Юридические исследования - ЭТНИЧЕСКИЕ ТЕРРИТОРИИ И ЭТНИЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ. П.И. КУШНЕР Часть 2 -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ЭТНИЧЕСКИЕ ТЕРРИТОРИИ И ЭТНИЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ. П.И. КУШНЕР Часть 2


    Работа эта посвящена проблеме этнических территорий и этнических границ. Казалось бы совершенно очевидным, что для изучения любого народа, племени, этнической группы необходимо прежде всего установить, на какой территории они живут, и определить точные границы их обитания.


    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ТРУДЫ ИНСТИТУТА ЭТНОГРАФИИ им. Н. Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ НОВАЯ СЕРИЯ ТОМ XV

    П.И. КУШНЕР (КНЫШЕВ)

    ЭТНИЧЕСКИЕ

    ТЕРРИТОРИИ

    и

    ЭТНИЧЕСКИЕ

    ГРАНИЦЫ

    Ответственный редактор доктор исторических наук С. А. ТОКАРЕВ


    1. ВЛИЯНИЕ, ОКАЗЫВАЕМОЕ НА ЭТНИЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ СТЕПЕНЬЮ БЛИЗОСТИ НАЦИОНАЛЬНЫХ КУЛЬТУР СОПРИКАСАЮЩИХСЯ РАЙОНОВ

    A.     Закржевскпй, изучавший в начале XX в. вопрос о польской этниче­ской границе, столкнулся при попытках определить линии этой границы с большими трудностями, вызванными тем обстоятельством, что в некоторых областях России, Германии и Австро-Венгрии польское население жило вперемешку с белорусами, украинцами, литовцами и немцами.

    Определяя этническую границу между поляками и литовцами в Су- валкской губ., А. Закржевский обратил внимание на то, что линия этой границы проходит совершенно отчетливо и резко, в то время как линию этнической границы между поляками и украинцами в Холмщине провести почти невозможно. «Резкое различие языков польского и литовского,— писал А. Закржевский (1916, стр. 34), — сильно препятствовало тому сме­шению национальностей, которое мы видели на всем протяжении Холм- щины. Действительно, при различии языков люди одной национальности, попадая в чужую среду, поставлены в необходимость изучить, а понемногу и присвоить себе и язык и национальность, почему и этнографическая гра­ница выступает тут (Сувалкская губ.) резко и определенно».

    Совершенно иное, по словам Закржевского, положение создалось в Холмщине, где, «как везде на рубеже двух близких по языку славянских народностей, проведение точной этнографической границы невозможно. Ее пришлось бы вести не уездами и не гминами, даже и не деревнями, но разве отдельными хатами, да и то, как не раз замечает в своих исследова­ниях этого края проф. В. А. Францев, попадаются семьи, в которых ста­рики говорят одним языком, молодежь другим» (А. Закржевский, 1916, стр. 26).

    B.      А. Францев, на которого ссылается Закржевский, указывает, что действительно «в полосах теснейшего соприкосновения двух славянских народностей и языков возникает множество спорных пунктов о принадлеж­ности населения к той или другой племенной группе», но, не проводя демар­кационной линии, он, однако, намечает все-таки этнический рубеж. «Мы не определяем на нашей карте,— пишет, он,— этнографической границы русского населения точными пунктами, через которые она проходит: для этого у нас не было всех необходимых данных, указаний относительно чис­ла говорящих по-русски в каждом отдельном селении. Вот почему мы ограничиваемся лишь общими указаниями на число домов или семейств, говорящих по-русски, и на основании этих показаний местных жителей
    стараемся сделать по возможности точную характеристику каждой гмины в отдельности в отношении того или другого преобладающего родного язы­ка населения» (А. В. Францев, 1909, стр. XIII). Этнический рубеж между поляками и украинцами в Холмщине, по Францеву, не имеет характера резко очерченной границы, а представляет собою территорию, заполнен­ную смешанным населением. И в этом основное отличие польско-украин­ского этнического рубежа в Холмщине от польско-литовского этнического рубежа в Сувалкской губ.

    Как будто выводы Францева подтверждают теорию Закржевского. По­стараемся проверить эту теорию на более широком материале.

    Статистические сведения, которыми пользовался А. Закржевский, ба­зируются на первой всероссийской переписи народонаселения в 1897 г., с последующим пересчетом данных, путем теоретических выкладок о воз­можном росте населения к 1913 г. Эти пересчеты произведены Варшавским статистическим комитетом. Можно было бы воспользоваться этим материа­лом и подвергнуть его сверке и анализу, но у нас пет никаких поводов де­лать это, так как добросовестность А. Закржевского не вызывает сомпений. Гораздо важнее привлечь такой материал, которым Закржевский не вос­пользовался, но который мог бы пополнить и уточнить его выводы. Такой материал существует — это «Списки населенных мест Сувалкской губ.,
    как материал для историко-этнографической географии края», составлен­ные Э. Вольтером (1901). «Списки», обработанные этим исследователем, представляют собою ответы на анкету, распространенную Вольтером в 1888—1889 гг. среди низшей администрации всех гмин, входивших в со­став уездов Сувалкской губ.

    Анкета содержала следующие вопросы:

    1.    Официальное название населенного пункта.

    2.     Название его самим населением.

    3.    При каком водоеме или речке находятся населенный пункт, какие заслуживающие внимания сооружения, кладбища и отличительные места имеются вблизи населенного пункта?

    4.     Общая численность населения каждого населенного пункта.

    5.     Племенной состав (национальное происхождение).

    6.     Язык, употребляемый в быту («домашний язык»).

    7.     Умеют ли жители писать и читать и на каком языке?

    8.     Религиозная принадлежность.

    9.     Являются ли жители старожилами или переселенцами?

    Ответы на эту анкету заполнялись тминными войтами (или писарями) и касались каждого отдельного селения, хутора, фольварка, имения.

    Заполнение анкеты, конечно, но стояло на уровне современных требо­ваний, предъявляемых этнической статистике; но не нужно забывать,что эта анкета предшествовала первой всероссийской переписи и что необхо­димого опыта ни у составителя, ни у заполнявших анкету войтов еще не было. Можно, конечно, скептически улыбаться, когда гминный войт или писарь в графе 7 («Умеют ли жители читать и писать и на каком языке») указывал такое количество грамотных, которое соответствовало общему количеству всего населения, в том числе и грудных детей. Но несмотря на эти грубые ошибки, обнаружить которые не составляло трудности, анкета дала достаточно правильное представление об этническом составе населе­ния Сувалкской губ.: последовавшая всероссийская перепись подтвердила данные анкеты, а в некоторых случаях анкета оказалась гораздо полнее переписи.

    Анализируя материал апкеты о национальном составе гмин, заселенных литовцами и пограничных с гминами польскими, можно прийти к выводу, что характеристика А. Закржевского в общем подтверждается этим мате­риалом.

    Этническая граница между литовцами и поляками (рис. 1) проходит, по дапным анкеты, четкой линией через селения (с запада на восток) Егли- нец—Подвойпоне—Войпоне—Войцюлпшкн—Крейвяны (в гмине Андрже- сво); далее через гмину Сейвы по линии Шлинокеме—Рейштокеме—Жвике- ле; затем по южной границе гмины ^Краснове; через гмину Бержники по линии селений Штабинкп—Жегары—Куцюны—Кажары и сливается далее с литовским этническим массивом на востоке. По одну сторону этой демар­кационной линии живут поляки (литовцев, как компактного населения,, здесь нет), по другую сторону, за исключением села Завады со смешанным польско-литовским населением,— литовцы. Исключение составляет примы­кающая к северо-западному отрезку этой лпшш территория гмины Ка- даришки. В этой гмине население литовского происхождения (поляков там не было), но из 6421 жителя только 338 человек говорило по-литовски— жители двух пограничных селений Григалшпки и Крейвяны. Остальное население гмины, по данным анкеты, говорило по-польски (Э. Вольтер,. |9<»1, стр. 10—13). Запись в анкете «говорят по-польски» можно, правда, толковать так, что в своем домашнем быту эти люди говорят исключительно по-польски, но можно понять и иначе — умеют говорить и по-польски. При том и другом толковании можно признать, что в этой гмине, вклини-
    веющейся своей территорией в польский этнический массив, польское влияние было очень сильным и происходила постепенная денационали­зация литовского населения. Через тридцать лет (в 1921 г.) население, вероятно, окончательно ассимилировалось, так как, за исключением погра­ничного с
    Литвой сел. Крейвяны (сел. Григалишки отошло после 1919 г. к Литве), все жители гмины объявили себя поляками.

    А. Закржевский оказался прав, утверждая, что линия этнической демар­кации в этом районе отчетлива и резко делит два этнических массива. Сле­дует, однако, внести поправки и дополнения к тем обоснованиям, которыо сделал польский этностатпстик. Для Закржевского основной н единствен­ной причиной денационализации населения являлось влияние чуждой на­циональной среды. При таком понимании этого процесса утеря нацио­нальных признаков частью населения будет представляться как явление неизбежное и закономерное, «нормальное», одинаково захватывающее всех представителей национального меньшинства. Нетрудно видеть, что такое толкование является апологией полонизации.

    Собранный Э. Вольтером материал вносит существенные поправки в обоснование теории Закржевского.

    В гмине Заборишки в 1888—1889 гг. в трех селениях проживало 150 литовцев (тремя группами по 30,60 и 60 человек) среди общего населения гмины, состоящего из поляков (3923 человек). Тем не менее эти три неболь­шие литовские группы продолжали говорить по-литовски, а не по-польски.

    В гмине Андржеево наряду с 1939 литовцами (расселенными в северо- восточной части гмины) жило 1594 поляка (в западной и юго-западной ча­стях гмины), но все литовцы говорили только по-литовски (Э. Вольтер, 1901, стр. 26—29).

    То же было в гмине Сейвы, где проживало компактно 3456 литовцев и 3451 поляк. Все литовцы, за исключением 10 лптовцев-лютеран, говорив­ших по-немецки, говорили на родном языке; но среди поляков 73 человека говорили по-литовски (Э. Вольтер, 1901, стр. 32—35).

    В гмине Бержники, где проживало 4118 литовцев и 3107 поляков, среди литовцев 81 человек говорил по-польски, а среди поляков 23 человека го­ворили по-литовски. Кто же из литовцев этой гмины говорил по-польски? Прежде всего 41 литовец (из 516) дер. Куцюны, стоявшей у большой до­роги; затем, по 2—3 человека в других больших деревнях (Э. Вольтер, 1901, стр. 48—51). Это были, вероятно, представители более обеспеченных, возможно кулацких, слоев деревни. Что такое соображение имеет серьез­ное основание, показывают ответы па анкету в гмине Метеле. В этой гмине, несмотря на совершенно незначительный процент поляков (литовцев было 3765, поляков лишь 188, и они проживали не компактно, а рассеянно — единицами и небольшими группами по 5—6 человек), все же часть литов­ского населения, проживающего в фольварках и имениях, говорила но- польски, а не по-литовски (Э. Вольтер, 1901, стр. 50—53).

    Пожалуй, еще более ярки данные о национальном составе гмины Коп- пиово. В этой гмпне проживало 4867 литовцев, поляков не было совсем. И, тем но менее, из жителей-литовцев 192 человека говорило не на родном языке, а по-польски (Э. Вольтер, 1901, стр. 58—63). В административном центре гмины, дер. Копциово, расположенной на большом проезжем шляхе, находилось 154 из этих ополяченных литовцев. Остальные литовцы, пользо­вавшиеся в своем домашнем быту польским языком, проживали в фольвар­ках и усадьбах по 4—6 человек на отдельный населенный пункт, составляя там меньшинство среди остального литовского населения. Совершенно оче­видно, что эти ополяченные литовцы были владельцами фольварков, т. е. литовской шляхтой. Прямым подтверждением такого предположения можно считать замечание войта на полях анкеты: большинство-де женщин
    гмины читать и писать не умеет, за исключением некоторого числа помещиц, умеющих читать и писать по-польски.

