Юридические исследования - Записки о третьем рейхе И. Ф. ФИЛИППОВ (часть 3) -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Записки о третьем рейхе И. Ф. ФИЛИППОВ (часть 3)


    9 мая 1965 г. народы Советского Союза праздновали 20-летие победы над гитлеровской Германией. Разгром фашистских полчищ явился историческим событием для всего человечества, которому угрожал его злейший враг — фашизм.
    Эта книга, выходящая в юбилейный двадцатый год победы советского народа в Великой Отечественной вой¬не, показывает, что представлял собой режим гитлеров¬цев и их стремление к установлению своего господства над другими народами. Автор «Записок о „Третьем рей- хе“» на основе фактов и собственных наблюдений рисует обстановку в гитлеровской Германии накануне второй мировой войны, раскрщает античеловеческую сущность iii из м а, террористический характер мето- #ов лфавления правящей национал-социалистской кли- f    §и, Приведшей Германию к катастрофе.
    Всем своим содержанием книга зовет к бдительности ...    отношении тех сил, которые на протяжении одного
    поколения вызвали две мировые войны, стоившие жизни многим миллионам людей.
    Живой и яркий язык книги делает ее доступной для широкого круга читателей.


    СОДЕРЖАНИЕ


    Предисловие  ..............................        ^

    Вместо введения.....................................................        *6

    В водовороте событий

    Первые дни в Берлине .... *...............................         21

    Поворот.................................................................         26

    Замешательство среди врагов и друзей..........................         34

    Открытие необетованной страны...................................         37

    Начало второй мировой войны

    Война с Польшей......................................................         40

    Гитлер в рейхстаге....................................................         45

    Поражение Польши ..................................................        54

    Испытание «дружбы» . .... .........................................         58

    Европа в огне..........................................................        63

    Внутригерманская действительность

    Культ «фюрера»................................................     .         75

    Милитаризм и шовинизм.............................................        81

    Социальная демагогия и террор ...................................        96

    «Духовная жизнь» в стране.........................................       109

    В мире прессы............................................ «...      117

    Подготовка и начало войны против СССР

    Рост напряжения ......................................................       133

    Поездки по стране .. ...................................... * . .           160

    Поиски надежных союзников.......................................       166

    Обстановка накануне войны ........................................       183

    Из тюрьмы на Родину ...... ......................................       205




    Записки

    о третьем рейхе



    И. Ф. ФИЛИППОВ


    Издательство «Международные отношения»

    Москва 1966




    ПОДГОТОВКА И НАЧАЛО ВОЙНЫ ПРОТИВ СССР


    После захвата всей Центральной Рост напряжения ^                              ~                                         г

    Европы Гитлер все наглее стремил­ся к укреплению позиций Германии на юго-востоке и севере Европы. В Мюнхене 10 июля немцы провели пе­реговоры с правителями Венгрии, затем такие же пере­говоры состоялись с представителями официальных кру­гов Румынии. В немецкой кинохронике показывали, как румынский министр иностранных дел Жигурту по-фа­шистски приветствовал Риббентропа. Все грубее оказы­вается давление на Болгарию: послушные гитлеровцам болгарские монархисты премьер-министр Филов и ми­нистр иностранных дел Попов прибыли в Берлин в бесплодной надежде выторговать кое-что у Гитлера за свое предательство интересов страны.

    Без предварительной информации СССР, как того требовали условия подписанного в Москве советско- германского договора, Германия заключила с Финлян­дией соглашение о транзите немецких войск в Норвегию через ее территорию. Часть этих войск оставалась на финской территории, заняв хорошо подготовленные по­зиции. Кроме того, немцы согласились поставить финнам военное снаряжение. Затем по инициативе Гитлера Гер­мания, Италия и Япония заключают военный союз, так называемый «пакт трех». Хотя немцы и пытались пока­зать, что этот «пакт» задуман как удар по Америке, даже простому смертному была очевидна его антисоветская на* правленность.

    На основании таких фактов в политических кругах



    Берлина делали вывод о готовящейся новой германской агрессии. Кроме того, распространялись слухи о том, что на восточных границах Германии вермахтом проводятся интенсивные мероприятия, показывающие, куда наце­ливают удар гитлеровцы.

    Мы стремились хотя бы в какой-то мере проверить эти сведения.

    В августе 1940 года германские власти разрешили Советскому Союзу организовать торговую выставку в Кёнигсберге. Много было хлопот для сотрудников со­ветского Торгового представительства в Берлине с этой выставкой. Немцы делали все, чтобы СССР не смог показать на выставке существо социалистического строя, духовный и культурный рост советского народа. Они запретили, например, давать на стендах тексты Совет­ской Конституции. После первых дней осмотра выставки гестаповцы стащили «книгу отзывов». Пришлось уста­новить специальный контроль за новой книгой.

    С группой иностранных корреспондентов мы напра­вились из Берлина автобусом в Кёнигсберг. Наша про­грамма была так составлена геббельсовскими референ­тами, что нам пришлось ехать через Данцигский коридор и Восточную Пруссию ночью и мы фактически ничего не видели. Поскольку в Кёнигсберге не оказалось для ночевки мест, всех журналистов вывезли в Раушен. Утром на следующий день по просьбе некоторых журна­листов нас завезли в Пальмникен, где велась добыча ян­таря. На этом отрезке пути представители прессы могли видеть строительство аэродрома, а также железной до­роги и нового шоссе, идущих из глубины провинции к Балтийскому морю. Эти факты проникли в английскую печать и были расценены как мероприятия по подготовке к войне с СССР. Немцы пытались снять эти подозрения. На коктейле, устроенном гауляйтером Восточной Прус­сии Эрихом Кохом в честь представителей иностранной прессы, этот матерый гестаповец, посадив меня рядом с собой, распинался в дружественных стремлениях Гер­мании к Советскому Союзу, доказательством чему слу­жит якобы Кёнигсбергская выставка.

    Î2 октября 1940 г. немцы объявили о вводе своих «учеб­ных частей» в Румынию. Это явилось началом германской оккупации Румынии. Таким образом, на южном фланге Советского Союза немцы сосредоточили свои войска.



    Политические иностранные круги оценили этот немецкий шаг как крупнейшую провокацию в отношении СССР и с нетерпением ожидали реакции Москвы. Немцы же тем временем усиленно распространяли слухи о том, что Советское правительство будто бы своевременно было информировано об этом их шаге. И как раз в гущу этой поднятой немцами шумихи ворвалось сообщение ТАСС, в котором опровергалось утверждение датской газеты «Политикен» о том, что Советское правительство в долж­ное время было информировано о посылке германских войск в Румынию, о целях и размерах войск, которые были туда направлены.

    Гитлеровцы старались официально заглушить это сообщение, а в собственных кругах характеризовали его как «наглый вызов». Геббельсовская агентура, чтобы принизить значение указанного сообщения, распростра­няла среди иностранцев клеветническую характеристику ТАСС, подвергая сомнению его компетентность в го­сударственных вопросах и серьезность его информации.

    На пресс-конференции Шмидт пытался представить немецкую военную акцию в Румынии как мирное меро­приятие, имеющее антианглийскую направленность. «Наша политика,заявил он, преследует цель созда­ния в Юго-Восточной Европе мирного и стабилизирован­ного порядка, а также нанесения удара Англии, где бы мы с ней ни встретились. Необходимо помешать распростра­нению Англией войны на районы, которые мы считаем нашим жизненным пространством». Что касается пози­ции Советского Союза в этом вопросе, то Шмидт оха­рактеризовал ее как стремление Москвы остаться в сто­роне в качестве пассивного созерцателя событий. Он сказал: «Если Советский Союз резервирует за собой свою точку зрения, то это выражает лишь то, что СССР тщательно следит за развитием событий в этой части Европы».

    Советские журналисты, естественно, были заинтере­сованы в том, чтобы опровержение ТАСС знали по край­ней мере наши иностранные коллеги. В журналистской практике водилось, что корреспонденты на пресс-конфе­ренции обменивались различного рода официальной ин­формацией своих агентств, приносили свои газеты с соб­ственными статьями. Американские агентства, например, распространяли свои бюллетени, издаваемые в Берлине.



