Юридические исследования - ОЧЕРК ИСТОРИИ ГУННОВ. А. Н. БЕРНШТAM Часть 1 -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ОЧЕРК ИСТОРИИ ГУННОВ. А. Н. БЕРНШТAM Часть 1


    Книга доктора исторических наук А. Н. Бернштама «Очерк истории гуннов» представляет собой результат долголетних работ автора по этой проблеме на основании изучения многочисленных письменных источников и археологического материала.
    Автору принадлежит заслуга открытия и первых публикаций памятников среднеазиатских гуннов, которым он в книге уделяет немалое внимание. Неоднократно автор печатал свои работы, посвященные изучению китайских первоисточников по гуннской проблеме.


    ЛЕНИНГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ А. А. ЖДАНОВА

    ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

    А. Н. БЕРНШТAM

    ОЧЕРК ИСТОРИИ ГУННОВ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО ЛЕНИНГРАДСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ОРДЕНА ЛЕНИНА УНИВЕРСИТЕТА ИМ. А. А. ЖДАНОВА

    ЛЕНИНГРАД

    1951


    Книга доктора исторических наук А. Н. Бернштама «Очерк истории гуннов» представляет собой результат долголетних работ автора по этой проблеме на основании изучения мно­гочисленных письменных источников и археологического ма­териала.

    Автору принадлежит заслуга открытия и первых публика­ций памятников среднеазиатских гуннов, которым он в книге уделяет немалое внимание. Неоднократно автор печатал свои работы, посвященные изучению китайских первоисточников по гуннской проблеме.

    Настоящий очерк как бы подытоживает многолетние иссле­дования автора и главное дает ему возможность достаточно ясно сформулировать и аргументировать свою точку зрения на роль и значение гуннских завоеваний в истории народов Центральной и Средней Азии, Восточной и Западной Европы.

    Автор, 'вогареки господствующим взглядам в исторической науке, приходит к выводу, что гуннские завоевания, которые совпали с кризисом рабовладельческой системы, носили объективно-исторически прогрессивный характер. Автор подчеркивает, что речь идет не о прогрессивности культур­ного развития гуннов по сравнению с оседлоземледельческим населением, а только в плане историко-социальном.

    Отмечая разнообразный этнический состав гуннских воен- н о - по ли ти'ч еоки х объединений, он отмечиет их роль, особенно в условиях Средней Азии, в образовании тюркоязычных наро­дов СССР (киргизы, казахи, туркмены и др.), а в условиях Восточной Европы автор выявляет особую роль в гуннских объединениях славянских племен.

    Такая постановка вопроса об объективно-исторической роли гуннского племенного союза, основанная на значитель­ном фактическом материале, едва ли не впервые делается в научной литературе (имеем в виду советскую историческую литературу). В буржуазной литературе, естественно, такой постановки вопроса было бы трудно и ожидать.


    Хотя суждения, аналогичные мыслям автора, и проскаль­зывали в советской исторической литературе (Толстов, Удаль­цов, Третьяков, Гайдукевич), однако они не имели такой раз­вернутый характер, как это сделано в книге «Очерк истории гуннов».

    Несомненно, что такая точка зрения не может не вызвать и вызовет, вероятно, отклики. Будут голоса «за» и «против^ предложенной автором оценки исторической роли гуннов.

    Мы надеемся, что книга А. Н. Бернштама «Очерк истории гуннов» вызовет творческую дискуссию по этому важному во­просу всемирной истории и особенно истории народов GGCP.

    «Общепризнано писал И. В. Сталин,—что никакая нау­ка не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики».[1]

    Всестороннее критическое обсуждение вопросов, подни­маемых настоящей книгой, и поможет советской исторической науке найти правильное решение этого вопроса. Для развер­тывания такой творческой дискуссии книга дает достаточно научных оснований, поскольку в ней с исчерпывающей полно­той изложены все основные факты по истории гуннов, осо­бенно центральноазиатских и среднеазиатских, как известных науке, так и вводимых в научный оборот самим автором в тексте «Очерков». Эта сводка фактов важна уже сама по себе для целей подготовки студентов исторических факультетов и для самообразования, как учебное пособие. Этими двумя по­ложениями определяется ценность книги и необходимость ее издания.

    Гуннский племенной союз имел огромное значение во все­мирно-историческом процессе и представляет большой инте­рес для истории народов СССР. Создание сводного очерка давно назрело. Надо, однако, отметить, что разнообразные источники, требующие в ряде случаев специальной подго­товки и знания языков (греческие, латинские, китайские лето­писи, армянские исторические сочинения и, наконец, сканди­навские саги и древнегерманский эпос), недостаточный, а главное, слабо изученный, археологический материал весьма осложняли работу по написанию сводного очерка. В течений многих лет автор вел исследование истории гуннов по самым различным источникам, преимущественно китайским, и по археологическим памятникам, значительная часть которых на территории Средней Азии была им открыта. Результатом этих исследований явились доклады и статьи, опубликованные в советской научной печати и посвященные, главным образом, частным вопросам предмета.

    Интерес к гуннам, который естественно возникает при изу­чении истории народов СССР и всемирной истории, и отсут­ствие сводного труда, излагающего последовательно историю гуннов, определили желание составить настоящий очерк. Вви­ду того, что по рассматриваемой теме может быть рекомендо­вана обширная, но, к сожалению, буржуазная, литература во­проса, [2] автор считал необходимым дать прежде всего основ­ную характеристику проблемы роли гуннов в социально-эко­номической и политической истории, а также в этногенезе на­родов Азии и Европы с точки зрения марксистско-ленинской


    исторической науки. Именно эта тема, а не исчерпывающий очерк истории гуннов, являлась главной задачей автора.

    Вместе с тем, хотелось изложить очерк в такой форме* чтобы он мог быть использован в качестве учебного пособия; для студентов и аспирантов, хотя это и не являлось основной; целью автора. Вследствие сказанного представилось уместным,, для полноты, наряду с оригинальной частью работы по исто­рии восточных и среднеазиатских гуннов, объединить выдерж­ки из письменных источников и критические указания на ли­тературу вопроса по истории западных гуннов. Главы по. истории западных гуннов и аварсив, не являющейся специаль­ностью автора, имеют характер сводки, не более. Изложение политической истории и в известной степени и вся структура- очерка (ссылки на русские переводы первоисточников по наи­более доступным изданиям) продиктованы стремлением при­дать работе широкий характер и расширить круг литературы,, которой пожелает воспользоваться читатель.

    Здесь нет полного ответа на все вопросы, которые неиз­бежно встают перед исследователем и читателем. Это объяс­няется прежде всего неразработанностью многих вопросов ш существовавшим до сих пор односторонним отношением к. гуннской проблеме. Автор стремился поставить основные про­блемы, хотя бы в их предварительной трактовке. Исключена! историографическая часть, что компенсировано-, отчасти, под­робным научным аппаратом, особенно по восточным гуннам.

    Следует также указать, что история восточных и западных гуннов и' аваров до VI в. н. э. излагается в узком смысле1 этого понятия. 1 По ряду причин, в частности в силу той же неразработанности отдельных исторических проблем, созна­тельно исключены такие разделы, как характеристика пле­менного состава Восточной Европы в эпоху гуннов и аваров,, тем более, что эти сюж1еты н)е являются темами примой спе­циальности автора. По истории аваров дается основная хро­нология, так как полный очерк потребовал бы изложения та­ких вопросов, которые слабо освещены в исследовательской литературе. Таковы, например, взаимоотношения аваров с болгарами и т. п. Эта оговорка делается для того, чтобы чи­татель не искал в настоящем очерке, являющемся первым- опытом в советской литературе, ответа на все вопросы, свя­занные с эпохой «великого переселения народов». Как первую* попытку изложения истории гуннов и характеристику важней­ших проблем и предлагает автор настоящую работу.

    1 Тесно связано с настоящей работой исследование: А. Н. Берн- ш т а м.. Социально-экономический е*грой орхононисейских тюрок: VI— VIII вв. осточно-тюркский каганат и кыргызы). JL, 1946.


    Основные установки, содержащиеся в книге, докладыва­лись на объединенном заседании Среднеазиатской и Монголь­ской ассоциаций Института востоковедения Академии Наук «■и Восточной кафедры Государственной Академии истории ма­териальной культуры еще 16 марта 1935 г. Отдельные вопросы освещались в печати.[3] В основу окончательного текста очерка положены лекции, прочитанные в качестве спецкурса iHa Историческом факультете Ленинградского государствен­ного университета в 1940/41 уч. г., дополненные результатами изысканий в последующие годы и, в частности, раскопок 1944—1950 гг. в Средней Азии. Эти изыскания были испол­нены при неизменном содействии Киргизского филиала Ака­демии Наук ССР, в составе которого автор работал ряд лет.

    Считаю необходимым с благодарностью отметить помощь проф. М. А. Тиханозой, проф. М. И. Артамонова и проф. JI. А. Мацулев'Ича, д-ра ист. наук М. М. Дьяконова и | В. Н. Казина, | взявших на себя труд прочитать рукопись в ее первоначальном варианте и давших ряд ценных указаний, учтенных при окончательной подготовке книги к печати.

                     Ленинград, октябрь, 1950 г.


    Во второй половине IV в. н. э. на территории Восточной Европы, главным образом в южнорусских степях и на рав­нинах Венгрии (Паннония), появляется новое объединение ко­чевых племен, известное под названием гуннов.

    В буржуазной исторической науке вопрос о гуннах был поставлен давно. Еще в середине XVIII в. (в 1756 г.) появилась монография французского ученого Дегиня об истории гуннов, тюрок и монголов.[4] Этим годом можно датировать начало широко развившейся дискуссии о происхождении европей­ских гуннов. Первой проблемой, вставшей с той поры перед наукой, было установление тождества азиатских гуннов, из­вестных из китайских источников, с гуннами европейскими. Устанавливая это тождество, буржуазная наука поставила' вопрос о гуннском нашествии в Европу. Второй проблемой: явилась этническая принадлежность гуннов. Она вызвала наи­более ожесточенные споры. Предполагали, что гунны этниче­ски были либо тюрки, либо монголы, либо финны, либо сла­вяне. В этой связи привлекались лингвистические данные (анализировались сохранившиеся в китайской транскрипции гуннские слова), археологические (устанавливалась связь с скифами), антропологические и данные письменных источни­ков. Всеми этими данными пользовались и для доказатель­ства передвижения гуннов с Востока на Запад. Были устано­влены четыре основных теории происхождения гуннов: «мон­гольская», «турецкая», «финская» и «славянская». Главными


    представителями первой являются: П. Паллас, Тунман, Ф. Бергман, И. Шмидт, И. Бэр, Н. Я. Бичурин, К. Нейман, X. Хоуорс, отчасти Ам. Тьерри; представителями второй Абель Ремюза, Ю. Клапрот, Ф. Мюллер, Жирар-де-Риалль,

    В.    В. Радлов, Н. Аристов, Ф. Хирт, И. Блейер, В. Панов, Л. Нидерле, Е. Паркер, Ф. Шварц, отчасти А. Жардо, К- Рит­тер, Н. Тюлль. Сторонниками третьей теории являются: М. Кастрен, Коскинен, Вивьен де-Сен-Мартен, Уйфальви де- Мезо Ковешд, П. К. Услар. Сторонников славянской теории было немного: Д. Венелин, А. Вельтман, А. Погодин, Д. И. Иловайский. Некоторые буржуазные ученые (например Ю. Клапрот) считали центральноазиатских гуннов одного происхождения, а европейских другого. Все эти теории с формальной стороны разобрал К. А. Иностранцев.[5]

    История кочевых народов Центральной и Средней Азии, равно как и Восточной Европы, начиная с эпохи так назы­ваемого «Великого переселения народов», (разработана очень слабо. Упоминавшийся французский ученый Дегинь первый поставил Ео всей широте вопрос о кочевых народах, начиная с гуннской эпохи. Ему, исследователю китайских источников, принадлежит первое обоснованное мнение о- передвижении кочевых народов, и раньше всего гуннов, из степей Центральной Азии. Дегиня повторяли и повторяют до наших дней. Теоре­тической базой для его последователей служила буржуазная теория миграций, основой которой является идеализм и фоп- мализм. Основным материалом для установления пути ми­граций являлось сходство племенных названий, запечатленных на Востоке китайскими летописями, на Западе сочинения­ми греческих и латинских авторов. Сходство племенного на­звания китайского «сгонну» и античного «хуни» было доста­точно для утверждения об идентичности этих двух народов, хотя история первых была закончена в начале III в. н. э., а первые достоверные упоминания о вторых появились в конце IV в. Промежуток между III—IV вв. был дан гуннам для перехода с Востока на Запад. Материала для подтверждения этой миграции не имелось, это была догадка. Только в са­мом конце XIX в. появляются работы, в которых отдельными новыми фактами пытались подкрепить колебавшуюся иногда теорию Дегиня. Основным пороком теории миграций явля­лось то, что не учитывался среднеазиатский этап истории гун­нов и игнорировалась роль племен, входивших в состав гунн­ского племенного союза по пути его движения. Конкретные материалы по этому вопросу добыты советскими исследова­телями, и они помогают точнее раскрыть смысл скупых


    известий письменных источников. Тем не менее, в 20-х годах XX в. в связи с загниванием идеологии империалистичгскопо мира наблюдаются попытки создать особую науку — кочевнч- коведение, главным содержанием которой является исследо­вание миграций кочевых народов. Усиленно работали в этом направлении Н. Савицкий, Н. Толль и другие. [6] «Духозным отцом» этих теорий явился ярый миграционист и реакционер М. Ростовцев.

    При всем разнообразии доказательств, а также формально блестящей методике исследования и известной оригиналь­ности доводов (например Ф. Хирт), буржуазная наука (не говоря уже о «кочевниковедах») исходит из мертвых, мета­физических положений. Отсутствие всякого интереса к вну­треннему строю кочевых обществ, ориентация на изучение только внешних явлений, игнорирование единства историче­ского процесса (да и непонимание его вообще) приводит к тому, что формально иногда хорошо исполненные работы по исследованию отдельных фактов ни в какой степени ве могли пролить свет на действительную историю кочевого мира гуннского периода.