    Отсюда можно сделать вывод, что не только окружающая чуждая на­циональная среда (т. е. влияние окружающего национального большин­ства) выступает первопричиной денационализации и ассимиляции, но и социальные отношения. Когда литовец делался владельцем мельницы, лавки, фольварка, имения, он превращался в «пана» — поэтому он начи­нал стыдиться своей «простой» национальности и выдавал себя за ноляка. И, наоборот, представители господствующей национальности, принужден­ные выполнять черную, плохо оплачиваемую работу, постепенно сливают­ся с местным населением, воспринимают его язык и обычаи. Так, например, в гмине Краснополь, где среди 4640 поляков жило в одной из прибрежных деревень (Романовце «казенное» на оз. Пляско) 76 литовцев-рыбаков, со­хранивших в быту родной язык и обычаи, в другой соседней польской дерев­не (Романовне «частное», на том же озере) жители-поляки, занимавшиеся рыбной ловлей, говорили по-литовски (Э. Вольтер, 1901, стр. 68—69). То же наблюдалось в пос. Дубы в гмине Бержникп. В этом поселке, рас­положенном на оз. Ильгель, восточный берег которого был заселен литов­цами, 21 поляк (из 207 жителей-поляков) говорил по-литовски, очевидно, потому, что этим людям приходилось рыбачить совместно с соседями-ли- товцами (Э. Вольтер, 1901, стр. 48—49). Это необычайно яркие примеры воздействия социальных отношений на этнос. А. Закржевский не замечает таких влияний, но между тем сам в своей книге (1916) приводит аналогич­ный пример такого же воздействия. Польская мелкая шляхта, поселившая­ся в южных губерниях России, к началу XX в. потеряла, по словам За- кржевского, прежнее вероисповедание, язык и национальные традиции: «домашним языком в большинстве случаев у них язык малорусский»,— пишет он. В чем же причина этого? «В этом краю,— объясняет польский этностатистик,— мелкая шляхта поселялась уже на занятых крупными владельцами землях на правах арендного чиншевого владения, а так как крестьянская реформа 1861 г. совершенно не коснулась этого класса зем­левладельцев, то они попали в весьма тяжелые условия; с возрастанием доходности земли многие из них были устранены с земель, которыми вла­дели в течение многих столетий, и очутились в положении безземельных батраков» (А. Закржевский, 1916, стр. 111). Утратив привилегированное «панское» положение, они слились с окружающим крестьянским населе­нием, стали украинцами.

    Нельзя также замалчивать, как это сделал А. Закржевский, громадное- влияние на денационализацию литовского населения таких факторов, как активное воздействие католической церкви, польской школы, как уст­ранение литовского языка пз употребления в суде и государственных уч­реждениях. Все это усиливало польский элемент, тормозило развитие литовской национальной культуры и тем самым отодвигало постепенно линию этнической границы в глубь литовской этнической территории.

    Таким образом, влияние окружающей национальной среды на характер этнической границы не абсолютно, а относительно.

    Польско-украинская этническая граница в Холмщине, которую За­кржевский противопоставляет по типу польско-литовской этнической гра­нице в Сувалкской губ., также требует анализа.

    Материалы по этнографии Холмской Руси и сведения о расселении на­циональностей на территории этого края дают очень сложную картину (Материалы..., 1908; В. Францев, 1901). Более древнее, чем польское, украинское население (правильнее — восточнославянское) Холмской Ру­си к началу XX в. оказалось в значительной степени денационализован- ным. Польская колонизация этой земли, проводившаяся в течение несколь­
    ких столетий, совместное воздействие католической церкви (а позже и церкви униатской) и польской школы — все это произвело большие пере­мены в национальном облике местного населения и привело к ополячиванию целых районов (гмин). Правда, и само польское веселение, колонизовав­шее край, живя среди украинцев, подвергалось некоторой украинизации; это сказалось на смешении в быту польских и украинских обычаев. Тем не менее влияние польского элемента но вполне понятным причинам было более значительным.

    «Смешанные браки,— писал А. Закржевский (1916, стр. 26), — по­купка земельных участков, выход за заработками — все это ведет к смеше­нию языков, и в сущности населенно знает и употребляет в обыденной жизни, по мере надобности, безразлично тот или другой из них*. Н. А. Ян- чук рассказывает о том, как девушка, начав песню по-украински, закон­чила ее, сама того не заметив, по-польски. Францев, кроме того, отмечал, что наряду со смешением языков в Холмской Руси наблюдалось недоста­точно отчетливое разделение населения по религиям и что этот признак (религиозная принадлежность) перестает быть критерием при определении национального состава населения. Как правило, все поляки — католики;

    но в Холмщине не так уже редко можно было встретить поляков-православ- ных. Имелась ли в данном случае одна из форм неполной полонизации православного (украинского) населения, или действительно эти право­славные были поляками по происхождению,— сказать трудно. Еще чаще наблюдалось обратное явление: население, говорившее по-украински и при­числявшее себя к русским, придерживалось католицизма. Среди униатов же сплошь и рядом находились как те, кто считал себя поляками, так и те, кто причислял себя к украинцам.

    «Разграничение сосоднпх народностей на основании этнографических особенностей, в числе которых язык играет главную роль,— писал Закржев­ский (1916, стр. 26),— является несомненно наиболее справедливым и со­ответствующим реальным потребностям населения решением спорных на­циональных вопросов. Но, во-первых, как мы только что видели, это не всегда возможно, а, кроме того, н этом деле появляются иногда посторон­ние факторы иного характера, с которыми нельзя не считаться, как, на­пример, сознательное стремление и тяготение населения в направлении другой, хотя бы и этнически разной национальной группе». Если в Сувалк­ской губ. наблюдалось среди кулацких слоев литовской деревни определен­ное тяготение к польскому языку и польской культуре, то и среди обе­спеченных и кулацких элементов крестьянского населения Холмщипы находились украинцы, выдававшие себя за поляков, чтобы обособиться от простого народа.

    Францев зафиксировал на карте полученные из разных источников сведения о языке и вероисповедании населения Холмщины. Составленная по картам Францева схема (рис. 2) показывает, что украинско-польский этнический рубеж в начале XX в. никак не можот быть изображен в виде непрерывной линии, разграничивающей два сплошных этнических мас­сива. Поиски такой линии заранее обречены на неуспех, ибо украинско- польская этническая граница в Холмщине представляла довольно широкую полосу, заполненную в тех или других численных пропорциях смешан­ным украинско-польским населением. В этом заключалась специфика та­кой границы.

    Двух примеров, на которые ссылается Закржевский, конечно, недо­статочно для общих выводов о типах границ. Необходим более разнооб­разный и более полный материал.

    Работая над составлением этнографической карты зарубежной Ев­ропы, научный коллектив Сектора этнической картографии и статистики Института этнографии Академии Наук СССР детально ознакомился со спе­цификой различных этнических границ в Европе. Это обстоятельство дает возможность пополнить выводы Закржевского.

    Сопоставление европейских этнических границ выявляет, что два типа этнических границ, выделяемых Закржевским, действительно реаль­но существуют и резко отличаются один от другого. Но не все этнические границы европейских народов можно уложить в эти два типа. Взять хотя бы к примеру украинско-молдаванскую границу в северной Бессарабии (б. Хотинский у.) в начало XX в. Эта этническая граница отличалась от польско-литовской границы в Сувалкском крае и от украинско-польской границы в Холмщине. Украинско-молдаванская этническая граница в северной Бессарабии интересна и потому, что она стала в настоящее время политической границей между Украинской ССР и Молдавской ССР на этом участке.

    Академик Л. С. Берг дал в свое время описание этнографии и геогра­фического размещения населения Бессарабии (JI. С. Берг, 1918; 1923). В северной части этого края проживали украинцы, которые составляли древнейшее население Бессарабии. Территория б. Хотинского у., где жили


    Подпись: to
Н
К
Территории, заселенные: /- украинцами; f — молдаваиами; 3 — смешанным украинско-молдаванским населением.


    украинцы-старожилы, примыкала на севере к этническому массиву украин­цев Подолии, с юга же она вплотную подходила к территориям, заселенным сплошь молдаванами.

    Этнографические данные свидетельствуют о значительной близости молдаванской и славянской культур. По мнению JI. С. Берга, «язык мол­даван, как и румын вообще, есть славянизованныи язык романского (ла­тинского) корня. В народном языке около половины слов славянского про­исхождения; образованные румыны стараются заменить славянские слова латинскими, и в литературном языке славянизмов всего около 30%» (JI. С. Берг, 1918, стр. 87). «Слова, относящиеся к земледелию, домовод­ству, военному делу и к вопросам управления, в народном языке почти сплошь славянского корня, равно как и отвлеченные понятия» (1918, стр. 88). Близость молдаван к славянам по языку дополняется близостью некоторых молдаванских и общеславянских обычаев. Однако из этой бли­зости молдаванской (и румынской вообще) культуры к общеславянской никак нельзя сделать вывод, что молдаванская и украинская культура едина. Хотя оба народа в течение многих веков живут бок о бок, язык их и обычаи отличны.

    У хотинских украинцев были отличны от молдаван способы постройки жилищ, их убранство, национальная одежда, некоторые виды пищи, обы­чаи. Наряду с этим различием наблюдались черты сходства в способах приготовления пищи, в зимней одежде, в обрядах свадебных и похорон­ных. В пограничных селениях, где жили смешанно украинцы и молда­ване, почти все украинцы говорили по-молдавански (кроме своего родного- языка), а молдаване — по-украински. Проникновение в оба языка слов, заимствованных из языка на рода-соседа, приняло такие широкие и стойкие формы, что можно было утверждать о существовании своеобразного говора, отличавшего пограничные села. Основываясь на высказываниях П. А. Нестеровского (1910) и А. Кочубннского (1903), J1. С. Берг пришел к выводу, что в начало XX в. в Бессарабии происходило постепенное омол- даваниванне украинского населении (1918, стр. 121—122; 1923, стр. 16),. но материалы, приводимые В. П. Бутовичем (1916, стр. 10—11), не под­тверждают этого заключения в отношении украинцев Хотинского у. Наряд)' с омолдаваниванием некоторых украинских сел, Бутович отмечает украи­низацию других, молдаванских сел. Этот процесс охватывает узкую по­лосу пограничных селений, да и то не по всей длине пограничной линии, и не нарушает общей картины стойкого сохранения как украинским, так и молдаванским населением своего языка и национальной культуры. По­добное устойчивое сосуществование двух национальных культур объяс­нялось, вероятно, тем, что и молдаване и украинцы принадлежали в цар­ской России к одинаково угнетенным нациям.

    Составленная на основании материалов В. Н. Бутовича схема геогра­фического размещения украинцев и молдаван в северной части Бессара­бии в начале XX в. (рис. 3) показывает своеобразие украинско-молдаван­ского этнического рубежа. На этом рубеже нет такой четкой линии этниче­ской границы, как на польско-литовском рубеже в Сувалкском крае, но- нет и того смешения национальностей, которое характерно было для поль­ско-украинского рубежа в Холмщине. Можно поэтому выделить третий — промежуточный — тип этнической границы, специфический для тех райо­нов, где соприкасаются своими этническими территориями народы, близ­кие по культуре и политически равноправные (т. е. или одинаково угне­таемые, или принадлежащие оба к командующим нациям), но не близкие- по языку.

    2.ТРАНСФОРМАЦИЯ ЭТНИЧЕСКИХ ГРАНИЦ В ХОДЕ ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА

    А. Риттпх (1885, стр. 5) мимоходом отметил, что конфигурация границ зависит от «крепости и устойчивости того или другого народа». Это заме­чание затрагивает очень важный вопрос — о влиянии агрессии государств- соседей на формы как политических, так и этнических границ. Современ­ные политические границы в результате экспансии народов-завоевателей далеко отошли от прежних этнических рубежей, хотя у господствующих классов в эпоху капитализма всегда существовало стремление подтягивать этнические границы народа-поработитсля к пограничным рубежам своего государства. Практическим выражением этого стремления было поселение вдоль линии государственной границы колоний крестьян командующей национальности. Массовая колонизация крестьян требовала наличия сво­бодной рабочей силы во внутренних областях государства. В середине века колонизация в Европе сводилась лишь к захвату феодалами-завоевателям» земельных угодий в пограничпых районах и к принуждению местного насе­ления выполнять феодальные повинности на этих землях (см. Д. Егоров, 1915j, стр. 470—471 сл.; 19152, стр. 540—542). О денационализации мест­ного населения должны были заботиться главным образом священники; но до тех пор, пока к этому делу не была привлечена школа, процесс на­циональной трансформации покоренных народов проходил крайне медлен­но. В течение 400 лет, например, линия этнической границы литовцев в Восточной Пруссии (вплоть до начала XVIII в.) мало изменилась.

