Юридические исследования - Переход от родоплеменных связей к территориальным в истории народов Северной Сибири. Б. О. Долгих и М. Г. Левин. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Переход от родоплеменных связей к территориальным в истории народов Северной Сибири. Б. О. Долгих и М. Г. Левин.


    Вопросам социальной организации народов Северной Сибири посвя­щена очень большая литература. Подавляющее большинство этих работ касается лишь конкретных форм социальной организации той или иной народности, и мы можем назвать только немного исследований, в которых эти вопросы рассматривались бы с общих теоретических позиций. Но и эти немногие исследования, как правило, фиксируют свое внимание на архаи­ческих институтах и пережитках, отражая общее направление этнографи­ческих исследований недавнего времени. Дореволюционные исследова­тели видели в социальной организации народов Севера только род и различные архаические формы семьи, сводя социальную организацию к ложной схеме, согласно которой народы Северной Сибири делятся на ро­ды, роды на семьи, и становясь в тупик перед всеми случаями, когда конкрет­ный материал не укладывался в эту схему. Отсюда та неопределенность но вопросу о социальной организации чукчей, коряков, эскимосов, у кото­рых родовая организация в ее привычных для исследователей формах обнаружена не была. Эта схема вытекала из порочности общих установок когда род и семья рассматривались статично, в отрыве от конкретных исторических условий их развития, и игнорировались все остальные формы социальной организации.




    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ТРУДЫ ИНСТИТУТА ЭТНОГРАФИИ им. Н. Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ НОВАЯ СЕРИЯ, ТОМ XIV

    РОДОВОЕ ОБЩЕСТВО

    ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР МОСКВА—1951


    Ответственный редактор С. П. ТОЛСТОВ

     

     

    Переход от родоплеменных связей к территориальным в истории народов Северной Сибири.  Б. О. Долгих и М. Г. Левин. 


    Б. О. ДОЛГИХ и М. Г. ЛЕВИН

    ПЕРЕХОД ОТ РОДОПЛЕМЕННЫХ СВЯЗЕЙ К ТЕРРИТОРИАЛЬНЫМ В ИСТОРИИ НАРОДОВ СЕВЕРНОЙ СИБИРИ

    Вопросам социальной организации народов Северной Сибири посвя­щена очень большая литература. Подавляющее большинство этих работ касается лишь конкретных форм социальной организации той или иной народности, и мы можем назвать только немного исследований, в которых эти вопросы рассматривались бы с общих теоретических позиций. Но и эти немногие исследования, как правило, фиксируют свое внимание на архаи­ческих институтах и пережитках, отражая общее направление этнографи­ческих исследований недавнего времени. Дореволюционные исследова­тели видели в социальной организации народов Севера только род и различные архаические формы семьи, сводя социальную организацию к ложной схеме, согласно которой народы Северной Сибири делятся на ро­ды, роды на семьи, и становясь в тупик перед всеми случаями, когда конкрет­ный материал не укладывался в эту схему. Отсюда та неопределенность но вопросу о социальной организации чукчей, коряков, эскимосов, у кото­рых родовая организация в ее привычных для исследователей формах обнаружена не была. Эта схема вытекала из порочности общих установок* когда род и семья рассматривались статично, в отрыве от конкретных исторических условий их развития, и игнорировались все остальные формы социальной организации.

    Некоторой попыткой выйти за пределы этой схемы было утверждение

    о  необходимости различать собственно кровнородственные роды и «роды» административные, искусственно созданные у народов Сибири русской администрацией (Патканов, Штернберг, Рычков и др.), но это мало меняло общую схему.

    Лишь советские исследователи, отправляясь от работ классиков марксизма, порвали с этой традиционной схемой и внервые поставили вопрос о существовании в прошлом у народов Севера также племени и фратрии. Здесь надо назвать работы С. В. Бахрушина, С. А. Токарева* А. М. Золотарева, В. Н. Чернецова, А. Ф. Анисимова, Н. Н. Степанова и др. Анализ новых исторических и этнографических материалов позво­лил установить действительные древние формы социальной организации народов Севера: наличие племен, фратрий (бесспорно установленных у некоторых народностей) и родов, входивших во фратрии и племена. Изучение истории так называемых административных «родов» показало, что в большинстве случаев они соответствуют племенам, которые в свое время послужили для русской администрации базой для организации единиц административного управления (волостей, управ, «родовых» упра­влений). При всем том, однако, совершенно недостаточное внимание была
    уделено в нашей литературе формам разложения указанных классических социальных институтов у народов Севера и тем реальным социальным образованиям, которые уже давно существовали у народов Севера, оттес­няя и сменяя старое племенное, фратриальное и родовое устройство.

    Вряд ли можно сомневаться в том, что вышеуказанные формы родопле­менной организации у народов Северной Сибири носили характер пере­житков не только в XX веке, но и значительно ранее. Выявить прежнее племенное устройство удается в виде фрагментов по историческим источ­никам XVII—XVIII веков, по фольклорным материалам, равно по особен­ностям дореволюционной административной организации, при помощи которой царское правительство консервировало изживающую себя родо­племенную структуру. Сохранялись также племенные диалекты, облег­чавшие выявление прежних племен.

    Фратриальное устройство выступает перед нами лишь в виде экзо­гамных норм и ряда религиозно-социальных традиций. Род, сохраняя свои внешние формальные признаки более отчетливо, тем не менее почти полностью утратил всякое экономическое содержание, о чем уже неодно­кратно писали различные полевые исследователи.

