Юридические исследования - МОРАЛЬ И РЕЛИГИЯ УГНЕТЕННЫХ КЛАССОВ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ. Е.М.ШТАЕРМАН Часть 1 -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: МОРАЛЬ И РЕЛИГИЯ УГНЕТЕННЫХ КЛАССОВ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ. Е.М.ШТАЕРМАН Часть 1


    В богатой литературе, посвященной истории римской культуры в ее различных аспектах, мы почти не встречаем исследований, затрагивающих идеологию широких масс — свободной трудящейся бедноты, отпущенников, рабов— в период Римской империи. Лишь попутно иногда приводятся некоторые ставшие общепринятыми положения, справедливость которых, как правило, не подвергается дальнейшей проверке.


    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ИНСТИТУТ ИСТОРИИ



    ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР

    Москва 1961




    *


    1. МЕТОДОЛОГИЯ ВОПРОСА

    В богатой литературе, посвященной истории римской культуры в ее различных аспектах, мы почти не встреча­ем исследований, затрагивающих идеологию широких масс свободной трудящейся бедноты, отпущенников, ра­бов— в период Римской империи. Лишь попутно иногда приводятся некоторые ставшие общепринятыми положе­ния, справедливость которых, как правило, не подвергает­ся дальнейшей проверке. К таким общим местам в пер­вую очередь принадлежит переходящее из одной рабо­ты ® другую утверждение о решающей роли рабов и отпущенников в распространении на Западе восточных культов с их сложной мистикой, привившей людям не­здоровый интерес к потустороннему миру sa счет воли к нормальной жизни и деятельности в мире земном. Даже такой тонкий и трезвый исследователь, как Гренье, говорит о начавшейся при империи деградации плебса, который привлек и образованные людей к «экзотиче­ским культам»1. Историки же, в ольшей или меньшей степени склонные к расистским концепциям, видят в «ориентализации» низших классов одну из главных причин упадка империи. Между тем первая же серьез­ная проверка, на основании данных о социальном со­ставе митраистов, показала, что '(если отвлечься от по­пулярности Митры среди занятых в администрации


    СТр 2^- Grenier. Les religions etrusque et romaine. Paris, 1948,



    императорских рабов и отпущенников, бывших на со­вершенно особам положении) рабы « отпущенники в этом наиболее распространенном из всех восточных культов почти не принимали участия2. Из числа многих сотен памятников культа Митры, известных в восточных провинциях, Италии, Африке, Британии, Галлии, Испа­нии, только 10—15 могут быть с большей или меньшей уверенностью приписаны частным отпущенникам и рабам 3. Вовсе отсутствуют они в культе Юпитера Доли- хена, из восточных богов по количеству памятников стояв­шего на втором месте после Митры4. Уже эти данные показывают всю необоснованность упомянутой выше точки зрения.

    Другое общее место в работах западных историков, упоминающих низшие классы империи,— это сетования на достойный сожаления упадок их морали, привержен­ность к «мещанским» добродетелям и материальным благам, мелочное честолюбие, удовлетворявшееся почет­ной должностью в какой-нибудь коллегии, заменявшей не только рабу, но и свободному плебею семью и госу­дарство5. Такого рода представления, по существу, вос­ходят к ортодоксальным историкам церкви, считавшим, что только христианству удалось преодолеть безнравст­венность и духовную опустошенность, поразившие антич­ный мир накануне его гибели. Некоторые авторы отме­чают, что в известных слоях беднейшего, главным обра­зом сельского, населения еще жило почитание старых территориальных домашних и личных гениев, богов зем­


    2 Fr. В б ш е г. Untersuchungen tiber die Religion der Sklaven in Griechenland und Rom. Die Wichtigsten Kulte und Religionen in Rom und lateinischen Westen. Wiesbaden, 1958, стр. 161—172.


    3 M. J. Vermaseren. Corpus inscriptionum et monumentorum religionis Mithraicae. Hague, 1956.


    4 P. Merlat. Repertoire des inscriptions et monuments du culte de Jupiter Dolichenus. Paris, 1951. Несколько большее распростра­нение в этой среде имел издавна проникший в Италию культ Исиды. Но с ним, по-видимому, не были связаны принципиально новые эле­менты мировоззрения. Его популярности, как и популярности культа Кибелы, способствовала близость этих богинь к Матери-Земле, по­читавшейся под разными именами народными массами Италии и западных провинций.


    5 Например, J. В е a u j е и. La religion romaine â l’apogee de l’empire. Paris, 1955, стр. 27; S. Dill. Roman Society from Nero to Marcus Aurelius. New York, 1957, стр. 255.



    леделия и ремесла, но считают что такие культы «питались лишь тщеславным партикуляризмом и наслед­ственной традицией», как 'пишет Божё (стр. 31).

    Таким образом, в современной западной литературе идеология народных масс империи рисуется в следующих общих чертах: моральный упадок, узкоэгоистические ин­тересы, неразмышляющая приверженность традиции и 1вместе с тем стремление к идущим с Востока фантасти­ческим мечтам о загробном блаженстве и к тайным зна­ниям о мире странных и противных здравому смыслу настоящего грека и римлянина богов. Насколько такая картина соответствует действительности, до самого пос­леднего времени никто из западных историков проверить не пытался, хотя, как мы видели на примере несостоя­тельности тезиса о приверженности рабов и отпущен­ников к восточным культам, она в такой проверке, не­сомненно, нуждается.

    Только в 1958 г. вышла упоминавшаяся уже книга Бё- мера, посвященная религиозным верованиям рабов Рима и западных провинций6. Автор собрал большой мате­риал, иллюстрирующий распространение среди рабов различных культов, а также участие рабов в культовых коллегиях. Он подчеркнул, что исследование не изучав­шейся до сих пор религии рабов во многом должно из­менить точку зрения на античную религию в целом. Весьма ценны и плодотворны его выводы о большой роли различных коллективов в жизни рабов, о популярности среди рабов божеств, почти или полностью игнориро­вавшихся в официальном культе, и вместе с тем об их равнодушии не только к пользовавшимся особым покро­вительством императоров конца II и III в. восточным богам, «о и к главному богу римской империиЮпи­теру. Однако книга Бёмера имеет ряд недостатков, которые делают ее неспособной заполнить существую­щий в исторической литературе пробел и дать, по воз­можности, наиболее полный анализ идеологии эксплуа­тируемых классов. Главный из этих недостатковпол­ный отрыв религии от всех других форм идеологии и отрыв религиозных представлений рабов от верований


    6 Более подробно о ней см. мою рецензию.— ВДИ, 1959, № 3, стр. 199—206.



    других социальных слоев, от которых рабы «и в коей мере не были изолированы. Уже во введении (стр. 7) автор оговаривает, что не будет затрагивать морали рабов, так как она не имела ничего общего ни с культами, ни с той эпохой, которую он рассматривает, и в конечном счете определялась формулой Тримальхиона«не постыдно то, что приказывает господин».

    Не говоря уже о том, что вырванные из контекста сло­ва Тримальхиона 7 скорее могут охарактеризовать мораль господ, чем мораль рабов, и что для суждения о послед­ней можно найти другие, более близкие к действительности данные, самый отрыв морали от религии в данном случае совершенно неправомерен. В отличие от предшествую­щих периодов истории античного мира, когда в основе этики лежала не столько религия, сколько долг человека относительно того коллектива, к которому он принадле­жал,— рода, фамилии, гражданской общины,— в период империи поиски в области религии и морали оказываются все более и более взаимосвязанными. Подробно этот вопрос будет рассмотрен ниже, но уже сейчас можно за­метить, что ни рабы, ни свободные трудящиеся в этом смысле не составляли исключения. И для них, как для современных им философов из высших классов, одним из основных вопросов был вопрос как жить и во что верить, только отвечали они на него по-разному. Отка­завшись от попыток связать моральные и религиозные представления рабов, Бёмер не попытался и выяснить, какие чаяния они связывали со своими излюблен­ными богами, какими наделяли их чертами, каким потребностям отвечали эти созданные ими образы, т. е. в конечном счете что же дают нам сведения о бо­гах, популярных среди рабов, для суждения об их миро­воззрении. Между тем не подлежит сомнению, что изу­чение того или иного культа представляет интерес только тогда, когда подводит нас к пониманию особенностей идеологии его адептов. В результате, констатировав, что рабы предпочитали одних богов другим, но не имели ни одного своего специфически рабского бога, автор прихо-


    7 Они относятся к тому месту его рассказа о своей карьере, где он говорит о первых жизненных успехах, достигнутых любовной Связью как с господином, так и с госпожой.



    дит к выводу (стр. 187), что рабы были мало самостоя­тельны в 'своих суждениях и в основном следовали тра­дициям, созданным их господами. Вывод этот неубеди­телен, так как, 'почитая одного и того же бога, пред­ставители разных социальных слоев могли воспринимать его совершенно по-разному. Так, например, если для идеологов империи Антонинов Геракл ассоциировался с образом идеального монарха, для панегиристов Мак- симиана Геркулия с победителем сынов земли ги­гантов, то для близких народу киников он в первую очередь был тружеником, заслужившим бессмертие сво­ими подвигами на пользу людей и простой, деятельной жизнью. Игнорируя внутреннее содержание культов и останавливаясь в основном на их внешней организации, Бёмер присоединяется к общепринятому мнению о колле­гиях свободной бедноты и рабов как об организациях, мало связанных с религией и имевших основной целью, во-первых, обеспечить своим сочленам приличное погре­бение, во-вторых, удовлетворить их стремлению играть известную роль в общественной жизни, занимать почет­ные должности в коллегии и хотя бы таким образом воз­выситься над массой себе подобных (стр. 72 сл., 87 сл.). Рабы и свободная беднота объединялись в коллегии не потому, что верили в тех богов, под покровительством которых стояли их корпорации, а скорее под влиянием чувства солидарности, связывавшей низшие классы, не­зависимо от того, были ли они свободными или рабами. А раз так, заключает автор, то ни о каком классовом самосознании рабов, ни о какой революционности в их идеологии говорить не приходится в Римской империи существовало лишь извечное противоречие между низ­шими и высшими, бедными и богатыми, а не между раба­ми и свободными (стр. 90, 191).

    И этот вывод Бёмера представляется слишком по­спешным. То обстоятельство, что рабы и свободная бед­нота имели одни и те же верования и формы организации и что их связывало чувство солидарности, не свидетель­ствует еще об отсутствии в их идеологии специфических черт, характерных для условий, сложившихся именно в рабовладельческом обществе.

    Автор не учитывает того обстоятельства, что ни одно классовое общество не состоит только из двух основных



    классов; в нем всегда имеются и другие классы и социаль­ные группы, играющие более или менее значительную роль в зависимости от конкретных исторических условий. В Римской империи роль неосновных классов была особенно велика. В ряде 'провинций рабство не достиг­ло значительного развития и господствовали многообраз­ные формы эксплуатации, сохранившиеся еще от периода разложения первобытно-общинного строя и патриархаль­ного рабства. В областях с высоко развитым рабством уже начинался кризис всего способа производства, об­условливавший, между прочим, расслоение как класса рабов, так и класса свободных. Часть рабов и отпущенни­ков оказывалась в привилегированном положении и сбли­жалась и экономически, и идеологически с господствую­щими классами. С другой стороны, массы свободных разорялись и или непосредственно попадали в рабство (например, путем самопродажи, которую императорские законы пытались ограничить, но в конце концов санкцио­нировали), или в качестве наемных работников, клиен­тов, колонов, инквилинов становились объектами экс­плуатации, (формы которой определялись господствую­щими нормами рабовладельческого общества. Самое по­ложение «маленького человека» и отношение к нему во многом обусловливалось положением раба и отноше­нием к нему. И тот и другой не только социально, но и морально ставились ниже тех, кого происхожде­ние и богатство избавляли от необходимости жить тру­дом своих рук. Сенека, признавай способность раба по­знать добродетель, делает множество оговорок в связи с неизбежными возражениями. И действительно, большин­ству представителей высших классов раб казался суще­ством аморальным и лишь в незначительной мере спо­собным к совершенствованию. Колумелла, характеризуя идеального вилика, говорит, что он должен иметь те добродетели, которые доступны рабской душе (De re rust., I, 8).

    Для Плутарха раб—-почти синоним негодяя. Не странно ли, восклицает он, что некоторые считают Сокра­та, Платона и других таких же мужей не менее пороч­ными, чем каких-либо рабов и тому подобных глупцов, невоздержных и несправедливых ( De sollertia anima- Пит, IV, 3), Воровство, ложь, невоздержность, предан-


    в



    ность чувственным наслаждениям он считает специфи­чески рабскими свойствами и советует как взрослым, так и детям, принадлежащим « благороднорожденным, воздерживаться от этих пороков, дабы не опуститься до уровня раба. Ничто не может быть постыднее, говорит он, как если покажется, что раб справедливее господина (De educat, puer., 14; Question. Roman., 70; Apophthegm. Lacon., Agesil., 14; De cohibenda ira, 11; De cupid, divi- tiar., 7; De sollert. animal., IV, 3).