    Захватив с собой на пресс-конференцию несколько экзем­пляров текста опровержения ТАСС на русском и немец­ком языках, мы раздали его некоторым иностранным журналистам, которые получили, таким образом, точную информацию о позиции Советского правительства по поводу вступления немецких войск в Румынию. На сле­дующий день, когда журналисты уже собрались поки­нуть пресс-конференцию, Шмидт задержал всех для «важного объявления». Он был сильно взволнован.

    «На пресс-конференции, начал он, отмечены слу­чаи, когда некоторые корреспонденты распространяют различного рода информацию. Мы не позволим зани­маться здесь пропагандистской деятельностью. Я преду­преждаю всех от подобного шага» *.

    Я стоял напротив Шмидта по другую сторону стола. Он наливался краской от злости, но, чтобы не выдать, о ком идет речь, ни разу не взглянул на меня. Когда я выходил из зала, один из американских корреспонден­тов ядовито сказал мне:

      А здорово Шмидт отхлестал своих друзей. Ведь это он выступал против вас.

      Что вы,ответил я полуиронически американ­скому коллеге,а мне показалось наоборот, что это он именно вас имел в виду, американцев.

    Германская пропаганда в это время делает огромные усилия, для того чтобы «успокоить Москву», «оградить» ее от всяких подозрений относительно германских агрес­сивных планов. Отмеченные выше мероприятия немецкой военщины германская пресса стремилась преподносить как действия, служащие делу «общей победы над Англи­ей и США».

    Стремясь скрыть советско-германские противоречия, немецкая пропаганда распространяла слухи о том, что в Берлин предполагается приезд одного из руководящих

    1   Шведский журналист, представитель газеты «Свенска дагбла- дет» Бертиль Сванстрем, с которым у меня были неплохие отноше­ния, в своей книге «Эпоха свастики», вышедшей в 1944 году, так описывает этот эпизод: «Шмидт на пресс-конференции в неслыханно возбужденном тоне заявил, что вчера были распространены копии русского коммюнике. Это такой поступок, который не может быть терпим при таких институтах, как пресс-конференция, почти орал Шмидт. Здесь не место для распространения частной пропаганды. В случае повторения я непременно исключу виновников из наших пресс-конференций"».



    советских деятелей. Нередко на пресс-конференции жур­налисты ставили в упор вопрос:

      Правда ли, что глава Советского правительства встретится с Гитлером?

    Такого рода вопросы заранее готовились самими гит­леровцами и поручались отдельным их агентам. Обычно на них Шмидт давал уклончивые ответы, которые еще больше сеяли догадки, но отнюдь не опровергали сказан­ного журналистом. Шмидт иногда, например, на такой вопрос отвечал:

       Отношения между Германией и Советским Союзом настолько улучшились, что не было бы чудом, если бы руководящие лица этих стран встретились для разреше­ния некоторых вопросов.

    Получив такой ответ, журналист, покинув пресс-кон­ференцию, немедленно сообщал в свою газету о том, что на Вильгельмштрассе не опровергают слухов о предстоя­щей встрече руководящих деятелей Германии и СССР.

    Я уже привык судить о каких-либо новых (благопри­ятных или неблагоприятных) моментах советско-герман­ских отношений по тому, как чиновники германских ми­нистерств относились ко мне. Если немцам что-либо не нравилось в политике СССР, они сразу же давали это понять. Меня игнорировали, не приглашали на экстрен­ные пресс-конференции журналистов. Чиновник восточно­го отдела министерства иностранных дел Штаудахер в этих случаях вызывал на «беседу» к себе в министерство и пытался прочитать мне нотацию о «нелояльном поведе­нии» некоторых советских газет в отношении Германии. Мы уже настолько привыкли к этим вызовам, что зара­нее соответствующим образом готовились к ним, система­тически накапливая вырезки из немецких газет, которые печатали антисоветский материал. Когда меня вызывал Штаудахер, я брал эти вырезки с собой. Как только он начинал вести разговор об отдельных статьях в советских газетах, неблагоприятно отзывающихся об отдельных сторонах германской жизни, я вытаскивал из кармана антисоветские статьи немецких газет и предлагал их Штаудахеру. Вечно опухший от постоянных пьянок Штау­дахер бегло просматривал статьи, потом, отводя от них глаза, говорил мне осипшим голосом:

      Да, вы правы, видимо, за всеми газетами не усле­дишь. Ведь мы этих провинциальных газет не читаем.



    Так мы сквитались с ним.

    На очередной пресс-конференции Штаудахер, так дав­но не вызывавший меня к себе, вдруг начал любезно раз­говаривать и даже интересовался тем, не испытываю ли я в своей работе каких-либо затруднений. Было ясно, что немцы не случайно заигрывают так со мной. Спустя не­сколько дней геббельсовский информатор Лекренье, провожая меня с пресс-конференции по Унтер ден Линден до нашего посольства, спрашивал:

      Считаете ли вы возможным приезд делегации из Кремля в Берлин?

    Я отвечал, что не располагаю никакими сведениями.

    9 ноября 1940 г. пресс-конференция в министерстве иностранных дел была посвящена слухам о предстоящем прибытии советской правительственной делегации в Бер­лин во главе с министром иностранных дел СССР В. М. Молотовым, хотя никаких официальных сообщений на этот счет еще не было. Безусловно, чиновники ми­нистерств уже информировали некоторых журналистов об этом событий. На пресс-конференции Шмидт в наиг­ранно веселом тоне сообщил, что вечером в клубе журна­листов будет зачитано важное сообщение.

    После конференции один из референтов отдела прессы передал мне просьбу Шмидта зайти к нему. Кабинет на­чальника отдела прессы был расположен в первом этаже здания министерства. В коридорах толпились иностран­ные журналисты. Среди них я видел американцев Хасса, Лохнера, шведов Сванстрема и Пиля, которые при важ­ных политических ситуациях предпочитали всегда дер­жаться ближе к первоисточнику. Белокурая девушка-сек­ретарь провела меня в кабинет начальника отдела. Когда я вошел, Шмидт начал с ходу:

       Сегодня вечером будет опубликовано сообщение о выезде в Берлин советского министра иностранных дел. Вы, наверное, уже к этому подготовлены?

    После моего утвердительного ответа Шмидт сказал несколько общих фраз о возможностях развития советско-германской дружбы и подчеркнул, что немцы рады видеть в Берлине советских официальных лиц. Он предложил мне через час зайти к Штаудахеру, чтобы узнать подробно, как будет отмечен в Берлине приезд со­ветской делегации.

    При выходе от Шмидта мне пришлось выдержать ата-


    т



    ку иностранных коллег, ожидавших подтверждения слу­хов об отъезде из Москвы в Берлин советской делегации.

    В оставшееся до визита к Штаудахеру время я прогу­ливался по центру города. В Берлине уже чувствовалась подготовка городских властей к предстоящему визиту. В связи с включением в производство всех трудоспособ* ных немцев за Берлином в последнее время ухаживали плохо. Поэтому сейчас на уборку были брошены польские военнопленные, которые очищали запущенные улицы от накопившейся грязи и мусора, осыпавшуюся с деревьев листву аккуратно складывали в кучи близ тротуаров. В свежевымытых витринах магазинов появились новые рекламы и экспонаты товаров, уже давно вышедших из употребления. Город становился необычно оживленным: появилось большое количество легковых автомобилей, снующих взад и вперед, у зданий иностранных миссий образовывались стоянки автотранспорта. У входов в мет­ро и на трамвайных остановках немцы оживленно беседо­вали и, как я понял, ждали «зондермельдунген» важ« ного сообщения по радио.

    В назначенное время я входил в здание МИД. Путь по длинным коридорам указывал мне «проводник»маль* чик в форме «гитлерюгенд». Штаудахер сидел в малень-* кой пропитанной дымом комнатушке.

       Ну, как поживаете, садитесь. Хотите сигару? —* выходя суетливо из-за стола, сказал он и сразу же на­чал рассказывать о том, как будет отмечен в Берлине приезд советской делегации: завтра все газеты широко опубликуют официальное сообщение об отъезде дел era* ции из Москвы; передовые статьи будут посвящены дру* жественным советско-германским отношениям; предпо-* лагается выпуск экстренных номеров газет; ряд офици­альных зданий украсят германскими и советскими государственными флагами; советский министр и сопро­вождающие его лица будут торжественно встречены на вокзале и размещены во дворце «Бельвью».