    Ко времени Великой Октябрьской социалистической революции род у всех народов Северной Сибири разложился настолько, что выявлялся лишь в виде отдельных пережитков, сохранив только ряд второстепен­ных функций социально-религиозного порядка, главным образом экзо­гамию. У всех почти народностей род утратил свой территориальный характер. Роды, как правило, не образовывали территориальных единиц, семьи одного рода были рассеяны по различным территориям, живя вперемежку с членами других родов, племен и даже народностей. Стой­бища и селения, в которых жили члены только одного рода, составляли скорее исключение, чем норму. Это относится не только к кочевым олене­водческим группам, но и к оседлым группам рыболовов и охотников, где этот процесс — утеря родом его территориального единства — заходил,. правда, не всегда так далеко, как у кочевников. Так, о нивхах еще Штерн­берг писал: «Несмотря на естественную тенденцию сородичей держаться поближе друг к другу, принцип территориальности фактически не существует. В огромном большинстве гиляцких деревень состав населе­ния смешанный... Есть роды, разветвления которых встречаются в самых различных и удаленных друг от друга пунктах гиляцкой территории. Эта разбросанность, которая есть факт, идущий как бы вразрез с прин­ципами рода, но она неизбежна при данных экономических и социальных условиях»[1]. Утверждение Штернберга, относящееся к 90-м годам XIX века, для нас особенно показательно, так как Штернберг, как известно, отнюдь не был склонен модернизировать социальный строй нивхов, а ско­рее подчеркивал в нем его архаические признаки. Отсутствие террито­риального единства у эвенкийских родов указывалось различными авто­рами. Даже Широкогоров в работе о социальной организации северных тунгусов, работе, вообще отличающейся искусственностью построений и явными натяжками в сторону архаизации социального строя тунгусов, вынужден констатировать фактическую утерю тунгусским родом терри­ториального единства[2].

    Мы не будем приводить высказываний других авторов, подтверждаю­щих утерю территориального единства родом у самых различных народов

    Северной Сибири. Число таких примеров можно было бы значительно увеличить, и к этому вопросу нам придется еще вернуться ниже.

    Для фратрии у народов Сибири отсутствие территориального единства устанавливается настолько давно, насколько это можно проследить по имеющимся этнографическим источникам.

    Как мы указывали уже, административная система царского прави­тельства способствовала искусственной консервации племенных делений в качестве административно-податных единиц. Тем не менее, это не оста­новило, за редкими исключениями, процесса утраты племенами их тер­риториального единства и смешения членов различных племен на одной территории (в одних стойбищах и селениях). Утрате территориального единства способствовали также ассимилятивные процессы, изменявшие этнографическую принадлежность разных групп, часто охватывавшие часть племени, так что члены одного по происхождению племени стали принадлежать к различным народностям. Примеры этому можно привести из этнографии нганасан и долган, якутов и эвенков, юкагиров и ламутов, кетов и селькупов, ненцев и энцев и др.

    Итак, не племя, фратрия и род определяли социальную организацию и размещение по территории народов Северной Сибири той эпохи, к кото­рой относится большинство наших этнографических материалов. Каковы же были те формы реальных, живых экономических и социальных объеди­нений, которые сменили древнюю родоплеменную организацию? Этому вопросу и посвящена настоящая статья.

    В черновике своего письма к Вере Засулич Маркс указывает, что «не все первобытные общины построены по одному и тому же образцу. Наоборот, они, представляют собою ряд социальных образований, отличающихся друг от друга и по типу, и по давности своего существования и обозначающих фазы последовательной эволюции». Затем Маркс указывает, что древние общины «...покоятся на отношениях кровного родства между их членами. В них допускаются лишь кровные, или усыновленные родственники. Их структура есть структура генеалогического дерева. «Земледельче­ская община» была первым социальным объединением свободных людей, не связанных кровными узами»[3]. Энгельс также отмечает незаметный переход родового строя в территориальное устройство на примере народов Западной Европы[4].

    Эти положения Маркса и Энгельса положены в основу настоящей работы. Мы стремимся показать, что народы Северной Сибири, несмотря на то, что у них сохранилось много пережитков родового строя, несмотря на сохранение элементов прежней родовой структуры, сравнительно давно в основном перешли к объединениям по территориальному принципу.

    Конечно, территориальные объединения народов Северной Сибири имели ряд отличий от соседских общин земледельческих народов. Но и на Севере, как мы увидим ниже, проявлялись те же общие закономерности распада родовых связей и замены их территориальными и существовал тот же дуадизм, который характерен для соседской общины в различных ее формах. Этот дуализм заключался в сосуществовании наряду со старыми принципами коллективизма (коллективное владение территорией, эле­менты коллективизма в производстве и т. д.) также частной собствен­ности (владение оленями, индивидуальное присвоение пушнины — основ­ного объекта торговли и т. д.).

    'Хотя народности Крайнего Севера, в отличие от более крупных и эко­номически и культурно более развитых народов Южной Сибири, до самой революции в значительной степени сохраняли многие архаические формы хозяйства и быта, было бы совершенно неправильно рассматри­вать их в отрыве от народов более южных областей. Археологические материалы все более и более подробно вскрывают связи населения Севера с южными областями Сибири, а через них с древними центрами цивили­зации Востока и Запада. Драгоценные меха Севера издавна попадали на рынки Китая, Средней Азии и других стран, откуда в свою очередь отдельные элементы культуры проникали далеко на Север. Эти связи не могли не оказать влияния и на социальную организацию народов Севера, сделав уже задолго до прихода русских пушнину товарной цен­ностью. Возникновение оленеводства как одного из видов скотоводства способствовало появлению частной собственности в виде оленьих стад во владении отдельных семейств. Этим самым взрывались экономические основы родовой организации у кочевников-оленеводов.

    Вхождение народов Севера в сферу экономического влияния русского торгового капитала еще более ускорило процесс вызревания частнособ­ственнических отношений внутри родового общества.

