибири» является неудачное обозначение районов кочевания. На карте они занимают большое место, настолько большое, что масштаб карты

    1 Если не считать учебной карты дли средней школы, составленной в 1951 г. Институтом этнографии АН СССР совместно с Научно-редакционной картосостави­тельской частью Главного управления геодезии и картографии.

    7 п. И. Кушнср                                                                                                                                   97


    в северных областях Сибири оказывается неоправданным, несоразмерно великим. В картографическом отношении «Этнографическая карта Сиби­ри» составлена диспропорционально, ибо районы, имеющие действительно большую нагрузку, и районы, почти лишенные этой нагрузки, имеют один и тот же масштаб.

    Если для указанной карты может служить оправданием стремление представить всю территорию СССР в едином измерении, то для аналогич­ной карты, охватывающей отдельный северный район, а именно для «Этнографической карты Мурманской области», составленной Д. Н. Золо­таревым, избрапный составителем масштаб (1 : 1 000 000) совершенно не­обоснован. Этнографическая нагрузка, имеющаяся на карте, может быть размещена на картографическом бланке гораздо меньшего масштаба.

    Публикация этностатистических данных большинства стран дает толь­ко суммарные цифры по административным территориальным делениям первого и второго порядков (тем самым исключается возможность исполь­зования составителем статистических данных по микрорайонам). Поэтому нанесение на карту конфигурации этнических территорий, в особенности в районах смешанного населения, превращается в сложную задачу. Со­ставитель этнографической карты зарубежной страны принуждон поль­зоваться, кромо статистических данных,лингвистическими исследованиями, этнографическими описаниями, географическими атласами, консультаци­ями сведущих лиц, чтобы привязать суммарные данные цензов к опре­деленной территории. При нарушении непосредственной связи этногра­фической нагрузки с географической основой, вызванной неполнотой статистических источников, этнографическая карта зарубежных (для со­ставителя) стран имеет тенденцию превратиться в этнокартограмму, т. е. в условное обозначение на карте этностатистических данных, не связан­ных с географическими пунктами.

    При составлении же этнографической карты нескольких зарубежных стран или этнографической карты целого континента возникают добавоч­ные трудности, связанпыо с необычайной пестротой этногеографического материала. Унифицировать источники невозможно, однако возможно уни­фицировать метод показа, метод выявления материала на карте. Такую попытку унификации метода показа пытается разрешить рукописная «Этнографическая карта зарубежной Европы», составленная Институтом этнографии Академии Наук СССР в 1948 г. Карта эта, выполненная на 12 листах в масштабе 1 : 2 500 000, отражает национальный состав зару­бежных стран Европы к началу 1948 г., подытоживая тем самым измене­ния в национальном составе отдельных стран, происшедшие во время второй мировой войпы и после нее. Легенда карты содержит 57 на­званий национальностей, * каждая из которых показана особым цве­том и (в смешанных районах) порядковой цифрой. Цветовые обозна­чения разработаны так, что близкие в этническом отношении националь­ности имеют близкие цветовые оттенки условного обозначения. На тех территориях, где живет одновременно несколько национальностей (в смешанных районах), каждая из них показана цветной полосой соответствующего оттенка, причем ширина полосы зависит от относи­тельной численности (удельного воса) этой национальности.

    Принятые шесть градаций (от 5 до 19%; от 20 до 39%; от40 до 59%; от60 до 79%; от 80 до 95%; 100%) дают возможность показать удельный вес отдельных народностей с достаточной точностью. Но эта точность все же приближеппая, потому что в основу карты положен разнородный мате­риал, унифицирован лишь метод его показа.

    О характере материала и методах составления карты дают представ­ление следующие три примера, относящиеся к различным областям Евро-

    Подпись: ЛокарноуКенева

    I            I Немцы                  I             I Француаы 1                       J Итальянцы

    I Германо-ш вей Р П Франко-швей П □ рето романцы      царцы     царцы

    МАСШТАБ 25 О И М 75 1у>ии

    Рис.10.Этнографическая карта зарубежной Европы (центральная часть).

    Составлена Институтом «тиогрвфмм АН СССР

    пы — к группе стран Центральной Европы и северобалканских стран, к Скандинавскому полуострову и к Пиренейскому полуострову.