    Существенно ббльшие результаты получались тогда, когда в погранич­ные районы переселялись крупные группы крестьян из внутренних обла­стей страны. После чумы 1709—1710 гг. в Восточную Пруссию в течение 25 лет было переселено около 30 000 немецких крестьян. Они расселялись на участках, потерявших своих владельцев во время чумы (см. М. Behcim- Schwarzbach, 1879). Будучи посажены компактными группами в разных мо­стах страны, немецкие колонисты (среди которых находилось большое число зальцбургских крестьян-протестантов, бежавших из своей страны от религиозных преследований) значительно облегчили германизацию местного населения. Вселение колонистов создало глубокие вклинения немецкого этнического элемента в литовский этнический массив и тем са­мым изменило линию этнической границы. Тем не менее, даже в этой, под­вергшейся массовой (по масштабам того времени) колонизации стране нельзя было вплоть до конца XVIII в. наблюдать процесс быстрой и сплош­ной денационализации туземного литовского населения. Для феодалов не играла особой роли национальность зависимых крестьян. Более того,
    поскольку крестьяне-литовцы беспрекословно выполняли феодальные по­винности, а немецкие колонисты (в особенности свободолюбивые зальц­буржцы) противились этому или вовсе отказывались от зависимого труда1, помещики предпочитали иметь дело с крестьянами-литовцами. Над ними помещикам было легче поддерживать свое классовое господство и сохранять нерушимой сословную пропасть, которая подчеркивалась отличием в языке (немецкий язык «господ[1] и литовский язык «народа*). Большая часть зальц­бургских колонистов вскоре покинула предоставленные им наделы и вы­ехала из Пруссии, а вместе с ними исчезли и те элементы, воздействие кото­рых ускоряло германизацию.

    Подобные же отношения между национальностями установились и на окраинах Польского государства, где польские помещики не очень горе­вали, что полонизация белорусской или украинской деревни проходит медленным темпом: «ясновельможные паны* гордились тем, что говорят на другом языке, чем «хлопы», и что вера у них другая.

    В начале XIX в. в отношении господствующих классов к националь­ной ироблеме произошел крутой перелом. Формировались европейские государства нового типа — национальные государства буржуазии, и для господствующих классов этих государств было уже далеко не безразлично, существует ли между народами, населявшими их территории, националь­ная общность. Это был период образования европейских буржуазных на­ций. «Нация,— писал И. В. Сталин,— является не просто исторической категорией, а исторической категорией определённой эпохи, эпохи поды­мающегося капитализма. Процесс ликвидации феодализма и развития капи­тализма является в то же время процессом складывания людей в нации* 2.

    В многонациональном Австро-Венгерском государстве, которое погло­тило несколько славянских народов, но успевших сформироваться в само­стоятельные нации одновременно с немцами и венграми (опоздавших, как говорит товарищ Сталии 3), общая численность славянского населения на­столько превышала численность командующих наций (немцев и венгров), что не могло быть и речи о возможности в короткий срок денационализи­ровать всю славянскую массу. Поэтому, не прекращая колонизации славянских земель, господствующие классы командующих наций предпри­нимали одновременно и другие шаги. Появился план проникновения не­мецкого и мадьярского элемента в семью и быт славян при помощи школь­ного обучения и административных мероприятий. Этот план не мог быстро изменить этнические границы славянских народов, но он должен был, в случае успеха, привести к постепенной ликвидации славянских этниче­ских массивов. План не смог (*иъ завершен вследствие распада Австро- Венгерской монархии, но результаты венгерской национальной политики можно видеть, например, на карте Б. Варсика (В. Varsik, 1940), отобра­жающей состояние мадьярско-словацкой этнической границы незадолго до второй мировой войны.

    В Восточной Пруссии одновременное воздействие церкви, школы и административных мероприятий (национальная дискриминация поляков и литовцев, льготы немцам-колонистам, переселяющимся в Пруссию, за­прещение употреблять польский и литовский языки в суде и других при­сутственных местах и пр.) привело в средине XIX в. к денационализации больших групп польского и литовского населения и превращению произ­веденных ранее немецких вклинений и вкраплений — в сплошные немецкие территории. Так создалась та прерывистая линия литовской этнической границы в Малой Литве (Восточная Пруссия) со множеством литовских островов среди онемеченного населения, которая характерна для расселе­ния национальностей на этой территории в начале XX в. (V. Vileiăis, 1935, карта).

    Путем вклинений в этнический массив лужицких сербов проходила немецкая колонизация в Лужицкой земле. Немецкие клинья разрезали лужицкую этническую территорию на две неравные части, а вслед за тем этнические границы лужичан стали, вследствие германизации коренного населения, отодвигаться внутрь Верхней и Нижней Лужицкой областей.

    Насколько схожи методы проникновения агрессоров в инонациональ­ные территории, показывают данные о польской колонизации восточных земель.

    Раздел Польши между Австрией, Пруссией и Россией в конце XVIII в. прекратил поглощение Польским государством литовских, белорусских и украинских земель. До момента раздела Польша еще не успела войти в ту стадию социального развития, которая характеризуется образованием буржуазной нации, и потому массовая полонизация литовских, белорус­ских и украинских крестьян не была поставлена в порядок дня: в экономи­чески и политически отсталом польском феодальном государстве сохранение сословнонациональных перегородок считалось более важной задачей, чем национальная консолидация. Но после раздела в отдельных, политически разобщенных частях Польши наблюдался рост национального самосозна­ния, развитие «национальной идеи»; в результате этого усилились полони- латорские тенденции в отношении инонационального населения. В Австрии (в Восточной Галиции), в России (в 10 губерниях бывшего Царства Поль­ского и в смежных губерниях Западного и Юго-западного краев) польские элементы пытались играть ведущую роль в национальных взаимоотноше­ниях населения. А. Закржевский (1916, стр. 111), свидетельство которого особенно важно в таком вопросе, так как его нельзя обвинить в недоброже­лательстве по отношению к полякам, отмечает корни влияния национали­стически настроенных поляков на положение в указанных областях: «Вооб­ще значение польбкого элемента в этом крае основывается не на его числен­ности, но скорее на факторах социально-экономического порядка. В руках поляков находится до сих пор значительная часть крупной поземельной собственности: в Юго-западном крае, по данным, относящимся к 1909 году, во владении польских помещиков находилось 2 306 ООО десятин, т. е. 16,4% общей землевладельческой площади; в северо-западных губерниях процент даже несколько больше. В этих поместьях многочислен класс арендаторов, приказчиков и служащих, большинство которых поляки». «Затем, представителем польского народного элемента, если не считать крестьян западной части Гродненской губ., принадлежащей к польской этнографической территории, является в этом крае преимущественно так называемая мелкая шляхта (мелкопоместные землевладельцы), которая с момента соединения Литвы с Польшей не переставала колонизовать этот край, начиная с ближайшего к польской Мазовии Подлясья и распростра­нившись затем на территорию нынешних Гродненской, Минской, Вилен­ской и Ковенской губ., а в меньших размерах и в Юго-западном крае. Где они селились массою, там и до сих пор сохранили язык, вероисповедание и национальные традиции предков; в южных же губерниях теперь в боль­шинство случаев они и то и другое потеряли под влиянием окружающей малорусской среды и украинского языка».

    Польские магнаты не играли большой роли в полонизации туземного населения: гораздо большее значение имела польская шляхта. Через нев проникали в белорусскую, украинскую и литовскую деревню поль­ский язык и польские обычаи, распространяясь на первых порах среди
    деревенской буржуазии. Эксплуататорские группы населения среди угне­тенных национальностей, как уже указывалось выше, легко и охотно подда­вались денационализации. Так создавались среди литовских .белорусских и украинских этнических массивов небольшие островки ассимилировавшихся людей, добровольно отрекшихся от своего народа, чтобы стать ближе к классово-родственным им слоям господствующей национальности.

    Значительно измепилось положение после того, как Польша в ре­зультате первой мировой войны и Великой Октябрьской социалистиче­ской революции в России получила возможность объединить свои земли и создать национальное государство. Международная обстановка того пе­риода позволила панской Польше включить в свой состав большие территории, заселенные непольскими народами. Чтобы удержать эти тер­ритории за собой и не допустить в них развития национально-освободитель­ного движения, государство Пилсудского решило ополячить окраины, т. е. сделать то, что ход исторических событий помешал Польше выполнить в XIX в. В течение двух десятилетий католическая церковь, польская шко­ла и польская администрация были заняты этой задачей. В пограничной полосе были поселены бывшие солдаты, «осадники*, получившие большие земельные наделы; они выполняли не только колонизаторские, но и охран­ные функции. Подобными мерами польскому правительству удалось изме­нить прежние линии этнической демаркации — так объясняется то про­движение польской этнической границы на восток, которое произошло между первой и второй мировыми войнами.

    Приведенные выше примеры, которые можно было бы умножить, пока­зывают, насколько конфигурация этнических рубежей зависит от хода исторического развития и складывающихся в этом процессе национальных взаимоотношений.

    Итак, современные этнические рубежи ивляются результатом сложных процессов. Линии их неустойчивы, находятся в состоянии изменения и поэтому должны устанавливаться лишь па определенную дату. При таких условиях может показаться утопией попытка классифицировать эти рубежи, свести их к нескольким немногочисленным типам.

    Если бы классификация сводилась только к подразделению этнических границ по их формам, то следовало бы заранее предсказать неудачу подоб­ной попытки. Этническая немецко-литовская граница в Восточной Пруссии, напримор, своими очертаниями в начале XX в. настолько резко отличалась от этнической по л ьско-литовской границы в Сувалкском крае в тот же пе­риод, что по внешней форме их никак нельзя было бы отнести к одной группе. Между тем этнические процессы, происходившие на этих границах, были схожи, как схожи между собою старший и младший братья. Заклю­чались эти процессы в том, что литовцы, поставленные в худшие социаль­ные условия (экономические и политические) и национально угнетенные, не имели возможности развивать свою национальную культуру, подвер­гались германизации и полонизации. Более пассивные элементы литовцев денационализовались, воспринимали чужой язык, чужие обычаи. Более стойкие и активные сопротивлялись денационализации, но внешнее воз­действие было настолько сильным, что область литовской культуры с каж­дым десятилетием географически суживалась. Чужой язык вторгался в семью п быт, создавая на первых порах двуязычие как переходную сту­пень к полной утере родного языка. Молодежь с каждой новой сменой поколений все ближе придвигалась к черте, за которой постепенная дена­ционализация превращается в полную ассимиляцию.

    В Восточной Пруссии этот процесс зашел очень далеко и в первых деся­тилетиях XX в. обнаружилась совершенно явственно опасность того, что дальнейшая германизация коренного населения неизбежно приведет к пол-
    «ой денационализации небольшого числа литовцев, проживавших южнее Немана (Южно-Мемельская обл. в Восточной Пруссии накануне второй ми­ровой войны). ВСувалкскомкрае этот процесс несколько задержался: разру­шительное действие полонизации было ослаблено на время тем, что поляки- землевладельцы и поляки-администраторы сами не принадлежали к коман­дующей (русской) нации. На этой стадии этническая граница сохраняла четкость линий демаркации, и рубежи двух этнических массивов (литов­ского и польского) выступали совершенно отчетливо. Но эта стадия, ха­рактерная для начала XX в., сменилась совершенно иной конфигурацией той же границы после 1931 г., когда польский этнический элемент (если верить польским официальным статистическим данным) совершенно дезор­ганизовал остатки литовского этнического массива. Следовательно, раз­личная конфигурация литовско-немецкой этнической границы в Восточной Пруссии в начале XX в. и литовско-польской этнической границы в Сувалк- ском крае в тот же период объяснялась тем, что процесс денационализации коренного населения (в данном случав литовского) находился на разных стадиях своего развития.


    3. ЭТНИЧЕСКИЕ ОПРЕДЕЛИТЕЛИ В ПЕРЕПИСЯХ НАСЕЛЕНИЯ СТРАН ЗАРУБЕЖНОЙ ЕВРОПЫ ДО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ (Национальное самосознание н национальная принадлежность. Родной язык. Язык в быту)

    Учет этнического состава населения в ряде европейских стран существо­вал издавна, но он сводился к суммарному, составлявшемуся администра­тивными органами, подсчету хозяйств, главы которых относились к той или другой национальности (в основу клалось национальное происхождение). Только во второй половине XIX в. начинается более подробный, основан­ный на сплошных переписях учет национального состава населения.

    Первой из стран Европы, применившей метод сплошного учета нацио­нального состава своего населения, была Бельгия. В 1846 г. она провела порепись населения, в которой фигурировал вопрос об употребляемом языке («главный, наиболее употребляемый язык»). Из формулировки во­проса видно, что в основу этнического учета был положен разговорный язык опрашиваемого. Во второй переписи (1856 г.) учитывался уже не один («главный, наиболее употребляемый»), а все языки, которыми мог владеть опрашиваемый. Таких языков предполагалось три: французский, фламанд­ский и немецкий. Эта система этнического учета сохранилась в Бельгии и до сих пор.

    Вслед за Бельгией сплошные перепнсп с учетом этнического состава населения начала проводить (с 1850 г.) Швейцария. В швейцарских пере­писях учитывались «наиболее употребительный и наиболее знакомый», т. е. разговорный, язык и вероисповедание опрашиваемого. В переписи 1850 г. учет проводился по общинам (в целом), в 1860 и 1870 гг.— по семьям: разговорный язык главы семьи признавался наиболее употреби­тельным языком всех ее членов. Только с 1880 г. был поставлен индиви­дуальный этнический учет граждан республики.