    Советской исторической наукой (Г. Сосновский, К. Тревер, С. Толстов, Л. Мацулевич, М. Тиханова, М. Левченко, М. Ар­тамонов, С. Киселев, А. Бернштам и др.) вопрос о гуннах ставится совершенно иначе. Гунны и гуннское общество прежде всего рассматриваются нами как политическое образо­вание определенного этапа исторического процесса и выяс­няется их конкретная историческая роль в этногенезе народов вашей страны. Советские историки стремятся понять процесс общественного развития, который совершался в гуннское время. Это был период, когда масса разрозненных кочевых племен, в том числе многочисленные обитатели восточной части Советского Союза, оказались включенными в гуннский союз, что способствовало их объединению и более быстрому историческому развитию. Вместе с тем гуннский племенной союз в целом не имел еще прочной экономической базы и был весьма -слаб в военно-административном отношении. Он даже не достиг той степени, на которой находились империи рабовладельческого или средневековых периодов Кира и Александра Великого или Цезаря и Карла Великого и о которых И. В. Сталин говорил, что они «не имели своей экономической базы и представляли времен­ные и непрочные военно-административные объединения. Эти
    империи не только не имели, но и не могли иметь единого для империи и понятного для всех членов империи языка. Они представляли конгломерат племен и народностей, живших своей жизнью и имевших свои языки».[7]

    В восточногуннском племенном союзе происходил процесс дальнейшего формирования тюркских языков. Я имею в виду процесс объединения многочисленных тюркских диалектов и наречий прежде всего Центральной Азии, Южной Сибири и на Востоке Средней Азии, т. е. на территориях, которые были охвачены воздействием гуннского племенного союза. Не­сомненно, что тюркоязычным был и правящий или, точнее, правящие гуннские роды типа Хуянь, Лань, Сюйбу и дру­гие, из которых происходили гуннские князья (шаньюи). В связи с тюркоязычностью правящего рода была обеспечена «победа» тюркских языков среди этих племен, объединенных к тому же известной общностью экономики (преобладание кочевого скотоводства).

    Тем самым в этот период происходило также активное распространение тюркских языков среди восточной части племен, входивших в состав гуннской «империи», которые, выражаясь словами И. В. Сталина, «имели свою экономиче­скую (базу и имели свои издавна сложившиеся языки. История говорит, что языки у этих племен и народностей были не классовые, а общенародные, общие для племен и народностей и понятные для них.

    «Конечно, были наряду с этим диалекты, местные говоры, но над ними превалировал и их подчинял себе единый и общий язык племени или народности».[8] В известной степени эта формулировка И. В. Сталина о положении языков в подобного типа империях применима к характеристике гуннов. Если в покоренных гуннами областях оставались свои языки (китай­ский, маньчжурские и т. д.), то среди этнически близких тюр­коязычных племен, правящих родов и племен, происходил процесс сближения диалектов и наречий. Во всех племенах (о которых речь идет далее), составлявших этот союз, шел быстрый процесс образования классов и примитивных форм государственного строя. Этот этап- общественного развития определен Ф. Энгельсом как высшая ступень вар­варства.

    Первую попытку дать марксистскую характеристику исто­рического развития кочевых народов в советской историче­
    ской литературе мы имеем в работах С. П. Толстова.[9] Основ­ной мыслью в них является положение, что все кочевые на­роды в своем развитии прошли рабовладельческую форма­цию. Этот этап исторического развития кочевники на разных территориях проходили в разное время, и, например, туркме­ны еще накануне русского завоевания находились в стадии рабовладельческой военной демократии. Для Центральной Азии первыми носителями рабовладельческих отношений были гунны, для Средней Азии последними — туркмены. С. П. Тол- стов предполагает, что рабовладельческая формация, откры­ваемая им в военной демократии, является основой для гене­зиса феодализма у кочевников. Исследования этого автора, по­священные истории кочевых обществ, имели большое методо­логическое значение. Они резко повернули внимание советских историков к изучению внутренних процессов истории кочевых народов, прежде всего к исследованию их социально-экономи­ческого строя. Его работы побудили советских исследователей к совершенно иному рассмотрению социальной природы и по­литической истории кочевников. Свидетельством сказанному является значительное количество трудов, вышедших осо­бенно в последнее десятилетие.

    Теоретические вопросы поднимались как в специальные исследованиях, посвященных истории древнетюркских наро­дов (Толстов, Бернштам), алтайцев (Потапов), якутов (Оклад­ников) , казахов (коллектив авторов «Истории Казахской ССР»), узбеков (Тревер, Якубовский), таджиков (Гафуров), так и в специальных теоретических выступлениях. Укажу в этой связи на доклад И. П. Петрушевского «И. В. Сталия об истории народов Советского Востока в средние века», где докладчик, развивая положения товарища Сталина о кочевых и полукочевых народах Востока, отмечал их роль «как за­воевателей и организаторов государств конгломератов стран и народностей, в которых, как показывают источники, верхушки завоевателей представители военной знати коче­вых племен, присвоив себе разными путями земли с при­крепленными к ним оседлыми крестьянами, превращались в феодальных зкеплоататоров этих последних».[10]

    Тезис С. П. Толстова о связанности понятий «рабовладель­ческая формация» и «военная демократия» в свое время вы­звал дискуссию и привлек внимание исследователей к истории кочевых .народов на времени военной демократии, которая


    представляет собой зачатки рабовладельческих отношений. Однако следует учитывать, что в рассматриваемую пору ко­чевые общества (в том числе и гунны), как правило, пред­ставляют «варварскую» периферию крупных рабовладельче­ских центров. Большое значение сохраняют патриархальные- отношения. В силу этого, кочевые общества дотюркского пе­риода, т. е. до создания 'государства VI—VIII таз., играют по отношению к древним государствам (Китай, Средняя Азия, Иран, античное Причернюморье, Средиземноморская антич­ность) прогрессивную роль, разрушая рабовладельческую, формацию и способствуя быстрому вызреванию новых, более прогрессивных, феодальных отношений.

    Напомним, что Ф. Энгельс рассматривал германское об­щество накануне завоевания Римской империи как общество типа военной демократии; 1 напомним противопоставление Ф. Энгельсом общества германцев обществу античного Рима;2 напомним, наконец, аргументацию Ф. Энгельса в том, что общество древних германцев является обществом, стояв­шим на ступени доклассовых отношений.3 В то же время известны попытки буржуазных историков представить древнегерманское общество как общество классовое. Модернизация, стремление найти категории буржуазного об­щества у древнейших германцев обычное явление в буржу­азной науке.

    Так же, как и Ф. Энгельс, И. В. Сталин противопостав­ляет «варваров», в том числе и германцев, античному Риму. Разве не явствует это из замечания И. В. Сталина по поводу отношений Рима и варваров: «.. .не-римляне, т. е. все «вар­вары», объединились против общего врага и с громом опро­кинули Рим».4 И. В. Сталин расширяет по сравнению с Ф. Энгельсом понятие варварской периферии, относя к ней совокупность всех племен, а не только германцев. И. В. Сталин рассматривает «варваров» и античность как разные системы общественных отношений. Совершенно ясны эти указания Ф. Энгельса и И. В. Сталина.

    Остановимся подробнее на указаниях Ф. Энгельса, посвя­щенных истории этого периода, ибо последующее изложение истории гуннов есть, по существу, анализ социально-экономи­ческих явлений последнего этапа первобытно-общинного строя.

    Известно, что по Ф. Энгельсу, давшему развернутое опре­деление, возникновению классового общества .предшествовал

    1   К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XVI, ч. I, стр. 109 сл.

    2   Там же, стр. 126 сл.

    3   Там же, стр. 133.

    4   И. Сталин. Вопросы ленинизма, изд. 11-е, стр. 432.

    длительный период развития и сложения класса непосред­ственных производителей и форм его экоплоатации. Сложение класса непосредственных -производителей :и их экспроприация (первой формой которой является рабство) вызывают разви­тие классовых противоречий, неизбежно приводящих к воз­никновению государства. Появление рабства есть закономер­ное начало этого процесса.

    Возникновение патриархальных отношений, в связи с раз­витием рабства и скотоводства, приводит, по заключению Ф. Энгельса, к новой ступени общественных отношений, к «высшей ступени варварства».

    Характеризуя германцев перед завоеванием Рима как вар­варов, Ф. Энгельс особо ютмечает роль их родового строя как систему социальных отношений и учитывает расслоения гер­манского общества уже в ту эпоху. Классовое расслоение приводит к возникновению государства. Государство у гер­манцев возникает окончательно из синтеза доклассового, вар­варского и античного обществ. В этом синтезе происходит 'процесс возникновения государства, возникает и народность ■с общей территорией. Процесс трансформации старых перво­бытно-общинных отношений в классовые Ф. Энгельсом резю­мирован следующими словами:

    «Союз родственных племен становится повсюду необходи­мостью, а вскоре становится необходимым даже и слияние их и тем самым слияние отдельных племенных территорий в одну общую территорию всего народа. Военачальник наро­да rex, basileus, thiudans становится необходимым, постоянным должностным лицом. Появляется народное собра­ние там, где его еще не существовало. Военачальник, совет, народное собрание образуют органы развивающейся из родо­вого строя военной демократии. Военной потому, что война и организация для войны становятся теперь нормальными функ­циями народной жизни. Богатства соседей возбуждают жад­ность у народов, которым приобретение богатства предста­вляется уже одною из важнейших жизненных целей. Они вар­вары: грабеж: им кажется более легким и даже более почет­ным, чем упорный труд. Война, которую раньше вели только для того, чтобы отомстить за нападения, или для того, чтобы расширить территорию, ставшую недостаточной, ведется те­перь только ради (грабежа, становится постоянным промыс­лом. Недаром высятся грозные стены вокруг новых укреплен­ных городов: в их рвах зияет могила родового строя, а их башни упираются уже в цивилизацию. То же самое происхо­дит и внутри общества. Грабительские войны усиливают власть верховного военачальника, равно как и второстепен­ных вождей; обычное избрание их преемников из одних и тех


    же семейств мало-по-малу, в особенности со времени установи ления отцовского права, переходит в наследственную власть,, которую сперва терпят, затем требуют и, наконец, узурпи­руют; закладываются основы наследственной монархии и на­следственного дворянства. Так органы родового строя посте­пенно отрываются от своих корней в народе, в роде, в фрат­рии, в племени, а весь родовой строй превращается в свою противоположность: из организации племен для свободного^ регулирования своих собственных дел оно превращается в. организацию для грабежа и угнетения соседей, и соответствен­но этому его органы из орудий народной воли превращаются в самостоятельные органы господства и угнетения, направлен­ные против собственного народа. Но этого никогда не могло бы случиться, если бы алчное стремление к богатству не раскололо членов рода на богатых и бедных, если бы «иму­щественные (различия внутри одного и того же рода не пре­вратили общность интересов в антагонизм между членами рода» (Маркс) и если бы распространившееся рабство не повело уже к тому, что добывание средств к существованию собственным трудом стало признаваться делом, достойным лишь раба, более унизительным, чем грабеж».[11]

    Эти слова Ф. Энгельса показывают процесс нарастания противоречий, приводящий к возникновению государства, о> чем он в другом месте говорит.- «Родовой строй отжил свой век. Он был разрушен разделением труда и его послед­ствием разделением общества на классы. Он был заменен государством».[12]

    Военно-демократические объединения варварских племеш возникают как закономерный антипод рабовладельческих го­сударств. Мы не знаем рабовладельческих государств без вар­варской периферии. И когда в Китае формируется рабовла­дельческое государство времени Чжоу и Ханьских династий,[13] то в это время в степях Центральной Азии складывается племенной союз скифского типа, а затем гуннский союз, как варварская периферия рабовладельческого Китая. Террито­риально расширяющиеся гуннские объединения в Средней; Азии организуют варварскую периферию среднеазиатской ан­тичности, хотя эта варварская периферия возникла еще за­долго до появления гуннов и гунны ее лишь активизировали.. Роль гуннов в конечном счете завершилась в Средней Азии созданием эфталитскогю государства. В пределах Европьи

    гунны сыграли не последнюю роль в разгроме античного При­черноморья и, в известной степени, Римской империи в целом, причем завершили эти процессы, подобно эфталитам в Сред­ней Азии, в Восточной Европе древние славяне и авары.

    Хорошо резюмирует этот процесс С. П. Толстов, в сле­дующих словах: «Общий кризис рабовладельческого мира, опрокинувший Римскую империю и разрушивший государство древнего Китая, не минювал и Средней Азии. В V в. кушан- 'Ское царство падает под ударами варварских племен, высту­пающих здесь под тем же именем, что в IV в. в Китае и в IV—V вв. в Европепод именем гуннов».[14] В согласии с этой точкой зрения мы писали о роли гуннов в истории ан­тичного мира.[15]

    История гуннов, западных и восточных, не перестает инте­ресовать и современных исследователей как специально, так и в связи с другими сюжетами.

    Из последних советских исследований следует прежде все­го отметить монументальный труд С. В. Киселева,[16] во второй части которого под названием «Гунно-сарматское время» ав­тором уделено немало места гуннской проблеме. Автор вклю­чает в этот раздел рассмотрение культуры Пазырыкских кур­ганов, относимых другими исследователями к предшествующе­му «скифскому» периоду, и тыштьгкские памятники Енисея.

    Обращая главное внимание на развитие культуры, автор подчеркивает, что «впервые в Центральной Азии слагалось варварское государство! племенной аристократии, опиравшей­ся на богатство и силу, созданные применением рабского труда и примитивной эксплоатацией соплеменников. Впервые ^создавалась политическая система, впоследствии надолго ставшая характерной для истории Центральной Азии. Войны и добыча ослабляли на время глубокие противоречия, разви­вавшиеся внутри великой «империи» хунну. Но это же пред­определяло конечное ее падение. Вместе с тем неизбежная военная активность обусловливала быстрое расширение «им­перии шаньюев» до фантастических пределов. А это обозна­чало включение в одно целое самых разнообразных областей с различными общественными и культурными особенностями. Несмотря на условность централизации, отличавшей «импе­


    рию» хунну, не могло не происходить слияния этих особенно' стей и образования на их основе новых форм культуры и об­щественных связей». [17]

    Анализ не только материальной и культурной основы, но и социально-экономических противоречий в гуннском обществе составляет характерную черту советских исследований.[18] Именно эти положения и вызывают злобный протест со сто­роны буржуазной, прежде всего националистической, профа­шистской турецкой историографии. Турецкая историография, «отуречивая» все кочевые общества Востока, стремится пред­ставить их как гармоничные образования, где идиллическое соглашение аристократии с рядовыми кочевниками служило базой величия «предков», основой «несокрушимой» силы за­воевателей, якобы способных, в силу природных, расовых качеств, держать мир в повиновении.

    В этом духе изготовляется продукция турецких «истори­ков», в этом плане развивается их «критика» трудов совет­ских исследователей, с новыми материалами которых даже они не могут не считаться. Характерны, например, такие сло­ва из одной рецензии на мою работу о гуннах[19] Абдулька- дира Инана: «Этот этюд Бернштама, если отбросить в сто­рону рассуждения, которые он выдвигает для выявления на­личия «классовой борьбы» у гуннов (курсив наш,А. Б.), весьма важен и является произведением, помогающим изуче­нию истории гуннов».[20]

    Абдулькадир Инан не хочет понять, что только анализ со­циальных противоречий и дал мне возможность разъяснить причины раскола гуннов на две группы, северных и южных, что помогает «изучению истории гуннов». Таким образом, наиболее «объективные» референты советской науки на стра­ницах турецкой печати обрабатывают наши труды, безнадежно пытаясь искоренить все то, что составляет основу, «душу» со­ветских исследований. Не случайно, именно они, довольно ча­сто почти слово в слово переводя наши работы, к эк бы не­заметно вставляют перед нашими этническими наименования­ми древних культур эпитет kok tiirk, т. е. «голубые тюрки», не только «отуречивая» древние этнические массивы Средней
    и Центральной Азии, а «уточняя» их мнимую турецко-мало- азийскую принадлежность.