    В странах Центральной Европы и в балканских странах (за исклю­чением Греции) этническая статистика, песмотря на ее недостатки, может служить базой для составления этнографической карты. Публикации дают возможности принять за основную территорию картографической на­грузки довольно мелкий административный район, что имеет особое зна­чение для территорий со смешанным населением. Поэтому главной зада­чей составителей являлась проверка правильности переписных данных путем анализа переписей за ряд лет, сопоставлением данных цензов с вы­борочными обследованиями, школьной н церковной статистикой, избира­тельной статистикой н пр. В тех случаях, когда имелись подробные карты (по районам) национального состава, разработанные по материалам цензов, как, например, в Чехословакии и Румынии, было нетрудно определить географическое размещение отдельных национальных групп в пределах районов (чего публикации цензов но давали). Этнографические исследо­вания и консультации сведущих лиц, живших в этих странах в течение длительного времени, имели при этой работе лишь вспомогательное зна­чение. Сведения о происшедших за время войны и после нее перемещениях населения были получены различным путем: в некоторых случаях по литературным источникам, в других — путем непосредственного запроса с мест. Так была создана этнографическая нагрузка этой части карты.

    Этиографическая нагрузка территорий Пиренейского полуострова не имела такой фундаментальной научной базы. Из-за полного отсутствия в Испании и Португалии этнической официальной статистики составите­лям приходилось ориентироваться на данные лингвистических исследо­ваний и немногочисленные публикации этнографического характера. Полученные сведения были проверены путем консультации с рядом сведу­щих лиц (с лингвистами, географами, историками, а также с представите­лями национальной интеллигенции, живущими в настоящее вромя в СССР) и сличены с существующими этнографическими картами данных террито­рий, причем расхождения всякий раз выяснялись и уточнялись. Так была создана этнографическая нагрузка, которая нанесена на эту часть карты. Она унифицирована в соответствии с общей установкой, но имеет гораздо более условный характер, чем в других частях карты.

    Этнографическая нагрузка Скандинавского полуострова представля­ла трудности для составителя лишь в отношении северных районов — мест смешанного расселения норвежцев, шведов, квенов и лопарей. Су­ществующая этническая статистика последних лет недостаточно полно учитывает численность лопарско-квенского населения, а публикации цен­зов не дают точных сведений о географическом размещении этого населе­ния. Путом сравнительного изучения статистических данных за ряд лет и определения по этнографическим источникам и топонимике районов гео­графических пунктов расселения лопарей и квенов составителю удалось выяснить как численность лоиарско-квенского населения, так и его гео­графическое размещение. Проверка этих данных была произведена сличе­нием их с существующими этнографическими картами и политическими документами (замечаниями норвежской делегации в Лиге Наций, в связи с составленной Габри этнографической картой Европы), а расхождения проверены. Так была создана этнографическая нагрузка этой части карты.

    Из этих примеров видно, насколько неоднороден материал «Этногра­фической карты зарубежной Европы* и как велики еще трудности, стоя­щие перед составителем такой карты в настоящее время. Однако наличие подобных трудностей но должно служить причиной для отказа от состав­ления этнографических карт зарубежных стран — карты эти необходимы,
    и даже в таком несовершенном виде они дают возможность определить этнический состав населения полых континентов, географическое раз­мещение отдельных национальностей.

    Среди этнографов очень сильно течение, возникшее под влиянием ука­занных трудностей отобразить географическое размещение мелких нацио­нальных групп населения, совершенно отказаться от определения этнических территорий и этнических границ, а взамен этих элементов этнографической карты ввести показатели статистико-демографического характера. В связи с этим во многих европейских н внеевропейских стра­нах этнокрафическая карта подменяется этнокартограммой, на которую нанесены данные об абсолютной или относительной численности нацио­нальностей и о плотности населения.

    Изобразительные формы подобных этнографических картограмм одно­образны — это цветные круги с сегментами, цветные столбики, цветные параллелограммы и квадраты и пр. Иногда на территории тех или других административных единиц помещаются цветные точки и кружоч­ки разных величин; в этих случаях цвет кружка определяет националь­ность, а величина кружка — численность. Кружки но привязаны к гео­графическим пунктам, располагаются на территории вне зависимости от географического размещения той или другой национальности в данном районе. В виде примера можно привести этнографическую карту Европы в польском атласе Ромера.