    Но таков же был взгляд и на свободных тружеников плебеев. Комментатор Горация Порфирион определял до­бродетель как мудрость, которой не обладает плебс (Od., II, 1,18). В одном стихотворении анонимного автора гово­рится, что бедняк не может иметь ни чести, ни благород­ства, поскольку у него нет знатных предков, имя которых он страшился бы опозорить. Бедняк нагл, завистлив, нече­стив, жесток, подл, глуп и склонен ко всяческим злоде­яниям (Riese, Anthol., N° 21). Плутарх советует дер­жать юношей вдали от черни, которой нравится то, что должно отталкивать образованного человека (De educat, puer., 9). Зенон, по словам Плутарха, советовал не строить храмы богам, так как не пользуется почетом и уважением труд тех простых ремесленников, которые воздвигают святилища (De stoicor repugn. 6). Лукиан в, своем «Сновидении»8 вкладывает в уста Риторике, поже­лавшей отвлечь его от изучения скульптуры, следую­щую характеристику положения ремесленника: «Ты [став скульптором] будешь недалек умом, будешь держаться простовато, друзья не станут спорить из-за тебя, враги не будут бояться тебя, согражданезавидовать. Ты бу­дешь только ремесленником, каких много среди простого народа; всегда ты будешь трепетать перед сильным и служить тому, кто умеет хорошо говорить; ты станешь жить, как заяц, которого все травят, и сделаешься добы­чей более сильного. И даже если бы ты оказался Фи­дием или Поликлетом и создал много дивных творений, то твое искусство все станут восхвалять, но никто, уви­девши эти произведения, не захочет быть таким, как ты, если он только в своем уме. Ведь все будут считать


    8 См. Лукиан. Собрание сочинений, перевод под ред. р. Л. Богаегсского. М. Л., 1935, стр. 68.



    тебя тем, чем ты и окажешься на самом делере­месленником, умеющим работать и жить трудом сво­их рук».

    Недаром Лактандий, выступая против философов, по­лагающих благо в знании, подчеркивает, что они делают благо недоступным ремесленникам, крестьянам, рабам (Divin. Instit., III, 25). Примеры эти можно было бы ум­ножить. Они показывают, что с точки зрения идеологов правящих классов раб и трудящийся свободный одинако­во чужды были высших духовных благ, так как они недо­ступны людям физического труда. Такое отношение к труду, правда, наблюдается и в других антагонистиче­ских формациях, но особенно неприкрыто оно прояв­ляется в обществах развитого рабовладения. Поэтому совершенно естественно, что идеология, содержавшая какие-то более или менее ясно осознанные элементы протеста против общества и государства, основывающе­гося на рабовладельческом способе производства, должна была быть близка как рабам, так и свободным труженикам. Их идеологическая общность ни в коей мере не доказывает, что им было чуждо классовое само­сознание, хотя бы и гораздо менее четкое, чем классо­вое самосознание феодального крестьянства, не говоря уже о пролетариате. Не следует, кстати, забывать, что и пролетарскую идеологию воспринимают и непролетар­ские слои, страдающие от условий, сложившихся в ка- питалистическом обществе, но никто вследствие этого обстоятельства не сомневается в существовании идеоло­гии пролетариата.

    Другой вопрос, можем ли мы выделить элемен­ты протеста в идеологии рабов и свободных трудящихся и вообще сколько бы то ни было полно охарактеризовать их идеологию и ее специфические черты. Тут перед ис­следователем встают чрезвычайно большие трудности, ко­торыми отчасти и объясняется неразработанность указан­ной проблемы не только в буржуазной, но и в марксист­ской историографии, несмотря на постоянный интерес пос­ледней ко всем вопросам, связанным с положением и борьбой трудящихся масс.

    Главная трудность состоит в недостаточности и спе­цифическом характере источников. Их можно разделить на несколько категорий. Огромное большинство литера-




    турных памятников, ярко характеризующих идеологиче­ские течения среди различных прослоек высших классов и интеллигенции, для нашей темы почти ничего не дают. Из них в известной мере могут быть использованы Федр и Авиан 9, писавшие на сюжеты, бытовавшие в народе; сборник пословиц и поговорок, приписывавшихся Публи- лию Сиру; поговорок, включенных в сборник, составлен­ный Отго 10; некоторые стихотворения латинских антоло­гий11; отдельные случайные упоминания у схоли­


    9 Басни Бабрия для нашей темы использованы быть не могут, во-первых, из-за спорности хотя бы приблизительной датировки его жизни, а во-вторых, ввиду того, что его идеология совершенно иная, чем у латинских баснописцев, чуждая и даже враждебная народу. Единственное, что роднит его с Федром и Авианом, это часто повторяющийся совет низшим не тягаться с высшими, но он при этом руководствуется не сочувствием, а презрением к простому на­роду. Так, правление народа он сравнивает то с навозом, плывущим впереди верблюда (40), то с хвостом змеи, отстранившим голову от руководства телом, занявшим ее место, приведшим змею в пропасть и униженно просившим голову снова взять власть и помочь выбрать­ся из пропасти (134); он сравнивает простого человека, пытавше­гося примирить враждующих между собой знатных с крабом, вме­шавшимся в распрю китов и дельфинов и получившего от дельфина ответ, что ему легче погибнуть, чем иметь такого арбитра (39); он называет всех ремесленников лжецами (210). Бабрий неоднократно подчеркивает, что дело «маленького человека»—повиноваться. Так, мораль басни о льве и лисе учит в зародыше подавлять малейшую дерзость и непочтительность «маленьких людей» (82); басня о быке и мухе высмеивает ничтожных людей, желающих придать себе вес в разговоре с власть имущими (84); басня о деревянной статуе Гермеса советует не пытаться добром добиться чего-либо от необра­зованного человека, так как, лишь обращаясь с ним плохо, можно получить от него все, что надо (119). Интересно сравнить басню Авиана о ливне и амфоре (41) и басню Бабрия о реке и бычьей шкуре (165). И амфора, гордившаяся своей красотой, и шкура, хва­лившаяся своей прочностью, были уничтожены водой. Но Авиан сочувствует беззащитному, Бабрий же считает, что дерзость более слабого, на что-то претендовавшего, была поделом наказана сильным. Таким образом, и басни, казалось бы, ближе всего стояв­шие к народному творчеству, могли отражать совершенно разное мировоззрение.


    10 «Сентенции» Публилия Сира включены в издание; Comicorum Romanorum Fragmenta, rec. O. Ribbeck. Leipzig, 1887. В сборник этот, видимо, вошли пословицы разного происхождения, но в основ­ном он был составлен после смерти Сира, т. е. в период империи (см. Е. Norden. Romische Literatur. Leipzig, 1954, стр. 19; см. также A. Otto. Die Sprichworter und sprichworterliche Redensarten der Romer. Leipzig, 1890).


    11 H. Meyer us. Anthologia veterum latinorum epigrammatum et poematum. Lipsiae, 1835; A. Riese. Anthologia latina. Lipsiae, 1869.



    астов и глоссографов. Ценность этого материала умень­шается тем, что он часто не может быть приурочен к определенному месту « времени .и, по-видимому, может быть использован главным образом для характеристики идеологии трудящихся масс Италии. Другая наиболее важная группа источниковэто надписи, авторами ко­торых были рабы, отпущенники, ремесленники и «ма­ленькие люди», не занимавшие никакого определенного официального положения. Материал этот многочислен, но специфичен. Это или надписи коллегий, или эпита­фии, или сакральные надписи. Первые две категории происходят в основном из городов Италии и провинций. Они дают возможность судить о формах организации городского плебса и рабов и об этике этих классов, по­скольку в эпитафиях покойный обычно наделялся теми добродетелями, которые уважали авторы. Сакральные надписи многочисленны как в Италии, так и в 'провин­циях, как в городах, так и в сельских местностях. Для попыток составить суждение об идеологии сельско­го населения провинций они являются нашим главным источником. В этом смысле к ним примыкает третья группа памятников произведения изобразительного искусства, в основном провинциального. Статуи, релье­фы, вотивные таблички с изображениями почитавшихся крестьянами провинций богов и надгробия с портретами покойных очень многочисленны, но в огромном большин­стве случаев весьма трудны для истолкования, вызываю­щего споры среди специалистов.

    Таким образом, имеющийся в нашем распоряжении материал дает возможность с известной долей вероятия судить о морали и религиозных верованиях рабов и сво­бодной бедноты Италии и провинциальных городов и о культах сельского населения провинций. Вместе с тем на многие естественно возникающие вопросы мы по со­стоянию источников ответить не можем. Так, мы не можем сказать, были ли в идеологии рабов элементы, отличав­шие ее от идеологии свободной бедноты; влияли ли, на­пример, положение рабов и обусловливавшиеся им фор­мы пассивного сопротивления на их отношение к труду и было ли оно иным, чем у свободного плебса. Не можем мы проследить и эволюцию идеологии эксплуатируемых в разные периоды существования рабовладельческого об­щества. Можно лишь предположить, что по мере развития



    рабовладельческих отношений, а затем и вступления их в период кризиса элементы протеста становились более яркими и более широко распространялись среди разных слоев эксплуатируемых. Так, естественно, что вопрос об отношении к труду не мог играть существенной роли в то время, когда огромное большинство народа состояло из земледельцев и ремесленников, и приобрел важное значение лишь с углублением различия между свобод­ными и несвободными тружениками, с одной стороны, и занятой лишь политической и умственной деятель­ностью или ничем не занятой верхушкой, с другой. Тогда же меняется в народе и отношение к ставшей ему чуждой культуре высших классов. Только с отстране­нием свободной бедноты от участия «в политической жизни могла она себя почувствовать ближе к рабам, чем к свободным же богачам, хотя и прежде они могли вы­зывать у плебеев ненависть. В каждом классовом обще­стве с момента его зарождения в среде угнетенных воз­никает протест как против несправедливостей и наси­лий, свойственных всякому классовому обществу, так и против специфических для данного строя форм угнетения. Но лишь в период наивысшего развития формаций и наступления ее кризиса, когда особенно обостряются все ее 'противоречия и с особой наглядностью выступает паразитическая роль уходящих в прошлое эксплуата­торских классов, протест этот становится той силой, ко­торая присуща «идее, овладевшей массами».

    Можно ли считать, что имеющихся у нас данных до­статочно для попытки охарактеризовать идеологию трудящихся в целом? Думается, что при учете специфи­ки условий Римской империи такая попытка возможна.

    Достаточно известно, какую роль в это время начинает играть религия в идеологической жизни всех слоев общест­ва. Бывшая некогда лишь одним из аксессуаров отдель­ных общественно-политических образованийрода, фа­милии, сельской общины, полиса,—с разложением этих образований она приобретает все более широкое зна­чение.

    Чем меньшую роль в идеологии начинало играть прежде основополагающее понятие родины и долга пе­ред родиной, тем большее место стало занимать боже­ство; спервакак божество отечественное, потомкак



    божество вообще, всемогущее и всесильное. Как мы по­стараемся показать далее, процесс этот, к началу зани­мающего нас периода уже подходивший к своему завер­шению в Италии, в провинциях может быть прослежен н'а ,раз:ных стадиях своего развития, которые, несомненно, тесно связаны и с общим развитием всех форм идеологии.

    Роль религии в римской империи возрастала не только в связи с тем, что, как обычно отмечается в литературе, уменьшался интерес к общественной жизни, но и в связи с тем местом, которое она заняла в официальной прави­тельственной пропаганде. Обязательный культ императо­ра, императорских добродетелей, золотого века и прочих благ, будто бы дарованных императором своим поддан­ным; культ богов, особо почитавшихся тем или иным им­ператором, считавшим их своими особыми покровителя­ми,— все это ставило религию в центре внимания. В упо­мянутой работе Божё на основании богатого материала показано, что не только в III в., когда в связи с разви­тием кризиса и непрерывного ухудшения положения в империи официальная ложь достигла своего апогея, но и при Антонинах, которых многие считали и считают идеальными блюстителями свободы, идеологический на­жим все более усиливался. Уже начиная с Траяна, им­ператор официально считался посланцем и соправителем Юпитера; при Адриане с императорским культом тесно переплетается культ Рима и его вечностив связи с культом обновления и наступившего золотого века и об­щего счастья. Антонин Пий и его жена Фаустина были признаны образцом семейных добродетелей, и ново­брачным вменялось в обязанность принести жертву их статуям. Супруги императоров не только считались вер­ховными жрицами Цереры, но и отождествлялись с нею, так же как императоры иногда отождествлялись с Дио­нисом и другими богами. Уже при Пие замечается тен­денция к отождествлению императора с Солнцем, а при Коммоде формулируется мысль, что император рождает­ся богом. В то же время укрепляется культ император­ских добродетелей умножается число посвященных им монет, им воздвигают памятники севяры-августалы италийских и провинциальных городов.

    К приведенным Божё данным следует добавить, что со времени правления Антонина Пия появляется и ши-



    рйтся обычай посвящать надписи Юпитеру за благо­получие императора и его «божественного дома». Вотивы с такими надписями, ставившиеся особенно часто жите­лями или магистрами сел, известны во всех провинциях от Британии до Нижней Мезии.

    Естественно, что те социальные группы и отдельные лица, которые были настроены оппозиционно к политике правительства, не могли не реагировать и на его меро­приятия в области религии. Официальному культу они мог­ли противопоставить или атеизм, для которого в широких массах в то время не было базы 12, или попытку создать собственных богов, отличных от государственных, собст­венную мораль, собственное понятие о добродетели, не совпадающие с прославляемыми императорскими добро­детелями. Именно поэтому в значительной мере мораль и религия становятся важнейшими элементами идеологии не только в кругах преданных существующему строю, но и в кругах ему оппозиционных. Протест против общества и государства принимал форму религиозных и моральных исканий.