    Вечером в клубе журналистов на Фазаненштрассе со­брались многочисленные представители иностранной прессы. Было сообщено, что в 10 часов в клуб прибудет Шмидт. В ожидании этого журналисты толпились в ма­ленькой столовой и были рады тому, что здесь имелось в достаточном количестве пиво. Представитель министер­ства иностранных дел довел до сведения всех журнали­



    стов официальное указание, запрещающее до 10 часов вечера передавать по телефону из клуба какую бы то ни было информацию. Вскоре прибыл Шмидт. Он зачитал официальное сообщение о прибытии в Германию в бли­жайшее время советской правительственной делегации по приглашению германских властей, для того чтобы «в рамках дружественных отношений, существующих между обеими странами, путем возобновления личного контакта продолжить и углубить текущий обмен мне­ниями».

    Как только была закончена последняя фраза, все журналисты сорвались с мест и бросились к телефонам, некоторые из них сразу же покинули клуб.

    После этого вечера разговоры о предстоящем прибы­тии в Германию советской делегации вступили в свою но­вую стадию. Все политические круги Берлина стреми­тельно начали доискиваться до сути этого визита. Это сделать было не так легко. Гитлеровские власти не дава­ли никаких официальных комментариев, как бы созна­тельно оставляя каждому возможность по-своему оцени­вать смысл и значение этого события. По неофициальным же каналам ими инспирировались самые невероятные из­мышления с целью ввести в заблуждение мировое мнение о характере предстоящих советско-германских пере­говоров.

    Если суммировать все те слухи, которые распростра­нились в германской столице в этой связи,они каса­лись буквально всех проблем, которые может себе пред­ставить пылкий ум и безудержная фантазия человека. Говорили, например, что Советский Союз обсудит с Гер­манией положение на Балканах, что СССР желает до­биться прочной позиции на Ближнем и Среднем Восто­ке— проложить путь через Иран и Афганистан в Индию. Утверждали, что Россия желает получить Дарданеллы для свободного выхода ъ Средиземное море. Более скеп­тически настроенные журналисты высказывали мнение, что эта встреча не выходит за рамки протокольного визи­та, речь будет идти лишь о подписанных советско-герман­ских соглашениях в связи с якобы неблагоприятным хо­дом выполнения торговых обязательств. Некоторые же, наоборот, заявляли, что СССР желает присоединиться к «пакту трех». Выходивший в Берлине бюллетень Юнай- тед Пресс писал, что предстоящие берлинские переговоры



    явятся прелюдией к конференции четырех держав СССР, Германии, Японии и Италии.

    11  ноября 1940 г. поздно вечером стало известно, что советская правительственная делегация в сопровождении германского посла в Москве Шуленбурга прибыла на германскую границу.

    Германские власти старательно давали всюду понять, что визит советского министра имеет чрезвычайно важ- ный характер. Официальные немецкие представители воз* мухцались, если кто-либо из иностранцев намекал на про­токольный характер визита. Всерьез же об этом никто и не думал. Не такое время, говорили в дипломатических кругах и среди журналистов, чтобы русские позволили себе ехать в Германию для изъявления протокольных любезностей.

    Немцы подчеркивали, что поездка советской делегат ции связана только с интересами Германии, а не какой- либо другой державы. Им особенно не нравилось, если кто-нибудь из журналистов примешивал к этому визиту Италию. Когда на пресс-конференции 11 ноября один из журналистов спросил Шмидта, не примет ли участия в предстоящих переговорах Италия, последний грубо ответил:

    «Постановка этого вопроса неуместна, так как, если потребуется, германское правительство найдет пути и средства для соответствующей информации итальянского правительства».

    Утренние берлинские газеты 12 ноября, в день приезда советской делегации, были раскуплены нарасхват. В бюро ТАСС непрерывно звонил телефон—иностранные коллеги то и дело справлялись: на какой вокзал прибудет деле- гация, ее поименный список, кто будет встречать, сколько дней пробудет в Берлине, какие запланированы меро­приятия в посольстве, можно ли рассчитывать на пригла* сительный билет и т. д.

    Поезд с делегацией прибывал на Ангальтский вокзал. Нам нужно было попасть туда по крайней мере за час до приезда делегации, чтобы организовать трансляцию встречи непосредственно в Москву. Все прилегающие к вокзалу улицы были забиты берлинцами, которых оттес­няли полиция, отряды СС и СА на узкие тротуары. От Курфюрстенштрассе я проехал четыре остановки в метро и еле выбрался из переполненного вагона недалеко от



    Ангальтского вокзала, у которого уже был выстроен по­четный караул из воинских германских частей. Свобод­ное пространство, образовавшееся между строем карау­ла и вокзалом, контролировалось конной полицией. Около подъезда стояла вереница автомобилей. Над центральной частью вокзала развевался наш советский красный флаг.

    Полицейский, заметив, что я направляюсь к главному входу, торопливо остановил меня. Внимательно проверив корреспондентский билет, полицейский молодцевато от­козырял, не скрывая улыбки.

    Двери на вокзал были открыты, и в глубине можно было видеть сверкающие огнями «юпитеры». На перроне уже суетились представители иностранной прессы с ка­рандашами и блокнотами в руках. Вдоль платформы, у которой должен был остановиться поезд, постепенно вы­страивались представители германского правительства. Их прибытие вызывало среди журналистов волну дви­жений: щелкали «лейки» и «контаксы». Среди немецких официальных лиц можно было видеть министров, генера­лов. К ним примыкали представители иностранных миссий в Берлине—японцы, итальянцы, испанцы и др. Затем тяну­лась шеренга работников советского посольства и торг­предства, а далеечиновники германских министерств.

    За пять минут до прихода поезда на вокзал прибыл Риббентроп в сопровождении генерал-фельдмаршала Кейтеля. Через несколько минут вокзал дрогнул от ба­рабанной дроби, показался поезд. Нашу делегацию при­ветствовал Риббентроп, который затем, как это полагает­ся по протоколу, представил главе советской делегации видных деятелей германского правительства, диплома­тов. Под сводами вокзала непривычно зазвучала мелодия «Интернационала».

    В какой-то посольской машине мы медленно двига­лись в общем потоке автомобилей по Вильгельмштрассе. Везде господствовал порядок. Как мне рассказывали, немецкие власти заранее запретили населению про­являть в какой-либо форме дружественные чувства в от­ношении СССР, хотя берлинцы вряд ли нуждались в таком предупреждении, зная, как дорого могло бы им обойтись такое поведение. Между толпами населения, как тараканы в тесте, повсюду торчали полицейские и пере­одетые в гражданскую форму гестаповцы. Все окна до­мов на улицах, по которым мы проезжали, были закрыты,



    только на отдельных балконах зданий, принадлежащих, видимо, партийным или государственным деятелям, по­являлись люди, которые вели себя сугубо индифферент­но ко всему происходящему. Советские флаги виднелись на здании нашего посольства, над гостиницей «Адлон», где остановились некоторые сопровождавшие министра СССР лица, и над дворцом «Бельвью».

    Еще за несколько дней до визита я уже посетил дво­рец, изучил расположение комнат, определил место сво­ей работы, проверил связь по телефону из дворца непо­средственно с Москвой.

    Начались дни, полные напряжения и ожиданий. С мо­мента прибытия делегации в Берлин, казалось, никто больше ни о чем другом не думал, кроме как о вопросах, связанных с этим визитом. Быстрота начала переговоров казалась всем необычной. Уже в полдень 12 ноября со­ветский министр нанес официальный визит Риббентропу, а затем его принял Гитлер. 13 ноября состоялись визиты к рейхсмаршалу Герингу и заместителю Гитлера Гессу. А во второй половине дня в канцелярии Гитлера снова состоялась встреча с Гитлером.

    12 ноября на пресс-конференции было сообщено о том, что вечером Риббентроп дает обед в отеле «Кайзерхоф» в честь советской делегации. Мысли всех журналистов перенеслись в этот отель. Они надеялись получить там какие-либо сведения о ведущихся переговорах.