    В советской этнографической и экономической литературе о народах Северной Сибири встречаются наряду с описанием пережитков родопле­менной организации указания на существование у этих народов терри­ториальных объединений, как правило, смешанного родового состава. Мы находим описания состава отдельных стойбищ, говорящие о различ­ной родовой принадлежности их обитателей, сведения о производственных группах, построенных не по родовому, а по территориальному признаку, наконец, данные о более широких территориальных группировках, вклю­чающих хозяйства не только различного родового, но и различного пле­менного и даже этнического состава.

    Эти материалы привлекли к себе особое внимание в связи с практикой советского строительства на Крайнем Севере, когда создание советских органов власти на местах поставило перед практическими работниками и исследователями задачу изучения конкретных форм социальных объ­единений у малых народов Севера. На первом этапе органы власти созда­вались еще по «родовому» принципу, с заменой прежних «родовых» управ­лений родовыми Советами. Такая форма организации была вызвана не реальными родоплеменными связями существовавших у народов Севера объединений, а необходимостью использовать на первых этапах привыч­ные старые административные единицы[5].

    Однако вскоре несоответствие «родового» принципа административ­ного устроения народов Севера реальным экономическим и территориаль­ным связям стало очевидным. Даже в самом начале советизации, как ука­зывает М. А. Сергеев, у некоторых групп населения Севера Советы сразу организовались по территориальному признаку, и в первые же годы по­всеместно начался переход от «родовой» к территориальной системе. В 1929 г., по материалам М. А. Сергеева, на Севере было уже около 100


    Советов, организованных по территориальному принципу. К 1931 г. этот переход к новой территориальной системе организации Советов у малых народностей Севера был завершен образованием сельских и кочевых Советов. Тем самым было покончено с восходящим еще к XVII веку и из­жившим себя в дальнейшем «родовым» принципом. Таким образом, вопрос о территориальных группировках у народов Крайнего Севера был поставлен самой практикой социалистического строительства. Но надо сказать, что характер этих территориальных объединений не был достаточно освещен в научной литературе.

    Следует различать две различные формы соседских связей у народов Северной Сибири. Одна, более широкого территориального охвата, соот­ветствовала тем группировкам, которые были в 1931 г. положены в основу организации кочевых и сельских Советов. Вторая, более узкая, существо­вавшая в пределах первой, являлась производственным объединением сравнительно небольшой группы хозяйств. Мы рассмотрим вначале эти последние объединения.

    О   производственных объединениях у различных народов Севера, существовавших у них до проведения коллективизации, писали многие авторы, главным образом в связи с вопросом о роли первобытно-общинных традиций в условиях колхозного строительства. Об этих производствен­ных объединениях у эвенков писали А. П. Курилович и Н. П. Наумов[6],

    А.  Ф. Анисимов[7], Н. Н. Ковязин[8] и особенно подробно Н. П. Никуль- шин, посвятивший этому вопросу специальную монографию[9]. По отноше­нию к ненцам вопрос этот вызвал полемику между П. Масловым и П. Е. Терлецким[10], разошедшимися в оценке характера ненецкой «пармы» (производственные объединения оленеводов) и «едомы» (производственные объединения рыболовов). Но для нас сейчас важно отметить, что оба автора констатируют реальное существование этих производственных объеди­нений у ненцев — и оленеводов, и рыбаков. В специально этнографическом плане такие производственно-территориальные объединения были описаны неоднократно. Можно указать, например, на детальное описание таких групп у долган в работах А. А. Попова[11].

    Что же представляют собой эти неоднократно описанные производ­ственно-территориальные объединения?

    Н. П. Никульшин подробно описал у эвенков временные объединения обычно не связанных родовыми узами хозяйств для коллективного рыбо­ловства, охоты и главным образом для организации совместного выпаса оленей. Он правильно подчеркивает особенности комплексного хозяй­ства эвенков, диктующего необходимость временных объединений
    отдельных хозяйств для возможности сочетать, например, сезонное летнее рыболовство с организацией выпаса оленей, при котором часть членов объединения ловит рыбу, а другая уходит со стадами на летние пастбища. Приводимый Никулыниным конкретный материал о составе таких объ­единений убедительно показывает, что родовые связи в этих объединениях роли не играют. «Первобытно-производственные объединения эвенков,— пишет он,— возникали стихийно во время охоты, рыболовства или пастьбы оленя, включая в свой состав от 2 до 15 хозяйств, и действовали во время сезона промысла... Объединяли не только сородичей или родственников, но и лиц, не связанных узами родства. Объединяли не членов единого коллективного хозяйства рода или большой семьи, а отдельные экономи­чески обособленные хозяйства мелких производителей, и являлись не постоянными, а временными производственными объединениями»[12].

    Подробное описание такого же характера производственных объеди­нений у долган дает и А. А. Попов. Комплексное хозяйство долган, соче­тающее оленеводство с рыболовством и с разными формами коллективной и индивидуальной охоты, также вызывало к жизни производственные объединения. Летом «нескольким хозяйствам приходится объединять своих оленей в общие стада, вследствие чего и получаются летние территориаль­ные объединения нескольких семейств. Образующиеся при этом немного­численные группы представляют собою объединение не по родственному признаку, а союзы лиц, связанных одними экономическими интере­сами... При таких объединениях,— пишет далее А. А. Попов,— этногра­фические черты даже совершенно стираются: так, в составе кочевых групп, кроме долган и затундренных крестьян, которые по существу ничем от первых не отличаются, можно найти и затундренных якутов и тунгусов»[13].