    Интерес к гуннскому вопросу и сейчас сохраняется (пожа­луй даже возрос) в буржуазной литературе Европы и Аме­рики. Нам уже доводилось отмечать монографию Мак-Говерна по этому вопросу. Известна и «©давно вышедшая в Англии монография Е. Томпсона «История Аттилы и гуннов»,[21] где все чаше и чаще, не без влияния трудов советских исследова­телей, ставятся (но не решаются) вопросы экономики и со­циального строя, которые весьма далеки от рассмотрения всей сложной совокупности проблем, привлекающих внимание советских исследователей.

    Советские исследователи не полемизируют о методе, они не расходятся в оценке общей исторической перспективы. Мы не упрощаем проблем «отбрасыванием» в сторону решаю­щих, основных положений, как это «рекомендуют» Абдулька- дир Инаны, а ставим их в основу своих исследований.

    Характерно, что лейтмотивом современной англо-амери­канской буржуазной научной прессы является активная борь­ба против связи восточных гуннов с западными и стремление видеть в западных гуннах, сложившихся на территории Вос­точной Европы, только разрушителей европейской «цивилиза­ции». Такова точка зрения упомянутого Е. Томпсона в Анг­лии, Отто М'энчэн Хэлфэна в Америке.[22] Этот интерес и свое­образная трактовка исторической роли гуннов имеют в рабо­тах буржуазных авторов определенный политический смысл: Азия всегда была врагом Европы.

    Совершенно естественно, что говоря о прогрессивности движения гуннов, мы меньше всего предполагаем противопо­ставлять культуру гуннов кочевников культуре земледельцев. Гунны были и оставались «варварами», которые в процессе- завоевания разрушали большое количество производительных сил оседлых, земледельческих районов, уводили в плен и обращали в р.абство множество людей, не говоря уже об уни­чтожении населения в результате военных набегов.

    Неправильным было бы приукрашивать эту историческую деятельность. Суть прогрессивности заключается в другом. Гуннское завоевание, которое часто отождествляется с анало­гичными завоеваниями кочевниками оседлой полосы, напри­мер с монгольским завоеванием, объективно исторически было иным. Монголы действовали в совершенно другой исто­
    рической обстановке. Они разрушали молодой, тогда про­грессивный феодальный строй, они возвращали общество в исходные, давно уже пережитые отношения, они топили население 'завоеванных стран в штоках крови ■— это было «иго кровавого болота».

    Гуннское завоевание проходило в принципиально отличных исторических условиях, в условиях разложения рабовладель­ческих отношений, в условиях длительного и затяжного кри­зиса рабовладельческой системы производства. В этих усло­виях варварское завоевание было едва ли не главным толч­ком, определившим крушение рабовладельческого строя к генезис феодальных отношений. Уже в самом акте завоева­ния и установления дани рождались примитивные формы фео­дальной зависимости, более прогрессивные, чем эксплоатация- раба. Это «обновление» Европы буржуазные ученые приписы­вали германским племенам. Мы считаем, что эта роль была выполнена прежде всего племенами, объединенными в гунн­ском племенном союзе. Среди них видную роль играли пле­мена Средней Азии и Восточной Европы и прежде всего- славянские. В значительной степени славянские племена н определили рост культуры завоевателей гуннов, выходцев из, Средней Азии.

    Культура гуннов на разных этапах их развития была раз­личной. Культура оседлого населения была всегда выше и сильней и культура славянских племен в значительной сте­пени победила культуру гуннов Средней Азии. К сожалению, эта тема весьма мало разработана и, следовательно, общая картина западногуннского племенного союза еще остается неполной.

    Гуннский племенной союз в Средней Азии играл еще и ту положительную роль, что он способствовал объединению кочевых племен Средней Азии и подготовлял сложение таких народностей, как киргизы, каз-ахи, чз известной мере и турк­мены. В этом отношении он логически продолжает ту линию исторического развития, которая наметилась со времени обра­зования скифских племенных союзов. К тому же и скифские и гуннские племенные союзы развивались, во-первых, в сходных исторических условиях рабовладельческой формации, во-вто­рых, в родственной этнической среде, в-третьих, в тесном взаимодействии с теми местными племенами, роль которых была исключительно велика, хотя и слабо отразилась в пись­менных источниках из-за внимания древних авторов к истории только господствующих племен. В этом плане значение архео­логического материала особенно велико и ему принадлежит будущее в окончательной разработке этого вопроса.

    В настоящей работе главное внимание посвящено истории


    гуннов и послегукнских образований (до тюрок) на Востоке и затронута история западных гуннов и аваров, в основном, в Восточной Европе. История аваров в Западной Европе осве­щена в минимальной степени. Эфталитской проблеме, заслу­живающей специального внимания, уделено внимание по­стольку, поскольку она связывает историю восточных и за­падных гуннов.

    На доступном материале мы попытаемся проследить, как отдельные части распадающегося восточногуннского племен­ного союза откочевывали из Центральной Азии на запад, как они скрещивались с местными племенами и постепенно до­стигли южнорусских степей и Западной Европы.[23]

    Вне учета роли местных племен, вливавшихся в состав гуннского племенного союза, история последнего н© может быть восстановлена.

    Предлагая вниманию читателей настоящую книгу, автор видит основную задачу ее в том, чтобы привлечь внимание ис­следователей к обсуждению прежде всего общеисторических проблем, связанных с временем «великого переселения наро­дов». Если творческая дискуссия на основе изучения фактиче­ского материала, в свете идей марксизма-ленинизма, даст возможность выработать общее отношение советской истори­ческой науки к этой большой и важной проблеме, то задачу, которую поставил перед собой автор, выпуская настоящую книгу, он будет считать выполненной.


    Часть первая

    ИСТОРИЯ ВОСТОЧНЫХ ГУННОВ


    ГУННЫ, ИХ ЭКОНОМИКА И СОЦИАЛЬНЫЙ СТРОИ

    Сложение гуннского общества на Востоке относится к концу III в. до н. э. Однако некоторые исследователи предпо­лагали, что гуннское общество существовало еще в XXIII в. до н. э. Ф. Хирт, специально изучавший китайские источники, относил возникновение гуннов к периоду между XXIII XIX в. до н. э.[24] Хиртюм были смешаны вопросы происхожде­ния имени «жун» «гунн» и племен, позднее влившихся в состав гуннского союза, с историей последнего.

    По данным китайских летописей и археологических раско­пок, возникновение кочевых племен, вошедших в состав гунн­ского общества, рисуется следующим образом. Уже в первом тысячелетии до и. э. на территории Центральной и отчасти Северной Азии, в частности в Минусинской котловине и на Алтае, возникают первые кочевые скотоводческие об­щества. Процесс образования предпосылок первого крупного общественного разделения труда, заключающегося в выделе­нии пастушеских племен из остальной массы «варваров», про­слеживается по археологическому материалу на обширной территории.

    Для Минусинской котловины процесс смены одной формы хозяйства другой может быть установлен достаточно четко •благодаря долголетним и многочисленным раскопкам. Здесь сложение обществ, одновременных гуннам Центральной Азии, происходило в несколько особых условиях. Возникшее и раз­вивавшееся скотоводство было в сильной степени связано с


    земледелием, в то вреш как в монгольских степях гуннское- общество в качестве подсобного промысла знало не столько земледелие, сколько охоту.

    Для остальных районов Северной, Средней и Центральной Азии мы не всегда располагаем вещественными археологиче­скими данными, которые представляли бы единую цепь раз­вития общества. Сложение скотоводческих племен на Алтае документируется материалами из раскопок курганов Пазы- рык, Шибе, Катанда. Для Казахстана, равно как и для Мон­голии, имеется лишь незначительный и в ряде случаев разроз­ненный материал. [25]

    Прежде чем перейти к характеристике собственно гуннов,, следует рассмотреть, как протекал процесс образования коче­вых племен гуннов и их культуры в Северном Китае.

    Уже с глубокой древности намечаются здесь две линии общественного развития. С одной стороны, в провинциях Хэ­нань и Ганьсу открыта неолитическая культура земледельцев, представленная культурой трипольского типа так называемой Яньшао;[26] с другой—-в степных районах, к северу от Хуанхэ, ей современна микролитаидная культура,[27] своими корнями уходящая в степную культуру Монголии, Забайкалья и степей Средней Азии.[28] В соответствии с этими двумя комплексами в эпоху бронзы также намечаются две линии развития культуры Китая. Так, в Хэнани в Ганьсу развивается культура типа Шан и Инь (1766—1122),[29] а в степях и за пределами Великой китайской стены складывается культура бронзы, находящая себе аналогии на обширном материале южной Сибири.[30] Как бы связывают эти два комплекса культурных явлений ранние
    формы звериного стиля, прослеженные еще на пиктограммах Иньской бронзы.[31]

    С эпохи Чжоу (с 1122 г. до н. э.) выявляются резкие раз­личия в развитии указанных смежных комплексов. В то время как в Хэнаеи и Ганьсу один комплекс представлен такими вы­разительными находками, как ранняя чжоуская бронза так называемого архаического стиля (1122—650 гг. до н. э.), свя- зьгвающаяся по орнаменту с культурой Яньшао,[32] в центрально- азиатских степях складывается культура с типично карасук- скими формами бронзы, в основном происходящая из Ордоса.[33] В степях эта культура слагается, видимо, не без воздействия южной Сибири, с ее классическими формами звериного стиля.[34]

    В VII в. до н. э. наряду с параллельным развитием двух комплексов культуры, происходящих из оседлоземледельче­ских и кочевых обществ, появляются характерные скреще­ния. Так, из Северного Китая происходит значительная группа вещей, имеющая явный скифский облик. Укажем на характер­ные формы кинжалюв с перекрестием в виде опущенных уси­ков, поясные пряжки с крючком, ножи и кинжалы, украшен­ные скульптурными изображениями зверей. При этом весь данный комплекс тесно увязывается с предшествующими ка- расукскими формами.[35] Под влиянием карасукской, а затем скифской культуры наблюдается ряд изменений в классиче­
    ской китайской бронзе чжоуского времени. Отмечается по­явление звериных элементов в геометрической орнаментике архаической и средней бронзы (1122—950 и 950—650 гг. до н. э.), что позволяет выделить соответствующий стиль Хуай (650—200 гг. до ,н. э.[36]), из которого вырастает свое­образное ' искусство Ханьского Китая. Важным фактом является также и то положение, что культура скифского типа проникает в глубь Китая. Так, помимо' Ордоса можно отметить пункты в провинции Хубэй (культура Сюаньхуа) и около Пекина (культура Люанбин).[37] Это взаимоотношение культур достигает своего наивысшего выражения в памятни­ках южной Маньчжурии V—III вв. до н. э., они отражают процесс скрещения кочевой и оседлой культуры. Отметим по­селение Муянчэн,[38] имеющее облик оседлой земледельческой культуры. С культурой этого поселения перекликаются не­сколько более поздние погребения, в Ыаньшаньли,[39] сложенные из кирпича, в которых были найдены глиняные модели домов с черепичными крышами. Этим комплексам соответствуют грун­товые могилы у поселения Муянчэн,[40] содержащие характерную керамику в виде мисок, сферических круглодонных сосудов, со­судов рюмковидной формы с конусовидным, иногда прорез­ным поддоном. Особо отметим черешковые костяные и брон­зовые стрелы. Муянчэнские поселения и могилы, равно как погребения в Наныианьли, характеризуют два варианта хо­зяйства — оседлого и кочевого, сосуществующих в это время. Это последнее проявление синкретизма двух хозяйственных укладов. С конца III в. намечаются уже резкие различия в культуре степей и земледельческого Китая.

    Прослеженные изменения в культуре Китая и кочевников позволяют несколько иначе рассмотреть известия письменных китайских источников, которые обычно воспринимаются как лишенные исторической правды.[41]

    Северокитайские племена времени легендарных императо­ров Тан и Юй (2357—2255 гг. до н. э.), а именно шаньчжун, сяньюн и хуньюй, связываются по своему происхождению с Китаем. Последний государь эпохи Ся умер в 1764 г. до н. э. И вот указывается, что его сын Шуньвэй ушел в степи и стал кочевником. Уходы в степи «бывших» земледельцев, напри­мер, «попечителя земледелия» Гунлю, неоднократны. Эти ле­генды как бы являются отзвуком реально происходившего процесса отделения первых скотоводов от земледельцев, что соответствует для третьего-второго тысячелетия до н. э. смене культуры Яньшао и позднего неолита ранней бронзой сте­пей.[42] Китайские источники отмечают, что еще в 1140 о до н. э. северные племена — кочевники жун и ди представляют дань по названию «хуанфу» и имеют тесные связи с земледельца* ми. Эта связь документируется иньскими изображениями зве­рей в пиктограммах,[43] являющимися своеобразным проявле­нием «скифского» звериного стиля йа китайской почве.

    Однако с первого тысячелетия до н. э. после удачных войн ■государства Чжоу с кочевниками гуаньжунами, у которых то­темами были волки и олени (ср. скульптурные изображения этих животных на ножах карасукского и скифского типа), связь между кочевниками и земледельцами обрывается.

    Кочевые племена, обособленные от Китая в течение трех­четырех веков, развивают свою кочевую культуру и малю на него влияют. Этой эпохе на археологическом языке «кара- сукской»—соответствует местный китайский стиль, так назы­ваемой архаической и средней бронзы конца II до середины I тысячелетия до н. э.

    Главнейшие кочевые племена, окружавшие Китай, сле­дующие: в районе Ганьсуплемена гуньчжу, гуаньжун, ди- вань; в Ордосе икюй и лэуфань, и, наконец, в Маньчжурии дуньху и шаньжун. О всех этих племенных группах китайцы сообщают: «Каждое (из поколений) было рассеяно по краям горных долин. Они имели предводителей и старейшин, часто


    собирались дю 100 с лишним (семейств) жунов, но все н© м О'Гли соединиться ».[44]

    С VI—V вв. начинается наступательное движение кочев­ников на Китай. Среди икюйских Жунов было уже 25 «горо­дов», т. е. укрепленных поселений (чэн). Китайская прави­тельница Сюаньтайхэу находится в браке с одним из предво­дителей жунов. Эти факты связи жунов с Китаем, продол­жающейся до III в. до н. э., и объясняют появление памятни­ков типа Муянчэн и Наньшаньли, и сложение в чжоуской бронзе стиля Хуай.