    Однако и здесь кроется другая большая трудность, воз­никающая при (изучении нашей проблемы, недовольны правительством и существующими порядками могли быть и были не только широкие массы эксплуатируемых, но в разное время и по разным причинам также группы и отдельные представители господствующего класса. И они, страдая от морального гнета, неуверенности в будущем, страха за себя, своих близких, свое положение и состояние, пытались найти какую-то точку опоры в философских и религиозных учениях. В связи с этим воз­никает ряд явлений, общих самым разным направле­ниям общественной мысли. Такова была, например, идея максимального ограничения потребностей, поскольку человек, ни в чем не нуждающийся, ближе к внутрен­


    12 Эпитафии, содержащие мысль о конечном уничтожении после смерти и призывавшие в связи с этим наслаждаться всеми радостя­ми при жизни, в это время довольно многочисленны. Но в большин­стве случаев им присущ оттенок пессимизма и безнадежности, вообще чуждый идеологии широких масс. Последовательно атеисти­ческое мировоззрение, при отсутствии четкого идеала более совер­шенного общественного строя и целеустремленной борьбы за осуще­ствление его, они создать не могли.



    ней свободе и не боится тех власть имущих, которые могут лишить его средств к существованию. Таковы же и тесно связанные с этим устремлением призывы спо­койно относиться к ударам судьбы, не стремиться к вы­сокому положению, не придавать значения внешним об­стоятельствам жизни, искать главное удовлетворение в самосовершенствовании, добродетели, общении с богом и т. п. В той или иной форме эти мысли мы найдем во ®сех тогдашних философских системах и религиозных учениях. Это весьма облегчает задачу для тех исследо­вателей, которые интересуются развитием идей и заим­ствованием их одними философами или религиозными проповедниками у других. Но зато чрезвычайно услож­няется попытка установить черты, специфичные для идеологии определенного класса или социального слоя, и выяснить, почему именно эти черты стали ему близки. Скудость источников особенно затрудняет указанную задачу.

    Общий критерий здесь наметить трудно. Одним из та­ких критериев может служить отношение к труду,3. У идеологов высших классов вопрос о труде не играет ни­какой роли. Их идеальный мудрец, будть то стоик, киник или представитель любого другого направления, никогда не занят какой-либо производственной деятельностью. Он отказывается от богатства и до минимума ограничивает свои потребности, но как и за чей счет он будет их удов­летворять— неизвестно^, и, по-видимому, авторы, создав­шие образцы таких мудрецов, даже и не задумывались на эту тему. Напротив, в народной идеологии труда за­нимает большое место. В эпитафиях покойного хвалят за трудолюбие; на надгробиях изображают орудия труда, которые, по-видимому, кое-где были даже предметом ре­лигиозного почитания; наиболее популярны были в на­роде боги-труженики; в раннехристианских памятни­ках, как известно, предписывается обязательный труд для проповедников и пророков и не желающие трудиться объявляются лжепророками. С этим вопросом связано и упоминавшееся уже выше свойственное знати отноше­ние к простому человеку, человеку труда.


    13 См. мою статью «Из истории идеологических течений».— «Eos», XLVIII, Varsaviae, 1956, стр. 505—527.



    Учениям, сложившимся в среде правящих классов, всегда в той или иной форме свойствен аристократизм. Большей частью он выражается в делении людей на избранных и неизбранных, знающих и незнающих, в пре­зрении к тем, кто не принадлежит к мудрым и посвящен­ным, в крайнем индивидуализмедаже в тех случаях, когда признается, что человек мудрый и добродетель­ный обязан принимать участие в общественной жизни, он, по существу, внутренне одинок и оторван от общества. Характерен для этих систем также все возрастающий пессимизм, связанный с идеализмом. Он выражался и в признании имманентно 'присущего миру материи и по­тому неистребимого зла, и во взглядах на дальнейшие судьбы мира, который, согласно одним, оставался вечно неизменным, со всеми присущими ему пороками, стра­даниями и несправедливостями (такая точка зрения ха­рактерна, например, для Плотина), согласно другим, должен был погибнуть в окончательной катастрофе, так как и самое его возникновение было лишь плодом не­коего совершенного в космическом масштабе греха, ро­ковой аномалии и нарушения мировой гармонии (идея эта лежит в основе почти всех гностических учений).

    Все эти черты, присущие мировоззрению классов, уходящих в прошлое, в общем были чужды широким народным массам не в меньшей степени, чем им была чужда официальная пропаганда. Поэтому, хотя кое в чем господствующие идеи и оказали на них влияние, их идеология, несомненно, содержит в себе элементы более или менее ярко выраженного протеста как против первых так и против второй. При всей трудности такой задачи, выделить эти элементы и представляет­ся важным.

    Наиболее полно они, несомненно, могут быть про­слежены в раннем христианстве, которое в тот период, когда оно родилось как идеология угнетенных, наибо­лее последовательно и непримиримо отвергало и казен­ный оптимизм правительства, и пессимистическую «мудрость» богатых и знатных.

    В настоящей работе не затрагиваются, однако, мно­гочисленные вопросы, связанные с ранним христиан­ством, вопросы, каждый из которых служит предметом споров между исследователями. Как и всякое учение,


    2     Е. М. Штаерман


    17



    овладевшее умами миллионов современников из разных классов и социальных групп, христианство впитало и развило ряд близких им идей и вместе с тем дало нечто качественно новое, обеспечившее ему победу. Старые или параллельно возникавшие представления, став составны­ми элементами этого нового, трансформировались или были по-иному осмыслены, получили принципиально иное обоснование. Так, например, для первых христиан ожи­дание скорого пришествия Христа и наступления царствия божьего делало проповедуемое и другими учениями презрение к земным благам само собой разумеющимся и стало уже не самоцелью, а естественным следствием их веры. Но если бы подобные идеи уже ранее не заро­дились в той среде, в которой наиболее быстро распро­странялось раннее христианство, то успехи его были бы менее понятны. Иудейская и другие восточные религии, а также различные философские системы, влиявшие на раннее христианство, не пользовались популярностью среди народных масс Запада. Возможно, что в их среду проникали некоторые положения стоической этики, в ко­торой, как известно, Энгельс видит также один из корней христианского учения, но вместе с тем они вырабаты­вали и свои, более близкие им моральные нормы и пред­ставления о божестве. У нас нет достаточных оснований полагать, что уже в первые два века нашей эры на За­паде имело место прямое заимствование или решающее влияние христианских идей, и развитие указанных пред­ставлений может изучаться как некий самостоятельный процесс. И тем не менее известная близость их к неко­торым раннехристианским положениям очевидна. Факт этот несомненно знаменателен. Христианство было наи­более ярким, но далеко не единственным выражением «краха античных мировых порядков». Сколь ни были различны условия в западной и восточной половинах империи, рабы и трудящаяся беднота на сходные формы эксплуатации и угнетения реагировала сходным обра­зом. Это лишний раз подтверждает, сколь закономерным было появление в данной среде мыслей и настроений, нашедших свое окончательное оформление в раннем христианстве.

    Одна из задач данной работы попытаться по воз­можности проследить, как они формировались и распро­



    странялись среди эксплуатируемых классов Италии И городов западных провинций не под влиянием проник­новения восточных учений, а как реакция на окружа­ющую действительность, подготовившая почву для успеха христианской проповеди. Поэтому мы не будем здесь останавливаться на характеристике раннего хри­стианства, но в ряде случаев будем привлекать некото­рые примеры из раннехристианской литературы как для иллюстрации общности идей, зародившихся среди трудя­щихся масс Востока и Запада, так и для лучшего по­нимания тех сравнительно немногочисленных данных о них, которые содержатся в нехристианских источниках.

    Однако, хотя кризис рабовладельческого способа про­изводства, обусловивший также и кризис идеологический, задел весь римский мир, проявлялся он в отдельных его областях по-разному и по-разному повлиял на различ­ные классы римского общества. Раньше всего он начал­ся и наиболее интенсивно развивался там, где рабство было более всего развито и где преобладали порожден­ные античным рабовладением и базировавшиеся на нем города. Именно среди городских низов быстрее всего распространяется христианство и сходные с ним течения. Наиболее типична в этом смысле Италия, которая соот­ветственно .и будет рассмотрена «отдельно1. Сходное поло­жение было и в городах провинций, особенно в тех их областях, где рабство достигло значительного рас­пространения.

    Но если в издавна урбанизированной Италии, за ис­ключением ее северной части, мы не можем проследить разницы между идеологией городского и сельского насе­ления, то в ряде провинциальных областей эта разница прослеживается достаточно четко. Огромное большин­ство памятников местных культов там найдено именно не в городах, а в сельских местностях и принадлежит мест­ному крестьянству14. Обычно это обстоятельство связы­вают с меньшей романизацией сельских местностей, од­нако вряд ли это в полной мере справедливо. В областях слабой романизации, куда еще не проникли в достаточ­ной мере ни латинский язык, ни римский обычай изоб­ражать богов и посвящать им алтари и святилища,

    14  I. Той tain. Les cultes paîens dans l’empire Romain, voi III. Paris, 1920.



    памятники местного культа вообще не найдены. Они име­ются только там, где романизация была достаточно интенсивна, но число их отнюдь не прямо пропорцио­нально ее интенсивности. Так, наибольшее число надпи­сей, посвященных туземнььм богам, найдено в Н арб оп­иской Галлии, Западной Аквитании, 'Северо-Западной Испании, Нижней Германии, Британии, Фракии, хотя с точки зрения проникновения римской культуры эти обла­сти были далеко не одинаковы. Разнородны с этой же точки зрения дунайские провинции, Великая Галлия, Верхняя Германия, Восточная Испания, где надписей в честь местных богов или гораздо меньше, чем в назван­ных выше районах, или они вовсе отсутствуют. Нако­нец, особо следует отметить изобилие кельтских, а воз­можно, частично лигурийских божеств в совершенно романизованной Северной Италии. По-видимому, сте­пень культурной романизации не может быть единствен­ной причиной большей или меньшей живучести нерим­ских культов среди сельского населения и следует по­пытаться найти ей иные объяснения.

    В связи с этим стоит также и ответ на вопрос, мо­жет ли изучение памятников туземных культов дать нам что-либо для суждения об идеологии провинциального крестьянства. Если считать, что эти культы свидетель­ствуют только о его отсталости, по сравнению с более высокой римской культурой, то изучение их может пред­ставлять лишь этнографический интерес и должно отой­ти в сферу деятельности исследователя примитивных верований. Если же допустить, что они были тесно свя­заны с социальным строем сельского населения провин­ций, который должен был определить и основные черты мировоззрения этого населения, то они становятся важ­ным источником при попытке установить основные черты этого мировоззрения и выяснить его отличия от идеологии городского плебса и рабов и в конечном счете связать по­лученные данные с представлением о той роли, какую разные группы эксплуатируемых масс играли в классовой борьбе различных периодов истории Римской империи.

    Указанный вопрос является частью большой общей проблемы о влиянии Эволюции социального строя на ре­лигиозные верования. В марксистской историографии эта проблема, к сожалению, довольно слабо разработа­



    на, и хотя, конечно, ни один историк-марксист не будет сомневаться во влиянии социального строя общества на его религию, работ, подкрепляющих это положение, на основе привлечения большого конкретного сравни­тельно-исторического материала, у нас пока .нет. Не бу­дучи специалистом по этой части, я моту решиться вы­сказать лишь екоторые отдельные предположения, не­обходимые для дальнейшего изложения.

    Многие черты, свойственные всем примитивным веро­ваниям, как различные магические обряды, культ гор, вод, деревьев и лесов, животных и т. п., в данном случае сам по себе большого значения не имеет. Гораздо важ­нее то обстоятельство, что в период, когда первобытно­родовой строй находится в расцвете, люди представляют себе различных духов или богов, связанных с той или иной территорией, горой, лесом, водным источником и т. п., в качестве коллектива, из которого лишь постепен­но выделяется один бог или дух, сохраняющий, однако, прочные взаимоотношения с себе .подобными15. Следы культа групп божеств и выделения из них индивидуаль­ного 'бога сохранились и в античных религиях. Ташми группами были тельхины, дактили, кабиры, корибанты, парки и фаты, нимфы, из среды которых некогда выдели­лась Артемида 16, паны, давшие затем культ одного Пана; известны такие группы, как боги Мейлихии, слившиеся затем с Зевсом Мейлихием, боги мельниц Мюлантии и герой—изобретатель Мюлас и Аполлон Мюлантий 17, боги Малеаты«яблочные», функции которых перешли к Аполлону Малеату18, и т. л. Множествен был первона­чально Гермес изображавшийся иногда с несколькими телами или несколькими головами19. Имеется предполо­жение и о первоначальной множественности Марса


    15    JT. Я. Штернберг. Первобытная религия. Л., 1936, стр. 271,


    16 ML Nilsson. Geschichte der griechischen Religion, Bd. 1. 2e Aufl., Miinchen, 1955, стр. 250, 297, 497. О тельхинах см. интересные соображения К. М. Колобовой («Из истории раннегреческого обще­ства». Л., 1951, стр. 45—52).


    17 М. Nilsson. Geschichte der griechischen Religion, Bd. 1, стр. 402; H. U s e n e r. Gotternamen. 3. Aufl., Frankfurt a. Main, 1948, стр. 256.