    В Германии вплоть до 1858 г. учет этнического состава населения велся несистематически и не носил сплошного характера. В 1856—1861 гг. в Пруссии была проведена первая сплошная перепись населения, в которой был поставлен вопрос о национальности. Основой этнического учета был признан родной язык («материнский язык»). Директор прусского статисти­ческого бюро того времени, Энгель (Engel, 1861, стр. 13) так аргументи­ровал принятый для переписи метод: «Он (материнский язык) до извест­ной степени равнозначен национальности... Если поставить вопрос так: на каком языке главным образом говорят в семье,— можно быть уверенным, что ответ даст нам сразу и национальность».

    Учет этнического состава населения в Греции начался с 1856 г. и в Авст­ро-Венгрии с 1857 г. Этот учет производился по признаку религиозной принадлежности. Греция потом перошла на учет по родному языку (ин­струкции но уточняют этого понятия) и религии, а Австро-Венгрия в осно­ву этнического учета положила с 1880 г. «язык, употребляемый в быту*.

    В Италии учет национального состава населения начался с 1861 г.г но лишь в тех общинах, где предполагалось наличие неитальянского насе­ления. Учет производился по семьям, причем определялся «бытовой язык» только главы семьи. Этот способ учета сохранился вплоть до 1921 г. В 1921 г. была произведена сплошная перепись населения, в которой вопрос об обиходном языке («язык в быту*) был включен в индивидуальную карточку опрашиваемых. Следующие переписи 1931 и 1936 гг. не содержат вопроса о языке, так как по фашистскому закону все итальянские поддан­ные должны были считать себя «итальянцами».

    В Болгарии в первой переписи 1880 г. имелся вопрос о языке о приши­ваемого; кроме того, в этой переписи (как и в последующей переписи 1886 г.) учитывались место рождения и вероисповедание. Определение, что такое «родной» язык, дано было только в инструкции к переписи 1905 г., где было сказано, что ртоязык, «на котором опрашиваемый говорит с детства в домаш­нем быту». Это, пожалуй, одно из наиболее точных определений родного языка во всех западноевропейских переписях.

    В Сербии переписи, включающие вопрос о национальности, проводи­лись с 1884 г. В Югославии в переписях 1921 и 1931 гг. учитывались род­ной язык и религия.

    В Польше в переписи 1919—1921 гг. был поставлен вопрос о националь­ной принадлежности и религии; в переписи 1931 г. учитывались язык и религия. По инструкции к переписи 1931 г. в индивидуальную карточку опрашиваемого нужно «вписывать тот язык, который данное лицо считает наиболее близким себе. Обычно это будет язык, на котором данное лицо думает и который употребляет в семье», т. е. язык разговорный, бытовой.

    В Австрии в переписях 1923 и 1934 гг. в основу этнического учета был положен язык, на котором опрашиваемый думает и разговаривает в своей семьо, т. е. язык бытовой, разговорный.

    В Венгрии в переписях 1920 и 1930 гг. учитывались родной язык, на­циональность и вероисповедание, но понятие «родной язык» не уточнено.

    В Голландии переписи ведутся с 1829 г. В последних переписях учиты­вается только религия.

    В Румынии переписи начались с 1859 г. Вначале учитывалась только религиозная принадлежность опрашиваемых. В переписи 1940 г. в основу этнического учета положены национальная принадлежность (националь­ное происхождение), родной язык и религия.

    В Норвегии и Швеции вплоть до 1930 г. учитывался национальный со­став населения по признаку происхождения. В последних переписях све­дения о национальном составе населения отсутствуют.

    В Финляндии учет этнического состава населения ведется с 1858 г. В последних переписях учитываются разговорный язык и религия.

    В Эйре учитываются разговорный язык и религия населения.

    В Англии с 1891 г. учитывается на территории Уэльса и в соседнем граф­стве Монмутшир знание населением валлийского языка — как основного или как второго языка (вместе с английским). В Шотландии ведется этни­ческий учет населения по признаку разговорного языка.

    В Чехословакии в переписях 1921 и 1930 гг. учитывались родной язык (точного определения дано не было) и религия.

    Совершенно отсутствует этнический учет населения в следующих евро­пейских странах: Франции, Дании, Испании и Португалии.

    В этностатистике зарубежных стран Европы употреблялось несколько приемов определения национального состава, которые условно можно раз­бить на два вида: 1) методы прямого опроса, называемые часто методами «субъективными», и 2) методы косвенного установления национальности по ряду этнических признаков; эти методы называются также «объектив­ными».

    При субъективных методах ответы опрашиваемых зависят от общест­венных представлений этих людей, их общественной психологии, и по­тому субъективные методы считаются также психологическими. В проти­вовес им определение народности по «объективным» признакам, т. е. по признакам происхождения, языка, материальной культуры, быта, веро­ваний и пр., считается реалистическим способом выявления националь­ности или народности, ибо она определяется по реально существующим этническим особенностям.

    Применение так называемых объективных методов требует от изучаю­щего больших знаний и предполагает глубокое этнографическое изучение объекта; оно доступно поэтому в полной мере только ученым-специали- стам. Кроме того, оно требует для обследования значительного времени. При массовых обследованиях и опросах, какими являются народные пере­писи, применение такого метода невозможно. И хотя в некоторых инструк­циях переписчикам ставятся задачи, разрешимые только при помощи объек­тивного метода, на практике применение его сводится к опросу населения

    о  родном языке, этническом происхождении и религии. В таком виде этот «объективный» метод мало отличается от метода «субъективного».

    В основе субъективного метода лежит убеждение, что опрашиваемый сам может ответить на поставленный ему вопрос о его национальности, если вопрос будет ясно и просто сформулирован. Казалось бы, что наиболее простой и радикальной формулой этого вопроса была бы следующая: «К ка­кой национальности вы себя причисляете?» Практика проведения народ­ных переписей и опросов показывает, однако, что прямая постановка во­проса о национальности не всегда дает правильные результаты, ибо в ряде случаев опрашиваемый или затрудняется дать прямой ответ, или его ответ расходится с мнением окружающих и стоит в явном противоречии с дан­ными об этническом происхождении. Так как причины такого несоответ­ствия результатов с предполагаемыми «правильными» ответами имеют какую-то закономерность и связаны не только с личной «психологией» людей, а с их общественным бытием, совершенно необходимо эту законо­мерность вскрыть.

    Прежде всего совершенно очевидно, что для правильного ответа на вопрос о национальности необходимы следующие основные условия, кото­рые устанавливаются логически: 1) отчетливое представление опрашивае­мого о характере его этнической общности с другими людьми, т. е. наличие развитого национального самосознания, и 2) возможность открыто и сво­бодно высказывать свое убеждение об этом.

    Национальное самосознание не является прирожденным свойством че­ловека. Оно развивается из более примитивных форм сознания этнической общности.

    В первобытно-общинном строе сознанио этнической общности проявля­лось в формах, исторически связанных с родом и племенем. Общность ро­довая фиксировалась в сознании членов рода, как единство происхожде­ния от далеких предков, и поддерживалась традициями, экзогамными и другими запретами, обычаем кровной мести. Отражением в сознании лю­дей родовой общности являлись дожившие у некоторых народов вплоть до наших дней родословные и предания о происхождении отдельных родов.

    Более развитой формой этнического сознания людей в первобытно­общинном строе, формой, имевшей свое внутреннее развитие и сохранив­шейся в рабовладельческом и отчасти даже в раннефеодальном обществе,— было сознание принадлежности людей к определенному племени.

    Ф. Энгельс отмечает как специфическую особенность племенной орга­низации наличие у племени собственной территории, самоназвания и пле­менного диалекта1. Племенная организация была стойкой основой для развития у членов племени родоплеменного этнического самосознания, отражавшего действительно существовавшую общность всех членов пле­мени. Подобное самосознание имелось не только у индейских племен, опи­санных JI. Морганом,— оно существовало и у других народов в период родового строя. Цезарь (в «Записках о Галльской войне») и Тацит (в «Гер­мании») рассказывают, как родоплеменная общность сказывалась у гал­лов и германцев при соприкосновении их с иноплеменниками: каждое племя считало всех своих членов настолько тесно связанными друг с дру­гом родственными узами, что давало (и брало) заложников, отвечавших своей свободой и даже собственной жизнью за добросовестное выполнение остальными членами племени принятых ими на себя обязательств. Этот обычай мог развиться лишь потому, что племенная общность считалась иезыблемой основой всего общественного устройства этих народов.

    У североамериканских индейцев племенная общность, как правило, не превратилась в более сложные и развитые формы этнической общности. «Дальше объединения в племя подавляющее большинство американских индейцев не пошло,— указывает Ф. Энгельс.—...Союзы между родствен­ными племенами заключались местами в случае временной нужды и с её устранением распадались» [2]. Однако и среди индейских племен имелись отдельные длительно существовавшие союзы — вроде федерации ирокезов, которые занимали большие территории. Ко времени вторжения европейцев на американский континент индейцы не знали ни скотоводст­ва, ни нашейного земледелия, и их общественный строй оставался прими­тивным. Дальнейшее развитие социальной организации у индейцев было задержано европейской колонизацией, а потом и вовсе прекратилось, когда местное коренное население, оттесненное в неудобные районы, •бедные дичью, стало вымирать и прямо физически истребляться. Вслед­ствие этого собранный JI. Морганом этнографический материал об ироке­зах, несмотря на все свое громадное научное значение, не дает оснований для суждения о болео сложных и более поздних, чем ро до племенная, формах этнической общности.

    Исторические источники, касающиеся современных европейских на­родов и народов древнего мира, также крайне скудно освещают тот период, когда место родовых учреждений у этих народов начинают занимать учреж­дения территориальные. Если к бедности исторического материала при­бавить и методологическую неразработанность самой проблемы ранних форм этнической общности, то станет понятной причина отставания науч­ных исследований в этой области. В своей работе «Марксизм и вопросы языкознания» И. В. Сталин указал путь не только для преодоления кри­зиса в языкознании, но и для дальнейшего развития других наук. Поль­зуясь этими руководящими указаниями, советские ученью предприняли новые большие исследования во всех областях знания, в том числе и в об­ласти истории и этнографии. Следует ожидать поэтому, что в ближайшем будущем появятся труды, в которых будет раскрыта проблема ранних форм этнической общности.

    История древних и современных европейских народов, отраженная в памятниках письменности, застает их уже на той ступени, когда родо- племенные связи находятся в упадке и их место занимают связи терри­ториальные. Многие племена, связанные в прошлом общностью происхож­дения, впоследствии расселились на больших территориях и отделились друг от друга огромными пространствами, но, тем не менее, в течение мно­гих веков между этими племенами сохранялась этнолингвистическая бли­зость. Исторический процесс, как показывают памятники письменности», по-разному протекал у различных племен: одни из них выросли в большие народы, поглотив другие племена; другие раздробились и смешались с ино­племенниками; третьи пережили и процесс дробления, и процесс восста­новления и роста. Языки племен при этом претерпевали значительные изменения в отношении словарного состава, системы ударений, форм приставок, окончаний и т. п., йо языковое родство, заключающееся в на­личии в прошлом у этих племен единого словарного фонда и первоначаль­ного грамматического строя, продолжало стойко сохраняться, образуя те формы языковой близости, которые известны под именем групп или семей языков. Эта лингвистическая группировка народов дожила до наших дней.

    Этнолингвистическая близость, более широкая, чем племенная общность, несомненно, имела свое отражепие и в сознании людей, создавая те, не совсем отчетливые представления о «своих» и «чужих» людях и племенах,, которые, например, обнаружил Юлий Цезарь (1948, стр. 15) у галлов. В одном месте «Записок о Галльской войне» он рассказывает о том, что эдуи, бывшие союзниками римлян, задержали поставки хлеба римскому войску под влиянием агитации, утверждавшей: «раз уж эдуи не могут стать во главе Галлии, то всо же лучше покориться галлам, чем римлянам». Речь идет, вероятно, именно об этнолингвистической близости эдуев другим галльским племенам, а не о политических соображениях, ибо в вопросах войны и мира эдуи поступали иначе: известно о том, что эдуи заключили военный союз с римлянами против секванов, которые были кельтами, по­добно самим эдуям. Секваны же и арверны, борясь с другими кельтскими племенами, привлекли на свою сторону свевов, т. е. германцев (Юлий Цезарь, 1948, стр. 23).

    Родовые языки, как указывает И. В. Сталин, развиваются в языки пле­менные, языки племенные — в языки народностей1. Этнические общности развиваются таким же образом и вслед за племенем следует новая форма этнической общности — народность. С существованием такой формы общ­ности, пришедшей на смену родоплеменной общности, знакомят нас исторические источники, относящиеся к многим народам — как европей­ским, так и внеевропейским; но как произошел переход от одной формы общности к другой — пока еще никем точно не установлено.