    Подробный разбор методов составления этнографических картограмм не входит в нашу задачу. Замена этнографической карты картограммой означает неполноту статистических материалов, доступных составителю, или объясняется какими-либо особыми причинами. Нередко одной из этих причин являются политические соображения, мешающие выявлению действительного этнического состава населения. Не случайно в США, где картографическая работа поставлена достаточно хорошо, не издаётся этнографических карт страны. Правда, публикуемые данные цензов но дают достаточного материала для составления таких карт, но местный исследователь при желании мог бы получить доступ к первичному статис­тическому материалу, касающемуся национального состава каждого насе­ленного пункта США, и на основании этого дотального материала соста­вить этнографическую карту. Однако появление такой карты не в интере­сах империалистической клики, направляющей политику страны. Эта карта обнаружила бы, что население США не только неоднородно в нацио­нальном отношении, но н многонационально, и что в проделах южных штатов можно картографировать особую негритянскую этническую тер­риторию, на которой «белое* англо-саксонское население будет представ­лено лишь небольшими этническими островками или даже пятнами. .Выпустить в свет такую карту не решится ни одно картографическое изда­тельство США. Этнографическая карта выявляет связь национальных групп населения с определенной территорией, поэтому она дня американ­ских издателей одиозна и подменяется картограммой. Тем самым проблема этнотерриториальпая снимается с обсуждения — вместо нее читателю под­совывается проблема абсолютной или относительной численности разно­язычного (но но многонационального!) населения.

    Кроме карт собственно этнографических, существуют очень близкие к ним по своим задачам карты расселения, которые превращаются в этно­графические карты в тех случаях, когда на этих картах выделен националь­ный состав населенных пунктов. В 1933 г. Комитет Севера при Президи­уме ВЦИК издал «Карту расселения народностей Крайнего Севера СССР», составленную П. Е. Терлецким (рис. 11). Это детальнейшая карта, бази­рующаяся на статистическом материале похозяйственной переписи


    оооПолЛ

    °°° 0°о §

    Подпись: Ломбовож

     

     

     

     


    Подпись: №0ВСКИв'ЕЭШш

    Лсуши

    Рис. 11. Карта расселении народностей Крайнего Сойера СССР П. Е. Терлецкого (сеиеро-западнаи часть).


    приполярного Севера в 1926—1927 г. и Всесоюзной переписи населения 1926 г. За основу статистической разработки был взят отдельный населен­ный пункт. Таких подробных карт, охватывающих громадный район севера Евразии, до сих пор не существовало. Это первый опыт составления этно- эйономической карты но только Крайнего Севера, но и советской этноэкономической карты вообще.

    Масштаб карты (1 : 5 ООО ООО) строго согласован с ее нагрузкой: на кар­те нет пустых мест, по нет и перегрузки ее материалом. Читается она легко. Полиграфическое оформление просто и красочно.

    Основная нагрузка карты состоит из двух показателей: обозначения народностей и показателей численности хозяйств. Населенные пункты, помещенные на карте, нанесены разными значками, в зависимости от того, являются ли они местами постоянной или относительной оседлости: по­стоянные населенные пупкты условно обозначены квадратиками, места относительной наибольшей оседлости кочевого населения — кружками. Размеры квадратиков и кружков зависят от числа хозяйств, живущих совместно, причем различаются следующие градации в обозначении насе­ленных пунктов: от 1 до 5 хозяйств; от 6 до 10; от 11 до 20; от 21 до 50; от до 100; от 101 до 200; от 201 до 400; от 401 до 1000; свыше 1000 хозяйств. Градация , взятая в возрастающей прогрессии, составлена не случайно — она соответствует среднему числу хозяйств в поселениях разных типов, соответствующих уровню развития производительных сил и формам хо­зяйственной деятельности. Таким образом, составитель показывает на своей карте не просто расселение людей по территории Крайнего Севера, по и связанные с формой этого расселения типы экономики.