    18 H. U s e n e r, G5tternamen, стр. 146.


    19    P. R a i n g e a r d. Hermes Psychagogue. Paris, 1935, стр. 44, 109.



    в древнейшей Италии20. Из надписей периода республики известны римские богини Корниски (CIL, VI, 96, 30858), которые, по сообщению Феста, почитались в посвящен­ной Юноне роще за Тибром; группами божеств всегда оставались лары, пенаты, маны. Примеры эти можно было бы умножить. Как видим, такие группы состав­лялись главным образом из древнейших народных бо­жеств территорий, земледелия; божеств, связанных с культами предков рода или фамилии. Аналогичны и некоторые божества других народов, стоявших на том же уровне развития. Например, у древних литовцев: Барз- дуки и Кауки подземные гномы, Бездуки и Медеины, лесные духи, Дейванты и Лаумы, аналогичные нимфам, Твертики боги поля, Матергабиибогини женщин, Намизцки—боги дома21. Особо следует отметить, что мифологические существа со многими телами или го­ловами, т. е. 'первоначально, очевидно, составлявшие группы божеств, например в Греции были часто связа­ны с подземным миром и, по-видимому, принадлежали к числу древнейших народных хтонических богов22. Впо­следствии, как и многие другие локальные хтонические божества, они были оттеснены олимпийцами23 и обрати­лись в подземных чудовищ.

    По-видимому, можно полагать, что почитание кол­лективов божеств социальных групп и связанных с ними территорий, а также лесов, полей, водных источников, гор и т. п.,— божеств, кстати сказать, легко становив­шихся покровителями рода, племени или села, помещав­шихся в сфере действия их культа24, было характерно для периода общинно-родового строя. В дальнейшем сз^дьба их могла быть различна, в зависимости от ряда


    20 G. Hermansen, Studien iiber den italischen und den romi- schen Mars. Kobenhavn, 1940, стр. <54 сл., 109.


    21 H. Use пег. Gotternamen, стр. 87—105. Дж. Томсон, анали­зируя происхождение греческих Мойр, Эринний, Гор, Харит, заклю­чает, что все эти троицы означали безымянную множественность прародительниц племени или рода, в отличие от индивидуальных богинь-матерей (Дж. Томсон. Исследования по истории древне­греческого общества. М., 1959, стр. 340).


    22 G. Hermansen. Studien..., стр. 54.


    23 О. Kern. Die Religion der Griechen, Bd. I. Berlin, 1926, стр. 40.


    24 Многочисленные примеры тому для более позднего времени см. в работе: W. Mannhardt. Feld- und Waldkulte, Bd. III 2. Aufl., Berlin, 1904—1905.



    конкретно-исторических условий. В некоторых случаях они могли сохраняться в народных культах и в период господства более развитых религиозных представлений. В других случаях из их среды выделялось божество с более определенными функциями и индивидуальными чертами, которое сливалось с другими сходными богами и становилось одним из членов формировавшегося об­щего для всего племени или союза племен пантеона. Наконец, они могли быть оттеснены другими богами, при­внесенными племенем-победителем (если на соответ­ственной территории имело место 'завоевание), или бо­гами родоплеменной аристократии (если можно предпо­ложить, что социальные конфликты, характерные для периода разложения первобытно-общинного строя, были настолько остры, что отразились и в истории религиоз­ных представлений). Чем далее общество отходило от ус­ловий общинно-родового строя, тем меньше в нем сохранялось групп божеств. Так, в императорском Риме их меньше, чем в Греции, а в Греции следов их почита­ния больше в менее развитых областях. Следовательно, можно допустить, что там, где почитание групп божеств было распространено и где из этих групп только еще вы­делялись отдельные божества, отношения первобытно­общинного строя или их довольно значительные пере­житки были еще весьма живучи.

    Для этих отношений характерно также очень большое число богов и богинь, так как каждый >род, маленькое племя, поселение имели свои божества. Это были боги- родоначальники, подобно греческим героям охранявшие своих потомков и помогавшие им во всех случаях жизни, боги с отдельными мелкими функциями, боги-животные и т. п. Они носили разные имена, иногда означавшие та­кие понятия, как «царственный», «могучий», «мудрый», «податель», «светлый», «сияющий», «блестящий» и т. п., иногда имена, заимствованные от рода их деятельно­сти, связанной с отдельными сельскохозяйственными ра­ботами, растениями, плодами, злаками и т. д.25, но наи­более характерны для них имена, связанные с назва­нием почитавшего их рода, племени или поселения. С раз­витием элементов государственности, укреплением союза


    25 Многочисленные примеры см. в упомянутой книге Узенера, стр. 211, 221, 233, 243.



    племш, боги, становившиеся великими богами общего пантеона и обычно почитавшиеся в большей степени знатью, чем народом, поглощали этих мелких богов на­родного культа. Имена их становились эпитетами тех божеств, с которыми они сливались26. По какой причине те или иные боги приходили в забвение, а другие выдви­гались на первое место, сказать трудно. Но нееомнено, что чем дальше шло разложение общинно-родовых от­ношений, с их раздробленностью и обособленностью от­дельных социальных групп, тем интенсивнее шла, так сказать, кристаллизация пантеона, тем меньше остава­лось богов, входивших в этот пантеон. Его более или менее окончательное оформление, по-видимому, обычно было делом знати и жречества. Чем большую роль начи­нает играть родо-племенная знать, тем более резкой становится разница между ее богами и богами наро­да27. Последний в большей или меньшей степени про­должает держаться своих старых локальных культов, знать создает свои пантеон с ограниченным числом богов, которые становятся общими для многих родов, мелких племен, поселений, слившихся в один союз, народ, государство. Впоследствии, с демократизацией античных полисов, разница между религией знати и про­стого народа более или менее сглаживается, чтобы потом, с развитием рабства и обострением классовых противоречий, возродиться на иной основе. Таким обра­зом, наличие большого числа богов с локальными эпи­тетами и мелкими отдельными функциями также может свидетельствовать в пользу сохранения значительных


    26 М. Nilsson. Geschichte der griechischen Religion, Bd. I, стр. 389, 497, 709; G. Wissowa. Religion und Kultus der Romer. Mtinchen, 1902, стр. 34, 47.


    27 M. Nilsson. Geschichte der griechischen Religion, Bd. I, стр. 361—383. В качестве аналогии можно привести общеизвестную попытку создания такого пантеона, предпринятую в Киевской Руси еще до крещения. Попытка эта настолько не имела успеха, что на­род во время христианизации не только не пытался отстаивать Перуна и других языческих богов, но совершенно их забыл. Напро­тив, чисто 'народные боги, обратившиеся в «нечистую силу», про­должали жить в поверьях и обрядах. Западные славяне также охот­но жертвовали храмами богов, но активно вступались за священ­ные деревья и другие объекты народного культа. Роль жречества и царской власти в создании древнеегипетского пантеона подчерки­вает Ю. П. Францев в книге «У истоков религии и свободомыслия» (М —Л., 1959, стр. 248, сл. 376).



    пережитков общинных отношений, тогда как следы за­рождения официально организованного культа богов, составлявших уже некое подобие общепризнанного пантеона, указывают на более значительную степень разложения этих отношений при усиливающемся могу­ществе родо-племенной знати.

    Не остаются неизменными и представления о божест­ве. Помимо того, что первоначально боги тесновязаны с определенной группой людейсородичей или обитателей и совладельцев одной территории, они являются богами именно этого коллектива, а не отдельно взятого его со­члена. Последний пользуется их покровительством лишь постольку, поскольку принадлежит к данному коллекти­ву. Переходя в другой коллектив, он поступает под за­щиту других богов. Так, например, как известно, в древ­нейшем Риме новобрачная, вступая в дом мужа, должна была положить один асс на очаг ларов фамилии, а дру­гой на перекрестке для ларов перекрестка 28. Таким обра­зом, она отдавалась под покровительство богов тех кол­лективов, к которым отныне присоединялась фамилии мужа и его сельской общины. Отпускавшийся на волю раб, получая родовое имя господина, с различными обря­дами принимался в его род и допускался после этого к родовому культу29. Лишь с разложением таких коллек­тивов возникает индивидуальная связь с богом, не зави­сящая от положения верующего. Божество становится его личным хранителем и защитником. Особенно яркий пример в этом смысле представляет эволюция представ­лений о гении. В древнейшие времена он считался праро­дителем и, следовательно, божеством рода (Nonnius Маг- cellus, стр. 172). Впоследствии онхранитель главы фамилии и как таковой предмет культа всех ее сочле­нов. И, наконец, при империи гений главным образом спутник и защитник отдельного человека, его судьба, бо­жественная часть его души, его ходатай перед богами и т. п. Марс в древней Италии был по преимуществу бо­гом различных коллективов, ему приносились жертвы за очищение племени, он указывал племенам места поселе­


    28Nonni Marcelii De compendiosa doctrina libri XX, ed. W. Lindsay. Lipsiae, 1903, стр. 852.


    29 E. S a m t e r. Familienfeste der Griechen und Romer. Berlin, 1901, стр. 32, 59.



    ния, давал им победу на войне и изобилие в мирное вре­мя 30. Но с течением времени Марс превращается не толь­ко в общегосударственного бога войны, но и в помощни­ка, гения отдельного лица. Об этом свидетельствуют не только некоторые надписи, о которых речь будет ниже, но и выражение Marte suo, означавшее, что кто-либо сде­лал что-нибудь своими силами, без чужой помощи31. Как раз приведенный пример показывает, что развитие представления о богах, первоначально бывших боже­ствами отдельных коллективов, могло, с одной стороны, по мере разложения внутренних связей в коллективах, а с другой, по мере включения их в большие образова­ния союзы племен, полисы, государства,— идти по двум, казалось бы, противоположным, но на практике не исключающим друг друга линиям. Они становились великими, общегосударственными богами, уже не связан­ными с определенными группами людей и территориями, и вместе с тем могли почитаться как личные боги отдель­ного индивида. Промежуточной ступенью на пути этой эволюции было почитание богов фамилии, дома, имения.

    Таким образом, положение божества относительно ка­кой-либо общины и союза людей или отдельных индиви­дов также может свидетельствовать о характере социаль­ного строя.

    Но если совокупность указанных признаков позволит нам предположить, что в той или иной провинции или ее области религиозные представления сельского населения соответствовали определенной ступени разложения первобытногобщинного строя, то вполне допустимо за­ключить, что и все его мировоззрение отличалось чертами, характерными для народной идеологии того же периода. Вряд ли можно думать, что этика или отношение к различным явлениям окружающей действительности сильно опережают или, напротив, сильно отстают от ре­лигиозных верований. Так, например, трудно допустить, чтобы человек, вместе со своими сородичами или одно­сельчанами почитающий боговхранителей своего рода


    30 G. Hermansen. Studien..., passim. В ранней Греции были родовые демоны. Родовые духи-хранители, сосуществовавшие с соз­данными по их образцу индивидуальными духами-хранителями, известны и у других более примитивных народов (Дж. Томсон. Исследования..., стр. 338).


    31 A. Otto. Die Sprichworter..., стр. 214.



    или села, вместе с тем придерживался морали индиви­дуализма или космополитизма или чтобы крестьянин, державшийся за свои культы, к которым знать относи­лась равнодушно или враждебно, не противопоставлял себя знати и в других отношениях.

    В литературе обычно в этом смысле противопостав­ление религии и морали аристократических героев Го­мера и крестьянина Гесиода. Противопоставление это восходит еще к Плутарху, по словам которого Клеомен называл Гомера поэтом лакедемонян, а Гесиодапоэ­том илотов (Apophthegmata laconica, Cleom., 1). Дума­ется, что таких примеров можно было бы привести мно­го. Мораль эпоса родовой знати и народной сказки у разных народов во многом различна (хотя, конечно, они и влияли друг на друга, образуя множество гибридных форм). Первая, как правило, индивидуалистична, вто­рая коллективистична. Первая прославляет героя-по- бедителя, никого и ничего не щадящего; вторая при­лежного труженика, искусного мастера, умелого, наход­чивого, простого человека, отзывчивого на чужое горе и охотно помогающего всякому нуждающемуся в помощи. Соответственно, в представлении знати, у богов преоб­ладают черты воина, в представлении народа.—черты культурного героя и хтонического божества. Таковы бы­ли, видимо, многие герои наименее развитых областей Греции. Вероятно, в период незначительного социально­го расслоения эти свойства совпадали; боги были и бойцами, и подателями плодородия, и гарантами спра­ведливости, и культурными героями. Но затем наблю­дается известная дифференциация, хотя зачастую в об­разе божества остаются и те и другие черты, к которым по мере усложнения общественного строя могут прибав­ляться и новые свойства устроителей и хранителей го­сударства, правопорядка и т. п.32 В таких случаях весьма трудно судить о его первоначальном характере. Но в ряде случаев роль именно народных богов как божеств земли и культурных героев видна достаточно


    32 Чрезвычайно интересные примеры трансформации образа бо­гов с усложнением социального строя и обострением классовых про­тиворечий приводит Ю. П. Францев («У истоков религии и свободо­мыслия», стр. 249, 281), показывая, как мифы, повествующие о борь­бе богов между собой, начинают интерпретироваться как символ борьбы царя с мятежниками и его победы над ними.



    отчетливо. Уже неоднократно отмечалось, что Гомер иг­норировал особенно почитавшиеся Гесиодом божества, научившие людей земледелию и помогавшие крестья­нину в его труде, и что кузнец Гефест играет у Гомера довольно незавидную роль и стоит ниже других богов. Римский Вулкан постепенно утрачивает связь с кузнеч­ным делом и становится исключительно богом огня, но как мы увидим далее, в провинциях он выступает имен­но как кузнец.

    Кузнецами были и такие народные божества, как дак­тили, кабиры, куреты, корибанты, тельхины. Кельтские боги, продолжавшие жить в ирландских сагах, отлича­лись искусством в разных ремеслах, а наиболее популяр­ный из них Луг знал одинаково хорошо все ремесла. В Колофоне почитался вооруженный двойной секирой и слившийся затем с Зевсом герой Polytechnos 33.