    В 307 г. до н. э. китайский полководец Улян разбивает пле­мена линьху и лэуфань и начинает от Инынаня строительство «Великой китайской стены». Заканчивается первый этап разде­ления кочевников и земледельцев, тянувшийся тысячелетие, С одной стороны, начинается объединение Китая при дина­стии Цинь (221—206 гг. до н. э.), с другойдостаточно со­зревшие классовые отношения у кочевников ведут к созданию их объединения, вначале в рамках военно-демократического строя. Племена жун играют здесь господствующую роль. С этнонимом последних явно связано и название! племенного союза Центральной Азии — «гунны». Ускорило процесс консолидации сил кочевников жунов строительство «Ве­ликой китайской стены», о чем мы уже писали в другом месте.[45]

    Прежде чем перейти к изложению основных данных китай­ских летописей и археологического материала о гуннах, сле­дует отметить отдельные находки «гунно-китайскош» проис­хождения, из области Ордос. Здесь для гуннской эпохи харак­терны предметы искусства, в сильной степени связанные с ти­пами предшествующей эпохи бронзы и так называемой куль­турой скифского типа.[46] Таковыми памятниками, в частности, являются прорезные бляхи, на которых нередко можно встре-

    тить изображение людей. Так, например, на одной пряжке изображена сцена проводов: у двухколесной повозки стоит мужчина, рядом с ним женщина, быть может жена, которая прощается с его собакой. В скупой на детали сцене выступают характерные черты быта северокитайских кочевников, т. е„ южных гуннов; наглядно об этом говорит прежде всего одеж­да. В ханьский период в искусстве Северного Китая ярко сказывается появление в орнаменте и объемных изображениях новых сюжетов. Домашние животные конь, бык — все чаще и чаще выступают в орнаментике и украшениях.[47] Скульптур­ные изображения лошадей, очевидно имеющие здесь ритуаль­ный характер, появляются и в намогильных памятниках. Скульптура заменяет живую лошадь, которую в более ранних погребениях убивали и клали в могилу (например, в кургане Пазырык).[48] Звериный стиль гуннов реалистичен. Фантастики почти нет; фантастика и абстрактность В1 искусстве развиваются в более поздний период и вызваны сложением нового типа социальных отношений. Искусство северокитайских кочевни­ков оказало сильнейшее влияние на Китай, в котором, в про­тивовес, например, сухому геометрическому орнаменту чжоу- ской эпохи —■ в ханьское время (возникает, не без влияния ко­чевников, реалистический стиль, появляются такие сюжеты, как реалистическое изображение животных, рыб, всадников и т. д.

    В гуннских могильниках мы встречаем много китайских вещей: зеркала, монеты, ткани, лакированные чашечки и др.. Особенно многочисленны китайские вещи в наиболее богатых

    могилах .(например, VI ноинулинский курган). По некоторым найденным предметам или даже отдельным остаткам крупных предметов вооружения, а также таким вещам, как, например, колесницы, можно 'восстановить вещи китайского происхо­ждения. Для этого достаточно сравнить вещи из Китая эпохи Хань с вещами, добытыми из- ноинулинских курганов.[49] Изоб­ражение «варваров» (вероятно гуннов) имеется на ханьских резных изображениях в Шаньдуне и других провинциях.[50] Культурное влияние Китая на кочевников (и обратно) было весьма сильным.[51] О культурных связях кочевников не только Китаем, «о и с Кореей можно судить по археологическому материалу.[52] Концентрация вещей китайского происхождения в -наиболее богатых курганах заставляв предполагать обще­ственное значение гуннских шаиыоев, которые удерживали в ■своих .руках основную массу не только подарков, но и дани.

    Археологический материал, который мы будем излагать, следует сопоставить с данными китайских летописей, дающи­ми красочную картину быта кочевого общества, форм его со­циальных и хозяйственных отношений.

    Характеристика гуннов, даваемая китайскими источниками в «Исторических записках» (Шицзи) Сымацяня и в «Истории
    династии Хань» (Ханьшу), -носит отпечаток трафаретности* присущий китайским известиям о кочевниках. [53] Однако приве­денное «Историческими записками» описание гуннского об­щества находит подтверждение в археологическом материале. Характеристика гуннов по Шицзи следующая:

    «Обитая за северными пределами Китая, переходят со своим скотом с одних пастбищ на другие. Из домашнего скота более содержат лошадей, крупный и мелкий рогатый скот; частью разводят верблюдов, ослов, лошаков и лошадей луч­ших пород. Перекочевывают с места на место, смотря по при-


    ©алью в траве и воде. Не имеют ни городов, ни оседлости, ни емледелия, но у каждого есть отдельный участок земли. Письма нет, а законы словесно объясняются. Мальчик, как скоро может сидеть верхом на баране, стреляет из лука

    пташек и зверьков; а несколько подросши, стреляет лисиц я зайцев и употребляет их в пищу. Могущие 'владеть луком все поступают в латную конницу. Во время приволья, по обыкно­вению следуя за своим скотом, занимаются полевой охотой и тем пропитаются (в этом находят свое пропитание, — А. 6.), а в крайности каждый занимается воинскими упражнениями, чтобы производить набеги. Таковы суть врожденные их свой­ства. Длинное (поражающее дальнюю цель,—А. Б.) оружие есть лук со стрелами, короткое (для рукопашной битвы, — А. Б.) оружиемеч и копье. При удаче идут вперед; при не­удаче отступают, и бегство не поставляют в стыд себе. Где видят корысть, там ни благоприличия ни справедливости не знают. Начиная с владетелей, все питаются мясом домашнего скота, одеваются кожами его, 'Прикрываются шерстяным и ме­
    ховым одеянием. Сильные едят жирное и лучшее; устаревшие питаются остатками после них. Молодых и крепких уважают, устаревших и слабых мало почитают. По смерти ртца женятся на мачехе; по смерти братьев женятся на невестках. Обыкно­венно называют друг друга именами; прозваний и проимено­ваний (прозвищ?—
    А. Б.) не имеют».[54]

    С родоначальником гуннов времени Ся связывается и опи­сание образа их жизни. Однако существование династии Ся относится к XXIII—XIX ,вв. до н. э., и возникает вопрос, мо­гут ли претендовать на достоверность для более поздних эпох (III—II вв. до н. э.) рассказы летописи, относящиеся к столь далекому (времени? Поэтому общие описания необходимо проверять при помощи археологического' материала. Скорее всего вышеприведенное упоминание «гуннов» надо связывать с племенами жун, к которым фактически оно относится.[55]

    Характеристика гуннов, данная китайскими летописями, в значительной степени совпадает с результатами археологиче­ских исследований. Трудно распределить археологический материал по векам, но общую оценку социально-экономиче­ских отношений племен гуннского союза по этому материалу дать можно. Для выполнения этой задачи следует привлечь в первую очередь материал из датированного и бесспорно гуннского могильника Ноин-ула, раскопанного в 1924—1925 гг. П. К. Козловым.[56]

    Среди многочисленных открытий нашего знаменитого путе­шественника П. К. Козлова находки в урочище Ноин-ула Î924—1925 гг. занимают одно ж выдающихся мест. Справед­ливо поэтому в юбилейной литературе к Географическому съезду 1946 г. они были неоднократно помянуты.[57] С первых дней своего открытия они привлекли к себе внимание разно­образного коллектива исследователей. Естественно, что пер­вое место по публикации и изучению этих памятников принадлежат советской науке. Успехи историко^археолотче- ского изучения памятников были отмечены нами в статье «Гуннский могильник Ноин-ула и его историкорхеологи­ческое значение». В указанной стать© мы привели основ­ную литературу, накопившуюся вокруг этих памятников, и пы­тались на основании сопоставления находок и китайских свиде­тельств установить точную дату погребения в шестом (наибо­лее богатом находками) кургане. Наши выводы (см. далее) заключались в том, что в кургане похоронен, гуннский шаньюй (князь) Учжулю (княжил 21 год, с 8 г. до и. э. по 13 г. н. э.); получивший все находившиеся в кургане драгоценности в 1 г.. до н. э., во время пребывания в гостях у китайского импера­тора Айди во дворце Шанлинь. Таким образом, найденные П. К- Козловым вещи пролежали в земле 1911 лет, а со вре­мени их изготовления до раскопок П. К. Козлова прошло около 1930 лет.[58]

    Блестящие находки в Ноин-уле широко привлекли внима­ние зарубежных ученых. Репродукции вещей проникли в спе-


    диальные исследования буржуазных ученых (Йеттс, Ростов­цев, Альфольди и др.) благодаря изданному предварительному отчету 1925 г. В связи с этими находками, как указано выше, А. Сальмони публикует перевод статьи русского исследователя И. Ходукина (Первые раскопки в горах Ноин-ула) [59] 1912 г. в журнале «Artibus Asiae».[60]

    Подпись: 33Вещи из Ноин-улы воспроизведены в путеводителе' (ис­полненном на очень низком полиграфическом уровне) в мел­ких фото, тона сепия, под №№ 1216—1272.[61]

    Вторично образцы коллекции из Ноин-улы были на вы­ставке в Лондоне в 1937 г., причем уже с ними могло ознако­миться большинство иностранных востоковедов во время зкспозиции находок на выставке в Государственном Эрмитаже к III Международному конгрессу по иранскому искусству и археологии 1935 г. в Ленинграде. На упомянутом конгрессе К. Тревер поставила вопрос о греко-бактрийском происхожде­нии одной группы тканей из шестого кургана[62] тема, про­долженная ею в монографии «Памятники греко-бактрийского искусства» (Л., 1940), Помимо М. Ростовцева ноинулинской теме посвятил ряд высказываний Иосиф Стржиговский (Вена),[63] в обоих случаях с позиций воинствующей мигра- ционистской точки зрения. Интересуется ноинулинскими веща­ми финская востоковедная наука,[64] развивающая законопола­гающую для них теорию миграций. Отмечают ноинулинские находки и в Америке, но крайне поверхностно, на что нам уже приходилось указывать.[65]

    Широко входят выдающиеся памятники Ноин-улы в свод­ные монографии по истории искусства и культуры Китая, на­
    пример Эштона и Грэя (Англия).[66] Интерпретируют ноинулин- ские находки в связи с раскопками в Корее японцы.[67] В отли­чие от буржуазной науки, советские исследователи, широко пользуясь сопоставлениями с памятниками Ноин-улы, ста­вят вопросы социально-экономической истории гуннов. Благо­даря раскопкам гуннских могильников Ильмовой пади (Бурят- Монгольская АССР; Соеновский), того же времени погребе­ний на Алтае и в Минусинском крае (Грязиов, Киселев), а также катакомб северных гуннов на Тяныпане (Кенкол, при­ток р. Талас и в долине Арла в Центральном Тяныпане; Бернштам) памятники Ноин-улы снова привлекают к себе внимание.[68] Ноинулинские коллекции, хранящиеся в Государ­ственном Эрмитаже, неоднократно фигурируют в обзорах кол­лекций Отдела Востока, где они находятся.[69] Столь же неодно­кратно интерпретировались они и искусствоведами.3 Продол­жалось технологическое исследование В. Кононовым тканей, в частности восстановление их первоначальной окраски, что так­же нашло свое отражение в печати.[70] Памятники Ноин-улы и порождаемые ими исторические выводы освещены и «Исто­рии
    СССР».[71]

    Интерпретация ноинулииских находок занимала, таким образом, внимание ученых всех основных востоковедных цент­ров, а сами вещи, прочно вошедшие в золотой фонд уникаль­ных памятников советской и зарубежной науки, хранятся ныне в Отделе истории культуры и искусства Востока Госу­дарственного Эрмитажа в Ленинграде.

    В отчете С. А. Теплоухова о раскопках Ноинулинского могильника сказано: «Могильники расположены на трех леси­стых полях, Гуджирте, Судзукте и Дзурумте, в горах Ноин- ула в 60 км к северу от Урги (в 10—15 км к востоку от до­роги Урга—-Кяхта). На могильных полях можно установить три типа искусственных образований: могилы-курганы, от­дельные небольшие холмики и небольшие впадины. Иногда холмики расположены в непосредственной близости от могил- курганов». [72] Из сообщения П. К. Козлова следует, что всего было отмечено 212 курганов, но их типы не указаны. [73]

    Один из курганов (№ 6), давший наибольшее количество находок, представляет собой насыпь, круглую в плане, слегка поднимающуюся (около 1 м) над поверхностью земли. С од­ной стороны кургана подходил узкий, постепенно поднимаю­щийся до его вершины земляной накат. Сам курган как бы вписан в прямоугольник из невысокого, окружающего весь комплекс (кургана и наката) вала.

    Раскопками установлено, что на глубине около 10 м от го­ризонта, после слоя крупных камней и черного вязкого грунта с остатками недогоревшего дерева находилось погребальное помещение, сделанное из бревен — плах лиственницы. Погре­бальное сооружение, в свою очередь, состояло из нескольких частей: внешней камеры, внутренней камеры и гроба. Раскоп­ками добыто большое количество тканей, части одежды, ме­таллические изделия, деревянные лакированные чашечки с надписями и датами и т. д. Основным и наиболее ценным ма­териалом являются ткани, которые свидетельствуют о связях гуннского общества с другими странами. Орнаментация ков­ров (сюжетами звериного стиля) отмечает дальнейшее раз­
    витие и продолжение предшествующих форм звериного стиля скифской эпохи. Здесь были найдены ткани китайского, запад­ного (бактрийского) и местного производства. Технологиче­ское изучение установило, что многие ткани сделаны из мест­ного материала и окрашены местными красителями. [74]

    Из исторических известий мы знаем, что много китайцев жило среди гуннов и производило необходимые последним предметы. Для гуннского времени, а особенно) для позднейших времен, известны далеко на севере китайские городища с ти­пичными китайскими предметами, изготовленными на месте (найдена, например, бракованная керамика, конечно, местного производства, а не привезенная из Китая). Как будет указано далее, многие китайцы крестьяне и ремесленники, зависи­мые и рабы—стремились перебежать к гуннам, где они полу­чали свободу и находились в положении равноправных чле­нов общества. Этим объясняются следы китайской техники в гуннских памятниках, сделанных в гуннских же ставках. С конца I в. до н. э. гунны находились в тесной связи с Ки­таем, являясь его подданными, почему в их изделиях китай­ская техника сочетается с ярко выраженным отображением местной техники производства (развитый звериный стиль в виде аппликаций на коврах и т. д.).