    Легенда карты охватывает следующие национальности и народности Крайнего Севера: лопари (саами), вогулы (маньси), остяки (ханты), коми, ненцы, енисейские самоеды (маду), тавгийцы (нгапасаны), остяко-самоеды (селькупы), эвенки, негидальцы, эвены, гольды, самагиры (нанэй), ульчн, орокн (нанэй), удэ, орочи (нанп), чукчи (луораветланы), коряки (нымы, ланы), камчадалы (ительмены), юкагиры (одулы), чуванцы (этели), эски­мосы, алеуты, кеты, гиляки (нивухи), долганы (саха), якуты, русские- китайцы, корейцы, карелы, финны.

    Эта карта географического размещения человеческого жилья — иде­альный тип той карты, о которой мог только мечтать в свое время Ш Шафарик. Карта П. Е. Терлецкого дает отчетливое представление не только об экономике населения, но и о его национальном составе, о§ удельном весе отдельных народностей, их численности и районах расселения.

    Примененный П. Е. Терлецким метод называется обычно методом люд­ности населенных пунктов; он употреблялся ранее в картах расселения и картах плотности, но советский ученый применил этот метод к этноэко- нбмической карте. Это значительно расширило диапазон обычной этно­графической карты, хотя и не заменило полностью карт прежних типов. Bţe-таки на карте Терлецкого размеры этнических территорий не пока­заны — о них можно только догадываться: незакрашенные территории мбгут быть попимаемы и как хозяйственно освоенные, и как хозяйствен­но но освоенные. На карте Терлецкого явственно читаются особенности тцпов расселения, связанные с типами хозяйства; видна абсолютная и относительная численность населения в каждом населенном пункте и его национальный состав. Нехватает в этой карте обобщений, которые дает в пределах определенных районов и территорий обычная этнографичес­кая карта; вследствие этого карта П. Е. Терлецкого не заменяет этно­графической карты, выполненной по методу этнических территорий, а дополняет се.

    Подпись: РусскиеEZZZZI Грузины I I ДЯичи 1 I Армяне

    Рис.12. Этнографическая карта Грузинской ССР (западная часть).

    Составл«ив Р. Я-виииииаами по ясгоду людности


    Хоби

    Подпись: |Груэины

     


    Рис 13. Этнографическая карта Грузинской ССР (западная часть). Составлена Я Р. Винниковым по и«тоАу •тиичесник территорий


    Условное обозначение населенных пунктов квадратиками и кружоч­ками разной величины создает некоторые картографические трудности. Дело в том, что каждый квадратик или кружок ставится на месте насе­ленного пункта, но интервалы между населенными пунктами могут быть — и бывают — гораздо меньше, чем величина квадратика. Вследствие этого большой квадратик покрывает собой не один, а несколько населенных пунктов. Составитель выходит из положония допущением второй услов­ности: он помещает мелкий населенный пункт на географически правиль­ной точке, но внутри квадрата, обозначающего большой населенный пункт. Если национальный состав большого населенного пункта смешан­ный и поэтому многокрасочный, различить в нем мелкий населенный пункт не так просто — получается настоящий ребус, решать который приходится тому, кто пользуется картой. Сложен также и прием нало­жения квадратиков друг на друга (см. рис. 11), тем более, что этот способ применяется в диаграммах и картограммах в ином значении — как пока­затель численности (удвоение, утроение и т. д. основного числа). Есть ос­нование думать, однако, что указанные дефекты вызваны не самим мето­дом, а лишь формой условных обозначений, и что при дальнейшем усовер­шенствовании карта стапет значительно нагляднее.

    По методу П. Е. Терлецкого выполнена Я. Р. Винниковым в 1948 г. рукописная карта расселения народов Грузинской ССР. Карта, бази­рующаяся на поселенных карточках Всесоюзной переписи населения в 1926 г., прекрасно передает своеобразный характер расселения отдель­ных национальных групп в горной местности — по долинам и руслам рек, чего обычная этнографическая карта выявить не может (рис. 12).

    Прилагаемая для сравнения карта этнических территорий Грузин­ской ССР (составленная также Я. Р. Винниковым на базе поселенных карточек Всесоюзной переписи 1926 г.) показывает достоинства и недо­статки обоих методов (рис. 13). Метод людности правильнее передает картину географического размещения жилищ; метод этнических терри­торий ярче выделяет смешанные районы. Дополняя друг друга, они вместе дают исчерпывающую этногеографическую характеристику страны.