    Почитались не только боги-земледельцы и ремеслен­ники, но и орудия труда. Нильссон (стр. 277 сл.) выска­зывал предположение, что повсеместное почитание двой­ной секиры объяснялось вовсе не тем, что в ней видели символ грома, а тем, что она была орудием каменщиков и что строительное дело, как и кузнечное, находилось под покровительством богов. У самых различных прими­тивных народов почитались молот и наковальня34. Из­вестно также, какую значительную роль играл в рели­гиозных церемониях разных народов плуг и опахивание земли35.

    На северо-западе Семиградья был найден зарытый в конце IV в. н. э. клад, главную часть которого составля­ет золотая цепь, украшенная набором золотых же ми­ниатюрных изображений орудий труда36. Среди них: двойное ярмо для тянущих плуг быков, напилок, пила, ножницы для резки металла, лемех и форшнейдер,


    33 G. Cozzo. Le origini della metallurgia. I metalli e gli dei. Roma, 1945, стр. 167; M. Sjoestedt. Les dieux et Ies heros des celtes Paris, 1940; A. Cook. Zeus, vod. II. Cambridge, 1925, стр. 693


    34 С. E d s m a n. Ignis divinus. Lund, 1949, стр. 82; P. В. Ill м и дт. Металлическое производство в мифе и религии древней Греции.— ИГАИМК, IX, Л., 1931, стр. 12—17.


    35 Л. Я- Штернберг. Первобытная религия, стр. 454.


    36 Последнее издание см.: A. Haberlandt. Ergologisches und Mythologisches zur Schatzkette von Szilâgy-Schomlau.— «Jahreshefte der Osterreichischen archăologischen Instituts», 1964, стр. 97—110.



    лопата, молот и наковальня, топор, скребок, серп, садовый нож, точило, клещи и др. В центре цепи шар из тем­ного кристалла в оправе с изображением двух держа­щих сосуд пантер. Этот дионисовский мотив указывает на магический характер памятника, служившего амуле­том. По мнению Хаберланда, его владельцем был бога­тый племенной вождь, поселившийся на этой территории и заказавший цепь в Верхней Мезии. Если дионисовский мотив был заимствован оттуда, то почитание орудий труда, украшавших цепь, несомненно, было свойственно тому племени, к которому принадлежал обладатель це­пи. Памятник этот показывает лишний раз, как глубоко подобные ассоциации коренились в сознании примитив­ных народов, представлявших себе своих богов как культурных героев, цивилизаторов и тружеников.

    С углублением социальной дифференциации и обост­рением классовых противоречий отношение к этим богам меняется. Для родо-племенной аристократии главную роль начинают играть боги-воители. Затем, с демокра­тизацией полисов, часть народных богов входит в обще­государственный пантеон, как, например, Церера, Либер и Либер, бывшие богами плебеев в период их борьбы с патрициями. Как известно, они были не только изобре­тателями земледелия и виноделия; Церера считалась богиней, принесшей человечеству законы, Либер бо­гом свободного самоуправляющегося города. Они были тесно связаны со всем строем римского общества, и, видимо, не случайно императоры часто отожествля­лись с Либером Дионисом, а их жены с Церерой. В широких массах, которым основанная на рабстве ци­вилизация и римское государство несли только обнища­ние, тяжелый труд, материальный и духовный гнет, по­пулярность этих богов падает. В среде высших классов, по тем или иным причинам недовольных существующим положением, появляется идеализация простой жизни «предков» и «варваров», золотого века Сатурна, отрица­тельное отношение к культуре, которая в общем дала людям больше зла, чем добра. Косвенно это отразилось и на их отношении к богам-цивилизаторам. Так, Верги­лий, говоря об изобретателе земледелия Юпитере, кото­рый изменил господствовавшие при Сатурне порядки с тем, чтобы люди в нужде и труде приобрели опыт и



    искусство в ремеслах и науках, при всем своем уваже­нии к верховному богу Рима, тем не менее говорит, что жизнь людей под его властью ухудшилась (Georg., I, 120—155), самые же труд и бедность, прине­сенные Юпитером в мир, он помещает вместе со ста­ростью, болезнями, страхом и голодом в преддверие под­земного царства Орка (Aen., VI, 275—277). Народ, как мы увидим далее, создает своих богов-тружеников, на облик которых во многом повлияли позднейшие пред­ставления и идеи. Они гораздо сложнее примитивных культурных героев той поры, когда развитие производи­тельных сил еще не отзывалось отрицательно на поло­жении народа и воспринималось как дар благодетель­ного божества. Характер почитания таких богов-циви- лизаторов в той или иной области также является одним из важных моментов при попытке охарактеризовать идеологию земледельческой части ее населения.

    Все изложенное выше, по-видимому, позволяет с большей или меньшей долей вероятности связать харак­тер культов, распространенных среди провинциального крестьянства, не только и не столько со степенью его культурной романизации, сколько со степенью его ро­манизации социальной, т. е. с большей или меньшей жи­вучестью пережитков общинных отношений как до, так и после римского завоевания и соответственно с боль­шей или меньшей остротой социальных противоречий. По­этому изучение таких культов может явиться важной со­ставной частью на пути к разрешению «ашей проблемы.

    Однако прежде чем перейти к дальнейшему, следует остановиться на данных, позволяющих считать, что пе­режитки общинных отношений действительно существо­вали в западных провинциях Римской империи.

    2. СУДЬБА ОБЩИНЫ В ЗАПАДНЫХ ПРОВИНЦИЯХ

    Положение сельского населения в западных провин­циях исследовано далеко не достаточно, на что еще в свое время указывал М. И. Ростовцев. Притом ученые, занимавшиеся этим вопросом основное внимание уде­ляли юридическому положению различных организаций сельского населения пагов, сел, кастеллей и т. п. и их


    1 См., A. S с h u 11 е п. Die Landgemeinden im romischen Reich. «Philologus», Bd. 53, 1894; его же. Die peregrinen Gaugemeinden des Romischen Reiches.— «Rheinisches Museum», Bd. 50, 1895.



    взаимоотношениям с городами, городскими и 'внегород­скими территориями. Между тем внутренний строй этих организаций, по-видимому, далеко не всегда непосред­ственно зависел от того, находились ли они на террито­рии городов; на земле, не принадлежавшей городам и составлявшей собственность императора или римского народа; или даже на землях частных сальтусов. Так, Э. Серени на основании блестящего анализа источников показал, как значительны были пережитки общинного землевладения даже в такой полностью романизован­ной и урбанизованной области, как Северная Италия. Прослеживая судьбу различных категорий общинных угодий лигурийских сел и пагов после включения их в городскую территорию, Э. Серени приходит к выводу, что, несмотря на изменения юридического статуса, их значение для местного населения не изменилось и что общинные угодья оставались постоянным резервом для расширения частного землевладения и в период импе­рии 2. Тем более можно предполагать, что пережитки общинного строя были значительны в провинциях.

    Территория, приписывавшаяся к городу, вовсе не обязательно сливалась с ним во всех отношениях. Это убедительно показывают надписи из Истрии и Суци- давы, опубликованные и прокомментированные Гр. Фло- реску и Ст. Константинеску3. Из них явствует, что район Истрии имел своих 'архонтов и что regio и civitas Histriae, выступая совместно, очевидно, не были идентич­ными понятиями. На территории Суцидавы имелись свои особые куриалы. Из одной старой надписи известен loci princeps (т. е. глава села, соответствующий топарху) quinquennalis territorii Capidavensis (А. ё., 1901, № 44), положение которого в свете новых надписей становится более ясным. Таким образом, если даже подавляющее количество провинциальной земли было' приписано к го­родам, как это, например, по мнению некоторых исследо­вателей, имело место во Фракии4, то это еще ,не означает,

    2   Е. S е г е n i. La comunita rurale nell’ Italia antica. Roma, 1955, стр. 483 сл.

    3  «Studii şi cercetări de istorie veche», 1958, 2, стр. 339—351.

    4   Д. Д и м и т р о в. За стратегиитъ и за нъкой градски терри­тории въ римска Тракия.— «Годишник на Нар. музей», 1936, кн. VI, стр. 124—142; В. Бешевлиев. Единъ забравенъ надписъ отъ Nicopolis ad Nestum.— «Списание на българск. Ак. на наук», кл. ист.-фил., т. 33, 1945, стр. 203—209.



    что на этих землях непременно должны были произойти коренные изменения с точки зрения статуса их населе­ния. Оно могло сохранять свое прежнее устройство и управляться своими выборными магистратами, возмож­но, иногда происходившими из семей тех же родо-пле- менных старейшин, что и прежние принцепсы,— так, на­пример, некто Аврелий Викторин именуется princeps vi­ei Tautiomosis (А. ё., 1957, № 99); он, видимо, получив римское гражданство, остался патриархальным главой туземного мезийского села.

    Естественно, что на сохранивших свою независимость от городов районах развитие частной собственности на землю в городах тем более не могло отразиться непо­средственно.

    Даже при выведении колоний, получавших свою сельскохозяйственную территорию, далеко не вся земля изымалась у местных племен. Об этом мы знаем из агри- менсоров5, а также из найденного в Оранже кадастра, составленного при Веспасиане6. В этом кадастре для каждой центурии было указано: количество земли, дан­ной в собственность колонистам и освобожденной от по­дати; земли неразделенной и обязанной податью; земли, возвращенной племени трикастинов, на территории ко­торых была основана колония; земли, остававшейся во владении всей колонии и субсицивы, т. е. отрезки земли между наделами, которые или служили общими паст­бищами для соседних владельцев, или впоследствии переходили в частное владение отдельных колонистов. Неподеленные общественные земли сдавались в кратко­срочную или вечную аренду и были обязаны определен­ными взносами. Размер земли, отданной трикастинам, определялся суммарно для каждой центурии и, очевид­но, ее распределение между отдельными соплеменника­ми было внутренним делом племени. В трех случаях арендаторами земли колонии выступают коллективы: поселение Ernaginum, вероятно, принадлежавшее пле­мени эрнагиев; племя сегусиавов, снимавшее 40 юге- ров, и какое-то село (vicus), арендовавшее или владев­


    5 Die Schriften der romischen Feldmesser, hrsg. von F. Blume, K. Lachmann, A. Rudorff, Bd. I. Berlin, 1848, стр. 118, 119, 160, 164.


    6 I. S a u t e I et A. Piganiol. Les inscriptions cadastrales d’Orange.— «Gallia», vol. 13, 1955, fasc. I, стр. 9—37.



    шее 61 югером на Фурианском острове. Знаменательно, что если арендаторы из числа римских граждан высту- - пают как отдельные лица — в кадастре записаны их имена и причитающиеся с них платежи,— то туземцы арендуют землю коллективно, целым поселением или племенем. Распределение земли и раскладка арендных взносов опять-таки производилась внутри этих коллек­тивов. Любопытно, что те земли на территории Нарбон- ны, которые были отданы туземцам, в средние века на­зывались prata Liguriae, или Liguria7. Как известно, многие еазвания деревень средневековой и современной Франции восходят к наименованиям имений римского времени, называвшихся по nomen или cognomen своего первого владельца, получившего землю по ассигнации. Суммарное наименование prata Liguriae позволяет пред­полагать, что земли, отдававшиеся местным племенам, не делились навечно между отдельными владельцами и, следовательно, находились скорее в общинном, чем в ин­дивидуальном владении. Судя по агрименсорам, имения (possessiones) отличались от сел именно тем, что возни­кали в результате официально произведенного и внесен­ного в кадастр размежевания земли, ассигнированной посессорам (P. Guy, стр. 240). Различие между имением и селом было совершенно отчетливо. Так, одна надпись из Интерцизы, посвященная во здравие трех императо­ров, исполнена vicus Caramantensium et villa8. Можно думать, что вилла была выделена из села и передана в собственность своему владельцу; и хотя он сохранял тесную связь с сельчанами, его положение было иным.

    Земля, оставленная туземцам, принадлежала им на прекарном праве, так как могла быть отобрана по воле ее собственника, т. е. императора (Dig., XXI, 2, 11), тогда как посессоры не могли быть лишены своих име­ний, если вносили за них подати, обрабатывали их и вообще не совершали ничего противозаконного. Как из­вестно, на провинциальной земле были возможны, и possessio и usus fructus (Gai Inst., II, 7). Фруктуарий не считался посессором (Dig., II, 8, 15), но мог находив­шуюся в его распоряжении землю продавать, сдавать в


    7 P. Guy. Vues aeriennes mont-rant la centuriation de la colonie de Natbonne. «Gallia», vol. 13, 1965, fasc. 1, стр. 106.


    8 Intercisa, vol. I—II. Budalpest, 1952-^-1954, «ед.твдсь № 337. <


    3    E. М. Штаерман


    33



    аренду и лрекарное держание (Dig., VII, 1, 12, 27). Так же могло отчуждаться и прекарное держание (Dig., XIX, 1, 13, 21) . Тем не менее владение и узуфрукт нд- провин­циальных землях ие были равнозначны9. Протид ото­жествления их выступает Венулей (Dig., XLI, 2, 52). Воз­можно, что к посессорам относились владельцы разме­жеванных, ассигнированных и занесенных в кадастр имений, к фруктуариям те племена и села, которым как коллективам была дана земля, независимо от того, принадлежала ли она городу или императору. В этом смысле, видимо, надо понимать и разницу между ager limitatus и ager non limitatus.