    Датируется курган не только общим обликом находок, но и более точно надписью на одной лакированной китайской ча­шечке: «Сентябрь 5-го года Цяньпин, изготовитель Вантань- цзин, живописец украшений Хо, (другой) изготовитель И, наб­людал Бяньу».[75]

    На дне чашечки была надпись «Шанлинь» название крупного дворца-парка около китайской столицы Чаньаня. Ин­тересно в этой связи сообщение китайской летописи, что

    в 1 г. до я. э. гуннский шаньюй Учжулю жоди, который, по выражению источников, еще не снискал доверия, народа, был принят «:в виноградном дворце в Шанлиныюань с приветствием, из особого уважения к шаньюю. Император пожаловал ему 370 одежд, 30 ООО кусков шелковых тканей; с затканным узо­ром, вышитых и простой и гладкой шелковой ткани; 30 ООО гиней шелковых охлопков...» [76]

    Возникает предположение, что ноинулинские курганы со­хранили именно эти приношения китайского двора, а похоро­ненный, возможно, и есть шаньюй Учжулю жоди.[77] Свидетель­ством посещения дворца-парка «Шанлиньюань» является ча­шечка с надписью «Шанлинь». Дата посещения Учжулю жоди этого дворца и дата выделки чашечки почти совпадают: 2 г. до н. э. и 1 г. н. э. Независимо от того, был ли похороненный Учжулю жоди и он ли получил чашечку с надписью «Шан- линь», бесспорно, что большая часть вещей, указанных в лето­писи, получена как подарок шаньюю за его предательство по отношению к собственному народу.

    Возникновение ноинулинских курганов относится примерно к самому началу I в. н. э. В то время китайское государство пыталось всеми средствами склонить на свою сторону гунн­
    ских шаньюев, в частности задариванием племенной верхуш­ки гуннского союза. Подарками служили главным образом предметы роскоши: шелковые ткани, вышивки по шелку, ки­тайские лакированные изделия и т. п. Орудий производства не дарили, чтобы не создавать базы для экономического уси-

    ления шаньюя; еще менее эти дары служили укреплению со­циально-экономического строя гуннского общества в целом.

    Не лишены интереса нравоучения китайца-перебежчика Чжунсинюе, говорившего гунне кому шаньюю: «Численность хуннов не может сравниться с населенностью одной китайской области: но они потому сильны, что имеют одеяние и пищу отличные и не зависят ъ этом от Китая. Ныне, шаньюй, ты изменяешь обычаи и любишь китайские вещи. .Если Китай употребит только ! своих вещей, то до единого хунна бу­дут на стороне дома Хань. Получив от Китая шелковые и бу­мажные ткани, дерите одежды из них, бегая по колючим ра­стениям, и тем показывайте, что такое одеяние прочностью не дойдет до шерстяного и кожаного одеяния. Получив от Китая съестное, не употребляйте его и тем показывайте, что вы сыр и молоко предпочитаете им».[78]

    Уже из этого следует, что характер даров йз Китая ставил гуннов в известную зависимость от него. Надо также отметить, что в более поздний период, в период тюрок VI—VIII вв., когда мы наблюдаем формирование раннефеодальных отноше­ний, тюркский каган Мочжо требует от Китая земледельче­ских орудий, зерна для посева и т. п. Эта дань совершенно отлична от той, которую платили гуннским шаньюям, так как получение земледельческих орудий и подобных предметов по­зволило создавать такие отрасли производства, которые в еще большей степени освобождали кочевое скотоводческое обще­ство от зависимости от осе д л о -з емледелъчоского Китая.

    Ограниченная предметами роскоши дань, получаемая от Китая, напротив, все более и более побуждала шаньюев к союзу с императорским двором, привлекала их на сторону последнего и тем самым углубляла социальный разрыв между вождями гуннов и племенным союзом в целом. Богатый ин­вентарь китайского происхождения из ноинулинских курганов свидетельствует, таким образом, не столько об экономическом подъеме гуннов, сколько о политическом упадке. Находки в Ноин-уле свидетельствуют о стремлении Китая получить себе союзника в лице шаньюев, об отрыве этих вождей от основной массы кочевников, ибо сил, обеспечивающих связь и подчине­ние гуннских племен своим вождям, еще не существовало.

    Часть находок из ноинулинских курганов дает материал для характеристики идеологических представлений гуннов. В кургане № б, из которого происходит большинство вещей, около гроба найдены две металлических бляхи с изображе­нием быка, стоящего между двумя соснами. Как еще отметил А. Альфольди, этот сюжет запечатлен в предании об Огуз-ка- гане, мифическом предке уйгуров.[79] Сосны обозначают мать и отца Огуз-кагана, родившегося среди гор. Огуз-каган родился в виде быка. Представление о связях предков с растениями и животными обычно является тотемическим пережитком. Уйгурская легенда является самой древней из известных тюркских и монгольских записанных преданий.

    В изображениях, найденных в ноинулинских курганах, содержание то же, что и в тюркских легендах, записанных в Юаныпи, сочинении Джувейни и других авторов, то же пред­ставление о происхождении умершего. Повидимому, род гунн­ских шаньюев связывал свое происхождение с теми же тоте­мами, воспоминание о которых сохранилось почти у всех коче­вых, главным образом тюркских, народов и среди них уйгур­
    ских. Здесь легенда «изображена» на металлическом барелье­фе, напоминающем о древнем, знатном происхождении похо­роненного. Бляхи, на которых изображены эмблемы охоты — лес и скотоводства бык, свидетельствуют о том, что охота и скотоводство были основами хозяйства гуннов.[80] Найденная в


    Рис. 8. Бронзовые палицы из ноинулинских курганов. Гос. Эрмитаж.

    шаньюйском кургане бляха указывает, что здесь был похоро­нен крупный представитель гуннского общества. Отсутствие подобных предметов в других могилах может служить дока­зательством того, что только господствующий род связывал свое происхождение с этим тотемом.

    Большое значение имела и война, однако находки вещей, ■связанных с вооружением гуннов, весьма редки. Посему по­зволю особо остановиться на одной любопытной находке в курганах Ноин-улы.

    При описании гуннов и их законов в «Исторических запи­сках» Сымацяня имеется одно место, перевод которого предста­вляет определенную трудность. Текст этот повторен и в «Исто­рии старших Хань» (Цяньханыиу). Выглядит он следующим
    образом 
    —Щ фаба чуан ш чжэсы/ IIo поводу этого места один из переводчиков Цяньханыну, Э. Паркер, писал, что это «трудная фраза»,[81] и переводил ее сле­дующим образом: Законы их: смерть тем, кто вытягивает меч против человека,[82] т. е. имеется в виду, вероятно, беспричин­ное убийство.

    Аналогично Э. Паркеру переводил тот же текст и Де Гро­от: «Что касается законов9то было присуждено, кто меч против кого-нибудь достанет»[83] и далее указывается наказание — смерть. Указанную фразу И. Бичурин переводил следующим образомг^Зшсо/ш их: извлекшему острое оружие и фут—■ смерть».[84] К слову «фут» он сделал соответствующее примеча­ние: «Футом называется военное железное орудие, имеющее вид палки, длиною около 1,5 фута и короче».[85]

    Надо сказать, что перевод И. Бичурина оказался наиболее правильным, ибо подтверждается археологическими данными. В комментариях к Шицзи. комментатор Иньи, объясняя тер­мин чуан и опуская чи, говорит:

    '[}* !J Ц ffi -— резать или ранить его лицо.[86]

    По'видимому, на основании этого комментария, в котором отсутствует объяснение иероглифа чи, Паркер и Де Гроот во­все опускали перевод иероглифа чи. На чем основывал свой перевод И. Бичурин нам неизвестно, ибо никаких указаний У него на сей счет нет ни в печатных, ни в рукописных работах. В Тунцзяньганму, который переводил И. Бичурин и откуда, возможно, он мог взять объяснение к термину чи, нами также, несмотря на тщательный просмотр, ничего обнаружить не удалось.                                              ч.

    При раскопках Ноин-улы в курганах обнаружены металли­ческие «песты»'. Они встретились в курганах №№ 12 и 25 группы Судзукту.[87]


    «Песты» представляют собой литую из меди палку с утол­щениями по краям. Длина колеблется между 30—36 см, диа­метр —■ от 2.5 до 2.8 см, диаметр утолщений 3.3—3.6 см. В нут ри «пестов» проходит железный стержень, четырехугольный в сечении. Сечение сторон до 0.5 см, разных «пестах» неоди­наково. Поверхность «пестов» сравнительно гладкая. Утол­щения начинаются незаметно, на пятом сантиметре от края, резко увеличиваясь на третьем. Наличие продольного стержня показывает, что «пест» рассчитан на использование в виде палицы (для удара) и собственно пестом не являлся.

    На этих массивных «пестах» отсутствуют какие-либо укра­шения, которые позволили бы предполагать, что они имеют какое-либо ритуальное значение. Характерно совпадение раз­мера «пестов» с длиной китайского фута. Современный китай­ский фут равен примерно 35 см. Известно, что чи в конце- Хань был равен 29]см.[88] Можно со всей определенностью утверждать, что в данном тексте имелось в> виду именно гунн­ское оружие, название которого китайцам не было известно, и они его обозначали своим термином чи. Название это не случайное, так как оно определяет единственную характерную черту оружия размер. К месту упомянуть, что в китайско- русском словаре арх. Палладия и П. С. Попова среди бино­мов имеется следующий бином: чи ба—род флейты или клар­нета, название, данное по длинеа бином жэнъ чи перево­дится как нож и фут.[89]

    Мы привели текст, как он выглядит в Шицзи. Характерно, что все переводчики имеют в виду не иероглиф чуан со значением ранить, а иероглиф жэнъ со значением острое лезвие, MQ4 и т. п. Хотя наличие меча у гуннов и не зареги­стрировано раскопками Ноин-улы, но подтверждается наход­ками в других могильниках того времени. Другие издания Шицзи также имеют в этом тексте иероглиф жэнъ, равно как и Цяньханьшу.

    На основании изложенного мы считаем возможным пере­водить этот текст следующим образом: Их законы: тех, кото­рые выхватывают ез причины) меч энъ) и палицу {чи),умерщвлять. Вообще же это выражениесвоеобраз­ный вариант известного изречения «взявший меч от меча и погибнет».

    Воспринимать жэнь чи как бином для обозначения малого мечафутового мечанельзя, так как этому противоречит конструкция. Не может, повидимому, этот бином быть синони-
    mom кинжала, так как для последнего имеется комбинация чи-те. Остается, следовательно, одна возможность переводить иероглифы оюэнъ и чи раздельно, через союз и, читая их ,как обозначения двух типов оружия — меча и па­лицы.

    Ноинулинские «песты» неизвестного назначения следует, швидимому, называть палицами, имеющими в китайских текстах, посвященных гуннам, название чи.

    О хозяйстве гуннов по ноинулинским курганам судить трудно, так как в могилах были, главным образом, вещи, от­мечающие положение гуннского вождя как полководца. Для указанной цели следует обратиться к иным могильникам, в ко­торых был найден материал, дающий возможность говорить о главных видах производства у гуннов—охоте скотовод­стве. Исторические и географические особенности отдельных районов способствовали развитию тех или иных отраслей про­изводства. Поэтому следует рассматривать археологический материал по районам. Наиболее северным из них является Минусинская котловина, район динлинов, находившихся под властью гуннов. Основной тип могильника представлен здесь погребениями Оглахты.

    Оглахтинский могильник[90] расположен на левом берегу Енисея в 60 км ниже г. Минусинска. Раскопан он был в 1902— 1903 гг. А. В. Адриановым. Погребальные камеры на поверх­ности почти ничем не были отмечены и обнаружены случайно, благодаря провалу потолка одного из погребений. Могилы были устроены в виде ямы глубиною в 1 м, стенки которой от­делены деревянным срубом (лиственница и сосна). Длина их 1.70—2.40, ширина 1.00—1.65, глубина 0.60—1.60 м. Сверху они прикрывались бревенчатым накатом. Вокруг могила была обложена слоем бересты в 0.18 м толщиною. В камерах часты погребения двух костяков в вытянутом положении. Голова по­койника обычно несколько приподнята положенным под нее куском дерева. Черепа почти все трепанированы для изъятия мозга, а трупы мумифицированы настолько хорошо, что, на­пример, у одного костяка полностью сохранилась ступня. На многих костяках сохранились остатки мышечной ткани. По­
    верх лица наложены гипсовые маски, большей частью (раскра­шенные. Около покойников находилась керамика самой раз­нообразной формы, среди которой следует отметить характер­ную кочевническую круглодонную посуду, удобную для подвязывания к седлу и для полевого очага, и плоскодонные чашки (часть из них имеет ручки). В довольно значительном количестве представлена деревянная посуда, форма которой совпадала с формами глиняной керамики. Интересны на!Ходки тканей, близко напоминающие по технике изготовления и, орнаментации ткани из ноинулинских курганов (перемежаю­щиеся в шахматном порядке ромбы разной окраски). Кроме указанных предметов, в могилах находились остатки китай­ского лака, куклы, напоминающие человека; [91] из остатков пи­щи встречалиськости быка, лошади и овцы; из культур­ных растений просо. Подобные Оглахтинскому могильнику погребения раскопаны: А. В. Адриановым в 1898—1899 гг. па левому берегу р. Абакана у Абаканской «инородческой упра­вы»; С. А. Теплоуховым в 1924 г. в долине р. Таштык у с. Батеней; Г. Г1. Сосновским в 1929 г?, у д. Чесной на р. Енисее исследовано ямное погребение, аналогичное раскопанному А. В. Адриановым у Думной горы близ с. Лутонского. С. В. Киселевым т.акжз исследованы подобные могилы]. Весь этот комплекс связывается не только с Оглахтинским могильником, но по характеру инвентаря, структуре погребения и т. д. на­ходит себе аналогии с Ноин-улой в Монголии, с Суджинским кладбищем в Забайкалье, с Катандииским на Алтае. Послед­ний могильник, а также Ноин-ула сближаются с некоторыми погребениями Средней Азии,, в частности Семиречья (вер­ховья долины р. Талас, Киргизия), раскопанными в 1898 г. Гейкелем[92] и нами в 1938—39 гг.[93] Однако по поводу датировки таштыкского типа мошл и их этнической принадлежности можно высказать особое мнение.

    В Оглахтинском могильнике найдены частично мумифи­цированные трупы мужчин и женщин с хорошо сохранивши­мися на них косами. Подобного типа косы обнаружены и

    С.  В. Киселевым при его раскопках Уйбатских чаятасов.[94] Этот весьма яркий и своеобразный прием ношения волос
    появляется на территории Центральной Азии лишь в опреде­ленное время и связан с одним только народом, а именно сяньбийцами.

    Из китайских источников известно, что племена сяньби тунгусо-маньчжурской группы, хотя П. Пелльо выдвинул еще ничем не аргументированную теорию, что сяньби тюркские племена.[95] С племенами сяньби, лишь в конце I в. появивши­мися на исторической арене, связано ношение кос у кочевни­ков Центральной Азии. По китайским источникам известно, что племена тоба явились «поколением сяньбийских коеопле- тов» (Сотой).[96] В 87—91 г. сяньби разбивают гуннов в Мон­голии и становятся полновластными хозяевами на территории Центральной Азии. Особого расцвета могущество сяньби до­стигает при их предводителе Танынихуай, ставшем вождем во время правления китайского императора младшей Хань- ской династии Сюаньди (147—-167). В период времени от 147 до 156 г. н. э. Танынихуай производит набеги на севере, где сяньби сталкиваются с динлинами. В том же 156 г. сяньби совершают и набег на Китай в области Юнчжун.