    «В поэмах Гомера,— отмечает Ф. Энгельс,— мы находим греческие племена в большинстве случаов уже объединёнными в небольшие народ­ности, внутри которых роды, фратрии и племена все же ещё вполне сохра­няют свою самостоятельность. Они жили уже в городах, укреплённых сте­нами; численность населения возрастала вместе с ростом стад, расшире­нием земледелия и начатками ремесла; вместе с тем росли имущественные различия, а с инми и аристократический элемент внутри древней естествен­но выросшей демократии. Отдельные народности вели беспрерывные вой­ны за обладание лучшими землями, а также, разумеется, и ради военной добычи; рабство военнопленных было уже признанным учреждением»2.

    Иногда этнические границы греческих народностей не выходили за пре­делы полисов, но существовали и более крупные народности, занимавшие целые области — например, ахейцы (у Гомера).

    При военных столкновениях с народами и племенами чуждой куль­туры и возникавшей при этом угрозе чужеземного ига греческие полисы объединялись, создавая мощные этнотерриториальные союзы. Так слу­чилось во время греко-персидских войн. Именно в это время появляется у Геродота общее название для всех греков — «эллины[3]. Отсюда можно заключить, что под влиянием острой опасности сделаться данниками или рабами персов появилось у греков сознание более широкой этнической общ­ности. Это пе значит, однако, что сама эта общность отсутствовала ранее, до воины с персами; этнолингвистическая близость всех греков, вне зависи­мости от племенных делений, сказывалась хотя бы в том факте, что имелись общегреческие религиозные культы и общие места сборищ. Не случайно, ве­роятно, в «Илиаде» отсутствуют упоминания о каких-либо переводчиках, хотя в осаде Илиона (Трои) принимали участие многие племена греков, имевшие свои диалектальные отличия: эти отличия в большинстве случаев допускали свободное взаимопонимание населения почти всей страны.

    Между племенами, как специфической формой этнической общности в первобытно-общинной формации, и народностями рабовладельческой формации имеется принципиальное различие: первая форма общности основана на принципе родства, общности происхождения, вторая — на принципе территориальном, общности расселения. Народности рабовла­дельческой эпохи — это этнотерриториальное образование; но это еще не народности в современном понимании. Народности рабовладельческой эпохи включали в свой состав только свободных людей, и потому большая часть населения — рабы — стояла вне этой формы этноторриториальной общности. Обычно народности рабовладельческой общественно-экономиче­ской формации но имели особых этнонимов, самоназваний; члены такой общности называли себя или жителями того города, где они обитали, или, когда дело касалось происхождения, обозначали себя по своей прежней племенной общности. В Афинах, например, только после реформы Солона прежние родовые деления потеряли свое значение и заменились террито­риальными.

    Феодальная эпоха принесла с собой нечто новое в отношении форм эт­нической общности — создание народностей иного типа, чем те, которые существовали во время рабовладельческого строя.

    Если взять за основу изучения феодальное развитие страп Западной Европы, то в них после распада Римской империи отмечалось быстрое разрушение родоплеменных связей, в особенности среди германцев. Так как германские племена отняли у местного населения бывших римских провинций и самой метрополии две трети земельных обработанных участ­ков и поделили их между собой, расселившись среди побежденных, то родовые деления у германцев должны были стереться, ибо «...чем больше постепенно сливались германцы и римляне, тем больше родствепный ха­рактер связи отступал па задний план перед территориальным; род исче­зал в марке, в которой, впрочем, ещё достаточно часто заметны следы её происхождения из отношений родства членов общины»[4].

    На примере Франкского государства Ф. Энгельс показывает, каким об­разом распадался родовой строй завоевателей. «Ввиду обширных разме­ров государства нельзя было управлять, пользуясь средствами старого родового устройства; совет старейшин, если он не исчез давно, не мог бы
    собираться и был вскоре заменён постоянными приближёнными короля-; старое народное собрание продолжало для вида существовать, но также становилось всё более и более собранием лишь низших военных началь­ников и новой нарождающейся знати[5]1. Государство той эпохи распада­лось на множество феодальных владений, формально объединенных в ббль- шне или меньшие королевства, княжества, герцогства, но в этих владениях потеряли уже прежнее значение родоплеменпые связи. Были разрушены также классово замкнутые этпотерриториальные объединения рабовладель­ческой эпохи, аналогичные
    «populus romanus». Сформировались новые народности, в состав которых входили близкие по культуре и языку тер­риториальные группы населения, без учета их классовой принадлежности - В этом было принципиальное отличие структуры народностей феодальной, эпохи от прежппх народностей эпохи рабовладения.

    Образование народностей в современном смысле слова проходило в средние века в обстановке противоречивой, как противоречив был в своей, основе весь феодальный строй. Хотя экономический стержень его заклю­чался в господстве натурального хозяйства, в порах этого общества нахо­дились ячейки, развивавшиеся в центры менового и денежного хозяйства: это были города — средоточие ремесленного и позже промышленного про­изводства, торговли, денежного обращения. В непрерывной борьбе нату­ральных и товарпо-денежных тенденций феодальной экономики зарожда­лись новые капиталистические общественные отношения. Но натуральное хозяйство — это экономическая и политическая изолированность обла­стей, слабое развитие транспорта и средств связи, узость сознания, пре­обладание областнических («земляческих») представлений о человеческой общности*. В противоположность этому товарно-денежное хозяйство — непрерывное расширение районов производства и обмена, объединитель­ные тенденции в политике, постепенный рост новых форм сознания, пред­ставлений об общенародных интересах. Эти противоречивые тенденции феодализма, соответствовавшие натурально-хозяйственному и капитали­стическому укладам, существовавшим в его недрах (из которых первый уклад все в большей мере олицетворял прошлое, а второй представлял приближающееся будущее нового общественного строя), наблюдались одновременно. Поэтому наряду с широким распространением областниче­ских форм сознания народной связи, бывших своеобразной смесью этни­ческих представлений о «едином* происхождении с представлениями ло- кально-географическими,— постепенно развивается более широкое поня­тие народности как устойчивой общности людей, говорящих на одном языке, близких по культуре и быту.

    Во многих случаях новое понятие (народность) покрывалось еще более широким представлением о религиозной общности, и сознание принадлеж­ности к определенной религиозной группе зачастую мешало развитию от­четливого национального самосознания. Религии средневековья считали только своих последователей правоверными («католики», «ортодоксы*, «мусульмане*) — это обозначало отрицание для всякой другой религии права на существование и имело следствием принудительное изменение не только верований «обращаемых*, но в ряде случаев и их общественного п семейного быта.

    «Католики» — и «еретики*, «православные» — и «язычники*, «мусуль* мане» — п «неверные*,— вот по какому принципу делилось современни- каин население многих стран. Альбигойцы, гугеноты, богомилы — или шииты, суфии и т. д. представляли собой, конечно, не этнические объеди­нения, но членов каждой из этих сект связывали, кроме общего мировоз­зрения, многочисленные общие интересы — экономические и политичс- кие. Особенности мировоззрения отражались и на быте, придавая ему известное своеобразие.

    Появление национальной общности связано с новой обществен­но-экономической формацией — капиталистической. «Конечно,— пишет И. В. Сталин в своей работе «Национальный вопрос и ленинизм[6],— элементы нации — язык, территория, культурная общность и т. д.— не с неба упали, а создавались исподволь, еще в период докапиталистический. Но эти элементы находились в зачаточном состоянии и в лучшем случае представляли лишь потенцию в смысле возможности образования нации в будущем при известных благоприятных условиях. Потенция преврати­лась в действительность лишь в период подымающегося капитализма с его национальным рынком, с его экономическими и культурными центрами»х.

    Чем отличается национальная общность от других, более ранних форм общности? Товарищ Сталин так определил ее происхождение и отличие: «Нация — это, прежде всего, общность, определённая общность людей.

    Общность эта не расовая и не племенная. Нынешняя итальяпская нация образовалась из римлян, германцев, этрусков, греков, арабов и т. д. Французская нация сложилась из галлов, римлян, бриттов, германцев и т. д. То же самое нужно сказать об англичанах, немцах и прочих, сложив­шихся в нации из людей различных рас и племён.

    Итак, нация — не расовая и не племенная, а исторически сложившаяся общность людей*2.

    Но не всякая устойчивая историческая общность людей есть нация. Для национальной общности необходим еще ряд других признаков: «...нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности четырёх основных признаков, а именно: па базе общности языка, общности территории, общности экономической жизни и общности психического склада, проявляющегося в общности спе­цифических особенностей национальной культуры»2.

    Нация но создается путем простой трансформации существовавших ра­нее этнических общностей — родоплеменной, народной (народности). Нация не только новое, но и качественно отличное этническое формиро­вание.

    Процесс рождения буржуазной нации сопровождается в то же время процессом оформления национального самосознания. Чем крепче стано­вится единство нации, тем отчетливее формы этого самосознания; но для буржуазных наций вследствие классовой неоднородности их структуры и развивающихся внутри наций классовых противоречий подлинное един­ство является недостижимым идеалом.

    В ходе развития буржуазного общества складывается новая социаль­ная прослойка — национальная интеллигенция, которая становится идео­логом общества и выразителем национальных устремлений народа в эпоху становления буржуазных наций. Эта интеллигенция оказывает большое влияние на развитие национального самосознания народных масс.

    Ни один из последующих этапов развития этнической (национальной) общности не ликвидирует сразу и полностью тех понятий, которые сложи­лись р более ранние эпохи. Это вызывается, во-первых, известным
    отставанием оформления идеологии масс по сравнению с общим ходом общественного развития, и поэтому наряду с передовыми формами идео­логии сосуществуют и формы отсталые — как пережитки в. сознании людей. Во-вторых, это связано с неравномерностью общественного разви­тия отдельных стран и 'народов. В результате такой неравномерности могут параллельно существовать народы с высокоразвитым общественным строем и развитым национальным самосознанием, с одной стороны, и народы с отсталым общественным строем и примитивными формами этнического сознания, с другой стороны. В-третьих, сказывается диалек- тпчность общественного развития и, в связи с этим, приспособление старых форм этнического сознания к новым для данного общества. В силу всех этих обстоятельств в современном капиталистическом обществе сохра­няются у отдельных групп населения наряду с пониманием принадлеж­ности к определенной народности или нации родоплеменные и земляче­ские представления об этнической общности.

    Существование пережиточных форм этнического самосознания имеет гораздо большее распространение, чем принято думать, и оно оказывает отрицательное влияние на результаты народных переписей, ставящих перед собой задачу учета этнической (национальной) принадлежности населения.

    Во многих странах зарубежной Европы накануне второй мировой войны существовали большие группы населения, не имевшие отчетливого национального самосознания, подменявшие его локально-географическими или земляческими представлениями. Так, например, в Польше во время переписи 1921 г. та часть крестьянского населения воеводства Всходнего (Восточного воеводства), которая была по этническому происхождению бе­лорусами, а по религии — католиками, на вопрос о национальной при­надлежности часто отвечала: «тутейшие» (местные), а на вопрос о родном языке — «говорим по-прбсту». В обработанных сводных данных по гми­нам и воеводству этих ответов, конечно, уже нет: если переписчик заносил подобный ответ на личную карточку, то в последующих стадиях обработки переписи «тутейшие» люди, бывшие католиками по религии, зачислялись в графу «поляки». Было бы ошибочно объяснять в данном случае неточные ответы белорусов-католиков только моральным давлением окружающего польского населения (что, конечно, также имело место: следует помнить, что поляки — помещики и шляхтичи, не признавали белорусов особой народностью и что белорусские крестьяне были для них просто «люди», а белорусский язык — «простым» языком). Причина заключалась в том, что многие белорусы-крестьяне подразделяли сами себя на людей «с поль­ской верой» и людей «с русской верой». Национальное самосознание за­темнялось и подменялось у них сознанием религиозной общности. А так как в условиях шовинистической национальной политики пилсудчиков белорусская интеллигенция не имела возможности развиваться, ибо бело­русский язык был полностью устранен из официальной и общественной жизни, из школы, суда и церкви,— то национальная идеология тех сотен тысяч белорусских крестьян-католнков, которые заблудились в дебрях таких отвлеченных для них понятий, как «национальная принадлежность» и «государственная принадлежность», не могла быть отчетливой.

    Основной причиной этого был национальный и классовый гнет (что в данном случае почти в точности совпадало) поляков как господствующей нации и польских помещиков как господствующего класса, гнет, мешав­ший развиваться национальному самосознанию белорусского крестьян­ского населения в Польше той эпохи.