    У эвенов (ламутов) охотского побережья такие производственные объединения изучались в 1930—1932 гг. М. Г. Левиным. Как среди полу- оседлого, так главным образом и среди кочевого населения еще до прове­дения коллективизации существовали объединения хозяйств для совме­стного кочевания зимой и совместного рыболовства в летние месяцы. Так как рыболовство в этом районе было связано с выходом в устья рек, к морю, для лова и заготовки на зиму кеты и горбуши, перед отдельными хозяйствами вставала необходимость объединять свои оленьи стада для летнего выпаса, выделяя для этого из состава производственного объеди­нения пастухов, получавших затем свой пай из запасов добытой рыбы. Хозяйства, не связанные с такими объединениями, бывали вынуждены практиковать губительный для оленеводства способ «отпуска» оленей на лето: олени оставались без всякого присмотра, разбредались по тайге и в осенние и зимние месяцы, после сбора оленей, попадали к различным владельцам. Число хозяйств в таких объединениях бывало различно, колеблясь в среднем в пределах 5—10. Родовые связи в образовании этих групп не прослеживались. Изучение состава этих групп на протя­жении ряда лет (по расспросам) выявило, что в общем при переменном их составе, ядро объединения оставалось более или менее постоянным, при­влекая к себе в разные 1 оды различные соседние хозяйства. К социальной характеристике этих объединений мы вернемся ниже.

    У нганасанов, по наблюдениям Б. О. Долгих, в 1926—1935 гг. также существовали группы совместно кочующих хозяйств. Эти группы состояли из двух-четырех хозяйств зимой и увеличивались до 5—10 хозяйств летом, когда нганасаны располагались на рыболовных угодьях или местах
    «поколок» на диких оленей. И здесь эти группы были смешанного состава в отношении родовой и племенной принадлежности. В одном стойбище жили не только семьи разных родов, например, авамскихнганасанов, но и авамские нганасаны с вадеевскими, хотя последние случаи бывали реже, главным образом в пограничной полосе между авамскими и вадеевскими нганасанами. То же наблюдалось и у энцев, у которых в состав группы совместно кочующих хозяйств входили не только представители разных энецких родов, но нганасаны и ненцы. Как у нганасан, так и у энцев летом практиковалось объединение стад членов группы и выделение пасту­хов для их пастьбы. Кроме того, нганасанские объединения совместно кочующих хозяйств осенью выделяли еще специальные охотничьи отряды, отправлявшиеся на охоту за диким оленем дальше на север. Как пастухи, так и эти охотники обычно тоже были членами разных родов. Эти объеди­нения имели специальные названия: у местного русского населения — «куча», а по-нганасански «малир». Обычно основу малира составляли одно-два хозяйства, а остальные являлись его более переменным соста­вом.

    • Мелкие территориальные объединения существовали не только у оле­неводов. Так, безоленные кеты в низовьях реки Подкаменной Тунгуски (по материалам Б. О. Долгих) осенью расселялись в землянках отдель­ными группами по 4—6 хозяйств. Летом они объединялись в более круп­ные стойбища на рыболовных угодьях. Производственный принцип в этих объединениях выступает не столь отчетливо, как, например, у эвенков и эвенов (ламутов), с их комплексным хозяйством, но и у кетов эти объ­единения могут быть с достаточным основанием названы производственно­территориальными. Каждую такую группу объединяло пользование определенными охотничьими или рыболовными угодьями, соседская взаимопомощь и т. д. Никакого родового начала в организации таких объединений у кетов установить нельзя, хотя состав групп на протяжении ряда лет был более или менее постоянным.

    Вопрос о социальном составе производственно-территориальных объ­единений нуждается в специальном рассмотрении. Мы указывали уже на дискуссию между П. Масловым и П. Е. Терлецким на страницах журнала «Советский Север» по вопросу о социальной сущности ненецких «парм». В то время как П. Маслов рассматривал парму как объединение хозяйств, группировавшихся в основном около кулацкого хозяйства, П. Е. Терлец- кий доказывал, что основным типом организации пармы было объедине­ние самостоятельных середняцких и бедняцких хозяйств (по данным П. Е. Терлецкого, в 1927 г. лишь 11 из шестидесяти обследованных парм были объединены вокруг кулацкого хозяйства). А. А. Попов, не рассмат­ривая специально вопроса о социальном составе кочевых групп долган, тем не менее указывает, что «каждая из них старается включить в свой состав побольше зажиточных людей». К сожалению, эта формулировка страдает крайней неопределенностью. Н. П. Никулыпин пришел к вы­воду, что социальный состав «первобытно-производственных объединений» у эвенков бывал различен. Он изучал этот вопрос специально в связи с вопросом о роли первобытно-общинных пережитков в социалистическом переустройстве хозяйства народов Севера. Наряду с производственными объединениями, включавшими малооленные, сходные по своему имуще­ственному положению хозяйства, существовали объединения, включав­шие наряду с такими хозяйствами и крупных оленеводов. Имеющиеся в нашем распоряжении материалы, относящиеся к годам, предшествовав­шим коллективизации у народов Севера, подтверждают изложенную точку зрения Никулынина и Терлецкого. Таковы полевые материалы по ламутам
    охотского побережья (М. Г. Левин), нганасанам, энцам, долганам (Б. О. Долгих).

    В связи с вопросом о составе и социальной структуре производственно­территориальных объединений заслуживает специального рассмотрения вопрос о «варате» у чукчей. Наиболее подробные материалы о варате принадлежат, как известно, В. Г. Богоразу.