    За час до назначенного времени «Кайзерхоф» был по­лон гостей. Здесь уже находились министры, генералы, не­мецкие дипломаты, представители иностранных посольств и прессы. Вскоре появились Риббентроп, Тодт, Лей и другие видные германские деятели, затем прибыли со­ветские представители. После некоторых протокольных формальностей гостей пригласили в гостиный зал. Места были распределены заранее. Вдоль стены тянулся огром­ный стол, а к нему в форме буквы «Ш» примыкал ряд других столов. За главным столом у окон, завешанных темно-синими бархатными шторами, заняли места совет­ский и германский министры иностранных дел, рядом с Риббентропом сидел Тодт, затем Лей, Дитрих и др. Моим соседом по столу оказался комендант обороны Берлина генерал Хазе2.


    2  Расстрелян гестаповцами как участник антигитлеровского заговора 20 июня 1944 г.



    Риббентроп сидел молча, поджав губы. Он отщипывал от лежавшего перед ним на тарелке хлеба мелкие кусоч­ки и бросал их в рот. Лицо его ничего не выражало. Ка­залось, он действительно воображал себя «сверхчелове­ком».

    Рассказывали, что Риббентроп пользовался покрови­тельством Гитлера и завоевал его расположение не толь­ко своей послушностью воле «фюрера», но и, не в послед­нюю очередь, своим кошельком. В юношеские годы Риббентроп разъезжал по различным странам в качестве коммивояжера с чемоданчиком в руках, набитым рек­ламами коньячно-винных немецких и французских фирм. Но уже к 1920 году ему удалось накопить средства и са­мому стать хозяином двух фирм, что и помогло ему в 1930 году проторить путь к Гитлеру.

    В делах внешней политики Германии Риббентроп играл видную роль. После прихода фашизма к власти руководство внешнеполитическими делами постепенно пе­реходило в руки самых оголтелых нацистов ставленни­ков гестапо и самого «фюрера». С дипломатией в ее прежнем понимании было покончено. Началось это с чистки старого аппарата министерства иностранных дел. Многие видные дипломаты, которым нацисты не доверя­ли, вынуждены были покинуть свои посты. Назначенный министром Риббентроп уже заранее договорился с Гит­лером о том, чтобы на дипломатическую службу были подобраны кадры из СА и СС. Таким образом, усилиями Риббентропа немецкая дипломатия была поставлена на службу разбойничьим целям германского империализма. При ее помощи проводились подрывные действия в отно­шении других государств, устраивались заговоры, гото­вились захватнические походы. Риббентроп руководил всем этим с присущим ему ледяным спокойствием.

    На этом приеме зловещая холодность Риббентропа передалась всему залу, создавая настроение всеобщей скованности. Спустя несколько минут после начала тра­пезы он поднялся с бокалом вина в руках. В его кратком тосте говорилось об успешно развивающихся советско- германских отношениях, о том, что эти отношения «вы­званы исторической необходимостью». Сотрудничество обеих стран, по его словам, приносит обоюдную пользу, и поэтому он надеется, что эти отношения будут углуб­ляться и дальше на страх врагам обоих государств.



    Молотов произнес ответный краткий тост.

    Холодная атмосфера приема так и не изменилась до конца вечера, хотя на следующий день немецкие газеты подчеркивали «теплую» и даже «дружественную» обета* новку приема.

    13 ноября советская делегация давала ответный обед.

    Огромный приемный зал на втором этаже посольства был залит ярким светом гигантских люстр, свисавших над богато сервированными столами. Взад и вперед сно­вали официанты из берлинских ресторанов.

    Из немецких лидеров первым появился Геринг, кото^ рый, казалось, с большими усилиями тащил свой объеми­стый живот. Одет он был, как ему было свойственно, на­рядно, крикливо. В его руках искрился перламутром и драгоценными камнями расцвеченный маршальский жезл, с которым он нигде в торжественной обстановке не расставался.

    Герман Геринг всегда принимал величественную позу. Он имел на это основание, так как был близким другом «фюрера», вторым лицом в нацистской политической иерархии и являлся хозяином крупнейших промышлен­ных предприятий Германии, владельцем целого треста «Имперские заводы Германа Геринга» по добыче и исполь­зованию германской руды. Гитлер доверил ему создание германского военно-воздушного флота, присвоив звание рейхсмаршала. Как влиятельному лицу в среде промыш­ленно-финансовой олигархии Герингу были поручены разработка и проведение «четырехлетнего плана» разви­тия экономики Германии, нацеленной на войну. Он рас­полагал огромным личным капиталом, скупал особняки и имения.

    Когда приемные комнаты посольства уже были так переполнены, что трудно было передвигаться, открылись двери в большой зал И гости направились к обеденным столам. Через несколько минут, после того как гости усе­лись, министр иностранных дел СССР начал тост. Пока переводили речь на немецкий язык, я вышел из-за стола и быстро связался с Москвой,, продиктовав сообщение о приеме в посольстве и передав содержание имевшейся у меня на руках речи, сообщил о том, что ожидается от­ветная речь Риббентропа. Но этой речи мы так и не ус­лышали и вот почему.

    Берлин часто подвергался налетам английской авиа­



    ции, хотя они и не причиняли серьезного ущерба городу. В налетах обычно участвовало небольшое число самолетов, и только некоторым из них удавалось про­никнуть в центр города и сбросить несколько зажигалок и небольших фугасных бомб. Такие бомбы были в разное время сброшены англичанами у Потсдамского вокзала, в Тиргартене, на площади Виттенберга. Спустя несколько часов после таких бомбежек в результате оперативно принятых немцами мер все повреждения быстро устраня­лись.

    Иностранных корреспондентов часто вывозили на места бомбежек, для того чтобы доказать лживость ин­формации из Лондона, обычно преувеличивавшей резуль­таты налетов на германскую столицу. Несмотря на немец­кие опровержения, англичане продолжали упорно твер­дить о том, что их авиация бомбит военные объекты города.

    Однако ночные тревоги начинали все более изма­тывать берлинцев и бесили Геринга, который в свое вре­мя принес клятву не допустить в город ни одного чужого самолета.

    В дни пребывания в Берлине советской делегации распространялись слухи о том, что англичане собираются преподнести «сюрприз» москвичам, продемонстрировав перед ними свое «искусство в воздухе». Налета ждали уже в первый вечер визита, но, к удивлению всех, трево­ги не было.

    В описываемый мной вечер в момент, когда Риббен­троп поднялся и, взяв бокал с шампанским, хотел было уже произнести «Уважаемые дамы и господа», как вдруг раздались знакомые берлинцам тревожные звуки сиг­нала противовоздушной обороны, извещавшие о том, что вражеские самолеты приближаются к Берлину. Риббен­троп молча опустил бокал, так и не сказав ни слова. Все гости поспешно, но без всякой суеты вышли из-за столов и направились к выходу.

    Была удивительно светлая лунная ночь. От здания посольства с шумом отходили автомобили. Многие пеш­ком торопились добраться до ближайшего убежища в «Адлоне».

    В чьей-то машине я прибыл в «Бельвью». Где-то на окраине города вспыхнули прожекторы, обшаривая небо. На ступеньках подъезда дворца стояли сотрудники



    МИД СССР, прибывшие С министром из Москвы. Для них налет авиации на город был еще новым явлением. Вот что-то засверкало в небе и повисло в воздухе. Это была сброшена самолетом осветительная ракета. Вдали раз­дались отдаленные глухие выстрелы. Немецкая охрана попросила нас спуститься в подвал здания, представляв­ший собой маленькое кафе. Через несколько минут по­слышался сигнал «отбой».

    Все разошлись на отдых. Я решил не уходить домой и терпеливо ожидал новостей. В Москву мне, однако, не о чем было сообщать. Но вот меня вызвали из бюро ТАСС на Клюкштрассе и сообщили, что германское ин­формбюро только что передало сообщение о состоявшей­ся в момент воздушной тревоги заключительной беседе между главой советской делегации и Риббентропом. Я записал дословный текст этого сообщения и ознако­мил с ним членов делегации. Все они были удивле­ны и возмущены тем, что немцы односторонне дали в пе­чати сообщение об указанной встрече.

    Утром 14 ноября было опубликовано краткое офици­альное коммюнике о советско-германских переговорах. В нем лишь говорилось, что во время пребывания совет­ской делегации в Берлине происходил обмен мнениями и что он протекал «в атмосфере взаимного доверия и установил взаимное понимание по всем важнейшим во­просам, интересующим СССР и Германию».