    В 1938 г. чехословацкий этнограф Ян Гусек предпринял обследование восточных районов Словакии с целью выявить национальный состав мест­
    ного населения. Он пользовался различными методами: задавал прямые во­просы о национальной принадлежности, о родном языке, изучал особен­ности материальной культуры, обычаев, цытался даже использовать архео­логию и антропологию для своих целей[7]. В обследовании Гусека выяви­лось, между прочим, что значительные группы населения (иногда населе­ние'больших районов) но могут дать прямого ответа на вопрос о своей на­циональности. Крестьяне говорили, что они не знают, как себя считать — словаками или украинцами («руснаками*). «Язык у нас словенский (т. е. словацкий),— говорили опи,— а вера русская» (греко-униатская). Такай неотчетливость национального самосознания объясняется, вероятно, тем, что в этих районах происходила постепенная этническая ассимиляция словаками местного населения украинского происхождения. Ассимиляция облегчалась близостью языков (словацкого и украинского) и обычаев, но она еще в то время не завершилась — и это отразилось па неясности форм этнического сознания.

    В 1945 г. Югославский Адриатический институт провел перепись насе­ления в Юлийской Крайне с целью выявить национальный состав населе­ния. В районе юго-западнее Триеста около 7000 человек, живших компакт­но, отказались ответить на вопрос о национальной принадлежности, заявив, что им самим она неясна. Они свободно и одинаково хорошо вла­дели двумя языками — итальянским и хорватским или итальянским п словенским. По религии они были католиками, а данные о своем этниче­ском происхождении считали «несущественными* для определения на­циональности. Часть двуязычных нтало-хорватов (или итало-словенцев) признала себя потом хорватами или словенцами, но па это повлияли поли­тические причины, а вовсе не внутреннее убеждение.

    Можно было бы увеличить число таких примеров, взятых из различных районов Европы, когда те или иные группы населения не могут ответить правильно или отказываются отвечать на вонрос о своей национальной принадлежности. В наиболее промышленной капиталистической стране Европы — в Англии большие группы населения не в состоянии отве­тить на вопрос, являются ли они англичанами или шотландцами. Это указывает на то, что для опрашиваемых неясна их национальная при­надлежность.

    Трудности возникают, как мы видели, для целых групп населения; еще чаще становятся они на пути отдельных лиц. «Нет сомнения,— писал И. В. Сталин в своем труде «Марксизм и национальный вопрос*,— что на первых стадиях капитализма нации сплачиваются. Но несомненно и то, что на высших стадиях капитализма начинается процесс рассеивания наций, процесс отделения от наций целого ряда групп, уходящих на зара­ботки, а потом и совершенно переселяющихся в другие области государ­ства; при этом переселившиеся теряют старые связи, приобретают новые на новых местах, усваивают из поколения в поколение новые правы и вкусы, а, может быть, и новый язык**. Наряду с этим наблюдается распро­странение смешанных (в национальном отношении) браков, разрывающих прежние этнические связи, причем новое поколение не обязательно продол­жает этнические традиции своих родителей. Сплошь н рядом бывает,— особенно, если муж и жена принадлежат к различным национальным мень­шинствам,— что дети выбирают себе национальность иную, чем нацио­нальность родителей. Еще чаще бывает, что новое поколение находится в большом затруднении, как определить свою национальность.

    Во всех случаях незаконченного процесса этнической ассимиляции сознание этнической общности не может быть достаточно отчетливым. В таком положении находятся многие национальные меньшинства в капи­талистических странах, даже в условиях компактного расселения; в усло­виях же рассеянного расселения, вызываемого ходом капиталистического развития, сознание этнической общности с народом, с которым человека связывает лишь происхождение, подвергается все большим испытаниям и в конце концов сходит па-нет.

    Национальное угнетение, как правило, задерживает развитие нацио­нального самосознания у угнетенного народа н препятствует формиро­ванию национальной интеллигенции. В далеко идущие планы националь­ного закабаления народов, вынашивавшиеся господствующими классами капиталистических стран в начале империалистического развития, вхо­дила задача затруднить (если не было возможности совсем прекратить) образование национальной интеллигенции у угнетенных народов. Дости­галось это разными средствами, среди которых школа играла самую вид­ную роль. Так как основная масса национально угнетенпых народов в Европе состояла из крестьян, то всячески затруднялось получение кре­стьянскими детьми образования, а дети кулаков, мельников, сельских торговцев и прочей сельской буржуазии обучались в таких учебных заве­дениях, где им прививались национальные воззрения господствующих на­ций и где их готовили к профессиям, могущим оказать пользу делу нацио­нального угнетения, т. е. делали из них попов, чиновников, переводчиков. Из среды получивших образование детей сельской буржуазии создавались кадры национальных ренегатов, которые но только самп ассимилировались с господствующей нацией, но и служили проводниками ассимиляции в эт­нической среде того народа, откуда они происходили. Правда, отдельные образованные лица из этой социальной среды оставались среди своего на­рода, но таких случаев было немного.

    Несмотря на всевозможные препятствия, процесс формирования наций у народов угнетенных всё же происходил и создавалась национальная буржузная интеллигенция. После этого процесс развития националь­ного самосознания у угнетенных народов идет необычайно интенсивно; чем резче при этом классовые противоречия, чем полнее слияние классового угнетения с национальным, тем более четко проявляется у национально угнетенных людей сознание этнической общности, которая в таком случае является и общностью классовой. Достаточно вспомнить процесс развития национального самосознания, например, у латышей п конце XIX — начале XX в., процесс, который ускорился и облегчился тем, что латышскому крестьянству как классу и национально угнетенному народу противостоял класс немцев-помещпков.

    Национальный гнет всегда имеет своим следствием препятствия сво­бодному выявлению национального самосознания у тех групп населения, которые но принадлежат к командующей нацпональности. Препятствия такого рода можно разделить на три группы: 1) препятствия политические, 2) препятствия моральные и 3) препятствия экономические.

    Политические препятствия свободному проявлению и выска­зыванию национальных убеждений существовали и существуют во всех капиталистических государствах, хотя в разной мере. Больший или мень­ший «демократизм» (буржуазный демократизм) государственного строя сказывается и на национальных отношениях: «Нет в стране демократпзаь цип — нет п гарантии «полной свободы культурного развития» националь­ностей», — говорит товарищ Сталин[8]. И в этом отношении в Швейцарии
    (где формально четыре народности — французы, немцы, итальянцы и рето­романцы — пользуются одинаковыми правами в национальном отноше­нии) накануне второй мировой войны имелось больше возможностей для свободного проявления национального самосознания отдельных групп населения, чем было, например, в фашистской Италии. Тем не менее даже в самых «демократических» буржуазных странах нет настоящего равно­правия национальностей. «Демократия в капиталистических странах, где имеются антагонистические классы.— указывает товарищ Сталин,— есть в последнем счете демократия для сильных, демократия для имущего меньшинства»[9], и конституции этих стран «...молчаливо исходят из предпо­сылки о том, что нации и расы но могут быть равноправными, что есть нации полноправные и есть нации неполноправные, что кроме того существует еще третья категория наций или рас, например, в колониях, у которых имеется еще меньше прав, чему неполноправных наций»2. В такой стране, как США, неполноправность наций и рас проявляется наиболее оголенно, но то же положение присуще в более или менее завуалированном виде любой стране буржуазной «демократии».

    Основным показателем неравноправия национальностей в буржуазных странах является вопрос о государственном языке, т. е. официальном языке государственных учреждений, суда, армии. В громадном большинстве капи­талистических стран официальным государственным языком признается только язык господствующей нации; только в некоторых странах в судопро­изводстве и в муниципальных учреждениях допускается употребление двух языков (Бельгия, Эйре, Швейцария). В Германии, Италии, Испании, Гре­ции, Венгрии, Польше в период, предшествовавший второй мировой войне, наряду с обязательным употреблением официального языка существовало запрещение пользоваться языками национальных меньшинств в государ­ственной, административной и общественной жизни.

    Язык школьного преподавания в такой же мерс, как и государственный язык, стал объектом дискриминации «неполноправных» национальностей. В США, Англии, Франции, Италии и во всех других капиталистических странах, кроме Швейцарии, Бельгии и Голландии, преподавание в сред­ней школе (а в США, Англии, Франции и Италии также и в низшей школе) происходит исключительно на языках господствующих нации.

    В поход против языка национальных меньшинств включилась также церковь, хотя протестантская церковь по необходимости все же допускала богослужение и конфирмацию на родном (но государственном) языке для тех, кто плохо владел или совершенно но владел государственным языком. Так как с течением времени школа все в большей мере расширяла круг лиц, владевших государственным языком, языкп национальных мень­шинств постепенно исчезали из богослужения.

    Национальная дискриминация этим не ограничивается. Хотя ни в од­ной капиталистической стране не существует ирямого (и открытого) за­прещения принимать на государственную службу лиц, не принадлежа­щих к господствующей национальности, в действительности в ряде стран применялись и применяются те пли другие ограничения в этой области и представители господствующей национальности получают предпочтение перед представителями угнетенных национальностей. Подобная же шови­нистическая политика проводится также в отношении служащих муни­ципальных учреждений, а иногда даже п в частных капиталистических пред­приятиях предпочитают нанимать на службу лиц господствующей нацио­нальности. Под давлением национальной дискриминации менео стойкие элементы угнетенных национальностей отступаются от своего народа,
    отказываясь от ого языка, обычаев, традиций, и объявляют себя предста­вителями господствующей национальности. Такое явление весьма распро­странено среди средней буржуазии, а также и среди интеллигенции, слу­жащих и даже некоторых категорий высокооплачиваемых рабочих.

    Моральное воздействие, мешающее в капиталистических странах свободному проявлению национального самосознания, осуществляется в различных формах. Прежде всего оно сказывается во влиянии окружающей социальной среды — соседей по дому, сослуживцев, знакомых. Далее, это воздействия классовые и сословные. В основе морального воздействия такого рода лежит политика классового угнетения, и оно непосредственно служит целям этой политики, хотя многие непосредственные участники и но отдают себе в этом отчета.

    Представление об этнической оправданности деления людей на полно­правных и неполноправных, «полноценных* и «неполноценных», «благород­ных» и «простых» есть идеологический стержень общественных воззрений всех эксплутататорских классов. Угнетатель, эксплуататор относится пре­небрежительно к тем, кого он угнетает, и по самой природе социальной эксплуатации активный представитель класса эксплуататоров никогда не может быть гуманистом. Своо пренебрежительное отношение к людям, которые стоят ниже его на социальной лестнице и подвергаются его эксплуа­тации, он переносит на этнические группы. Отсюда пренебрежительное отношение к угнетаемым национальностям, эксплуатируемым народам. Прибалтийский немец-помещик презирал латышей и эстонцев, потому что они были крестьянами и работали на него, а для оправдания своего пове­дения изобрел глупую и клеветническую теорию о «неполноценности* эксплуатируемых людей в культурном и моральном отношениях. Точно так же поступает и помещик-рабовладелец из южных штатов США, с той только разницей, что к клевете о неполноценности эксплуатируемых в культурном н моральном отношениях он прибавил еще наглую выдумку

    о  физической и интеллектуальной неполноценности их как представителей «низшей расы». Империалистическое угнетение колониальных народов, при котором сотни миллионов людей превращаются в бесправных рабов, расширяет пределы распространения расизма, с его гнусной идеологией человеконенавистничества и презрения к угнетаемым, на целые континен­ты. Поскольку в борьбу за передел мира и за мировое господство вовлечены все капиталистические страны и между ними идет беспрерывная скрытая и открытая грызня, почва для шовинизма и идеологии национальной исключительности, а также для расизма с его «теорией» высших и низших рас имеется во всех капиталистических странах.

    На этой почве расцветает бытовой распзм, пренебрежение к людям из угнетаемых народностей. Чтобы избавиться от морального воздействия бытового расизма, менее стойкие элементы угнетаемых национальностей, в особенности те, которые уже успели оторваться от простого народа — лавочники, кулаки, мелкобуржуазные интеллигенты и пр.— начинают скрывать свою подлинную национальную принадлежность, а то и совсем отказываются от этнической связи со своим народом.

    Существуют и другие причины национального ренегатства. Процесс классового расслоения в капиталистическом обществе не считается с этни­ческими связями и затрагивает, хотя и не всегда в одинаковой море, наряду с народами господствующими и народы национально угнетенные. Из национально угнетенных масс выделяются свои эксплуататоры, своя сельская или городская буржуазия. Вначале это были единичные выходцы из крестьянской или ремесленной среды, отдельные представители но­вых капиталистических классов. Поднимаясь над своим народом, приобре­тая экономическую власть над окружающими крестьянами, они хотели
    пользоваться всеми правами и почетом, предоставляемыми эксплуа­таторам принадлежностью к господствующей нации. Этническая связь (по происхождению) с «простым народом» принижала их в глазах других эксплуататоров — братьев по классу — и мешала им в моральном отно­шении чувствовать себя «господами», «панами», стоящими
    над простым па­родом. Так создавались предпосылки для национального ренегатства, для этнической ассимиляции значительных слоев сельской буржуазии— выход­цев из национально угнетенной этнической среды. Но положение измени­лось, когда дальнейшее экономическое развитие ряда стран привело к по­полнению промышленной буржуазии выходцами из нацпонально угнетен­ных народов и когда численно этот слой новой буржуазии стал достаточно велик и непрестанно пополнялся и рос. Отказ от своей национальности в этих условиях мог привести лишь к потере связи с пародной средой, утрате потребителя. Было гораздо целесообразнее опереться на этнически близкие элементы, использовать этнические связи и представления народ­ных масс для личного обогащения. «Основной вопрос для молодой буржуа­зии — рынок. Сбыть свои товары и выйти победителем в конкуренции с буржуазией иной национальности — такова её цель. Отсюда её желание— обеспечить себе «свой», «родной» рынок. Рынок — первая школа, где бур­жуазия учится национализму»,— так формулировал товарищ Сталин сущность национальных воззрении молодой буржуазии[10].