    Рассматривая социальную организацию чукчей, Богораз неправильно расценивает ее как «первый зачаток родовой организации»[14] и зачаток рода видит именно в чукотском варате. Конечно, рассмотрение вопроса о социальной организации чукчей в целом выходит за рамки настоящей статьи. Нас интересует в данном случае лишь социальное содержание варата. Богораз указывает, что сам термин «варат» буквально означает «собрание живущих вместе»[15]. Определяя варат как группу родственных семей и называя его даже «семейной группой», Богораз вместе с тем отме­чает, что варат «крайне неустойчив» и число семей, «пребывающих вместе», меняется почти каждый год[16]. Описание Богораза в этой части настолько сбивчиво и путанно, что трудно, в частности, даже уяснить соотношение между «варатом» и стойбищем, которое Богораз описывает отдельно, отме­чая вместе с тем, что «организация стойбища оленных чукч связана с отношениями семейной группы»[17]. Богораз видит в варате зачаток рода и считает, что «семейная группа» определяется единством огня, един­ством знаков «кровоиомазания», единством тамги, но тут же сам отмечает, что все эти объединяющие элементы не могут придать семейным группам прочности: «Семейные группы постоянно распадаются и переливаются в новые грани». Реконструируя старую форму варата, Богораз пишет: «Эта социальная единица включала 10 или 15 семей, живших всегда по соседству. Летом, когда оленеводы подходят к морскому берегу, все семьи сливались обычно в одно большое стойбище. Часть молодежи оста­валась у стада, ибо в те времена стада были немногочисленны. Дру­гие занимались рыболовством и охотой на морского зверя»[18]. Вероятно перед нами объединение, основанное на территориальных и производ­ственных связях. Но так как внутри этих объединений имелись семьи, связанные отношениями родства и свойства, то Богораз, повидимому нечетко различавший собственно родовые и родственные отношения между отдельными семьями, без всякого основания перенес, очевидно, эти при­знаки родственных связей на характеристику варата в целом.

    В связи с изложенным становятся яснее и материалы Богораза по приморским чукчам и эскимосам. «Среди них,— пишет Богораз,— со­циальной единицей является семья и поселок. Многие поселки населены родственниками, особенно у эскимосов, которые менее склонны перехо­дить из поселка в поселок, как это делают чукчи. Однако есть и другие поселки, состоящие из элементов разнородного происхождения; например, поселок Cecin населен эскимосами, приморскими чукчами и значительной группой оленных чукч, потерявших свои стада и поселившихся на берегу моря... В общем можно сказать, что поселок представляет территориаль­ную единицу»[19].

    У оленных чукчей стойбище, как ясно указывают материалы Богораза, также не всегда состояло из семей, связанных узами родства, и состав
    его также менялся. Стойбище иногда совпадало с варатом, иногда состав­ляло его подразделение, что понятно в условиях кочевого хозяйства. Богораз хорошо показывает, что социальный состав стойбища и варата в целом бывал различен: иногда это — объединение самостоятельных хозяйств, иногда — группа хозяйств, находившаяся в экономической зависимости от крупного оленевода. Сходные отношения имелись и в посел­ках оседлых чукчей, но здесь второй тип связей — вокруг богатого хозяй­ства — выступал реже и был менее выражен, так как процессы имуще­ственного расслоения среди приморских охотников на морского зверя не зашли так далеко, как у чукчей-оленеводов.

    В обширной этнографической литературе о народах Северной Сибири, начиная от работ XVII века и кончая современными исследо­ваниями, мы находим богатейший материал, характеризующий наличие у этих народов в прошлом первобытно-общинных отношений. Элементы коллективного производства и распределения, взаимопомощи, коллек­тивной собственности на территории и естественные ресурсы — явления, известные в прошлом у всех народов Северной Сибири. Обычаи «нимата» у эвенков, «бахид» у нганасанов, сходные порядки у других народов описаны с замечательной этнографической полнотой. Однако значительно менее ясным остается вопрос о характере групп общества, в которых практиковались эти первобытно-общинные порядки. В литературе все эти порядки, как правило, определяются как родовые и связываются с родом. Не вызывает, конечно, сомнения, что они действительно восхо­дят к институтам родового строя. Но, анализируя конкретные этногра­фические описания, обычно убеждаешься в том, что очень часто авторы архаизируют наблюдаемые ими явления и называют родовыми такие отно­шения, которые фактически утратили свой первоначальный родовой характер, не замечают того, что действительно восходящие к родовому строю обычаи и институты меняют свое содержание в условиях разложения и распада родовой организации.

    В специальной монографии, посвященной родовому строю эвенков, А. Ф. Анисимов приводит многочисленные и очень интересные данные о пережитках различных форм первобытно-общинного распределения, коллективных навыков в организации охотничьего промысла и рыболов­ства, взаимопомощи, гостеприимства, но не всегда четко определяет те коллективы, в которых эти нормы осуществляются. Конечно, А. Ф. Ани­симов прав, когда связывает их происхождение с родовым строем, но он не вскрывает, к сожалению, того важнейшего положения, что все выше­перечисленные экономические связи первобытно-общинного характера фактически выступают уже не в роде, а в объединениях другого харак­тера. Ссылаясь на старых авторов (М. Ф. Кривошапкина, В. Арефьева, П. И. Третьякова, В. Н. Васильева), данные И. М. Суслова и свои мате­риалы, А. Ф. Анисимов правильно показывает коллективный, артельный характер промыслов, но из этого показа вовсе не следует, что эти объеди­нения носили родовой характер. Напротив, сам А. Ф. Анисимов описывает те производственно-территориальные объединения, которые и являются носителями этих традиций коллективизма. «Мы находим,— пишет А. Ф. Анисимов.— бытующими до сих пор следующие две основные формы коллективного процесса труда: а) совместное кочевание бедняцких и середняцких семей; б) бытовые охотничьи артели, временные артели по совместной охоте. Группа семей, ведущих совместное кочевание, состав­ляет обычно стойбище эвенков. Обычай umundu inbewet —«совместного кочевания» с экономической стороны характеризуется следующими двумя признаками: а) общим владением охотничьими, рыбными промыслами
    и оленными пастбищами, обычно по двум-трем или четырем речкам (в зави­симости от количества семей); эти речки считаются их семейно-родовыми угодьями и находятся в общественной собственности всех членов стойбища;

    б)  известными формами коллективной совместной деятельности, например совместным выпасом оленей, коллективной постройкой (весной) изгороди для оленей, рыболовных заездов (обычно по наиболее рыбным речкам) и рядом других видов совместного труда»[20].