    Первый определяется как земля, о которой точно из­вестно, что кому дано, что продано, что оставлено в об­щественном пользовании. Ager non limitatus земля, уступленная побежденным врагам (Dig., XLI, 1, 16). Лю­бопытно, что в Дигестах это место связано с определе­нием права на намытую рекой или морем землю ius al- luvionis. Право это оказывается существовало лишь для неразмежеванных земель. Из дальнейшего мы узнаем, что если в реке появится остров (что в принципе не от­лично от образования намытой земли) или обнажается старое русло реки, новая земля в случае, если земля размежевана,— принадлежит соседнему или соседним владельцам (Dig., XLIII, 12, 1, б—7). По^видимому, предполагалось, что возникшая тем или иным путем новая земля в случае, если старая земля разделена между владельцами,— соответственно прибавляется к их имениям. Если же земля не размежевана, она, посту­пает в коллективную собственность тех, кому дана как единое целое. При ассигнировании земли поселенид) или племени ему также в коллективную собственность да­вались пастбища и водные источники (А. ё., 1946, № 38).

    Таким образом, с точки зрения римского государства, земли, принадлежавшие крестьянам-перегринам, отлича­лись от имений римских граждан из пришлых коло­нистов и местных видных лиц — сенаторов, всадников,


    9 Правда, иногда соответственные термины употреблялись для обозначения владения вообще, но лишь в тех случаях, когда не имелся в виду определенный, с точки зрения права, тип владений (см. В i о n d о В i о n d г. II diritto Romano. Bologna, 1957, onp. 385).



    членов сословия декурионов — тем, что первые имели иа них гораздо более ограниченные права, и, кроме того, тем, что они владели землей не индивидуально, а в ка­честве сочленов тех коллективов, которым передавалась земля и которые отвечали за нее перед городом или го­сударством как единое целое.

    Такие же отношения могли складываться и в частных сальтусах, в состав которых, как известно, часто входили целые деревни, населенные людьми, зависимыми от зем­левладельца. Последний отводил такому селу определен­ную территорию, размеры которой он мог изменять по своему усмотрению. Так, Папиниан разбирает случай, когда некто завещал городу сёла, имевшие свои границы (proprias fines), но умер, не успев составить документ с обозначением этих границ (Dig*., XXXI, 71, 33). Видимо, такие села выступали как коллективные арендаторы и несли- ответственность за взнос арендной платы, хотя их сочлены могли заключать и индивидуальные арендные договоры. Император Галлиен в рескрипте от 259 г. пи­шет, что если при совместной аренде земли рядом лиц каждый из них арендует определенный участок, то он не может быть принужден нести ответственность за других арендаторов. Но если все арендаторы обязаны общей от­ветственностью, снимая землю нераздельно (in solidum), то владелец имеет право обращаться с претензией к лю­бому из них с тем., что исполнившие обязательства за других могут затем требовать с них возмещения (CI, IV, 65, 13).

    Выступая как владелец, фруктуарий или арендатор, такой сельский коллектив сам распоряжался своей тер­риторией, приемом нового сочлена в свою среду, а следо­вательно, и предоставлением ему права приобрести на этой территории участок (CIL, XIII, 7250) и распределе­нием податей, поскольку известно, что с согласия одно­сельчан отдельные лица за какие-либо заслуги могли по­лучать иммунитеты (CIL, XIII, 6740а; А. ё., 1909, № 102). Судя по тому, что иммунитеты давались за службу в от­рядах 'местной милиции, коллектив сельчан обязан был выставить известное число рекрутов в такие отряды. Вый­дя в отставку, их солдаты получали привилегии не от го­сударства как ветераны регулярных частей, а от тех групп, которые посылали их на службу.



    Собственник земли, будь то император, город илй частное лицо,-заинтересованный, лишь, в аккуратном ис­полнений- причитающихся в. его пользу повинностей, вряд :ли'вмешивался..во внутренние отношения сидевше­го на его земле коллектива. И хотя, как мы попытаемся показать далее, эти отношения не оставались неизменны­ми, они, вероятно, во многом еще определялись теми фор­мами, которые преобладали до римского завоевания. Данные раскопок и аэрофотосъемок показывают, что, не­смотря на распространение в Галлии и Британии римских вилл, там сохраняются и поселения прежнего общего для всех кельтов типа10. Этонебольшие деревни из не­скольких хижин, каждая со своим двором. Поля при этих деревнях составляли квадраты и прямоугольники пло­щадью от 900 до б тыс. кв. метров. Вряд ли можно согла­ситься с тем, что они свидетельствует о существовании частного землевладения. Скорее их незначительные раз­меры заставляют видеть в них приусадебные участки, принадлежавшие отдельным семьям или лицам, тогда как пахотная земля, пастбища и леса принадлежали общине. В последнее время исследователи, считающие возмож­ным использовать данные по социальной, истории ранней Ирландии для реконструкции отношений в Галлии и Бри­тании доримского и римского времени, не склонны уже, по примеру своих предшественников, преувеличивать раз­витие в этих странах частной собственности и. Они под­черкивают преобладающую роль общинной собствен­ности в Ирландии, хотя она сочеталась с владельче­скими правами малой семьи и отдельных ее членов. Частная собственность развивалась с усилением земель­ной знати,, состоявшей из хлав больших семей. Они по­ручали наделы от царей, захватывали незанятые земли и земли' своих сородичей, частично обращавшихся в их клиентов, но сохранявших и наделы на общинных зем­лях. Такие аристократы как в Ирландии, так и в цент- р альной Таллин жили со своими фамилиями в.окружен­


    10                  A. G г« n i е г. Habitations даи1о1Бё& et villas latmescfâns la cit& des Mâdiomatrrces, Paris, 1906, стр. 28v 113; C. S t even s. Un frtaibliissement celiique â la Croix le Hengstberg.— «Revue archeologi- que»,. 1937, стр. 2БЭ7.            ;                    

    n См. H. Hubert. Les celtes depuis lepoque de la Tene et la civilisation cel'tique. Paris, 1950, спр.^ТЖ—262; G. de Reynold. Le monde barbare et sa fusion-avec le monde antique. Paris, 1949, стр. 133 сл.



    ных валами и рвами поселениях, тогда как па севере И востоке Галлии преобладали большие сельские общины.

    Можно полагать, что римское завоевание в разных случаях по-разному повлияло на судьбу кельтской общи-, ны. Некоторая часть знати, проявившая преданность за­воевателям, сразу же получила римское гражданство и владельческие права на свои земли, на которых продол­жали жить их клиенты без существенного изменения в своем положении. Земли аристократии, воевавшей с рим­лянами, конфисковывались. Они могли пойти в надел ко­лонистам (Schrift. R5m. Feldmess., стр. 203), или быть разделены между сидевшим «а них населением (там же, стр. 161), илии это, вероятно, был наиболее частый случайвойти в общий фонд государственных земель. Конечно, если земля домена раздавалась обрабатывав­шим его клиентам бывшего владельца, община исчезала. Если же земли главы большой семьи или рода просто конфисковывались, то на них, так же как и на землях, ранее принадлежавших общинам, никаких существенных изменений произойти не могло. Скорее всего, и те и дру­гие как agri non limitati на правах узуфрукта возвраща­лись сидевшим на них общинам. Это не только не подры­вало существования общины, но могло даже укрепить ее, поскольку утверждался принцип круговой поруки и кол­лективной ответственности и прекращались, по крайней мере на время, захваты общинных земель родо-племенной знатью. Когда с выводом колонии местные племена пере­водились на худшие земли (из кадастра, найденного в Оранже, явствует, что трикастинам отдавались необра­ботанные и болотистые земли), то и эта мера могла ско­рее укрепить, чем разрушить общинные отношения. Об­работка плохих земель, осушка болот и т. п. требовали коллективных усилий людей и большого количества рабо­чего скота, а подобное положение всегда способствует прочности общины там, где еще не развилось крупное частное земле- и рабовладение.

    Таким образом, по-видимому, нет достаточных основа­ний считать, что в кельтских странах общинная собствен­ность была окончательно вытеснена частной до римского завоевания или что римское завоевание сразу же и повсе­местно привело к установлению частного землевладения. Скорее можно полагать, что роль Рима в этом смысле



    была более пассивной, чем активной, и что там, где об­щина не успела разложиться до римского завоевания, она довольно долго сохранялась и после него. Это, ко­нечно, относится не только к областям, населенным кель­тами, но и к областям с иберийским, иллирийским, фра­кийским населением, так как политика Рима в данном случае была повсюду более или менее одинаковой. Фор­мы управления перегринами менялись, их организациям могла предоставляться большая или меньшая свобода самоуправления, в большей или меньшей степени форси­ровалась урбанизация, но, по-видимому, внутренние от­ношения развивались самостоятельно, без непосредствен­ного воздействия административных мер.

    Такое предположение подтверждается, между прочим, тем обстоятельством, что как раз в тех областях, которые до римского завоевания стояли на более низкой ступени развития и где, следовательно, общинные отношения должны были быть более прочными, мы наблюдаем боль­шую живучесть и жизнедеятельность пагов, родов, со­седских и тому подобных организаций.

    Так, в Нарбоннской Галлии еще в I в. было много мелких отсталых племен, не соединявшихся в союзы 12. И там мы видим значительное число надписей упомина­ющих паги и села (CIL, XII, 342, 512, 1114, 1307, 1376, 1377, 1529, 1711, 1783, 2346, 2393, 2449, 2493, 2532, 2558, 2561, 4155, 5370 и др.). Паги исполняют обеты во здравие императоров, имеют не только патронов, но и жрецов, ви- гинтивиров, магистров, эдилов, располагают общим иму­ществом, получают наследства и дарения. Правда, их са­мостоятельность несколько ограничена префекты пагов нередко назначались из числа городских магистратов, как в других провинциях префекты племен назначались из командиров армии; в их жизни значительную роль игра­ли отпущенники: например, из четырех известных нам магистров одного пага трое были отпущенниками видной местной семьи Узуленов (CIL, XII, 5370), к которой, меж­ду прочим, принадлежал дуумвир и фламин Нарбонны Узулен Вейентон (ib., 4426). Отпущенником был Корне­лий Зосим, которому посвятили известную надпись сель­чане Гартария из арелатского пага Лукреция в благо- дарность за его хлопоты об избавлении их от несправед­


    12  J u 11 i а п. Histoire de la Gaule, vol. II. Paris, 1909, стр. 400.



    ливостей, которые они терпели (ib., 594). Видимо, отпущенники, покупая земли на территории пага, ста­новились его сочленами и, если они были богаты и поль­зовались покровительством знатных патронов, играли там видную роль, тогда как другие pagani занимали гораздо более скромное положение. Но если появление на терри­тории пагов новых, пришлых землевладельцев указывает на разложение их первоначальной организации, то неко­торые факты позволяют предполагать, что местная знать, как и в период независимости, сохраняла здесь первен­ство, что напротив, свидетельствует о живучести старых отношений. Из числа туземной аристократии, видимо, выбирались префекты и патроны пагов. Особенно харак­терна эпитафия скончавшегося в возрасте 13 лет пре­фекта вигинтивиров Деобенского пага Валерия Максима (CIL, XII, 1376). Занять такую должность в детстве он мог, лишь получив ее в наследство от отца (что его отец умер, видно из того, что эпитафия была сделана матерью мальчика и ее вторым мужем, носившим фа­мильное имя Кассия). Возможно, что отец, принадле­жавший к местной знати и став римским гражданином, тем не менее в глазах сочленов пага оставался их на­следственным главой, как те часто упоминаемые Цеза­рем принцепсы, которые, по всей видимости, были гла­вами больших семей и патронами своих более бедных сородичей.

    Кроме пагов и сел, в надписях Нарбоннской Галлии упоминаются различные группы лиц, составлявшие опре­деленные коллективы, но не причислявшие себя ни к vi­carii, ни к pagani. Это некие Aulii, имевшие свою террито­рию, так как надпись гласит: hie fines Aulorum (CIL, XII, 2525), Cadienses (ib., 1341), Cariosedenses et Budenicenses (ib., 2972), Adgentii (ib., 3084), vicini Arandunici (ib., 4155), vicinia castellana Olbensium (A. e., 1910, 60), consacram Borodates (CIL, XII, 5379). Некоторые из этих групп представляли собой небольшие племена, как, например, Borodates 13 и Adgentii14.

    Другие именовались по своему поселению, как напри­мер, vicini Arandunici (Holder, I, стр. 172). Возможно, что


    13 С. J u 11 i a n. Histoire de la Gaule, vol. II, стр. 484.


    14 A. Holder. Alt-Celtisoher Sprachschatz, Bd. I—III. Leipzig, 1896—1907; Bd. I, стр. 40.



    в некоторых случаях название поселения и племени или большой семьи совпадали, в других случаях разложение племенной или большесемейной общины обусловливало возникновение соседской организации (vicini) или куль­товой ассоциации (consacram). Можно полагать, что по­добных разнохарактерных общин было гораздо больше, немногие из них могли оставить по себе памятник.

    Самостоятельные мелкие отсталые племена населяли и область Западной Аквитании 15. И здесь встречаются надписи, сходные с упомянутыми выше группами: consa­cram (CIL, XIII, 147, 397, 1561), vicini Spariani (A. e., 1928, № 13), Gomferani (A. e., 1949, № 126), Andecamulen- ses (CIL, XIII, 1449), Dianenses (ib., 1495). Паги здесь, правда, почти не засвидетельствованы (можно указать лишь на pagani Ferrarienses.CIL, XIII, 384), но надо думать, что это объясняется специфическими условиями. Западная часть Аквитании в римские времена стала об­ластью крупнейшего землевладения, основанного глав­ным образом на эксплуатации труда зависимого сельско­го населения. Естественно полагать, что жизнедеятель­ность пагов была подавлена господством огромных доменов и их собственников. Однако и под их властью следы общины и некоторых связанных с ней организаций могли сохраниться.