    Родственные сяньби племена тоба и их правитель Тобагуи в 386 г. завоевывают Китай и создают новую династию Тоба. Когда Тобагуй в том же году вступил на китайский престол, он приказал «в столице и за ее пределами связывать волосы на голове и носить шляпы».[97] С этого времени распростра­няется коса и в Китае.

    Со времени господства сяньби и вслед за ними племен тоба возникает в Центральной Азии обычай ношения косы. По при­веденным справкам очевидно, что проникновение этого обычая на север может быть датировано временем не раньше сере­дины II в. н. э., когда сяньбийцы столкнулись с племенами динлин —• аборигенами Минусинского края.

    На наши выводы может быть выставлено возражение, что в более раннем могильнике, например в Ноин-уле, датируе­мом началом I в. н. э.,[98] обнаружены в большом количестве косы.[99] Однако в условиях Ноин-улы срезанные с голов косы или имитации кос из конского волоса являлись своеобраз­ным приношением со стороны подчиненных племен в могилу


    их владыки —■ гуннского шаньюя. Как известно, в это время сяньби находились в подчинении у гуннов и, несомненно, им могли принадлежать косы, которые были положены в могилу шаньюя Учжулю жоди.

    В условиях Оглахтинского могильника похо­роненные с косами не являются представителями подчиненных племен, как в Ноин-уле. Это доста­точно экономически богатое племя, что убеди­тельно показывает инвентарь погребений. Вме­сте с тем, Оглахтинский могильник отличается от позднейших Уйбатских чаатасов, имеющих больше связей с местной культурной традицией, чем Оглахты.1 Оглахтинский могильник в среде минусинских памятников явление новое, в ряде моментов как бы нарушающее закономерное раз­витие культуры племен минусинской котловины.

    К таким новым явлениям, не свойственным ми­нусинским памятникам, мы относим структуру погребения без курганской насыпи, косы, способ погребения на деревянном помосте, значитель­ный удельный вес китайской культуры, преобла­дание бытового инвентаря из дерева. Все эти факты дают возможность утверждать, что Оглах­тинский могильник является памятником про­никновения сяньбийцев на север во II в. н. э. и, вероятно, синхронен ранним чаатасам. Уйбатские чаатасы, видимо, результат скрещения местных племен с сяньбийскими, после чего произошло окончательное выделение из динлинского слоя кыргызских племен.

    Па основании изучения материалов могил типа оглахтинского комплекса можно для Мину­синской котловины (для группы так называемых таштыкских погребений) установить следующее:

    1)     Могилы, судя по тканям, идентичным тканям Ноин-улы, датируемым первыми веками н. э., относятся к периоду владычества в данном районе гуннов, и возможно, сяньбийцев, для которых Минусинская котловина, в древности на­зывавшаяся страною гяньгунь (кыргыз), с насе­лением динлинского происхождения, была их
    северной границей. Скрещение племен Центральной Азии с динлинами дало первое кыргызское этническое объединение.[100]

    2)     Племена страны гяньгунь являлись северной частью, гуннского союза и занимались земледелием и пастушеским скотоводством, являвшимся, по всей вероятности, главной фор­мой производства. Через посредство гуннов динлины вела торговлю с Китаем, откуда они получали ткани, зеркала и т.п. в обмен! .на продукты охоты, скотоводства и рыболовства. Дин­лины имели довольно развитые производства: керамическое» металлическое и другие.

    Для характеристики территории расселения гуннских пле­мен следует отметить также могильник того времени, раско­панный в 1896—1897 гг. Ю. Талько-Гринцевичем в районе Ильмовой пади в Забайкалье.[101] Этот комплекс находился в районе обитания северной части гуннских племен. Занимает он пространство 3X0-5 км и состоит из 5 групп погребений, общее число которых достигает 212;. По внешнему виду они делятся на две неравные части. Только 4 относятся к крупным,, остальные малые. По внешнему валу большой могилы к насыпи идет вымощенный камнями накат. Начатый исследова­нием большой курган не раскопан до конца1. Малые могилы представляют собой квадратную- в плане каменную площадку с треугольниками, расположенными по углам квадрата, и с не­большим выложенным камнями накатом с южной стороны. Большинство курганов квадратной в плане формы. Обычно они выстроены из поставленных вертикально по сторонам ка­менных плит, перекрытых сверху также плитами, в свою оче­редь заваленными большими камнями и землей. В могиле всегда находился срубленный из бревен гроб с досчатым лист- веничным дном, обычно прикрытый бревенчатым накатом. При­мерные размеры гроба: длина 2—2.1 м при ширине 50—80 см. Способ крепления углов такой же, как и в ноинулинских со­оружениях: короткие поперечные стенки клином входят в концы продольных. Сруб ориентирован с юга на север. Гроб обкладывался плитами, иногда кусками красной и желтой глины.

    Из находок в раскопанных курганах следует отметить в первую очередь кости животных, которые из 20 могил распре­деляются следующим образом: костей быка 19, барана 13, ко­зы 8, собаки 3 и оленя 2. Порода быка помесь домашнего с яком. Таким образом, як, изображение которого мы видели на ноинулинских бляхах, несомненно имел значение в разви­тии скотоводства. Из остатков диких животных найдены кос­ти кулана и оленя и только в одной могиле птицы.

    Находки остатков домашнего скота и диких животных сви­детельствуют о развитии скотоводства пастушеского типа, сое­диненного с охотой. О существовании земледелия нет никаких данных. Обращает на себя внимание отсутствие лошади и большое количество костей крупного и мелкого рогатого скота. Однако по описанным находкам нельзя судить о составе ста­да, так как здесь мы имеем дело с могильным инвентарем, т. е. с искаженным отображением действительности. Лошадь безусловно была известна гуннам, что доказывает, в частности, нахождение в могиле остатков сбруи и удил. Удила найдены также и- в> ноинулинских курганах.

    В большинстве погребений найдено по одному покойнику, в редких случаях встречаются два трупа, причем второй обычно детского или юношеского возраста. В той части, где помещался покойник, клались вещи; кости домашнего скота находились за перегородкой (гроб обычно разделялся на не­сколько частей). В обряде погребения несомненную роль играл огонь, так как в могилах находились уголь, обгоревшие со­суды и т. п.

    Вещи по своему характеру можно разбить на две группы: местного и иноземного (китайского) происхождения. В боль­шом количестве встречается железо: рукояти и клинки мечей, остатки конской упряжи и т. д. Характерны для «иноземных» в!ещей обломки украшений и зеркала из белого сплава (сурь­ма?) с изображенными на них китайскими иероглифами, а также остатки тканей.

    В могилах очень часты костяные изделия: «ножи», остатки черенков, трубки, обкладки луков, отделка седел и т. д.

    Сосуды встречались обычно черного, красного и серого цве­та. По качеству выделки черные сосуды гораздо1 грубее красных и серых. Орнаментация бедная, техника изготовления крайне разнообразна. По форм1е это [различной величины и объема горшки с широко открытым горлышком, с характерной закраи­ной в виде валика; устье горшка слегка расширяется вверху. Ссуды в основном баночной формы. Реже встречаются сосу­ды с узким горлышком, с валиком на закраине и расши­ряющимся туловом, в виде амфор.

    Сосуды первого типа украшены сходящимися книзу кан­нелюрами, наподобие ноинулинских. Второй тип сосудов пред­назначен, главным образом, для хранения готовой пищи или продуктов, тогда как первый для ее приготовления. Непо­
    нятно назначение одного из сосудов в виде двух цилиндров, вставленных друг в друга, т. е. сосуд с двумя стенками и об­щим дном. Керамика была найдена, главным образом, в жен­ских могилах.

    Неудобный для перекочевок тип керамики, нахождение ее, главным образом, <в женских могилах, 'преобладание остатков рогатого скота, все это свидетельствует об оседлости, о г:астушеско-скотоводческом характере хозяйства. По всей ве­роятности, имела место известная степень классового расслое­ния, сказавшаяся в наличии в составе могильника, наряду с малыми, больших курганов. Однако социальное расслоение отражено в инвентаре названного могильника намного меньше, чем в ноинулинском.

    К описываемой группе гуннских памятников относится Дэрестуйский могильник, раскопанный Ю. Талько-Гринцеви- чем,1 и исследованное Г. П. Сосновским Нижне-Иволгинское городище гуннского времени.

    Дэрестуйский могильник раскопан в 1900—1901 гг. на ле­вом берегу р. Джиды. В нем вскрыто 26 могил. По типу за­хоронения погребения сходны с могилами Ильмовой пади: также имели перекрытия из каменных плит и деревянные гро- бы-срубы. Ориентированы костяки головой на север. В моги­лах обнаружены кости животныхлошади, быка?! барана, до­машнего и горного. Из инвентаря обращают на себя внимание пряжки ордосского типа со сценой дерущихся лошадей, пряж­ка с изображением борьбы мифического животного тарандра с. орлом. Орел вонзил когти в козла. Там же найдены ажурные бляхи с изображением головы быка, накладка из листового золота с изображением аргали, пряжки крестооб­разных и ложкообразных форм (фибулы) и др.

    Большое место в инвентаре занимают бусы из малахита, яшмы, имитации раковины каури и настоящие раковины кау­ри и многое другое. Керамика не имела особых черт, отличных от керамики гуннского времени^. С мужскими костями найдены железные удила и костяные псалии. Из вооружения отметим совместное существование бронзовых наконечников стрел и железных четырехгранных. Особо должен быть отмечен китай­ский шелк, китайская монета типа У-шу (118 г. до н. э.— 618 д. н. э.), а также наличие кос у покойников. Весь комп-


    деке находок позволяет датировать Дэрестуйский могильник гуннским временем, но с нашей точки зрения скорей первы­ми веками новой эры, чем II—I вв. до н. э. К этому склоняют такие факты, как тип железной стрелы, косы у покойников, в известной степени и находка монеты, которая, видимо, исклю­чает дату II в. до н. э. Ордосского типа вещи и китайский шелк не противоречат дате I—II вв. н. э.

    Большое значение имеет раскопанное Г. Сосновским един­ственное пока исследованное городище гуннского времени ижне-Иволгинское. Находки в открытых здесь землянках показали, что их обитатели занимались скотоводством (бык, лошадь, баран), охотой (косуля, заяц, птица), земледелием (просо) и рыболовством.

    Здесь же изготовлялась керамика, характерной чертой ко­торой являются, -как и в Ноин-уле, четырехугольные отпечат­ки клейм на дне сосудов. Тесто керамики, как и в ноинулин­ских сосудах, серое. Украшены сосуды орнаментом в виде во­лют и накладными валиками. 'Следует отметить находку об­ломка бронзовых котлов гуннского времени, а также желез­ного шлака.[102]

    Гуннские памятники Забайкалья, все более и более вводи­мые в научный оборот советскими учеными, несомненно, за­ставят впоследствии пересмотреть наше представление о сло­жении форм хозяйства и культуры гуннского племенного сою­за. Уже сейчас совершенно ясно огромное влияние южноси­бирских племен на формирование культуры гуннов, а забай­кальская часть была едва ли не основной этнической массой и экономическим тылом гуннов Монголии. Если «династия» первых шаньюев была связана с предками уйгурских племен (см. прил. III. К происхождению Огуз-кагана, стр. 223), то «независимая» экономика гуннов опирались прежде всего на забайкальские, селеншнские племена, вошедшие в состав пле­менного союза. Об этом говорит вышеприведенный археоло­гический материал по гуннам Забайкалья, представляющий большее хозяйственное многообразие, чем соответствующие данные, относящиеся к другим частям восточной ветви гуннов.

    Гуннский период на Алтае документируется небольшим количеством находок, сделанных главным образом В. В. Рад-
    ловым во время раскопок в 1865 г. в урочище Катанда, по правому берегу р. Катунь (в ее верховьях).[103]

    К уннскому периоду или, во всяком случае, к дотюрк- ско'му надо отнес/ти раскопанные В. В. Радловым большой и малые курганы (кроме первого малого кургана) Катандин- ского II кладбища, Андогайские курганы и курганы Чуйской степи по р. Табажек, где следует отметить несомненные при­знаки земледелия плужного типа —• в виде находок лемехов (Табажек и Катандинское II кладбище).[104]

    Самые интересные находки из большого кургана Катан- динского II кладбища представлены большим набором разных деревянных лошадок и деревянных же пряжек с изображения­ми животных и сцен борьбы зверей (львы и лось, фантасти­ческие животные и т. д.) .[105] В ряде случаев на головках ло­шадок имеются отверстия, куда (вставлялись, вероятно, оленьи рога, подобно тому, как в Пазырыкоком кургане были найде­ны лошадиные маски, имитирующие голову оленя.[106] Подобная имитация была следствием переживания представлений, свя­занных со сменою оленя лошадью как средством передвиже­ния.[107]

    Влияние гуннов в культуре Южной Сибири, первой испы­тавшей на себе их проникновение, не исчерпывается выше­приведенным материалом. Традиции гуннских влияний С. Ки­селев видит не только в культуре типа таштык, но и в ранних чаатасах Минусинского края.[108] М. Грязнов неоднократно ука­зывал на роль гуннов в формировании культуры ранних кочев­ников шибинского этапа на Алтае.[109] Однако исчерпывающее изложение всех этих явлений в данной работе невозможно. Отметим только, что культура Южной Сибири II в. до н. э. П—III вв. н. э. отражает большую роль гуннов. Она показы­вает, что гунны явились связующим звеном между племена­ми Южной Сибири и Китаем. Несомненно это большая исто­рическая роль гуннов в деле военно-политического развития племен Южной Сибири. Эту же роль немного позднее они вы-
    оолняют в отношении племен Средней Азии, что будет отмече­но несколько далее.

    Приведенный археологический материал и общая характе­ристика гуннского общества, данная китайскими летописцами, позволяют сделать следующие основные выводы.

    В экономической области гуннское общество при пре­обладании скотоводческого хозяйства, являвшегося глав­ным видом производства, знало охоту как подсобное занятие.*

    В различных географических условиях, особенно у север­ных гуннов и в подвластных им областях, имело место земле­делие. Последнее развивалось постольку, поскольку шло клас­совое расслоение, в результате которого создавался определен­ный слой общества, лишенный возможности кочевать (вслед­ствие малой обеспеченности скотом) и развивающий у себя земледелие, с изменением в то же время состава стада (уве­личение количества молочного рогатого скота).