    А. Ф. Анисимов старается найти в этих объединениях родовой прин­цип, приводит, в частности, состав стойбища из четырех семей одного рода, но если вспомнить уже сказанное о смешанном в родовом отношении составе эвенкийских стойбищ, то надо признать, что «группа семей, веду­щих совместное кочевание», представляет собой в конечном счете произ­водственно-территориальное объединение, утратившее родовой характер[21].

    Мы говорили уже о таких традициях коллективного распределения, как, например, нимат, который известен был не только эвенкам, но и всем народам Севера под разными названиями. Имеющиеся материалы свиде­тельствуют, что круг лиц, связанных отношениями нимата, как правило, соответствовал соседской группе. Известно, что нормы нимата предпи­сывали дележ добычи с любыми соседями и случайными спутниками, независимо от их родоплеменной и даже этнической принадлежности. Здесь можно было бы сослаться на множество фактов, приводимых в лите­ратуре, начиная хотя бы с Миддендорфа и кончая любым полевым этно­графом недавнего времени. Экономическая сторона нимата была подробно проанализирована М. К. Расцветаевым[22]. Не будучи этнографом, этот автор оставил без должного внимания вопрос о родоплеменной структуре изученных им мямяльских тун^сов. Но он совершенно определенно ука­зывает, что нимат «дается только людям (семьям), находящимся на одном и том же стойбище в непосредственном соседстве»[23].

    В области производства, как мы указывали, коллективные традиции обнаруживались в совместной охоте, рыболовстве, совместном выпасе оленей и т. д. Сказанного выше о характере производственно-террито­риальных объединений достаточно для уяснения того, что и здесь высту­пает соседский, а не родовой принцип объединения.

    Мы приходим к выводу, что у народов Северной Сибири в эпоху, к которой относится огромное большинство этнографических данных, древние нормы родовой организации производства и потребления про- эцировались уже не на кровнородственные родовые объединения, а на объединения иного характера, а именно, на возникшие в результате рас­пада реальных родовых связей объединения по территориально-сосед­скому производственному признаку. Этот вывод по отношению к эвенкам был сделан еще Н. П. Никулыниным, который писал о первобытно-про­изводственных объединениях, как об объединениях, по своему характеру свойственных соседской общине[24].

    Выше было указано, что практика советского строительства столкну­лась с реальным существованием в прошлом у народов Севера террито­риальных группировок, которые на первых этапах перехода от «родовых» к кочевым и сельским Советам в значительной степени легли в основу организации последних. Такие группировки характеризовались в пер­вую очередь довольно определенной по своим границам территорией и определенными центрами экономического тяготения. Территория такой группировки обычно охватывала бассейн или часть бассейна реки, группу озер с их бассейнами, определенную часть морского побережья с впадаю­щими в море речками, определенный горный район и т. д.

    Центрами экономического тяготения таких территориальных группи­ровок были в прошлом места ярмарок или торговых пунктов, в недавние дни — фактории. Эти экономические центры были в определенные сроки также местом сбора хозяйств, входивших в территориальную группи­ровку, местом, где производились собрания, решались общественные дела и т. д. При кочевом хозяйстве члены такой территориальной груп­пировки расходились по определенным маршрутам, образуя более мелкие группы, объединенные производственно-хозяйственными интересами, чтобы затем снова в определенное время вернуться к своему центру. Состав этих более мелких объединений, о которых было сказано выше, не всегда был постоянным, но комплектование их, как правило, не выхо­дило за пределы данной группировки. Эти мелкие объединения были уже охарактеризованы выше как производственно-территориальные объеди­нения. У оседлого населения территориальная группировка включала несколько поселков, объединенных опять-таки одним центром своего экономического тяготения и рядом соседских связей.

    Анализ материалов переписи 1926—1927 гг. и многочисленных этно­графических описаний конца XIX и первой трети XX века достаточно ясно вскрывает наличие в недавнем прошлом территориальных группи­ровок у всего коренного населения Северной Сибири. Такие общепринятые в этнографической литературе наименования, как, например, сымские, токминские, учурские, комовские эвенки, подкаменно-тунгусские, ело- гуйские, курейские кеты, норильские, попигайские долганы, таймырские нганасаны, верхнеколымские юкагиры, вилюнейские, тельпекские, анюй- ские, ангуемские чукчи, вилигинские, вархаламские ламуты охотского побережья и т. д.,— представляли собой выражение реального существо­вания таких территориальных группировок.

    Численный состав этих территориальных группировок был различен и не превышал обычно, за редкими исключениями, 100—120 хозяйств, а чаще колебался в пределах нескольких десятков. Эти цифры очень условны, и численный состав группировок связан с типом хозяйств, природными условиями, историей и экономикой района в целом и т. д.

    Помимо определенной территории и определенных центров тяготения, территориальные группировки обладали еще и другими чертами живых, действенных социально-экономических связей их членов. Члены груп­пировки осознавали свое единство и противопоставляли себя членам дру­гих территориальных группировок. Приведенные выше в качестве при­меров названия территориальных группировок не теоретически сконстру­ированы этнографической литературой, а являются отражением реально сознаваемого самим населением единства. Нередко с границами таких территориальных группировок совпадали границы диалектов и под- диалектов х; во всяком случае, границы существующих диалектов не
    пересекали территориальных группировок, хотя область распространения определенного диалекта может включать не одну, а несколько террито­риальных группировок. Уже в этом мы можем видеть указания на связь, существовавшую между появлением территориальных группировок и рас­падением древних племенных объединений. Территориальные группи­ровки недавнего времени были разнородны в отношении своего родопле­менного состава. Иногда в одной территориальной группировке объеди­нялись даже хозяйства разного этнического происхождения.