    В этот период молодая буржуазия угнетенных народов всячески под­черкивает свои национальные чувства.

    Когда разгорается национальное движение угнетенных наций и бур­жуазия апеллирует к «родным низам» (Сталин), чтобы вызвать сочувствие народных масс, условия борьбы закрепляют круг тех «национальных» представлений, которые связаны с отчетливым национальным самосозна­нием. Но активное участие в национальном движении требует от участ­вующих известных жертв, лишений, потому что борьба вызывает репрессии господствующих классов командующей нации (затруднения в свободном передвижении, лишение избирательных прав, стеснение пользования род­ным языком, запрещение национальной печати и пр.) и всяческие препят­ствия в отношении торговой и промышленной деятельности. Пассивные социальные слои угнетенной нации в таких случаях идут на компромисс и капитуляцию и не отстаивают свои национальные права. Поэтому всегда имеется большое число людей, предпочитающих не выявлять свою этниче­скую принадлежность, уклониться от определения своей национальности, или желающих причислить себя к господствующей нации.

    Экономические препятствия свободному выявлепию националь­ной) самосознания не менее распространены.

    Трудно было, например, рижскому домовладельцу-латышу в начале XX в. объявить себя латышом, если он знал, что получить ссуду под свое недвижимое имущество в Рижском городском банке может только немец. Такие же трудности возникали перед литовцем-торговцем и перед поляком- помещиком в Германии, перед славянином-ремесленником в Северной Италии, перед учителем-славянином в Венгрии и т. д. Эти прямые и оче­видные трудности не были единственными. Бывали случаи, когда другие, косвенные — но тоже экономического порядка — причины оказывали в широких масштабах влияние на свободное выявление национального само­сознания больших групп населения.

    Современные капиталистические государства Западной Европы являют­ся одновременно национальными государствами буржуазии господствую­щей нации. В составе этих государств вплоть до настоящего времени
    наряду с нациями господствующими есть и нации или народности нацио­нально угнетенные, неполноправные. Накануне второй мировой войны и ранее — со второй половины XIX в.— внутри этих стран шла ожесточен­ная национальная борьба, которую вели «опоздавшие* (по выражению товарища Сталина) нации за право своего самоопределения. В результате Версальского мира политическая карта Европы была перекроена. Появи­лись новыо государства, образовавшиеся на развалипах Австро-Венгерской монархии или выделившиеся из состава Германии и России. К таким новым политическим формированиям относилась, например, Польша. Польское государство было щедро наделено Антантой в 1919—1920 гт. украинскими п белорусскими землями, но, когда дело дошло до выделения польских земель из состава Германии, союзники сделались необычайно осторожными и но пожелали устанавливать западных границ Польши в требуемых ею размерах. При этом делалась ссылка на то, что союзникам неизвестен дей­ствительный этнический состав спорных земель. Под нажимом версальских политиков Польша и Германия согласились па проведение в спорных обла­стях (в Силезии) плебисцита, который должен был решить вопрос о госу­дарственных границах.

    По предварительным сведениям, имевшимся в распоряжении польских политиков, большинство населения Силезии состояло из лиц польского происхождения. Об этом свидетельствовали данные о национальном со­ставе землевладельцев и о наиболее распространенных фамилиях среди городского н индустриального населения, статистические данные о языке богослужения и т. д. Правда, значительное число лиц, носивших славян­ские фамилии, говорило в семейном быту по-немецки, но в польских пра­вительственных кругах было распространено твердое убеждение, что перед лицом возрождающейся Польши померкнут германофильские тенденции неустойчивых славянских элементов силезского населения и «польское национальное чувство», польское национальное самосознание одержат верх над ассимиляционными настроениями.

    В политическом отношении районы плебисцита обладали в то время сравнительно нормальными условиями для свободного волеизъявления па селения. Разгром Германии в первой мировой войне привел к ослабле­нию немецких реакционных сил, и конституция Веймарской республики первых послевоенных лет давала возможность проведения более или менее широких выборов и референдумов в той мере, в какой их допускал капита­листический строй. Специальные наблюдательные органы, в которые вхо­дили представители версальского Верховного совета, следили за тем, чтобы во время подготовки плебисцита и в ходе его немецкая администра­ция не оказывала давления на население, принимавшее участие в голосо­вании. Словом, были созданы специальные политические условия, содей­ствовавшие проведению плебисцита.

    Польское правительство развило большую энергию в пропагандистской кампании перед плебисцитом, оно проводило ее с шумом и треском нацио­налистической фразеологии, взывало к историческим традициям, апелли­ровало к патриотическим чувствам, рисовало замапчивыо картины созда­ния «Великой Польши». Немецкая пропаганда проводилась в ином плане: по отношению к пемцам она ограничивалась призывами быть тверже и не поддаваться запугиваниям, ибо — утверждала немецкая печать — «Си­лезия есть п будет частью Германии»; по отношению к национально не- определпвшимся элементам н силезским полякам немецкая пропаганда держалась ппой линии поведения: она обращалась не к «чувствам» населе­ния, а к его «разуму», к ого экономическим интересам. В аграрной Польше, писала, например, немецкая социал-демократическая печать, промышлен­ные предприятия Сплезпп захиреют, потому, что лишатся рынка сбыта,
    а польское правительство ие предпримет никаких мер для того, чтобы раз­местить оказавшихся безработными рабочих-силезцев. Неизбежное свер­тывание силезской промышленности приведет к разорению и городского населения Силезии, потому что сократится торговля, и даже крестьяне почувствуют последствия этих событий в результате уменьшения город­ского потребления сельскохозяйственных продуктов. Одновременно с пе­чатной кампанией был пущен провокационный слух, будто бы в случае присоединения Силезии к Польше немецкие фабриканты переведут боль­шую часть своих предприятий в Германию. Психологическое воздействие немецкой пропагандистской кампании на польских рабочих, служащих и крестьян Верхней и Нижней Силезии оказалось тем значительнее, что в их среде существовало большое беспокойство за свое экономическое бу% дущее в пределах папской Польши. Не мог также не сказаться и извест­ный консерватизм, боязнь перемен: к настоящему-де, как оно ни неудов­летворительно, мы привыкли, а что там в Польше будет, мы не знаем.

    Польская печать писала также, будто в дни голосования в Верхнюю Силезию было переброшено из внутренних областей Германпп много нем­цев, являвшихся уроженцами Силезии, но позже выселившихся оттуда, и что это якобы оказало громадное влияние на голосование. Правильнее, однако, заключить, что не эта причина, а колебания польского трудового и вообще городского населеппя Силезии решили судьбу промышленных районов во время плебисцита: большинство населения высказалось за оставление в пределах Германии. Национальное самосознание оказалось более слабым, чем экономические интересы, как они понимались самим населением.

    При подготовке плебисцита в Силезии решено было поставить на го­лосование населения только вопрос о государственной принадлежности: можно было голосовать за Польшу или за Германию. Устроители пле­бисцита предполагали (или делали вид, что предполагают),что поляки будут голосовать за Польшу, немцы — за Германию. В действительности этого не случилось: за Германию голосовали все немцы и значительная часть по­ляков. Позже недовольные исходом плебисцита польскио националистиче­ские публицисты объясняли неудачу тем, что формула плебисцита был а-де составлена неправильно: следовало поставить на голосование вопрос «кем вы являетесь — поляком плп немцем?» и в зависимости от ответов на этот вопрос отнести территорию с преобладающим польским населением к Польше, с преобладающим немецким населением — к Германии. Сомни­тельно, однако, думать, что результаты в таком случае были бы иными: голосование при плебисците было тайпое; поляк, не желавший очутиться в пределах польского государства, несомненно нанисал бы, что он не поляк, так как предвидел бы результаты своего голосования.

    Второй плебисцит, проведенный несколько позже (в 1920 г.) на датско- германской границе в районе Северпого Шлезвига, также был призван выявить национальное самосознание населения. Речь шла о размежевании спорной территории между двумя государствами — Данией и Германией. Населены были спорные районы тремя национальностями: датчанами, нем­цами и фризами. Вследствие этого, даже при желании, нельзя было ставить вопрос о национальной принадлежности как основной вопрос плебисцита. Формула плебисцита гласила: «к какому государству вы хотите принадле­жать: к Данин или к Германии?» Итоги плебисцита, проводившегося в сравнительно демократических условиях и без той злостной агитации, которая имелась во время плебисцита в Силезии, показали, что нацио­нальная принадлежность населения не соответствует его государственным устремлениям. В районах преобладания мелкого землевладения большин­ство голосов во время плебисцита было подано за Данию; в райопах, где жили
    рыбаки или существовало крупное землевладение, значительное число го­лосов было подано за Германию. В поисках причины такого явления было обнаружено, что фризское рыбацкое население, например, голосо­вало за Германию потому, что туда влекли его экономические интересы: в Германии оно находило сбыт для своей рыбы, в Дании же фризские рыбаки встретили бы ожесточенную конкуренцию датского рыболовства. Аграрии-датчане голосовали, вероятно, также за Германию (это устанав­ливается подсчетом голосов по южным районам), не желая терять гер­манского рынка для своей продукции; но одновременно некоторое число немецких крестьян (крупных крестьян, гроссбауэров) северных и средних районов голосовало за Данию, так как надеялось извлечь выгоды из дат­ской экспортной политики, поощряющей производство масла п бэкона для заграницы. Экономические интересы населения в этом случае — как и во время плебисцита в Силезии — послужили помехой правильному выявле­нию национального самосознания.

    Отсюда можно сделать вывод, что в капиталистическом обществе сво­бодное выявлепие национального самосознания сопряжено с такими труд­ностями для представителей «неполноправных» народностей п этнических групп, что пользоваться национальным самосознанием как основным этническим определителем при народных переписях и массовых опро­сах было бы крайне опрометчиво. Поэтому употребляющийся в европей­ских переписях второй этнический определитель — родной язык, при всех его недостатках, все же является наименьшим злом.

    Некоторые ученые, занимающиеся определением национального состава населения, склонны считать, что в отличие от национального самосозна­ния, являющегося этническим определителем субъективного характера, родной язык может считаться этническим определителем объективного характера, ибо — по их мнению — обследователь всегда может прове­рить объективную правильность ответов опрашиваемого путем анализа его разговорного языка. Теоретически это верно: язык поддается объектив­ному научному анализу, но практически переписчик лишен возможности осуществить такой анализ, потому что только в редких случаях обладает необходимой для этого лингвистической подготовкой. Сомнительно, чтобы и в будущем все переписчики при народных переписях были учеными- лингвистамн. При отсутствии же лингвистической проверки ответы опра­шиваемого о его родном языке превращаются в чисто субъективные утверж­дения.

    В отличие от употреблявшегося в течение многих предыдущих столетий способа устанавливать национальный состав населения по его этническому происхождению (позже — по национальному самосознанию), применение понятия «родной язык» как одного из видов этнических определителей ведет свое начало только со второй половины XIX столетия. Научное обоснование этого способа устанавливать национальный состав насе­ления было разработано наиболее полно немецким этностатпстпком Р. Бэ- ком. Его работа «Статистическое употребление народного языка в качестве определителя национальности», опубликованная в 1866 г., и его доклад на эту же тему на Международном статистическом съезде в Петербурге в 1872 г. представляли собой теоретическое обоснование применения но­вого метода в этностатистике.

    Р. Бэк утверждал, что национальность преждо всего обнаруживается в языке народа, именно в народном языке, а не в языке официальном, государственном. «Любовь к языку своего народа, к языку семьи или, как называет его наша статистика, к материнскому («родному») языку,— яв­ление не только немецкое, но общечеловеческое»,— писал Р. Бэк (R. Boeckh, 1866, стр. 261).«Выше всего любовьк материнскому языку под­
    нимается там, где господство чуждой национальности угрожает подавить- родной язык: в этом,— утверждал Р. Бэк,— проявляется инстинктивно пассивное сопротивление национального духа; но даже там, где две на­ции живут совместно и где государственный строй и бытовая обстановка одинаково их обеих поощряют, обнаруживается более теплая привержен­ность к своему родному языку: прусский литовец, поляк из Нижней* Силезии забывают изученный ими в школе немецкий язык, родной же язык остается при них дома и является носителем их мыслей* (Й.
    Boeckh, 1866, стр. 261). Как видно из приводимых цитат, основные положения Р. Бэка не были отражением узкого национализма или немецкого шовинизма, а объективно правильно оценивали значение национального языка как одной из важнейших форм национальной культуры.