    Общинно-родовой строй господствовал до римского за­воевания в Лузитании и на севере Тарраконской Испа­нии 16. И лишь его живучестью можно объяснить то об­стоятельство, что кланы (gentilitates) и племена (gen- tes) сохраняются не только при римском господстве, но многие века после его падения 17. В период империи на северо-востоке Испании gentes и gentilitates упоминают­ся очень часто. Если племя было слишком велико, оно имело одно общее поселение. Так, известно село Бедор племени пиктонов (CIL, II, 365). У больших племен было несколько поселений, возможно, принадлежавших от­дельным gentilitates. Так, например, в области кантабров было поселение Веллика, тогда как веллики были состав­ной частью, вероятно, gentilitas кантабров. Видимо, од­но село занимала gentilitas Gapeticorum, лара'м которой


    15 С. J u 11 i а п. Histore de la Gaule, vol. II, стр. 452


    16 Е. Ph 1 i р о n. Les Iberes. Paris, 1909, стр. 221.


    17 Р. В о s h - G i m р е г a. La formacion de los pueblos de Бара­на, Mexico, 1945, стр. '262.



    был посвящен алтарь (ib., II, 804). Не только перегрины, но в ряде случаев и римские граждане указывали, к ка­кому они принадлежат племени и роду. Известен случай, когда две связанные между собой договором о дружбе и гостеприимстве gentilitates племени зелов приняли в свой союз Семпрония Перпетуя из рода авальгиков и Флавия Фронтона из рода кабруагеников (ib., II, 2633). Видимо, даже римскому гражданину принадлежность к gentilitas давала какие-то преимущества, скорее всего, обеспечи­вала его право на владение участком на принадлежавшей ей территории. Надписи упоминают лиц, принадлежав­ших к двум gentes (CIL, II, 5749; А. ё., 1946, 122), один из них был даже принцепсом, т. е. главою двух gentes. Это подтверждает предположение об известных привиле­гиях, связанных с принадлежностью к gens, что и застав­ляло стремиться стать сочленом двух таких общин. О ха­рактере gentes в середине III в. н. э. позволяет судить да­тированная 239 г. надпись из поселения племени виро- меников Сегисамо (CIL, II, 5812). Это коллективный обет 21 лица за пятерых патронов, из которых один, Валерий Луп, обозначен как gentilis. Из дедикантов пятеро отпущенники рода (liberti gentiles) с именем Публициев; один — раб племени (servus gentilis); шестеро носили имя Валериев и, скорее всего, были потомками отпущенников семьи Валерия Лупа. Остальные дедиканты (среди них четыре ремесленника) носят местные и римские имена. Как видим, несмотря на несомненные признаки разложе­ния gens, это еще достаточно крепкая организация. Но из его среды выделяются богатые люди, имеющие своих от­пущенников и ставшие патронами менее значительных сородичей; на территории gens живут не принадлежащие к нему лица остальные патроны, частью, может быть, ремесленники. Gens имеет свое имущество рабов, отпу­щенников и, несомненно, землю, поскольку коллективная собственность на землю всегда держится дольше, чем коллективная собственность на движимое имущество, в данном случае рабов.

    Помимо гентилыных организаций, здесь были и тер­риториальные— vicinia (CIL, II, 806, 821) и центурии. Последние в надписях северо-восточных областей Испа­нии упоминаются реже, чем gentes, но все же довольно часто, в качестре одного из указаний происхождение



    того или иного человека. Наиболее интересна надпись из Арвы, посвященная восьмью центуриями своему патрону. По предположению Хольдера, наименование одной из этих центурий Arvaborensis означает «главная часть Арвы» (I, стр. 232), другойBeresis «нижняя часть» (I, стр. 402), третьей Halos встречается на испанской монете с Val(erius) Ter(tius) Ilipula Halos (I, стр. 2049).- Так как на последнем месте после места поселения обыч­но обозначался gens, то Halos, очевидно,— имя gens, ставшее названием территориальной соседской общи­ны центурии. Названия остальных центурий не под­даются интерпретации, но возможно, они сходного про­исхождения.

    Известна также центурия Ulianica, которая может быть связана с gens Ulenses (Holder, III, стр. 23—24) или родом Uloqum (ib., стр. 26) и, возможно, возникла из по­селения этого рода. В одной надписи упомянута некая Тридия, дочь Модеста, уроженка Трансминийской Сеурры из центурии Серанты (А. ё., 1934, № 19); видимо, здесь центурия составила часть территории поселения. Из двух других надписей мы узнаем о принцепсах центу­рий: Клутозе из рода или племени альбионов, принцепсе центурии Карика (А. ё., 1946, № 121), и Акции, сыне Вераблия, принцепсе двух центурий, сын которого был также принцепсом центурии, возможно, одной из тех, которые возглавлял его отец (ib., 122), что указыва­ло бы на наследственный характер этой должности в местных знатных семьях.

    По-видимому, центурии были некой переходной фор­мой от родо-племенной к территориальной общине 18,

    Как видим, различные формы общинной организации могут быть прослежены в римское время там, где есть ос­нования предполагать наличие общины в доримское вре­мя. Такая живучесть ее вряд ли была бы возможна, если бы все следы общинного землевладения родоплемен­ного, большесемейного, сельского были уничтожены.


    18 Существует мнение (см. R. Etienne. Le culte imperial dans la peninsule Iberique d’Auguste â Diocletfen. Paris, 1958, cup. 58), что центурии были также родовыми организациями, которые выстав­ляли сто воинов или насчитывали сотню полноправных сочленов. Однако такое искусственное деление уже предполагало бы переход от чисто родовой к территориальной организации.



    Если мы обратимся к надписям Великой Галлии и Верхней Германии, то увидим, что здесь паги встречаются гораздо реже и притом большей частью на территории племен, которые до римского завоевания стояли на более низкой ступени развития. Так, лаги известны на терри­тории редоннов (CIL, ХШ, 3148—3150), гельветов (ib., 5076, 5110), лингонов (ib., 5475, 5595), ремов (ib., 3450); соседская организация (vicinia) —на территории туе- гров (ib., 3652), для которой известны также паги племена Condrustis и Vellaus, сочлены коих служили во II тунгрской когорте.

    Vicini, confines, consacram и т. п. встречаются и в Нижней Германии (А. ё., 1923, 35; CIL, ХШ, 7845, 7777, 7865, 8774). У более развитых, стоявших еще до римского завоевания на пороге государственности племен трех Галлий, Верхней Германии, а также в Юго-Восточ­ной Испании паги, соседские и т. п. организации почти не встречаются. По-видимому, община здесь уже разложи­лась настолько сильно, что пережитки ее легко были уничтожены быстрым развитием рабовладельческих хо­зяйств римского типа и городской жизни»

    Относительно Британии соответственных эпиграфи­ческих данных нет. Но на основании археологического материала исследователи различают районы рабовла­дельческих вил римского типа и туземных деревень, кото­рые, по мнению некоторых авторов, стояли на разных сту­пенях зависимости и где сохранялась старая племенная организация 19.

    Промежуточной ступенью между неоформленной тер­риториальной организацией типа соседской общины и го­родом было село (vicus). Села встречаются в большем или меньшем числе во всех западных провинциях и на всех категориях земель, но особенно многочисленны они в придунайских провинциях, в ближайших к лимесу час­тях Верхней Германии, во Фракии. Во Фракии они, види­мо, были исконной организацией. По мнению современ­ных исследователей, в равнинных частях Фракии и Ниж­ней Мезии община исчезла уже задолго до обращения страны в римскую провинцию и сохранилась лишь в более


    19    I Lindsay. The Romans Were Here. London, 1956, стр. 166---



    отсталых горных районах20. Возможно, что это и так и что, как думает Б. Геров, известные слова Овидия об отсутствии частной собственности на землю у гетов были лишь обычным для римских писателей приемом харак­теристики строя жизни всех варваров. Но следует учесть, что исчезновение ежегодных переделов земли еще не сви­детельствует о полном разложении общины. Она могла, например, превратиться в соседскую, сельскую общину с собственностью на участки пахотной земли и с сохране­нием общинных угодий, поскольку известно, что села при- дунайских областей имели свои земли, леса и пастбища (например, А. ё., 1895, № 52; 1901, 42; 1919, 105), причем, за пользование последними с них взимался налог (CIL, III, 1209, 1363), и что земли, которые давались в надел ветеранам или другим посессорам, выделялись из земель села (А. ё., 1904; № 52; 1911, № 237). В пользу того, что община здесь не была окончательно уничтожена, говорит, во-первых, наличие коллективной ответственно­сти сельчан за наложенные на село повинности. Так, в петиции на имя Антонина Пия от сельчан «на террито­рии дагов» из окрестностей Истрии, в которой они жалу­ются на чинимые им несправедливости и на тяжесть по­винностей 21, авторы петиции называют себя литургами — термин, обычно связанный именно с круговой ответствен­ностью за взнос податей и т. п. Во-вторых, связи между односельчанами были прочными. Села или группы лиц, в которых можно видеть односельчан, выступают как еди­ное целое, принимая дары, вынося благодарность своим магистратам, сооружая памятники22. Происходившие из фракийских сел преторианцы, служа в Риме, объединя­ются со своими односельчанами из других когорт для совместного культа их сельского бога. Вряд ли все это было бы возможно, если бы односельчане не были тесно связаны между собою не только общностью происхож­дения, но и экономическими интересами.


    20 Б. Г ер о®. Црюучйакря еърху поземлените отношения в на- шише 31вми чрез римскю время.— «Годишник на софийски я универ­ситет», филологический факультет, т. 50, 2, 1955, стр. 20—-23.


    21 «Studi şi cercetări de istorie veche», 1991, стр. 144.


    22 См., например, E; К a il i n k a, Antike Denkler in Bulgarieti Vien, 1906, № 55, 100, 12®, 161, 214 и др.



    Наряду с издавна существовавшими селами возника­ли и новые- Особенно, много их, видима,, образуется во второй половине JI .в. С того времена на Ду^На^;на Рейне, в Британии, появляются многочисленные однотипные, по­священия Юпитеру во здравие правящего императора от жителей сел и их магистратов. Население их обычно сме­шанное: possessores и vicani, римские граждане и пере- грины, ветераны и бессы и т. п. По-видимому, часть их владела своими участками на более полном праве собст­венности так, как владели своими виллами римские граждане на провинциальной земле; причем, как уже упо­миналось , выше, участки эти выделялись из территории села. Остальные сельчане или перегрины. оставались в прежнем положении. Надо полагать, что резкое возра­стание числа сел в пограничных областях с середины II в. не случайно. В это же время там идет усиленный набор в армию местного крестьянского населения и наделение ве­теранов землей, выделенной из сельской территории. Те коллективы туземного населения, которые получали не- размежеванные земли, в результате этого процесса быст­ро разлагались. Первоначальное равенство в положении их сочленов исчезало. Новые условия предполагали и но­вые формы организации, каковой и становились села с квазимуниципальным устройством, с магистратами, вы­биравшимися различными группами населения (так, в нижнемезийских селах магистрами были обычно римские граждане, квесторами туземцы): Таким образом, 'види­мо, 'возникновение сел было. результатом разложения первоначальных общин и вместе с ..тем результатом их неполного разложения, так как, когда соответственный процесс заходил достаточно далеко, поселение получало статус города. Как уже упоминалось выше, элементы об­щины в виде совместного владения" территорией, права приема новых сочленов, права предоставления иммуните­тов сохранялись и в селах. . . , : -

    Села возникали не. тЪлько за: счет наделения землей ветеранов. Они появлялись и на частной земле, например за. счет предоставления участков земли отлущецвдкдм землевладельца. Так, например, в одной надписи иэ райо­на маттиаков дар Юпитеру и Юноне приносят два Мело- ния, Карант и Юкунд из Vicus novus Ме1опюгищ (CIL, XIII, 7270). Мелоний Сенйл были презйдом Верхней



    Германии (CIL, VI, 632), и село, видимо, возникло на его земле и было населено потомками его отпущенников, но­сивших era фамильное имя. Известны организации, соот- пущенников: одш раз речь идет об их магистрах (CIL, XII, 3556), другой о предоставлении ими одному иа со­членов иммунитета (ib., 3637). Видимо, это были отпу­щенники, помещенные в селах. В Бельгике известны села, носившие название Libertiacum, т. е. бывшие поселениями отпущенников23. Отпущенники могли составлять отдель­ные села, но могли получать или покупать участки на тер­ритории туземных общин, сидевших на государственной или частной земле. Выше уже упоминался Корнелий Зо- сим и магистры пага отпущенники Узулена. В одной надписи упоминается отпущенник Сильван вместе с не­ким местным уроженцем Меддугнатом, сыном Атегения, наблюдавший за сооружением алтаря, осуществленным солимарскими сельчанами (CIL, XIII, 4681); в другой — раб, викарий диспенеатора, восстановил на свой счет храм для сельчан (Riese, RG, 2071). Видимо, эти отпу­щенники и рабы получали землю на территории пагов и сел и вступали с ними в тесные взаимоотношения. Все это также способствовало разложению туземных общин. В том же направлении действовало и выделение из их собственной среды более знатных и богатых людей, по­лучавших римское гражданство и входивших в сословие декурионов, что, с одной стороны, изменяло и их владель­ческие права, а с другой, позволяло им подчинить себе различными способами своих соплеменников. О послед­нем свидетельствуют многочисленные надписи, постав­ленные селами своим «благодетелям» и патронам. Ха­рактерно, например, посвящение сельчан Эбородуна Юлии Фестилле, которую они называют vicina optima (CIL, ХШ, 5064). Она была дочерью легионного трибу­на, награжденного Клавдием за войну с Британией, ду­умвира, фламина и патрона колонии гельветов, удостоен­ного статуи и почетного погребения от общины эдуев и патов гельветов, «патрона и друга» того же села Эборо­дуна (CIL, XIII, 5063, 5093, 5094). Если учесть, что тер­мин «соседи» (vieirti) в некоторых случаях был равнозна-


    23 A. Camay. Toponimie des chauasees romaines en Belgique.— «AnWquite classique», vol. 2<Э, 1904, стр. 22.



    чей клиентам 24, обрабатывающим чужую землю, коло нам, работникам (operatores) 25, то станет ясен характер подобных взаимоотношений.