    В этот же день в 11 часов поезд с советской делегаци­ей выехал из Берлина.

    Так закончился визит, к которому было привлечено большое внимание. Отсутствие конкретного коммюнике о советско-германских переговорах давало повод иностран­ным политикам делать самые разнообразные спекулятив­ные выводы об отношениях между Берлином и Москвой. В основном все многообразие слухов и толков, распро­страняемых в Берлине в этой связи, сводилось к следую­щему.

    Гитлер якобы пытался убедить русских в том, что с Англией в военном отношении все покончено, ее империя развалилась и что наступило время договориться о пере­распределении сфер интересов в Центральной Европе и в Африке. Что касается Европы, то Гитлер и Риббентроп дали понять, что в этом районе уже нет никаких проб-; лем, так называемая «новая Европа» формируется по



    германским планам. Другое дело освобождающиеся колонии Англии. Здесь Германии и Советскому Союзу есть о чем поговорить. Как передавали тогда некоторые «осведомленные лица», якобы к удивлению и раздраже­нию Гитлера, эти нарисованные им и его министром пер­спективы раздела английского наследства не действова­ли на Москву. Сообщали даже, что во время одной из риббентроповских сентенций о фактическом крахе Бри­танской империи со стороны русских было не без сарказ­ма замечено, что если с Англией уже все покончено, то зачем переговоры вести не в самой имперской канцеля­рии, а в бункере и слушать, как падают английские бом­бы на Унтер дер Линден?

    По сообщениям тех же кругов, русские не давали се­бя увлечь рассказами о перспективах в Африке и Азии, а стремились выяснить, что собирается Гитлер далее делать в Европе. Они интересовались взглядами Герма­нии на черноморские проливы, позицией гитлеровцев в отношении Румынии, Болгарии, Югославии. Русские, как рассказывали, требовали объяснения, зачем германская «миссия» находится в Румынии, с какой целью немецкие войска посланы в Финляндию. Почему все это делается без консультации с Советским Союзом, как того требует советско-германский договор? Все эти вопросы приводи­ли Гитлера в бешенство, но, опасаясь открытого разрыва, он пытался оправдываться, а затем якобы пошел на та­кой шаг, который, по его мнению, должен был сломить упрямство Москвы и убедить «подозрительных русских» в его добрых к ним намерениях: Гитлер предложил Со­ветскому Союзу присоединиться к «пакту трех». Но рус­ские, к страшному удивлению Гитлера, не пошли и на это, настаивая на урегулировании возникших проблем на юге и севере Европы.

    Через такого рода нагромождения инспираций и дез­информаций в отношении переговоров все же пробива­лась одна трезвая мысль о том, что правительство СССР, обеспокоенное дальнейшими планами немецкой агрессии в Европе, пыталось сдержать Гитлера, давая ему понять, что в вопросах защиты интересов народов Европы и безопасности СССР не может быть никакого ком­промисса.

    Вот почему большая часть иностранцев, находящихся в это время в Берлине, делала вывод, что после только



    что закончившихся переговоров Гитлер, убедившись в том, что с Москвой ему не удастся разыграть «новый Мюнхен», пойдет на обострение отношений с СССР 3.

       Ну что же, говорил мне с известным оттенком иронии один американский коллега, будем считать, что период «потепления» в отношениях между Москвой и Берлином окончился. Русским не удалось удержать нем­цев от новых агрессивных планов в сторону Юго-Восточ­ной и Северной Европы. Гитлер, в свою очередь, не смог склонить русских на какое-либо соглашение с ним в этих вопросах. Для него теперь ясно, что СССР стоит на его пути к новым завоеваниям, но он не откажется от своих намерений. Поэтому надо ожидать еще большего обо­стрения международной обстановки.

    Факты свидетельствовали именно о таком развитии дела. Гитлер в это время уже наводил «новый порядок» на большей части западноевропейской территории, при­брав к своим рукам весь экономический и военный потен­циал оккупированных стран. Отмобилизованная, прекрас­но вооруженная германская армия, получившая опыт на полях сражений, находилась в боевой готовности, наводя страх на англичан, которые все еще продолжали засы­лать к Гитлеру самых разнообразных «посредников», не оставляя надежду отвести германскую угрозу от остро­вов. Но Гитлер давал им понять, что условием его при­мирения является передел английских колоний и полный отказ Англии от влияния на европейские дела.

    В такой обстановке германской пропаганде требова­лось замазывать любые трещины в советско-германских отношениях, так как сведения о конфликте с Москвой могли ослабить позиции Гитлера в торге с Англией.

    В германских газетах развернулась широкая популя­ризация «исторического значения» берлинских перегово­ров. Гитлеровцы как бы спешили извлечь из них для се­бя выгоды. Они заметно стремились использовать их


    3  Из опубликованных ныне документов видно, что вскоре после отъезда советской делегации Гитлер поручил генеральному штабу разработку плана нападения на Советский Союз; 18 декабря 1940 г. он уже издал приказ 21 под названием «План Барбаросса», в котором говорилось: «Германские вооруженные силы должны быть готовы к тому, чтобы до окончания войны с Англией нанести в быст­ром походе также поражение Советской России». В приказе указы­валось на то, что подготовка к войне с СССР должна быть закончв' на к 15 мая 1941 г.



    Длй усиления давления на Англию. 17 ноября 1940 г. га­зета «Дас рейх» широковещательно писала:

    «Переговоры в Берлине показали всему миру, что сферы интересов Германии, Италии, Японии и Советско­го Союза согласованы».

    Под прикрытием общих фраз о «согласованности сфер интересов» началась германская психическая атака Балкан, грубый нажим на страны, еще не присоединив­шиеся к Германии. 20 ноября газета «Фёлькишер беобах- тер» выступила с открытыми угрозами по адресу стран, «не понимающих и саботирующих создание нового по­рядка».

    «Каждый народ, писала газета, должен при этом понять, что Германия и Италия не потерпят непонимания обстановки, не говоря уже о злонамеренном стремлении саботировать их созидательную работу. Кто сейчас рас­сматривает себя как скрытого пособника Англии, тот ли­шает себя права на участие в делах новой Европы». И далее:

    «Советский Союз также является руководящей дер­жавой своего рода. Он принципиально подтверждает этот новый порядок и ожидает от него для себя выгод, как уже показало заключительное коммюнике по поводу не­давнего визита».

    Так, прикрываясь берлинскими переговорами, немцы стремились осуществить свои агрессивные цели, и в пер­вую очередь включить в свой блок юго-восточные страны Европы. Берлин становится центром самой оживленной дипломатической деятельности. 21 ноября было офици­ально объявлено о присоединении Венгрии и Румынии к «пакту трех держав». В канцелярии Гитлера мне в чис­ле других иностранных журналистов довелось присут­ствовать на торжественном оформлении этого «пакта» с Румынией. Маленький щупленький маршал Антонеску в окружении Риббентропа, Чиано, японского посла Осима зачитал «декларацию румынского правительства» о его желании присоединиться к державам «оси». А 24 ноября в той же самой канцелярии Гитлера дряхлый, полуслепой Тука премьер-министр Словакии объявил о желании Словакии также стать партнером держав «оси».

    После отъезда министра иностранных дел СССР из Берлина на протяжении всего нескольких недель здесь перебывали кроме отмеченных лиц Серрано Суньер, царь



    Борис, состоялись свидания Гитлера с Петэном, Лава­лем, Франко.

    Становилось ясно, что гитлеровское правительство, не теряя времени, начинает собирать вокруг себя все силы, готовясь к большой коалиционной войне. Оно торопилось с осуществлением этих планов, так как понимало, что каждый сделанный им агрессивный шаг будет осужден Москвой и что время работает не на немцев.

    В Берлине в это время в самых различных кругах на­селения начали распространяться слухи о том, что Гер­мания ведет подготовку войны против Советского Союза. Поводом к этому служили различные мероприятия гит­леровских властей у границ нашей страны.

    Германские власти с большим шумом провели массо­вое переселение жителей немецкой национальности из Прибалтики, Западной Украины, Белоруссии, из Северной Буковины4. Вся эта кампания была организована в ат­мосфере антисоветской пропаганды. Газеты красочно описывали «бегство» населения из этих областей и лико­вание переселенцев по поводу их возвращения на родину. Публиковались снимки, рисующие торжественные встре­чи «беженцев» на немецкой земле, «героизм» населения, которое, несмотря на холода, стремилось добраться до Германии.