    Развитие и интенсификация производства дали возмож­ность широкого использования рабов. Экспроприация личности была известна гуннскому обществу. Поступавшие в неволю рабы эксплоатировалиеь шаньюйским родом. Военнопленные, главным образом китайцы, являлись ремесленниками, а часть пленных была использована в земледелии. Как увидим далее, в гуннском племенном союзе военнопленные китайцы пользо­вались относительной свободой, и следует, скорее всего, заклю­чить, что система рабства была патриархальной, первобытной. «Первобытность» рабства выражалась в относительной лич­ной свободе раба. Социальный строй гуннского общества при­влекал подневольное население Китая, зачастую перебегавшее к гуннам. Следы техники китайского происхождения отмеча­лись выше. Известны также на территории гуннов и городи­ща. Последние, вероятно, китайского происхождения. Однако количественный рост рабства внутри гуннского союза не мог не способствовать процессу противопоставления шаньюйского рода массе гуннских племен. Система государственного управ­ления во время одного из самых выдающихся шаньюев, Модэ, его реформа (см. далее), назначение членов его рода пра­вителями отдельных частей гуннских племен показывают, что при сохранении выборности в родах в шаньюйском роде закреплялась наследственная передача должностей, против которой неоднократно выступали представители низов гуннских племен.[110] Отмирание выборности и замена ее наследственной


    передачей должностей отмечается Ф. Энгельсом для периода варварства. Ф. Энгельс считает, что подобной замене у древ­них германцев способствовало не только увеличение террито­рии племенного союза, при котором вообще становилось не­возможным проведение выборов, но, главным образом и в пер­вую очередь, узурпация богатой частью родовой знати ор­ганов родового строя. Укрепления своего господства гуннская знать достигла двумя способами: развитием рабского труда у себя в хозяйстве и превращением своего рода и племени в дружины, окружающие шаньюя, в состав которых, очевидно, входили и вольноотпущенные рабы.

    Несмотря на значительную степень классового расслоения гуннские племена еще до первых веков христианской эры сохраняют в значительной мере первобытно-общинные формы производства. Гунны искусственно сохраняют родовой строй. На его основе построено деление всех гуннских племен, орга­низация войск. По всей вероятности, у гуннов произошла смена классификаторской системы родства описательной ха­рактерное явление при возникновении патриархально-семей­ных отношений. Свидетельством родового строя является отмеченный летописями левират, т. е. брак на мачехе и женах братьев, будучи пережитком группового брака, в данном слу­чае имеет экономический смысл, так как ведет к сохранению приданого жены и потомства в пределах данного рода после смерти мужа.

    В соответствии с системой социальных отношений находятся и идеологические надстройки. В китайских летописях можно усмотреть отмечавшиеся уже указания на шаманство. Аними­стические представления и пережитки тотемизма запечатлены погребальным ритуалом гуннских могильников. Свидетель­ством тотемистических представлений являются и анализиро­ванные бляхи из ноинулинских курганов. Подчеркиваю, что это только переживания древнего тотемизма, находящие свое отражение, в частности, в зверином стиле. С точки зрения отра­жения социально-экономических условий можно рассматривать и памятники искусства из гуннских могильников, в числе кото­рых имеются и местные изделия и вещи иноземного проис­хождения. Западные грекобактрийские ткани являются здесь, элементом заносным, полученным в результате либо торговли,. либо просто грабежа.[111] Такого же происхождения и китайские
    вещи, часть которых получена в порядке дани или личных подарков китайских императоров.

    На основании дошедших до нас гуннских слоев, сохранен­ных китайскими источниками, ряд ученых пытался сблизить гуннский язык с современными-—тюркскими, монгольскими, тун­гусскими и др. Такие аналогии проводили, например, Ф. Хирт,[112] К. Ширатори,[113] В. Панов [114] и др. На основании произведенного ими анализа лингвистических данных можно утверждать, что единого гуннского языка не существовало. Гунны говорили на различных языках и диалектах, из которых позднее развились тюркские и, быть может, монгольские языки.[115] Отсутствие еди­ного государственного языка также заставляет предполагать", что у гуннов не было еще государства. В период владычества гуннского племенного союза складывались тюркские, возможно, и монгольские племена.[116]

    Формирование же тюркского народа надо отнести к более позднему периодук VI—VII вв. н. э.

    Совершенно ясно, что как в культуре, так и в языке гун­нов происходили значительные изменения. Общность же древнетюркских и древнемонгольских элементов широко из­вестна.

    Обогащение тюркской лексики, очевидно, происходило на почве связи[117] с племенами Средней Азии.

    Что это значит? Это значит, что когда развитие завоева­тельных походов гуннов приблизило' их к границам Средней Азии, к тем областям, где обитали тюркошычные племена (например, Семиречье, Тяныпань, правобережье Сыр-Дарьи), издавна связанные с земледелием, с восточноиранскими пле­менами, то они заимствовали и включили в свой словарный фонд дополнительную лексику, неведомую им, когда они господствовали в степях Центральной Азии или на равнинах Южной Сибири.

    Вое эти процессы скрещивания и обогащения тюркских языков происходили давно и лишь усиливались в период владычества гуннов. «Скрещивание языков говорят И. В. Сталинесть длительный процесс, продолжающийся сотни лет».1

    Учитывая, что в последующий период на территории- рас­пространения и движения гуннов в основном сформировались народы тюркской языковой системы, можно с большей долей вероятности предполагать, что именно тюркская речь преоб­ладала у гуннов и в гуннском племенном союзе лишь полу­чила толчок к своему дальнейшему развитию. Напомню, что И. В. Сталин указывал, что основные черты языка склады­ваются «еще в глубокой древности, до эпохи рабства».[118] Следовательно, есть все основания полагать, что и тюркские языки складываются по меньшей мере с середины 1-го тысячелетия до н. э., т. е. в «скифский период».




    [1] И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания. Госполитиздат, 1950, стр. 31.

    [2] Из наиболее последних монографий см.: McGovern. The Early Empires of Central Asia. A W. M. Study of the Scythians and the Huns and the part they played in World History with special reference to the Chinese Sources. The University of North Carolina Press, 1939. См. рецензию на указанную книгу: А. Н. Б е р н ш т а м, ВДИ, вып. 4, 1940; ср. также главы, связанные с историей гуннов. См. также: Е. A. Thompson. A Hifetory •of Attila and the Huns. Oxford, 1948.Список принятых сокращений см. на стр. 240—241.

    [3] См. сл. наши работы: Изображения быка в находках из Ноин- улинских курганов. ПИДО, № 5—6, 1935.—Наследственность и выбор- тость у древних народов Центральной Азии. ПИДО, № 7—8, 1935.— К вопросу о социальном строе восточных гуннов. ПИДО, 9—10, 1935.Гуннский могильник Ноин-ула и его историко-археологическое значение. Изв. ООН, № 4, 1937. Из истории гуннов I в. до н. э. Ху- ханье и Чжичжи шаньюи. CB, I, 1940. — Кенкольский могильник. Гос. .Эрмитаж, 1940. См. также ряд замечаний в других работах, ссылки на (которые читатель найдет далее.

    [4] Deguinges. Histoire des Huns, des lures, des Mongols et des autres Tartares occidentaux, 4 тома (5 книг), Paris, 1756—1758; нем. пер.: I. G. Dăhert, Greiswald, 1768. Еще раньше Дегинь издал работу: Memoire sur l’origine des Huns et des Turcs. Paris, 1748. О Дегине как ученом см. в энциклопедическом словаре «Biographie universelle ancienne et moderne», XVIII, i857, стр. 126 и сл. За свои работы Дегинь получил от королевского правительства пенсию, которая была оставлена за ним- и после Великой французской революции; см.: Biographie..., стр. 126, 127.

    О   работе Дегиня см.: К. А. Иностранцев. Хунну и Гунны. ЛИЖВЯ1 ГТС, 1926, стр. 6 сл.

    [5] См.: К. А. И н о с т р а н ц е в, ук. соч.

    [6]  См. А. Н. Бернштам. Социально-экономический строй орхоно- енисейских тюрок VI—VIII вв. осточно-тюркский каганат и кыргызы). JL, 1946, стр. 4 сл.

    [7]  И. Сталин, Марксизм и вопросы языкознания. Госполитиздат, 1950, стр. 12.

    [8]  Там же, стр. 13.

    [9]  С. П. Толстов. Военная демократия и проблема «генетической революции». ПИДО, № 7—8, 1935; ср. доклад: С. П. Толстов. Генезис феодализма в кочевых скотоводческих обществах. ИГАИМК, № 103, 1934.

    [10]     Тезисы доклада, ЛГУ, 1949.

    [11]          К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. I. стр. 139—140.

    [12] Там же, стр. 144.

    [13] Л. В. Симоновская. Вопросы периодизации древней истории/ Китая. ВДИ, вып. 1, 1950.

    [14]    С. П. Толстов. Основные вопросы древней истории Средней Азии. ВДИ, вып. 1, 1938, стр. 187.

    [15]    А. Н. Бернштам. Из истории гуннов I в. до н. э.,, CB, I, 1940. стр. 76—77.

    [16] С. В. Киселев. Древняя история Южной Сибири. М., 1949. См. рецензии Арциховсиого и Федорова; Вопросы истории, VII, 1949. См. также: А. Монгайт, Вести. Акад. Наук, X, 1949. А. Бернштам, ВЛУ, IV, 1950. Ср. второе издание, М., 1951.

    [17] С. В. Киселев, ук. соч., стр. 177.

    [18] В общем труды советских исследователей достаточно широко из­вестны за границей (см. например: Y. Werner. Ein hunnischer Lager der Han-Zeit in Transbaikalien, Sinica, 1939, стр. 193—196, многочислен­ные рефераты X. Фильда в «Antiquities», «American Journal of Archeology* и т. д.) и несмотря на это они довольно часто замалчиваются.

    [19] Из истории гуннов I в. до н. э. Хуханье и Чжичжи шаньюи. СВ, J, 1940.

    [20] Belleten Tiirk Tarih Korumu, VII, вып. 28, Ankara, 1943, стр. 379.

    [21] Е. А. Т h о m р s о п. A History of Attila and the Huns. Oxford, 1948. Несмотря на цитирование трудов JI. Моргана и Ф. Энгельса, автор все же скатывается на идеалистические позиции.

    [22] Е. Thompson, ук. соч. Otto Menchen Н е 1 f е n. Huns and Hsiung-nu. Byzantion, XVII (1944—1945), Baltimore, 1945, стр. 222—243_

    [23] Этот вопрос затронут в упоминавшейся уже работе: А. Н. Берн­штам. Из истории гуннов I в. до н. э.

    [24] См. его: The Ancient History of China, New-York, 1908, стр. 13; такого же мнения и Де Гроот (J. J. М. De Groot). Ср.: О. F г a n к е. Beitrăge aus Chinesishen Quellen zur Kenntnis der Turkv51ker und Skythen Zentralasiens. Berlin, 1904, стр. 4 сл. Вопрос о связях гуннов со скифами, а последних через гуннов с тюрками затрагивал еще X. 8ам- бери: Н. V а га b е г у. Das Turkenvolk. Leipzig, 1885.

    [25]    Все эти материалы подытожены Г. П. Сосновским и нами в: ИС, ч. 3—4.

    [26] См. отчеты Ж. Андерсона (Andersson), указатель которых помещен в ВМЕА, I, стр. 105 сл.—Т. Arne. Painted Stone Age Pottery from the Province of Honan. PS, I, вып. 2, Peking, 1925. — H. G. Creel. Stu­dies in Early Chinese Culture. Baltimore, 1927.

    [27]   Namio E g a m i and Seiichi M i z u n o. Inner Mongolia and the Region of the Great Wall. Tokyo and Kyoto, 1935.

    [28]    См.: Сб. «Северная Монголия», II, Л., 1927, стр. 47—48. Наглядную характеристику этапов культуры Монголии см.: С. В. Киселев. Мон­голия в древности. Изв. ОИФ, IV, вып. 4, 1947.

    [29] См. издание вещей: P. Pell iot. Bronzes Antiques de la Chine appartenant а С. T. Loo. Parix et Bruxelles, 1924. Геометрическая тема­тика орнамента абсолютно господствует в культуре Шан и Инь. В этом отношении характерны Аньянские памятники. См., например, статьи К. Karlbeck. Anyang Moulds, ВМЕА, VII.iOh же. Anyang Marble Sculptures (там же). Обзор работ в Аньяне см.: OZ, вып. 1—2, 1932.

    [30]   N. Egami a. S. М i z u п о, ук. соч., ср.: G. V. М е г h а г t. Bron- zezeit ara Jenissei. Wien, 1926.

    [31] S о w е г b у. Animals in Chinese Art, JNCBRAS, LXVIII, 1937. Иньскую бронзу см.: В. Ка rig ren. Jin and Chou in Chinese Bronzes. BMEA, VIII, Ср.: В. Karlgren, там же, XIII к XVI. Ср.: Новую ра­боту о китайском искусстве Б. Денике и О. Глухаревой (Музей восточ­ных культур, М., 1949).

    [32] Chou Chao Hsiang. Pottery of the Chou dynasty. BMEA, I, Клас­сификацию стилей чжоуской бронзы см.: В. Karlgren. New Studies on Chinese Bronses. BMEA, IX. Более ранние культуры карасукского облика, связанные еще с неолитоидными формами, см. в памятниках Бицзуву (Prehistoric Sites by the River Pi-liu-ho. South Manchuria, Tokyo, 1929). Раскопки проводились под руководством И. Харада и К. Хаадада (J. Harada и. К. Hamada). Более ранние памятники были раскопаны в местности Даньдуцзу, синхронные с культурой типа Яньшао, и посе­ление у Гаолихай с культурой позднекарасукского облика и времени перехода к железу.

    [33]             J. Andersson. Hunting Magic in the Animal Style, BMEA, IV.

    [34] Cm.: P. R e i n e с k e. Ueber einige Bezieungen der Alterthiimer China’s zu denen des skythisch-sibirischen Volkerkreises, ZE, 1897. Автор сопоставил изображения вещей чжоуского времени из издания Цзинь- шису с вещами, происходящими из южной Сибири. Южносибирский ма­териал этого времени см.: С. Теп л о ух о в. Опыт классификации древ­них металлических культур Минусинского края. МЭ, IV, вып. 2, JI.,

    [35]       929.С. Киселев. Татарская культура. ТСА РАНИОН, IV.

    5   См.: J. Andersson, ук. соч. Ср.: Г. С ос но зек ий. Ранние кочевники Забайкалья. КСИИМК, №8. См. также: J. Andersson. Der Weg fiber die Steppen. BMEA, I.Он же. Selected Ordos Bronzes. BMEA. V.

    [36]    В. К а г 1 g г е п, ВМЕА, IX. Ср. статью: Birgit V е s s b е г g. Un bronze du style Houai, decouvert a Rome, ВМЕА, IX.

    [37] T. Arne. Die Funde von Luan P’ing und Hsuan Hua. ВМЕА, I,

    [38] Joshito Harada and Kazuchika fomai, Mu-Jang-Ch’eng, Han and pre-Han Sites at the Foot of Mount Lao-T’ieh in South Manchuria, АО, II. Tokyo, 1931. Памятники ханьского времени типично оседлого населения см. в работе: Osamu Mori u. Hiroshi N a i t о, Jang-Ch’eng- tzu, Report upon the Excavations of the Han Brick-tomb with Fresco Paintings, etc. near Chin Mu-ch’eng-j. South Manchuria. Tokyo, 1939.