    Советская этническая картография сумела выработать своеобразные методы, оправдавшие себя на практике; дальнейшее усовершенствование этих методов, поиски новых путей для лучшего картографирования на­ционального состава населения должны продолжаться с неослабевающей силой. Для этого в СССР имеются неограниченные возможности.

    9.     ЗАКЛЮЧЕНИЕ

    Этнические территории, а следовательно, и этнические рубежи — как это видно из предыдущего изложения, изменяются в ходе исторического процесса. Это изменение зависит иногда от того, что народы переселяются на новые территории или расширяют, военным и экономическим путем, обла­сти своего обитания. Но, пожалуй, гораздо чаще мы имеем дело не с про­цессами миграции или экспансии, а с процессом этнического развития (когда племена развиваются в народности или народности превращаются в нации) или с процессом этнической ассимиляции (когда племена, этни­ческие группы и целые народности этнически растворяются среди наро- дов-соседей).

    Сложный процесс трансформации этнических рубежей зависит от национальных отношений. Поэтому проблему этнических территорий следует считать теснейшим образом связанной с более широкой и более общей проблемой — национальной[9]. Хотя для доказательства этого поло­
    жения в моей работе привлечены исключительно европейские исторические, этнографические и этностатистическне источники и хотя при исследовании особенностей этнических границ имелись в виду внутриевропейскне на­циональные отношения, можно утверждать, что полученные выводы отно­сятся не только к Европе, а примененные методы могут быть использованы, хотя н в разной мерс, по отношению к другим материкам и внеевропейским странам.

    В США, например, национальные отношения имеют несколько иную специфику, чем в европейских странах (я имею в виду при таком сопостав­лении, конечно, капиталистические страны); несомненно, отличается от европейской этнической статистики и расовая статистика США, и все же, пользуясь общими приемами этногеографического исследования, можно изучить этнические территории негров в США и североамериканских ин­дейцев в США и Канаде.

    США и страны Латинской Америки нуждаются в серьезном этногео- графическом изучении,- и выяснение этнических территорий отдельных американских народов и этнических групп будет только полезно для уяснения национальной проблемы.

    Не менее нуждаются в таком изучении все колониальные и полуко­лониальные страны — в частности Африканский континент, страны южной и юго-восточной Азии, Индонезия, Филиппины и др., народы которых пробудились или только пробуждаются теперь к политической жизни. Национальный состав этих стран очень мало изучен, и, как бы ни был скуден этнографический и особенно этностатпстпческпй материал об отдельных народах, все же, пользуясь комплексным методом и сопоставляя сведения, добытые разными научными дисциплинами, можио уже в на­стоящее время составить этнографические карты некоторых территорий.

    Жизнь и быт внеевропейских народов, значительная, если не большая, часть которых относится к населению колониальных и зависимых стран, отличается, конечно, от жизни и быта народов Европы; нет сомнения, что и формы национальных отношений в зависимых и колониальных странах иные, чем в странах капиталистических, и что империалистиче­ский гнет налагает особую печать на национальные отношения у малых народов. Поэтому нельзя опыт этногеографического исследования, произведенного на материале европейских стран, механически переносить на другие континенты и применять ко всем странам мира без всяких огово­рок,— но этого я и не предлагаю. Методы и приемы этногеографического исследования должны учитывать своеобразие источников,— это, однако, нисколько не мешает тому, чтобы создавались какие-то общие приемы, без которых никакое этногеографическое исследование не обходится. Выра­ботка общих приемов определяется методологией, и если эта методология научно обоснована и хорошо разработана, то не только общие, но и частные приемы исследования, основанные на ней, могут получить применение в различных областях.

    Общие приемы этногеографического исследования, которые применены нами в настоящей работе для изучения этнических территорий и этнических границ, основаны па марксистско-ленинской методологии. Эта методология понимает этнические процессы как процессы социальные, развивающиеся диалектически, создающие определенные формы этнической общности людей на разных этапах общественного развития. При помощи этой мето­дологии можно выработать общие приемы определения национального со- става населения и правильно оценить этногеографический источник.