    Внимание наше привлекала также обстановка в так называемом польском генерал-губернаторстве. Даже на основании сообщений прессы было видно, что немцы здесь начали открыто вести подготовку к войне. Генерал- губернатор Франк предпринял инспекционную поездку вдоль советских границ ниже Перемышля, о чем крикли­во извещала германская пресса. Издаваемая немцами «Варшауер цайтунг» опубликовала в связи с этим анти­советскую статью, в которой ее корреспондент, сопро­


    4  На территориях Западной Украины и Западной Белоруссии, а также в прибалтийских странах и Северной Буковине проживало некоторое количество населения немецкой национальности. В связи с. воссоединением Западной Украины и Западной Белоруссии с Украинской и Белорусской Республиками и вхождением прибалтий­ских стран и Северной Буковины в состав Советского Союза немец­кие власти поставили вопрос о переселении в Германию лиц немец­кой национальности, проживавших на названных землях. Советское правительство дало согласие на добровольный выезд указанных лиц.



    вождавший Франка, описывал в мрачных красках поло­жение «по ту сторону границы». В германской прессе поя­вились сообщения о введении затемнения в восточных городах Германии, о запрещении поездок гражданского населения по железным дорогам в Восточную Пруссию без особых разрешений. В связи с этим широко распро­странились слухи о переброске германских войск с Бал­кан на восточные границы и о тайном посещении Гитле­ром Данцига. Каждую ночь через Берлин проходили поезда с воинскими эшелонами в направлении на Кёнигс­берг и Варшаву.

    Многие факты свидетельствовали о том, что гитлеров­цы стремятся укрепить также свои позиции на юго-восто­ке страны. Большая роль отводилась немцами хортист- ской Венгрии. Газета «Берлинер бёрзен цайтунг» опуб­ликовала статью под заголовком «Германо-венгерское братство по оружию». В статье прямо подчеркивалось, что это «братство» создано в борьбе против России, про­тив Советского Союза. Газета приводила следующие при­меры этой борьбы: «В 1918 году германские и австро-вен­герские войска из военно-политических и экономических соображений оккупировали Украину и Южную Россию и выдержали ряд совместно проведенных кровавых боев с большевиками». В заключение газета писала: «Венгрия и ее вооруженные силы, созданные заново с помощью держав оси, готовы, так же как и во время первой миро­вой войны, выступить с оружием в руках на стороне сво­их союзников».

    Появление этой статьи в «Берлинер бёрзен цайтунг»— газете, финансируемой германскими промышленными кругами, в которой сотрудничали заправилы внешней германской политики, не было случайным явлением. Когда я поинтересовался у сотрудника германского ми­нистерства иностранных дел, чем вызвана эта статья, то он беззастенчиво заявил, что, по его мнению, «она яв­ляется ответом на поведение Советского Союза в болгар­ском и югославском вопросах».

    В этот период заметно меняется тон немецких газет в отношении СССР. Введенную Геббельсом систему ан­тисоветской «мундпропаганды» начинает заменять от­крытая пропаганда с прямыми выпадами против Совет­ского Союза. В газете «Дойче альгемайне цайтунг» каж­дую субботу начали публиковаться подстрекательские



    передовые статьи главного редактора Карла Силекса5. Другие газеты не отставали в этом.

    Появились статьи, которые давали понять, на какие силы собирается опереться Германия в войне против СССР. В прессе рекламировались статьи норвежского реакционного ученого Свена Гедина, который рекомен­довал Германии решительнее браться за руководство всеми северными народами: в этом деле она может цели­ком положиться на Норвегию и Финляндию.

    Но гитлеровцы и без подсказок Гедина знали, что Норвегия у них в кармане и что Финляндия в войне про­тив СССР будет на их стороне. К этому времени они уже достаточно сумели опутать правящую верхушку Финлян­дии, которая и сама была не против снова поиграть с огнем.

    После окончания «зимней войны» финны начали уси­ленно восстанавливать контакты с гитлеровскими вла­стями, которые старались убедить их в том, что только с помощью германской армии они могут вернуть поте­рянное. Такие переговоры немцы вели в Берлине с «част­ными» финскими лицами и через посольские каналы. С финской стороны давали понять немцам, что они по- прежнему остаются их «братьями по оружию». Доказа­тельства этого не заставили себя долго ждать. Летом 1940 года, несмотря на протест Англии, правительство Финляндии согласилось передать Германии 60% никеля, добываемого в Петсамо, в результате чего германская военная промышленность становилась независимой в пот­реблении никеля.

    В политических кругах Берлина усиленно распростра­нялись слухи о том, что с финской стороны добиваются встречи с Гитлером или Риббентропом. Но в это время гитлеровцы не могли еще открыто идти так далеко в сво­их отношениях с Финляндией, чтобы не вызвать прежде­временно подозрений в Советском Союзе. Поэтому связи с Финляндией укреплялись под видом безобидных меро­приятий.

    В августе 1940 года в Хельсинки были проведены спортивные шведско-финские соревнования. Финлянд­ский спортивный союз пригласил на эти соревнования


    5 Карл Си леке является в настоящее время главным редактором газеты «Дер тагесшпигель» в Западном Берлине.



    германское руководство спортом, в состав которого были включены представители германского вермахта. В сен­тябре этого же года в Хельсинки состоялись спортивные соревнования между Германией, Швецией и Финлянди­ей. Немцы произвели первую проверку поведения фин­нов по отношению к ним и остались довольными тем, как их там приняли. В журналистскую среду проникли сообщения и о том, что близкий к Герингу делец, некий Вельтиенс, побывал в Хельсинки и по поручению Герин­га вел переговоры о продаже финнам немецкого оружия, а также оружия из складов, захваченных в Голландии и Бельгии. В августе в Берлин прибыла торговая делега­ция во главе с фон Фиандтом 6, который вместе с фин­ским посланником Кивимяки вел переговоры с Риббен­тропом по вопросу о поставках оружия Финляндии.

    С каждым днем все более становилось ясным, что Финляндия в своих военных планах делает открытую ставку на Германию. Немецкий посланник в Финляндии Випперт фон Блюхер, поддерживавший тесные связи с Маннергеймом, Таннером, Эркко и другими финскими сторонниками войны против СССР, то и дело появлялся в это время в Берлине. Видя податливость финнов, нем­цы официально поставили перед ними вопрос о том, что­бы им была разрешена транспортировка оружия в Север­ную Норвегию через финскую территорию. Воспользо­вавшись согласием финнов, немецкие военные транспорты прибыли в сентябре в город Вазу. Грузы были отправ­лены по назначению в Норвегию, но солдаты, сопровож­давшие транспорт, остались на территории Финляндии.

    Так началось официальное военное сотрудничество финских и немецких властей против СССР, хотя это и де­лалось под видом антианглийских мероприятий. Герма­ния после создания военного плацдарма на южной границе Советского Союзав Румыниистремилась создать военную базу у северных границ СССР. В мар­те 1941 года появились сведения о достигнутой догово­ренности между Берлином и Хельсинки по вопросу соз­дания в войсках СС финского батальона наподобие дат­ского, норвежского, голландского, которые уже имелись к этому времени в этих частях. В Финляндии был создан


    6 Фон Фиандт бывший директор Финляндского банка, тепереш­ний председатель общества «Финляндия ФРГ».



    специальный комитет по вербовке добровольцев. Немец­ких военных стало прибывать в Финляндию в таком ко­личестве, что не было уже смысла скрывать их назначе­ние. Они в спешном порядке строили дороги и мосты в восточном направлении, сооружали новую «линию Ман- нергейма» с учетом новейших достижений военной тех­ники. В начале мая 1941 года в Финляндии была начата мобилизация. В это время в Финляндии, как говорили многие политики, уже больше полагались на Гитлера, чем на свой разум.