    [39] Kosaku Ham a da and Sadahiko S h i m a d a. Nan-Shan-li, Report upon the Excavation of the Brick Tomb of the Han Dynasty at the Foot of Mt. Lao-t’ieh, near Port Arthur South Manchuria. Tokyo, 1933.

    [40] Joshito Harada и Kazuchika К о m a i, ук. соч.

    [41] Приводимые здесь и далее исторические факты опубликованы в переводе с китайского многими авторами, в том числе И. Бичуриным, Де Гроотом и другими.

    [42] Мы рассматриваем культуру Яньшао и неолитоидную культуру Внутренней Монголии, Восточного Туркестана (см. например, публика­ции: A. Stein, Innermost Asia, I, Oxford, 1928, стр. 85, где описаны эти материалы, по незерному определению Стейна названные памятни­ками «палеолитической оккупации» пустыни Такламакан) и Южной Маньчжурии (см. упоминаемое на стр. 23 сн. 2 указание на раскопки в Даньдуцзу), как две параллельные и, быть может, независимые области культурного развития.

    [43]     Элементы звериного стиля, по существу, вообще не исчезают из китайской бронзы, лишь принимая временами исключительно геометри- знрованные формы.

    [44]    ШЦ, гл. 110; ЦХШ, гл. 94, л. 4а. Ср.: А. И. Бернштам. Из истории гунноз I з. до н. э. CB, I, стр. 53.

    [45] СВ, I.

    [46] Т. Arne. Die Funde von Luan P’ing und Hsuan-Hua. ВМЕА, т. V. Сводку литературы см.: R. Grousset. Histoire de I’Extreme Orient. Paris, 1929, стр. 175 сл. M. G r a n e t. La civilisation chinoise, Paris, 1929. Авторы труда «Внутренняя Монголия» (АО, сер. В., I) отмечали (стр. 12), что если в южной России скифы знали железо, в восточной Россиижелезо и бронзу, в Сибириглавным образом бронзу, то суйюаньская культура скифов и ранних -гуннов исключительно связана с бронзой. В последнее время Б. Карлгрен выдвинул теорию, по которой гунны, связанные якобы с эпохой Инь, ведут истоки своей культуры с Аньяна, и звериный стиль через посредство кочевников проникает на Запад; см.: В. Karlgren. Some Weapons and Tools of the Jin Dynasty. ВМЕА, XVII, 1945.

    [47]    Alfred Salmony. Sino-Siberian Art. Paris, 1933, табл. X, XI, XX и стр. 46, 55.

    [48] Carl Н е n t z е. Les influences etrangeres dans le monument de Houo-K’iu-Ping. AA, 1925, 1, стр. 31 и сл., см. рис. на стр. 33 и 35. Впрочем, скульптуру лошадей и барельефы на могилах в Китае мы встречаем и в более позднюю эпоху Ханскую, например на могиле- императора Тайцзуна (умер в 649 г. н. э.) в провинции Шанси, см.: Ed. Chavannes. Mission Archeologique dans la Chine Septentrio­nale. Publication de 1ecole frangaise d’Extreme Orient, Paris, 1909, табл. CCXXXIII, № 440 и табл. CCXCIV. Любопытна к этом отношении работа Ф. Хирта. F. Н i г t h. Ueber Fremde Einflusse in der Chinesischen Kunst. MunchenLeipzig, 1896. Автор полагает, что искусство Шан-Ин и Чжоу не было реалистичным и изменения наступают только под влиянием гуннов (стр. 11). Однако он рассматривает все развитие искусства с древнейших времен по 115 г. до н. э. как период «спонтанного» развития китайского' искусства; время, с 115 г. до н. э. по 67 г. н. э.как период греко- бактрийских влияний и, наконец, период с 67 г. н. э. как начало буд­дийского влияния (стр. 1). Помимо бронзы весьма любопытны изделия из нефрита, в которых также можно проследить характерные для эпохи Хань (по сравнению с Чжоу) изменения стиля. См., например: Р. Р е î î i о t. Jades Archaîques de Chine appartenant а С. T. Loo. Paris Bruxelles, 1925.

    [49] См., например, помимо тех вещей, которые будут описаны далее, сосуд в виде лошади (С. Trever. Excavations in Northern Mongolia. Leningrad, 1932, табл. 30) и черную статуэтку лошади в музее Чернуши: Н. D. Ardenne de Т i z а с. Chinesische Tierplastik und Tierbilder Berlin, табл. VIII и IX (наосники на двухколесной арбе).

    [50] Ed. Chavannes, Mission..., IVII, XXII, XXIV, XXVIII, XXXIX и др. см. у него же изображение приношения дани от подданных Восточ­ного Туркестана на памятнике Улян (120 г. н. э.) и Сяотяньшань (167 г. н. э.)де, по предположению Э. Шаванна, изображены варвары Се­вера (гунны?). — Ed. Chavannes, La sculpture sur pierre en Chine au

                  temps des deux dynasties Han. Paris, 1893, табл. V, XXXVIII, стр. 76. Исследованию этих барельефов посвящена работа: Berthold La ulei. Chinese Grave-Sculptures of the Han Period. Paris, 1911, стр. 26, табл. VII и др.

    [51]   См. также нашу статью: Золотая диадема из шаманского погребе­ния на р. Каргалинке. КСИИМК, вып. 5, 1940. Из последних находок лю­бопытно раскопанное М. Грязнозым на Алтае погребение с китайскими •вещами. См.: Сообщ. Гос. Эрмитажа, I, 1940, стр. 17 сл.

    [52] См., например, многочисленные работы в Корее японских археоло­гов Козуми, Номори, Умехара, Канда, Каямото, Аримидзу, Саито и др. Наиболее интересные для нас результаты работ опубликованы на япон­ском языке: Отчет об археологических исследованиях 1924—1931 гг. Киото, 1931—1932.—(Отчет о раскопках могил Кинрей дзука и Сиокури дзука в г. Гендю. Прекрасное воспроизведение вещей см.: A Royal Tomb «Kinkan Tsuka» or the Gold Grewn Tomb at Keishu and ist Treasures, Special Report of the Servise of Antiquites, III, Couvernement General ■of Chosenj., 1927, ч. 2 (ч. 1 нам не удалось достать). Интерпретацию этих находок см. в статье: С. Н е n t z е. Schamanenkronen zur Hanzeit in Korea. OZ, 1933, вып. 5. Ср.: AA, III, вып. 2/3, 1930—1932.

    [53] См.: В. В. Бартольд. Китайские известия о гуннах (рецензия на Гроота). Ан.налы, III, П., 1922. Автором Ханьшу был Баньгу (умер в 27 г. н. э.). Сымацянь умер в 87 г. до н. э. Свое сочинение он довел до 99 г. до н. э. Частичный перевод Сымацяня см.: Ed. Chavan- n е s, Memoires historiques, V, Paris, 1900—d905 (гуннам посвящена гл. 110 его сочинения); см. В. В. Бартольд, ук. соч., стр. 261—267. См. мелкие поправки перевода Гроота: Е. Von Z а с h. Einige Verbes- serungen zu De Groot, die Hunnen det Vorchristlichen Zeit, AM, I, вып. 1> январь 1924, стр. 125—133. По поводу транскрипции Гроота Цах заявляет,, что «транскрипция не имеет значения, точнее прямо фальшива» (стр. 133). Сведения об источниках Шицзи и Цяньханыпу см.: A. Wylie. Notes on the Chinese Literature. London, 1867. А. Вайли дал переводы китайских текстов о гукнах. См.: A. Wylie. History of the Heung Noo in their Rela­tions with China. JAI, V.

    [54] Бичурин, ч. 1, стр. 2—3. Это традиционное описание кочевников, приводимое китайскими летописями по отношению к легендарным гуннам, предкам кочевых племен жун и ди, повторяется и для более позднего времени.

    [55] См.: De G г о о t, стр. 2—3. Klaproth. Tableaux historiques de l'Asie. Paris, 1825; описание гуннов (перевод и пересказ источников) имеет­ся, помимо вышеотмеченных работ И. Бичурина, у Майя, Де Гроота, Кордье и др., см. также Е. Parker. The Turko-Skythian Tribes. ChR, XX—XXI, 1902; о связях Китая pi кочевников; ср.: Rene Grousset. Histoire de 1’Extreme Orient. Paris, 1929. Одна из последних сводок: D. W. Eberhard. Cin’in Şimal Komşulari bir Kaynak Kitabi, Ankara, 1942 (на турецком языке); см. нашу рецензию: ВИ, № 7, 1946, где отмечены другие работы этого автора и дана их критика.

    [56]    Описание см.: К. В. Т р е в е р. Находки из раскопок в Монголии в 1924—1925 гг., СГАИМК, 1931, № 9—-10, стр. 40 и сл. Подробного опи­сания вещей по курганам нет (в частности, отсутствует описание кера­мики). Издание, в основном, предметов искусства см. в уже упоминав­шейся работе К. Тревер на английском языке. Excavations in Northern Mongolia; там же библиография вопроса. Отмечу неприведенные К. В. Тревер два издания с публикацией материала Ноин-улы: И. Ходукин. Первые раскопки в горах Ноин-ула. Иркутск, 1926 (в статьс П. Ходукк- на опубликован хранящийся в Иркутском музее материал, добытый ьал- лодом в 1912 г. Среди вещей обращает на себя внимание украшение платья с изображением спокойно стоящих драконов, опирающихся лапами: на грифона, и нефритовые пластинки от панцыря). Второе издание статьи И. Ходукина; Alfred S а 1 m о п у. Der erste Fund von Noin-Ulla.

    [57] Л. С. Берг. Всесоюзное Географическое общество за сто лет. М.— Л., 1946, стр. 223—224; ср.: О. А. Баян. Первые исследователи Цент­ральной Азии. М., 1946, стр. 68—69; ср. также предисловие к книге: П. К. Козлов. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-хота. Географ, издат., 1948, стр. 16 сл.

    [58] Ср.: А. Бернштам. Гуннский могильник Ноин-ула..., стр. 963.

    [59]     Иркутск, 1926.

    [60] За 19301934 гг., под названием «Der Erste Fund von Noin-Ulla».

    [61] Ausstelung Chinesischen Kuns't.

    [62] Публикация доклада в «Трудах» конгресса (Л., 1935).

    [63] Asiens Bildende Kunst in stichproben, ihr wesen und lhre Entwick- lung. Augsburg, 1930, ср. стр. 120—^122. — Он же. Der Amerasiatische Kunstsform. Ostasiatische Zeitschrift, вып. 5, 1935.

    [64] См., например: Joachim Werner. Zur Stellung der Ordosbronzen. Eurasia Septentrionalis Antiqus, IX, Helsinki, 1934.

    [65]     McGovern, The Early Empire of Central Asia... The University of North Carolina Press, 1939. Ср. нашу рецензию: ВДИ, вып. 3—4, 1940.

    3 Бепнштам.

    [66] Leigh Aschton and Basil Gray, Chinese Art. London, 1936 (3-е изд.), стр. 72, 74, рис. 18a и 196 (шелк); стр. 74, рис. 19а (чашечка с китайской надписью).

    [67] Намори, Канда и К а я м о т о. Отчет об исследовании древних могил у деревни Охри, волости Дагонганмэн, уезда Дагон-гун, провинции Пхен ан Намдо. Сеул, 1935 (раскопки 1930 г.). Публикация на японском языке.

    [68] См., например: А. Н. Бернштам. Кенкольский могильник. Экспе­диции Гос. Эрмитажа, вып. 2. JL, 1940.Г. Сосновский. Раскопки в Ильмовой пади. CA, VIII, 1946.

    [69] См., например: А, Ю. Якубовский. Культура и искусство Сред­ней Азии. Л., 1940.

    [70]      В. Кононов. Восстановление первоначальных красок ковра из Ноин-ула, М.—Л., 1937.

    [71] ИС, ч. I—II.

    [72]     См. С. А. Тепло ухо в. Раскопка курганов в горах Ноин-ула. Сб. «Краткие отчеты экспедиций по исследованию Северной Монголии», Л., 1925, стр. 13 сл.

    [73]     П. К. Козлов. Современная МонголияНоин-улинские памят­ники. Там же, стр. 1 сл.

    [74] Технологический анализ тканей из раскопок в Монголии. ИГАИМК, XI, вып. 7—9. См.: D. Klein. Die fruhen Seidengewebe auf China Ausstelung in London. OZ, вып. 3/4, 1936.

    [75] 5-й год Цяньпин соответствует 2 г. до и. э. К- В. Тревер. Наход­ки из раскопок в Монголии, 1924—1925 г. СГАИМК, 9—10, 1931, стр. 41. Даваемый здесь перевод несколько расходится с приведенным у К- В. Тревер.

    [76] Бичурин, ч. 1, стр. 91. Перевод нами несколько уточнен.

    [77] См. нашу статью на эту тему (Гуннский могильник Ноин-ула и его историко-археологическое значение. Изв. ООН, № 4, 1937), где дана раз­вернутая аргументация точной датировки кургана № 6.

    [78] И. Бичурин, ч. 1, стр. 27.

    [79] А. А ! f б ! d i. Die Geschichlengruncîlagen des hochasipti^h 'h Tierstiles, FF 10, VIII, 1931, № 20. См. у: К В. Тревер, СГАиМК №9—10, 1931, стр. 46.

    [80] Сводку преданий о возникновении уйгуров см. в работе: В. В. Р а д- л о в. К вопросу об уйгурах. Прил. к XXII тому ЗИАН, СПб., 1893. В связи с бляхами следует учесть легенду, приведенную у Джувейни . В. Р а д л о в, ук. соч., стр. 57) и в китайских летописях монгольской династии Юаньши (там же, стр. 63). Общность представлений тюрок и монголов, в частности бурят, и предшествовавших им гуннов о своем происхождении свидетельствует о том- чт0 гунны являются этническими .предшественниками и тюрок и монголов (см.: А. Бернштам. Изобра­жение быка в находках ноинулинских курганов, ПИДО, № 5—6, 1935).

    [81] Е. Н. Parker, ук. соч., XX, стр. 10, прим. 125.

    [82] Там же, стр. 10.

    [83] De G г о о t, ук. соч., стр. 60.

    [84] Бичурин, ч. 1, стр. 16.

    [85] Там же, стр. 16, прим. 1.

    [86] В китайском сочинении Цзиньшису (Î, тетрадь 2) даны рисунки «чи» разных размеров. На основании этих данных Ф. Хирт и установил раз­меры «чи». См.: F. Н i г t h. Bausteine zu einer Geschichte der chinesischen Literatur als Supplement zu Wylie’s Notes on Chinese Literature. T’oung Pao, 1897, стр. 100.

    [87] Инв. номера коллекций Отдела Востока Гос. Эрмитажа: 139541-3 и 14152.

    [88]     F. Н i г t h, Bausteine zu einer Geschichte...

    [89]     См.: арх. Палладий и П. С. П о п о в. Китайско-русский