    Как сложны могли быть условия, возникавшие на го­сударственной земле, показывает один разобранный в Дигестах казус, когда кондуктор сальтуса продает за невзнос податей расположенное на территории сальтуса имение (fundus), уже ранее проданное кредитором вла­дельца (Dig., XIX, 1, 52). Следовательно, в сальтусе, на­ряду с колонами, были и владельцы имений, которые мог­ли свою землю отчуждать, хотя и не имели на нее пол­ного права собственности. Разница между такими посес­сорами владельцами и колонами (cultores) отразилась в некоторых надписях из Африки (А. ё., 1938, № 72—74; МегИп, 778; CIL, VIII, 25973, 4199, 4205 и др.). В импера­торском сальтусе Сумелоценна в Верхней Германии ос­новным населением были колоны, имевшие своих магист­ров (А. ё., 1910, № 128), но наряду с ними там жили получившие наделы ветераны и было село (vicus) Grina- rîo (Riese, RG, 2171). В конце концов, вероятно, в связи о возрастанием числа частных владельцев сальтус полу­чил статус civitas (CIL, XIII, 6358, 6384).

    У юристов, трактовавших права римских граждан, мы почти не сталкиваемся с общинными отношениями.

    Как отмечают историки римского права, к концу рес­публики ограничения интересов собственника в пользу интересов других лиц почти исчезают. Существовавшая прежде в Италии общинная собственность окончательно заменяется собственностью частной. Если и сохраняется совместная собственность, то лишь при условии, что каж­дый из совладельцев может свободно распоряжаться своей частью и имеет право в любой момент потребовать раздела имущества 26. И первый период существования империи, насколько мы можем судить по данным юриди­ческих источников, государство стремилось укрепить


    24 Pseudoacronis Scholia in Horatium, rec. Otto Veller. Liipsiae, 1902, Carm., II, 118, 8.


    25 Corpus giossariorum latmorum, ed. G. Goetz. Lipsiae, 1884, vol. VI, стр. 14, 202, 397.


    26 M. Kaser. Das romische Privatrecht, Bd. I. Miinchen, 1956, стр. 34$—34'7, 6G5.



    права индивидуальных собственников против возможных притязаний их бывших совладельцев.

    Ранние юрисконсульты Офилий и Альфен писали, что нельзя принудить соседа обрабатывать свою землю не так, как он того желает, даже если своими методами об­работки он наносит ущерб хозяйству соседа (Dig., XXXIX, 3, 2,2; 24). По словам Помпония, никаким договором нельзя обязать кого-либо не продавать имения против воли соседа (Dig., II, 14, 61). Пункты эти, видимо, на­правлены против ограничений, которые могла налагать община, и в пользу выделившихся из ее состава собствен­ников. Сюда же можно отнести закон, дозволяющий ве­сти процесс о размежевании (actio finium regundorum) не только на частной земле, но и на agri vectigales, и на землях фруктуариев и прекарных держателей (Dig., X, 1, 4, 9). Согласно Модестину, тот, кому в чьих-либо пре­делах (in quorum finibus) воспрещена покупка, имеет пра­во принимать там залог (Dig., XX, 1, 24). Речь здесь ско­рее всего может идти об общинных угодьях, так как, по словам Павла, возможна продажа всех вещей, которыми кто-либо может владеть, кроме того, что исключается из commercium по ius gentium или mores civitatis (Dig., XVIII, I, 34, 1). Последнее не может относиться к неот­чуждаемым землям городов, так как они не могли пере­ходить в частную собственность на основании общего за­кона. Mores civitatis могли препятствовать лишь отчуж­дению земель общин в пользу того, кто, не будучи их сочленом, не мог владеть участком на их территории. Но, как видим, закон предоставлял право брать эти земли в залог, что способствовало скорейшему разложению об­щин, поскольку неоплатный должник обращался в пре- карного держателя кредитора.

    Однако некоторые другие статьи кодексов позволяют думать, что государство все же было вынуждено счи­таться с интересами общин. Так, «апример, у современ­ных историков римского права принято, что пастбищный сервитут появился только в период империи27. Между тем в нем могли нуждаться только владельцы мелких участ ков, так как вилла обычно имела свои луга и леса для


    27 P. Girard. Manuel klementaire de droit romain. Paris, 1906, стр. 367; M. Kaser. Das romische Privatrecht, Bd. I, стр. 371.



    выпасов. Общие пастбища и леса имела община. Но с выделением из ее среды посессоров могло случиться, что они или захватывали общинные угодья, или, на­против, оказывались исключенными из права пользова­ния ими.

    В таких условиях скорее всего и мог возникнуть паст­бищный сервитут, смягчавший результаты разложения общины и укреплявший ее внутрихозяйственные связи. По словам Цельса, если земля принадлежала многим, то сервитут мог быть установлен лишь с общего согласия или с согласия большинства (Dig., VIII, 3, 11; XXXIX, 3, 10). Следовательно, выделившийся из общины посессор мог пользоваться ее выпасом или источником лишь с согла­сия большинства общинников, что укрепляло связи тех и других. У более поздних юристов уже прямо замечается тенденция к поддержанию общины. Ульпиан пишет, что раздел имущества, находящегося в общей собственности, может иметь место и на agri vectigales, но судья должен воздержаться от раздела его на части (regiones), так как это приводит к нарушению в уплате податей. Отрицает он и раздел между прекарными владельцами (Dig., X, 3, 7, 1; 4). Речь здесь может идти только о землях сельских общин, так как городские agri vectigales сдавались в веч­ную аренду определенными участками и съемщики их считались посессорами. Модестин, говоря о размежева­нии земли, пишет: «Для установления размера полей уч­реждаются арбитры и тот, о ком говорят, что он на тер­ритории имеет больший участок, должен быть принужден обеспечить остальным, которые владеют меньшим участ­ком, целый участок» (de modo agrorum arbitri dantur et is, qui maiorem locum in territorio habere dicitur ceteris, qui minorem locum possident, integrum locum adsignare com- pellitur; idque ita rescriptum est.— Dig., X, 1,7).

    Во-первых, бросается в глаза, что здесь выступает не официальный судья (iudex), как в остальных параграфах раздела, а арбитр. Во-вторых, речь идетне о наделении землей заново и не о разделе общего, еще не поделенного имущества, а об участках, которые на какой-то террито­рии были уже разделены. Наконец, дело не может идти и об участках, находящихся в частной собственности или даже владении, поскольку у владельца большего участка излишек принудительно отбирается в пользу


    4     Е. М. Штаерман


    49



    владельцев меньших участков на той же территории, которые, следовательно, вое как-то- были связаны между собой и зависели друг от друга.

    Все эти данные позволяют думать, что указанный па­раграф относился к регулированию периодических пере­делов земли внутри общины, что такие переделы, стало быть, существовали и что правительство, уже не доволь­ствуясь невмешательством в местные обычаи, стало с ними считаться, причем поддерживало именно общин­ные порядки. На ту же тенденцию указывает рескрипт Каракаллы от 213 г., запрещавший после раздела земли кому-либо продавать свой участок без согласия совла­дельцев (CI, III, 37, 1,1).

    В период поздней империи направленная на укрепле­ние общины тенденция выступает еще яснее. В рескрипте от 391 г. на имя президов Италии и Иллирика упоминает­ся давнишнее право соседей и совладельцев устранять от покупки земли посторонних лиц. Возможно, что соответ­ствующий закон был издан при Константине, поскольку при нем преимущественное право наследования на зем­лях, предоставленных в коллективное владение, было да­но сочленам таких коллективов (CI, X, 14, 2). Е. Леви связывает официальное признание прав общины с про­никновением в римское право норм обычного права за­падных провинций 28. Вероятно, это предположение спра­ведливо и оно лишний раз подтверждает живучесть, общи­ны в западных провинциях. Но тут действовали и общие закономерности развития рабовладельческого способа производства. Вначале они стимулируют распространение индивидуальных хозяйств, рабовладельческих вилл, ур­банизацию провинций. С зарождением элементов фео­дального способа производства все большую роль начи­нает играть труд закабаляемых крестьян, причем эксплу­атация связанных круговой порукой общие оказывается выгоднее эксплуатации отдельных быстро нищавших ко­лонов.


    28 Е. Levy. West Roman Vulgar Law. Philadelphia, 1951, стр. 119 Казер («Das romische Privatrecht», Bd. I, стр. 344) считает, что с конца II в. в право, под влиянием эллинистических учений, прони­кает идея превалирования общих интересов над частными, но вряд ли столь абстрактное положение могло оказаться решающим в дан­ном конкретном случае.



    Весьма вероятно, что тут действовали не только фис­кальные интересы земельных собственников, но и стрем­ление обеспечить лучшую обработку земли. Рабовла­дельческая вилла представляла собой некий хозяйствен­ный комплекс, в котором осуществлялись и разделение труда, и простая кооперация, позволявшие усовершенст­вовать отдельные трудовые процессы и производить, в случае нужды, более трудоемкие работы. Эффективнее, чем в мелком хозяйстве, могли быть использованы скот и инвентарь. Хозяйства свободных крестьян и колонов были лишены этих преимуществ, а разложение общины неиз­бежно должно было ослаблять те связи, которые гаран­тировали взаимопомощь соседей, совместные работы по освоению новых земель, устройству и поддержке ороси­тельных и дренажных систем, применение тяжелого плу­га, запряженного несколькими ларами быков, использо­вание более сложных и дорогих орудий производства, ка-к прессы, галльские жатвенные машины и т. д. Подры­вала мелкое хозяйство и утрата общинами выпасов, ле­сов и других угодий. Можно полагать, что некоторые симптомы упадка сельского хозяйства, например забола­чивание земель, вытеснение пашни лесом, были вызваны именно этими причинами и что как государство, так и частные владельцы пытались бороться с ними, укрепляя хозяйственные связи между земледельцами, сидевшими на принадлежавших им землях.

    Это подтверждается не только консервацией старых общин, но и искусственным возрождением общины за счет предоставления земли группам отпущенников. Выше уже упоминались соответственные эпиграфические свиде­тельства. Такие же факты нередко приводятся и в Диге- стах. Имение обычно давалось отпущенникам под усло­вием 'неотчуждаемости их участков в пользу лиц, не при­надлежавших к фамилии патрона. Свои наделы владель­цы могли передавать только своим соотпущенникам или прямым наследникам. Если кто-либо умирал без наслед­ника, его участок переходил к остальным совладельцам. Если кто-либо продавал свою землю постороннему, остальные могли требовать аннулирования продажи в их пользу (Dig., XXXI, 77, 13; 15; 78, 3; 88,6; XXXII, 38, 5). Имение делилось на отдельные участки, но продолжало существовать как единое целое (Dig., XXXIV, 5, 1).


    51


    4*



    Как таковое, оно имело пастбища и леса, естественно становившееся общей собственностью новых владельцев Иногда оно передавалось с инвентарем и рабами (Dig., XXXII, 93, 2), и поскольку живой и мертвый инвентарь составлял неделимый комплекс, то и он становился об­щим. Такое имение обращалось в общину с неотчуждае­мыми наделами, общим имуществом и теснейшей хозяй­ственной взаимосвязью всех сочленов. Хотя обычно передача имения отпущенникам обусловливалась наблю­дением за гробницей патрона и отправлением заупокой­ных обрядов, вряд ли это было единственной причиной подобных актов. В одном из параграфов Дигест имение завещается отпущенникам с тем, чтобы они ежегодно вносили определенную сумму наследнику завещателя (Dig., XXXIII, 1, 18). Конечно, при этом весь коллектив отпущенников обязывался общей ответственностью, что ставило их в такое же положение, как членов сельских общин.

    Укрепление и частичное возрождение общин могло обусловливаться указанными выше соображениями. Но вряд ли оно было бы возможно, если бы община вообще уже не существовала в западных провинциях и ее надо было бы заново создавать.

    Таким образом, данные как эпиграфических, так и юридических источников позволяют заключить, что об­щинные отношения в западных провинциях хотя и разла­гались, а кое-где, может быть, и исчезали, в ряде областей сохранялись, и что в данном отношении эти районы коренным образом отличались от Италии и других облас­тей высокоразвитого рабовладения, где различие между сельским и городским плебсом уже стерлось. И следова­тельно, попытка изучить идеологию сельского населения областей первого типа, в тесной связи с чертами, ха­рактерными для идеологии, свойственной вообще общин­ному строю, может считаться закономерной.