    Гитлеровцы старались осуществить свои агрессивные планы и на Балканах как ступень для будущего похода против Советского Союза. Маскируясь дружбой с СССР, гитлеровцы ставили своей задачей захватить и подчинить Югославию. Однако они прекрасно знали о сильных ан­тигерманских настроениях в Югославии, знали, что в слу­чае насильственных мероприятий югославский народ нельзя будет заставить капитулировать перед Германией и что его трудно будет добровольно подвести к «тройст­венному пакту». В этом их убеждали антигерманские на­строения югославских кругов в Берлине. Помнится мне одна сцена, разыгравшаяся между болгарским и юго­славским пресс-атташе.

    В ресторане «Эспланада» происходило собрание жур­налистов. Я оказался за столом вместе с югославским пресс-атташе и пронацистски настроенным болгарином. Разговор зашел о немецкой политике в отношении Бал­канских стран и о поведении последних в случае, если немцы насильственно попытаются вторгнуться в пределы этих стран.

    Пресс-атташе посольства монархической Болгарии заявил:

      Если немцы вторгнутся в пределы Болгарии, бол­гары не будут оказывать сопротивление. Да, я уверен, — сказал он, обращаясь к югославу,что и в Югославии будут приветствовать немецкие войска.

    Югослав резко ответил на это:

      Да, мы будем немцев встречать, но только пулеме­тами!

    Перед немцами встал также вопрос, как будет себя вести население Болгарии в случае немецких требований присоединиться к «пакту трех». Гитлеровцы не могли сбросить со счета дружественные настроения болгарского



    народа к русским. Газета «Фёлькишер беобахтер» как-то писала: «Болгария экономически более тесно связана с Германией, но душа болгарского народа принадлежит России».

    Но гитлеровцы как раз рассчитывали на свои связи с теми болгарами, у которых не было этой «души», а имен­но с царем Борисом и его министрами, такими как Фи­лов, Попов и др. Царя Бориса немцы неоднократно при­глашали в Берлин и обхаживали его. К этому времени распространились слухи о том, что Болгария намеревает­ся присоединиться к «пакту трех», что Гитлер где-то на юге Германии тайно встретился с царем Борисом, чтобы не вызвать резкой реакции у болгарского населения и со стороны СССР.

    Из болгарского посольства с одобрения немцев уси­ленно начинают распространяться сообщения о том, что между Германией иССР распределены сферы влияния в Европе и что Советский Союз одобрит вступление Бол­гарии в «тройственный блок». Но у правящей монархи­ческой болгарской верхушки не было уверенности именно в таком поведении СССР. Болгарские дипломаты в Берли­не были сторонниками того, чтобы связать судьбу Болга­рии с гитлеровскими авантюрными планами, но, зная, что совершают преступление перед собственным наро­дом, они испытывали некоторую робость перед мыслью, как бы эта их политика не вызвала открытой реакции со стороны Советского Союза. Они все еще пытались, как я в этом убедился, скрыть свое раболепие перед Германией.

    В марте 1941 года немцы организовали ярмарку в Лейпциге. Был там и наш павильон. На открытие бы­ли приглашены торговые представители ряда стран, в том числе и представители СССР. В это время в Берлин при* были писатель Евгений Петров и корреспонденты ряда советских газет. 1 марта мы все отправились в Лейпциг. Жизнь в городе со времени моего последнего посещения полгода назад существенно изменилась в худшую сторону. Продовольственные магазины стояли пустыми, даже очередей не было, так как хозяева магазинов зара­нее известили жителей о том, что в этот день не ожидает­ся привоза продовольствия. На улицах не было, как прежде, лотков с сосисками. Мы попробовали зайти в ре­сторан, чтобы перекусить, но были разочарованы, когда нам заявили, что мясных блюд нет. Мои товарищи



    оказались в затруднительном положении и в том отно­шении, что нигде нельзя было достать папирос.

    Мы с удовольствием бродили по кварталам', в кото­рых жили немецкие литейщики и типографские рабочие, прославившие германский рабочий класс своим героиз­мом в 1918—1919 годах. Внимание моих спутников при­влекло громадное темно-серое здание, построенное на возвышенности. Выглядело оно как замок. Это было зда­ние министерства юстиции, в котором в 1933 году разго* релся исторический поединок бесстрашного Георгия Димитрова со сворой фашистских главарей, готовивших­ся растерзать героя-коммуниста.

    Мы посетили в окрестности города памятник «Битва народов» колоссальную серую глыбу в форме усечен­ного конуса, построенную на месте битвы союзных войск с наполеоновскими войсками в 1813 году. Около 15 тыс. русских солдат полегло здесь. В память о них вблизи ме­ста боев построена православная церковь, превращенная предприимчивым русским попом в музей, за посещение которого он взимал плату.

    2  марта в роскошном зале Лейпцигской филармонии, где торжественное открытие ярмарки началось с испол­нения произведений Чайковского и Моцарта, Геббельс выступил с большой речью, в которой развивал идею европейского экономического сотрудничества, выражаю­щего «дух новых отношений стран, составляющих объе­диненную Европу».

    Городские власти Лейпцига организовали вечер для представителей иностранной прессы. Я прибыл на этот вечер вместе с москвичами. В этот день повсюду распро* странились слухи о том, что германские войска вступили в Болгарию, хотя официальных подтверждений не было. Однако все интересовались вопросом: как будет на это реагировать СССР? И больше всего старались получить ответ на этот вопрос представители болгарской прессы, специально прибывшие на ярмарку. Среди них были ре­дактор газеты «Слово», а также корреспонденты Болгар­ского агентства. Они уселись с нами за одним столом и разговор вели в одном направлении: что скажет Совет­ский Союз в ответ на решение Болгарии присоединить­ся к «пакту трех»? Сами они много говорили о якобы согласованных действиях болгарского правительства с Москвой. На вечере с речью о задачах журналистов



    в условиях «новой Европы» выступил Карл Бёмер. За ним—депутат болгарского Народного собрания Шишков. Свою речь он начал с заявления о том, что открытие яр­марки совпало с таким «историческим событием», как присоединение Болгарии к «пакту трех держав». Речь он закончил словами: «Новая Европа под руководством Гитлера будет и дальше укреплять свое континентальное хозяйство и сотрудничество между странами».

    Во время речей наши болгарские соседи чувствовали себя неудобно, особенно в момент, когда в зале из рядов немцев раздавались аплодисменты при упоминании име­ни Гитлера. Обстановка требовала, чтобы и они приняли участие в проявлении своих чувств по отношению к «фю­реру». Они смотрели на нас и ждали, будем ли мы апло­дировать. Но видя, что мы совершенно равнодушно отно­симся к речам, они стали аплодировать буквально под столом. Их поведение Евгений Петров назвал «мелким блудом».

    После официальной части вечера к нашему столу по­дошел Шишков и начал высказывать свое мнение о зна­чении присоединения Болгарии к «пакту трех» и о пози­ции Советского Союза. Вел он себя при этом нагло. «Присоединение Болгарии, безапелляционно заявлял он,—произошло с ведома и согласия СССР. Прежде чем сделать этот шаг, Болгария запросила Советский Союз

    о его мнении».

    Затем он высказал предположение, что через две не­дели Югославия также присоединится к «тройственному пакту». «Болгария, сказал он, в результате этой своей политики получит выход к Эгейскому морю, и мы скоро встретимся с Советским Союзом в Константино­поле».

    Мы старались, как могли, сбить горячность с этого господина.

    Последовавшее заявление Советского правительства в связи с вводом немецких войск в Болгарию, в котором осуждалась политика болгарского правительства, произ­вело ошеломляющее впечатление на германские и бол­гарские круги. Оно явилось ударом по той политике обмана, которую проводили гитлеровцы в отношении Бал­канских стран, используя советско-германские перегово­ры в Берлине, на которых якобы было договорено о сфе­рах влияния в Европе и возможном присоединении СССР



    к «пакту трех». Теперь, после того как этой лжи пришел конец, гитлеровцы начинают форсировать свои действия на Балканах.

    Попытка немцев договориться с югославским прави­тельством, как известно, закончилась в марте 1941 года неудачей для гитлеровцев. Произошел правительствен­ный переворот. Новое правительство генерала Симовича объявило незаконным присоединение Югославии к «пак- ту трех». Приветствие Советского правительства новому югославскому правительству показало немцам, что они не могут теперь прикрывать свою агрессивную политику в отношении Балкан именем «дружественного Советско­го Союза».

    6 апреля германские войска начали военные действия против Югославии, показав тем самым перед всем миром свои настоящие цели захват Балкан.