    советские ученые менее всего занимаются формалистической классификацией этни­ческих рубежей, а обращают главное внимание на выявление исторического значения их и социальной сущности.




    [1] См. И. В. Сталин. Соч., т. 2, стр. 294 , 296, 300.

    [2] И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания, стр. 11.

    [3] См. Сообщение Государственной плановой комиссии СССР («Правда» от 29 апре­ля 1940 г.).

    [4] П. И. Кушнер, М. Н. Шмелева и художник Н. А. Юсов.

    [5] В этом разделе были следующий вопросы: грамотность и образование всех чле­нов семьи колхозника; на каком языке говорят в семье (если отдельные члены семьи или поколения говорят на разных языках, то указать и это); на каком языке говорят члены семьи с соседями; на каком яамке говорят они в правлении колхоза; на каком языке ведется делопроизводство в колхозе; на каком языке издаются постановления и объявления сельсовета; на каком языке написаны вывески торговых и общественных предприятий; на каком языке ведется обучение детей в школо; на каком языке поются песни в семье, в колхозе; давно ли данпая семья живет в этом селении, откуда прибы­ла, на каком языке говорили там местные жители; какими еще языками (кроме родного) владеют члены семьи; на каком языке читают книги и газеты и пр.

    [6] Увлечение этнотипическими линиями приводило на первых порах ко многим ошибкам и к подмене исторического исследования формалистическими обобщениями. Тот же Риттих «сумел» при помощи этих линии наитн славян на Пиренейском полу­острове и в других областях Европы, где компактного славянского населения никогда не существовало. В основе ошибки Риттиха лежало формалистическое понимание языковых сходств, фонетически близкое звучание названий некоторых населенных пунктов в районах, отдаленпых друг от друга на многие тысячи километров и засе­ленных этнически различным населением.

    [7] Всесоюзная перепись населения 1926 г., отдел I. Народность, родной язык, возраст, грамотность; т. II, табл. X, стр. 40—43 н т. X, табл. X, стр. 214—223, 240;

    [8] Не только карта Кеппена, но и многие другие карты (например, Билленштвй- на п др.) издавались Российской Академией Наук в XIX в. на немецком языке. В этом казалось влияние придворных кругов; в XIX в. ее почетным президентом был кто- ли'ю из членов царской семьи.

    [9] Изучение этнических рубежей и отрыве от национальных отношений будет всегда бесплодным в научном отношении и может привести только к формалистиче­ским умствованиям. Примером такого формалистического изучения границ между народами является вышедшая в начале второй мировой войны книга С. В. Боггса, ученого географа •Государственного департамента США, под названием «Международ­ные границы» (S. W. Boggs, 1940). Среди различных «типов» границ Боггс выделил гра­ницы «антропогеографические», к которым он относит две разновидности этнических границ — племенные и языковые. Дальше этих чисто формальных определений «ученый географ», однако, не идет. Он полностью игнорирует национальные отношения народов и потому бессилен понять, почему Парижская конференция стран Антанты в 1919—1920 гг. была принуждена, устанавливая новые государственные границы в Европе, заняться вопросами «языка, стремлениями населения» и пр. вместо того, чтобы провести такие границы, которые «поддерживали бы порядок и защищали национальную преемственность и валюту», обеспечивали бы «взимание пошлин и размен денег» (стр. 113 указанной книги).

    Для Боггса европейские границы после первой мировой войны претерпели только то изменение, что длина их стала большей. «Ученый географ» далек от понимания того, что Версальские решения шли в разрез с правом наций на самоопределение и что но­вые государственные границы нарушали национальное единство отдельных малых народов, разрезали на части этнические территории. Этническое, национальное зна­чение граннц, связь этого вопроса с национальной проблемой — все это относится к той области, которая чужда его «научному» мышлению, и потому Боггс беспомощно разводит руками, обнаружив, что «по установлении новых границ проблемы границ стали еще острее и сложнее».

    Советские ученые иначе подходят к этой проблеме: они знают, что на этнических территориях живут народы, имеющие свою национальную культуру, и что народы желают самостоятельно выбирать себе соответствующий образ жизни и устанавли­вать форму государственного устройства. И поэтому, изучая этнические территории.