    Приведем несколько примеров по данным приполярной переписи 1926/27 г. по Эвенкийскому и Таймырскому национальным округам. На территории современного Таймырского национального округа можно было установить существование в 1926/27 г. 23 территориальных груп­пировок. Конкретная история этих группировок различна. Некоторые из них можно возвести к старым племенным делениям. Такова, например, территориальная группировка, охватывавшая 41 хозяйство (242 человека обоего пола), кочевавшая по бассейнам реки Балахны и озера Таймыр и совпадавшая в общем с племенем вадеевских нганасанов. Только 5 из 41 хозяйства не были по происхождению вадеевско-нганасанскими. Приме­ром территориальной группировки смешанного не только родоплемен­ного, но и этнического состава может служить группировка между ни­зовьями Енисея и Енисейским заливом на западе и рекой Пурой (прито­ком Пясины) и озером Пясиным на востоке. В ней было ок. 100 хозяйств (ок. 500 человек обоего пола), из которых энцев, разного родового и племенного происхождения, было до 60 хозяйств, ненцев ок. 30 хозяйств и нганасан — 10 — 11 хозяйств. Прослеживая историю образования данной группировки, можно обнаружить, что уже в конце XIX века на этой территории совместно кочевали предки тех же хозяйств, которые отмечены в материалах 1926/27 г., только часть ненцев переселилась сюда позже, в начале XX века. На территории нынешнего Эвенкийского округа можно отметить ту же картину. Из 19 территориальных группировок, существовавших здесь на 1926/27 г., большинство было смешанного родо­племенного состава. Так, в территориальной группировке, тяготевшей к фактории Вановара, было 32 хозяйства (159 человек). Из них было по происхождению из племени чемдаль 17 хозяйств, куркогир — 9 хозяйств, пангкагир— 5 хозяйств и рода Чильчагир— 1 семья. Конкретная история и возраст отдельных территориальных группировок весьма различны. В некоторых случаях мы можем констатировать смешанный родоплемен­ной состав населения на определенной территории уже в конце XVII века, в других образование территориальных группировок относится сравнительно к недавнему времени.

    Включение народов Северной Сибири в состав Российского государ­ства, с одной стороны, своей административной системой консервировало формальное существование племен в качестве административных «родов», с другой стороны — бесспорно ускоряло процессы распада родоплемен­ных связей и формирования территориальных группировок, не связанных с родом и племенем.

    Помимо таких процессов, как проникновение новых товарных отно­шений, усиление зажиточной верхушки, взявшей на себя роль посред­ника между массой своих соплеменников и русской администрацией и торговцами, замене старых родоплеменных связей новыми территориаль­ными способствовало также появление новых центров тяготения, осно­ванных русскими.

    Прослеживая историю ряда ясачных зимовий XVII века, можно обна­ружить, что выбор мест для них не бывал обычно случаен и отвечал реаль-
    яым центрам тяготения той или иной группы коренного населения. Нередко случалось, что первоначально неудачно выбранное место постройки ясачного зимовья в дальнейшем менялось по мере ознакомления с дей­ствительными центрами тяготения населения. В свою очередь основание таких русских пунктов создавало само по себе тяготение к ним не только тех племен, для сбора ясака с которых они были построены, но и соседних родов племен, приписанных к другим ясачным зимовьям. Это, естественно, вело к перемешиванию членов различных племен на одной территории.

    К сожалению, изучение этих территориальных группировок как реально существующих единиц не привлекло должного внимания этно­графов. Правда, практика исследования вела к тому, что фактически изу­чались и описывались отдельные территориальные группировки у разных народов, но отсутствие ясного представления о характере этих группиро­вок и порочная тенденция архаизации живой действительности — поиски только изживших себя родоплеменных образований — привели к тому, что в литературе мы не находим достаточно четкого определения сущности этих территориальных группировок (соседских общин), их границ, их истории и тех отношений, которые образуют их внутреннюю связь.

    Практика советского строительства, впервые толкнувшая к деталь­ному изучению размещения коренного населения Севера по территории, опередила, таким образом, этнографическую теорию.

    Задача изучения этих соседских общин тем существеннее, что внутри их можно наблюдать те процессы создания этнографической общности между разными по своему происхождению элементами, которые многое позволяют нам уяснить и в вопросах этногенеза отдельных народов Север­ной Сибири.

    Еще важнее, конечно, изучение этих групп для практики советского социалистического строительства среди народов Севера.

    Нам осталось сказать несколько слов о путях развития производствен­ных объединений и территориальных группировок в условиях социализма.

    Мы уже говорили о производственных объединениях в связи с их ролью в социалистическом переустройстве хозяйства и быта народов Северной Сибири. Мы указали на различную социальную природу этих объединений, часть из которых представляла собой кооперацию самостоя­тельных хозяйств с сохранением в них традиций коллективизма, восходя­щих к первобытно-общинному строю; другая часть этих объединений представляла собой группы хозяйств, экономически связанных и зависи­мых от хозяйств кулацкого типа, где под покровом по форме первобытно­общинных традиций практиковались различные формы эксплуатации и экономического принуждения. По данному вопросу мы отсылаем к ука­занной выше литературе.

    Развитие социалистического строительства, образование колхозов и ликвидация эксплуататорских элементов привели к коренному изменению всей общественно-экономической жизни народов Севера. У всех народов Севера основной экономической единицей стал колхоз. Главными производственными единицами северных колхозов стали произ­водственные бригады и, в меньшей степени, звенья. Преобладающим типом стойбища являются теперь бригадйые и звеньевые станы. В связи с про­цессами оседания кочевого населения появился новый тип поселения — колхозные центры, колхозные поселки, с которыми связаны группы хозяйств данного колхоза, продолжающие вследствие требований своей производственной деятельности вести подвижной образ жизни.