    Р. Бэк утверждал, что материнский язык является лучшим этническим определителем национального состава населения, поскольку он тесней­шим образом связан с этническим бытом и национальным самосознанием населения. Все другие определители, по Бэку, были несовершенными, потому что ни этническое происхождение, ни государственная принадлеж­ность, ни материальная бытовая обстановка, ни обычаи, ни религия, ни антропологические признаки не давали надежной основы для выясне­ния национального состава населения в современных условиях.

    Борясь с прежними методами определения национального состава,. Р. Бэк подверг их основательной критике. Однако значение своего метода он несколько переоценил, ибо не учел той обстановки, в которой этот метод будет применяться: через несколько десятилетий понятие «материн­ский язык» было путем разных толкований настолько сближено с понятием «языка, наиболее употребительного в быту», что был открыт широкий путь для всевозможных фальсификаций в этностатистике.

    Предложенный Р. Бэком метод встретил розкие возражения со стороны австрийских статистиков, заявлявших, что он неприменим к многонацио­нальным государствам, в которых значительные группы населения не пользуются «материнским языком» в своем быту. Так, напримор, в Австрии многие чехи говорят якобы в своих семьях по-немецки, но ни по происхож­дению, ни по бытовым особенностям к немцам причислены быть не могутг да и сами себя таковыми не считают.

    Р. Бэк весьма скептически отнесся к этим утверждениям австрийцев. Он был сторонником мнения, что язык был и остается для статистики единственно правильным критерием определения национальности людей и что австрийцы получили бы удовлетворительные результаты, если бы построили этнический учет на основе материнского языка (R. Boeckh, 1866, стр. 302).

    Метод, предложенный Р. Бэком, не универсален и не всегда достаточен для выявления подлинного национального состава населения, потому что могут существовать значительные расхождения между «материнским языком» (язык детства) и национальным самосознанием людей. Очевидно, без одновременного применения двух, взаимно проверяющих и дополня­ющих друг друга этнических определителей в этностатистике обойтись нельзя. К тому же практическое применение метода «материнского языка» в этностатистике значительно расходилось с декларированными Р. Бэком принципами.

    Перепись, которую подготовлял и разрабатывал Р. Бэк (прусская перепись 1861 года), в отношении учета национального состава населения не была сплошной. Переписчик устанавливал родной («материнский») язык только главы семьи, всех же остальных членов семьи относил к той нацио­нальности, к которой, по его мнению, принадлежал этот глава семьи. В семьях ремесленников, где наряду с родными членами семьи проживали
    под одной крышей подмастерья и ученики, национальность их определя­лась по национальности хозяина. Таким же путем устанавливалась и на­циональность домашней прислуги, батраков и сельскохозяйственных ра­бочих. Позже (с 1890 г.) германская статистика изменила метод опроса п улучшила учет, введя в этностатистике заполнение личных карточек на каждого человека отдельно, но к тому времени инструкции переписи настолько упростили понятие материпского языка, что на практике стер­лась грань между ним и языком бытовым.

    Германская инструкция по переписи 1890 г. не давала точпых ука • заний переписчикам, что именно следует считать родным языком. «Мы намеренно воздержались от разъяснения понятия материнский язык,— было написано в ней,— чтобы предоставить населению большую свободу в определении национальности* (A. Fircks, 1893, стр. 190). В инструкции по всегерманской переписи 1900 г. пришлось, однако, дать более подроб­ные указания. «У каждого человека имеется родной язык,— сказано было там,— на котором он наиболее свободно говорит и на котором он думает». В таком понимании «материнский язык» мало отличался от разговорного. В 1905 г. в инструкции по переписи к указанной формулировке было добав­лено одно слово, которое уточнило понятие «материнский язык* п сделало его действительно более близким к родному языку. Формула гласила: «Как правило, у каждого человека бывает всего один родной язык, на котором он с юности говорит более свободно и на котором он думает*. В перепись был введен еще дополнительный вопрос: «Если ваш родной язык не немецкий, то владеете ли вы немецким языком в совершенстве?». Это была уже система учета двух языков. Положительный ответ на этот вопрос давал возможность отнести опрашиваемого к категории «двуязыч­ных* и расширял число лиц, относимых к говорящим по-немоцки. В сле­дующей переписи (1910 г.) формулировка вопроса была несколько «суже­на* (опущены слова «в совершенстве») и при желании давала возможность как переписчику; так и статистику, обрабатывавшему перепись, включать всех умеющих говорить по-немецки в число немцев.

    Последующие германские переписи все больше «уточняли* формулу, которая в 1925 г. уже имела такой вид: «Обычно у каждого человека бы­вает только один родной язык, па котором он думает и которым он охотнее пользуется в своей семье и в домашнем быту, так как говорит на нем наиболее свободно». Перепись 1933 г. содержала ту же формулировку. В таком виде понятие «материнский язык* постепенпо слилось с поня­тием языка в быту, т. е. к наиболее употребительному разговорному языку.

    Несмотря на категоричность утверждения, будто по материнскому язы­ку можно совершенно точно установить национальность опрашиваемого, сам Р. Бэк в своей практической деятельности избегал употреблять тер­мины «языковый» и «национальный» как тождественные или родственные друг другу понятия в этностатистике. Составленная им на основании пере­писи 1861 г. карта населения Пруссии называется не картой националь­ного состава, а «языковой картой Прусского государства*.

    Любой способ опроса может дать объективно соответствующие дейст­вительности результаты лишь при отсутствии морального принуждения опрашиваемых. Такое условие не всегда соблюдалось. Этническая ста­тистика почти с самого своего возникновения сделалась предметом внутри- u внешнеполитических махинаццй командующих наций. Применявшийся до 1880 г. в большинстве стран Западной Европы (а в Италии — вплоть до 1921 г.) метод посемейпого учета приводил в этнической статистике к преуменьшению данных о численном составе тех национальных групп, которые находились в экономически зависимом положении. В результате
    такого способа учета получалось неправильное, искаженное представле­ние о численности отдельных национальностей. Наиболее добросовестные статистики не могли не замечать этих результатов. Так, например, руко­водитель прусского статистического бюроФиркс
    (A. Fircks, 1893, стр. 190) писал, что «цифры, полученные при переписи 1861 г. для каждого из язы­ков, кроме немецкого, преуменьшены по сравнению с действительным числом лиц, говоривших в то время на соответствующем языке; немцы же, благодаря вышеописанному способу сбора сведений, представляются мно­гочисленнее, чем они были па самом деле*.

    Переход к индивидуальному опросу и составлению личных карточек, включающих вопрос о языке, несколько улучшил дело, но не надолго. Вслед за этим стала совершенно явственно выступать тенденция официаль­ных лиц и учреждений, ведавших демографической статистикой, дать такую формулировку понятия «родной», или «бытовой», язык, чтобы облег­чить для переписчиков и лиц, обрабатывавших собранные данные, возмож­ность причислять к господствующей нации тех людей, которые в той или иной мере владели государственным языком. Это делалось разными путя­ми. С одной стороны, запутывалось понятие «родиого* языка, а с дру­гой стороны, переписчикам рекомендовалось всячески добиваться от опрашиваемого сведений о его уменье говорить на языке командующей нации, чтобы потом иметь возможность сделать из этого соответствую­щие выводы о его национальной принадлежности. Какие грубые опе­рации при этом производились, показывают, например, обнаружив­шиеся при выработке мирного договора с Италией поело второй мировой войны дефекты австро-венгерской этнической статистики (перепись 1910 г.). Эта перепись преувеличила численность немецкого и итальянского насе­ления за счот преуменьшения населения славянского. В основе австро­венгерской национальной политики лежало угнетение славянских наро­дов. В тех областях, где немецкое население было немногочисленно или совершенно отсутствовало, австрийцы использовали в качестве провод­ников своей национальной политики эксплуататорские классы поляков (в Галиции) и итальянцев (в Юлийской Крайне). Итальянские помещики, промышленники и торговцы, в руках которых находилась вся местная администрация в словено-хорватских районах, подбирали кадры перепис­чиков и их инструктировали. В основе этнического учета переписи 1910 г. лежал признак «бытового» языка; после соответствующего инструктажа переписчики стали причислять к немцам всех тех,кто умел говорить по не­мецки. Если опрашиваемый не знал немецкого языка, ему задавался во­прос,умеет ли он говорить по-итальянски, и в случао утвердительного ответа он превращался в «итальянца». И лишь при полном незнании немецкого и итальянского языков славянин мог быть зарегистрирован как славянин. Во введении к «Статистическим данным об этнической структуре Юлийской Крайни» (Donnăes statistiques..., 1946, стр. V—VI) приведено несколько разительных примеров фальсификации переписных данных в 1910 г. В общине Валле (округ Кормело) переписчики обпаружили 296 итальян­цев и только 6 хорватов, между тем как при предыдущей переписи (1900 г.) в этой же общипе было 257 хорватов и 3 итальянца. В местности Нова Вас (Вилла Нова) возле Пореча (Паренцо) было зарегистрировано перепис­чиками 902 итальянца и 24 хорвата, в то время как только в одной из хорватских школ этого района обучалось 180 хорватских детей. В деревне Маттерада, где переписчиками было обнаружено лишь 119 хорватов, в на­чальной школе обучались исключительно хорватские дети, а в деревне Нерезчине, где перепись 1910 г. установила итальянское большинство, нельзя было открыть итальянскую школу из-за отсутствия детей, знающих итальянский язык.

    В некоторых переписях вопрос о национальности так формулировался в переписном бланке, что неизбежно должен был привести к неправильным ответам. Например, в бланк польской переписи 1921 г. был включен вопрос о «национальной принадлежности» населения (а не о его националь­ности). Переписчики, получившие, вероятно, инструктаж, постарались истолковать этот вопрос как равнозначащий вопросу о подданстве. Что же получилось в результате? Адольф Крысннский, польский этноста- тистик, вовсе не склонный отстаивать права национальных меньшинств, принужден был, однако, оценивая итоги переписи, сделать следующее замечание: «В 1921 г. в некоторых местах на территории восточных земель многочисленная группа населения, в то время совершенно чуждая польской национальности, путая национальность с гражданством, оши­бочно указала на свою принадлежность к польской национальности* (A. Krysinski, 1932, стр. 7). Итоги этой польской переписи можно признать фантастическими — так исказили они действительно существовавшее по­ложение вещей; но это не помешало позже реакционным польским поли­тикам обосновывать свои территориальные притязания на востоке именно этими фантастическими цифрами.

    Это вопиющие, бросающиеся в глаза факты. Но существуют менее заметные, однако все же серьезные искажения численности националь­ного состава населения и в других странах Европы.

    После прихода фашистов к власти в Италии и в особенности после захвата гитлеровцами государственного аппарата в Германии этнический учет населения в странах фашизма совершенно нельзя было прини­мать во внимание в научных исследованиях.

    Можно отметить, кроме того, что не только в открыто фашистских стра­нах, но и во многих европейских и внеевропейских странах так называе­мой «буржуазной демократии» (в Англии, США, Канаде) наблюдается ясно выраженная тенденция или вовсе отказаться от выявления нацио­нального состава населения, или преуменьшить численность той части населения, которая не принадлежит к командующей нации.




    [1] См. там же, стр. 304.

    [2] Там же, стр. 106.

    1 См. И. С т а л и п. Марксизм и вопросы языкознания, стр. 12.

    [3] Ф. Э н г о л ь с. Происхождение семьн, частной собственности государ- стна, стр. 118—119.

    [4] Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства, стр. 171.

    [5]  В русской истории можно найти немало примеров таких же представлений у жителей обособленных в прошлом областей: «мы рязанцы», «мы ярославцы», «зем­ляки» — люди, происходящие из одной и той же области, «земли*.

    1       И. В. С т а л и н. Соч., т. 11, стр. 336.

    *    Таи жо, т. 2, стр. 292—293.

    [6]  Там же, т. 11, стр. 333.

    [7] Работа эта, одпако, не увенчалась успехом, потому что у обследователя не

    [8]  И. В. С т а л и н. Соч., т. 2, стр. 338.

    1 И. Сталин. Вопросы ленинизма, изд. И, стр. 524.

    [9] Там же. стр. 516.

    [10] И. В. Сталин. Соч., т. 2, стр. 305.