    Все эти новые формы производственно-территориальных связей, пришедшие на смену производственно-территориальным объединениям
    прошлого, представляют собой качественно новый тип социального объеди­нения. Если на первых этапах коллективизации старые производственные объединения в какой-то степени сказывались в формировании простейших производственных объединений, то с дальнейшим организационно-хозяй­ственным укреплением колхозов и переходом их на устав сельскохозяй­ственной артели старые традиционные объединения исчезли и заменились совершенно новыми, которые определяются задачами хозяйственной дея­тельности колхозов и формируются правлениями колхозов, исходя из производственного плана и хозяйственной целесообразности.

    Несколько иной путь прошли в условиях социалистического строи­тельства более крупные единицы — территориальные группировки. Как мы указывали выше, многие из них легли в основу организованных по территориальному принципу кочевых и сельских Советов. С орга­низацией колхозов многие из них совпали (по составу вошедших в них хозяйств и территорий) с прежними территориальными группи­ровками. В других случаях в пределах крупных территориальных группировок образовывалось несколько колхозов. И наоборот, с укруп­нением кочевых и сельских Советов и главным образом колхозов один кочевой Совет и один колхоз стали в некоторых случаях объединять несколько прежних небольших территориальных группировок.

    Но п те территориальные группировки, которые легли в основу мно­гих кочевых и сельских Советов и колхозов, изменили коренным образом свое содержание и характер связи между своими членами. В ряде случаев произошли также значительные перемещения населения из одних преж­них территориальных группировок в другие. Эти перемещения порою совершенно изменяли этнический состав кочевых и сельских Советов и колхозов. Колхозное производство и быт привели и к переменам в разме­щении населения по территории. Новые поселки, заготовительные пункты, магазины, школы, более полное и рациональное использование есте­ственных ресурсов — коренным образом изменили не только размещение населения, но также во многих случаях привели к пересмотру прежних границ колхозов и кочевых Советов, уже не отвечавших условиям социа­листического строительства.

    И старые соседские общины (территориальные группировки), сложив­шиеся на определенном этапе истории народов Севера в результате распада родоплеменных связей, в свою очередь в новых условиях строительства социализма у северных народов уступили свое место новым формам соци­алистических территориальных объединений. Подробное изложение и рассмотрение этого процесса должно стать предметом специального ис­следования.



    [1]          JI. Я. Штернберг. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны. Хабаровск,

    1933,    стр. 110.

    [2]  S. М. Schirokogoroff. Social organization the Northern Tungus. Sbangahi, 1929, стр. 195 и др.

    [3]  К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XXVII, стр. 693, 694.

    [4]  См. Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государ­ства, 1948.

    7      Родовое общество

    [5]   Обзор основных этапов советского строительства на Севере дан в содержатель­ной статье М. А. Сергеева «Малые народы Севера в эпоху социализма» («Советская эт­нография», 1947, № 4, стр. 126—158). Мы не можем только согласиться с одним част­ным замечанием автора, что «единственным возможным признаком при организации населения была осознаваемая им самим родовая связь» (стр. 129). Речь идет, очевидно, не о родовых связях, а о принадлежности к определенным «родовым» управлениям, т. е. к старым административно-податным единицам.

    [6]  А. П. Курилович и Н. П. Наумов. Советская Тунгусия. М., 1934, стр. 152.

    [7]  А. Ф. Анисимов. Родовое общество эвенков (тунгусов). Л., 1936, стр. 68— 70, 159,- 160.

    [8]  В сб. «Очерки по промысловому хозяйству и оленеводству Крайнего Севера», М., 1933, стр. 33.

    [9]  Н. П. Никульшин. Первобытные производственные объединения и со­циалистическое строительство у эвенков. Л., 1939.

    [10]  П. Маслов. Кочевое объединение единоличных хозяйств в тундре Северного края. «Советский Север», 1934, № 5; П. Е. Т е р л е ц к и й. К вопросу о пармах в Ненецком округе. «Советский Север», 1934, № 5.

    [11]  Н. П. Никульшин (в указанной работе) называет их первобытно-производ­ственными объединениями; называют их также бытовыми производственными объ­единениями; А. А. Попов, описавший такие объединения у долган, называет их коче­выми группами («Материалы по родовому строю долган». «Советская этнография»,

    1934,    № 6, стр. 124—126; «Охота и рыболовство у долган», в «Сборнике памяти

    В.   Г. Богораза», 1937, стр. 90 и др ).

    [12] Н. П. Н и к у л ь ш и н. Указ. работя, стр. 135, 136.

    [13] А. А. Попов. Материалы по родовому строю долган, стр. 124.

    [14] В. Г. Богораз. Чукчи. Ч. 1, стр. 94 Предисловие, стр. XYI1T.

    [15] Там же, стр. 94.

    [16] Там же.

    [17] Там же.

    6    В. Г. Богораз. Указ. работа, стр. 95.

    [19] Там же, стр. 96.

    [20] Материалы Г. М. Василевич по диалектам различных эвенкийских групп в сопоставлении с границами территориальных группировок обнаруживают в ряде случаев значительное совпадение с ними.

    [21] Когда А. Ф. Анисимов пишет о семейно-родовых угодьях и о распределении советом рода угодий охоты, то здесь он, повидимому, недостаточно четко дифферен­цирует подлинный отцовский род и «род» административный (см. выше). Последний, действительно, имел административные функции и регулировал пользование угодьями отдельными семьями и группами совместно кочующих хозяйств.

    в М. К. Р а с ц в е т а е в. Тунгусы Мямяльсксго рода. «Тр. СОПС АН СССР»,, вып. XIII. JL, 1933 (серия якутская).

    [23] М. К. Расцветав в. Указ. работа, стр. 43.

    [24] Н. П. Никульшин. Указ. работа, стр. 136.


  • Лучшие рубашки для мальчиков у нас в продаже.