    Несколько слов о самой Лейпцигской ярмарке.

    Приглашая Советский Союз на Лейпцигскую ярмар­ку, гитлеровцы пытались рассеять растущие сомнения в прочности советско-германских отношений, с тем чтобы не дать преждевременно проявиться со всей очевидно­стью их планам подготовки войны против СССР. Однако это мероприятие мешало созданию гитлеровцами необхо­димой антисоветской атмосферы среди населения Герма­нии; советский павильон мог поднять в глазах немецкого народа авторитет СССР как миролюбивой державы и продемонстрировать ее экономическое могущество.

    Поэтому еще в период строительства советского па­вильона и его оборудования соответствующие немецкие органы старались сузить его значение. Они добивались того, чтобы на выставке было меньше панорамные сним­ков СССР. Особенно их пугал «идеологический отдел» павильонавыставка книжной продукции и кино. Ди­рекция ярмарки, например, не соглашалась с тем, чтобы в центре этого отдела был выставлен портрет Суворова из известного одноименного фильма.

    Гестаповские ищейки повсюду шныряли в советском павильоне, прибегая к мелким провокациям, чтобы выяс­нить настроение своих граждан. Как обычно, в советском павильоне была заведена «книга отзывов». Меня как журналиста особенно интересовали записи в книге. Пом­ню, к одному из советских работников выставки обратил­ся немец.



       Я хотел бы, говорил он, записать в книгу мои впечатления, но я не могу этого сделать, так как здесь много народу. Нет ли у вас книги в более спокойном ме­сте, где я мог бы сосредоточиться?

    Немцу ответили, что такого места на выставке нет и что «книга отзывов» находится только здесь, в зале.

    Когда он удалился, к нам подошел другой немецкий житель, слушавший перед этим разговор, и сказал:

      Вы ему не доверяйте. Он прислан сюда следить за тем, что здесь делается.

    «Книга отзывов» действительно явилась своебразной открытой трибуной борьбы немцев различных настрое­ний. В книге велась полемика между немцами, дружест­венно настроенными в отношении СССР, и немцами врагами Советского Союза. Одни писали в книге о своем восхищении всем виденным и желали дальнейших успе­хов советскому народу в строительстве социализма. Та­кие люди обычно, прежде чем внести свои записи в кни­гу, осматривались по сторонам, долго ходили вокруг сто­ла, изучая людей, и, выбрав удобный момент, наскоро присаживались на стул и, написав, быстро покидали зал. Другие бесцеремонно на самом видном месте писали в книге, что «выставка это чистая пропаганда», что это всего-навсего реклама, а не действительность. Находи­лись и такие, которые открыто угрожали «прикончить страну коммунизма».

    Поездки ПО стране Корреспондентский пункт ТАСС в

    Берлине постепенно разрастался. В конце 1940 года прибыл Николай Верховский, а вскоре еще двое корреспондентов: Андрей Ковалев и Павел Ге- расев. Теперь мы могли в одно и то же время делать ежедневные обзоры печати для Москвы, посещать пресс- конференции и клубы, совершать поездки по стране. Последние особенно становились важными, поскольку все более разрастались слухи о проводимых немцами во­енных мероприятиях в районах, прилегающих к СССР. Что делалось там в действительности—никто из нас не знал.

    Мы долгое время пытались получить разрешение на поездку корреспондентов ТАСС в оккупированные нем­цами польские районы, но в министерстве иностранных дел всячески противились этому. Наконец удалось полу­чить разрешение на поездку двух корреспондентов в Че­



    хословакию и Польшу. Немцы, однако, формально согла­сившись на удовлетворение нашей просьбы, постарались «обезвредить» поездку. Когда я увидел у Штаудахера план этой поездки, то понял, что наши корреспонденты ничего не смогут там увидеть. Как мы и предполагали, корреспондентов провезли в закрытых автомобилях по маршруту Берлин Прага Краков. При остановках в городах немцы под различного рода предлогами не отпу­скали ни на шаг от себя корреспондентов, которые вер­нулись из поездки сильно разочарованными.

    В январе 1941 года союз иностранных журналистов в Берлине получил приглашение Артура Грейзерагит* леровского гауляйтера оккупированной Познани при­ехать к нему на охоту. Поскольку я продолжал оставать­ся в этом союзе, приглашение относилось и ко мне. Мы выехали в автобусе из Берлина. Среди нас были немцы: Шмидт, заместитель Бёмера Шипперт, главный редактор «Националь цайтунг» граф Шверин и другие представи­тели немецких органов печати.

    Вечером в день прибытия в Познань мы сидели у пы­лающего камина в особняке гауляйтера. Грейзеродин из организаторов «новой Европы» отвечал на вопросы журналистов. Наглый, циничный, пропитанный духом ненависти к полякам и евреям, с видом всесильного мо- нарха Грейзер рассказывал о том, что государственным языком в Познани является немецкий язык, хотя боль­шинство населения говорит только по-польски. Им вве­ден строгий режим для польского населения: поляки, на­пример, не имеют права посещать магазины до 12 часов дня. Смеясь, он сообщал о том, что третью неделю поля­ки не получают хлеба и жалуются на это, как будто он обязан их кормить. «Прежде всего, говорил он, должны быть обеспечены фольксдойче»7,

    Гитлеровский «культуртрегер» сообщал: все поль­ские школы закрыты, закрыты также городской театр, музей; работают лишь школы для обучения польских детей на немецком языке с целью воспитания у них оп­рятности и порядка, порядочного обращения с немцами и послушания в соответствии с общим имперским прин­ципом. Газеты на польском языке в Познани не выходят, радио польского также нет*


    7 «Фольксдойче» так гитлеровцы именовали жителей немецкой национальности, проживавших на территориях других государств.



    Чтобы пояснить свою политику в этом вопросе, Грей- зер заявил:

      Мы не доверяем полякам теперь, так же как мы не доверяли им во все времена существования Польши; поляки платят нам той же ценой: они улыбаются нам, а в душе ненавидят нас.

    Наглый расист хвастался тем, что он почти полностью очистил Познань от евреев, хотя их проживало здесь несколько тысяч. Кто-то из журналистов заметил на это, что среди евреев имеются видные ученые. Какова их судьба?

      Пока их терпят здесь, но мы надеемся обойтись и без них,— был ответ гауляйтера.

    Утром следующего дня мы охотились на зайцев в бывшем имении польского помещика графа Курнатовско- говладельца 32 тыс. га леса и 12 тыс. га пахотной земли. Теперь имение принадлежало «германскому госу­дарству», и в нем чувствовал себя хозяином немецкий управляющий.

    Зимний ветреный день. По указанию гауляйтера в ка­честве загонщиков и носильщиков нашей охотничьей добычи были привлечены местные польские крестьяне. Со мной все время находился пожилой поляк. Я был рад ему, как родному человеку. После нашего знакомства он многое рассказывал мне о страданиях польского на­рода; со слезами на глазах говорил о том, что население ждало прихода Советской Армии во время гитлеровского похода в Польшу и надеялось на то, что Советская Ар­мия займет Варшаву и придет в Познань.

      Мы обречены теперь на вымирание, проклятые гитлеровцы не оставят нас живыми. Неужели советский народ оставит нас в беде?спрашивал он меня дрожа­щим голосом.

    Я, как мог, успокаивал его. Он обратил мое внима­ние на то, что в Познани «что-то происходит», появилось много немецких войск. Гитлеровцы взялись отстраивать старый Познаньский дворец. «Говорят,— шептал он мне,ожидают приезда Гитлера и здесь будет его ставка».

    Обедали мы в поле, в специальных палатках были установлены котлы для варки «охотничьего супа» го­рох со свининой. Вечером, когда стемнело, у помещичье­го особняка была устроена церемония окончания охоты.



    Позднее, после ужина, немцы устроили для себя свое­образное веселье«охотничий суд». Шмидт в мантии судьи восседал за столом с двумя присяжными и про­износил грозные обвинительные речи против отдельных охотников, совершивших во время охоты те или иные «проступки».

    Интересен эпизод, разыгравшийся при этом. Днем, во время охоты, чиновник министерства пропаганды Шип- перт убил забежавшую в охотничий круг крестьянскую свинью и двух поросят. Все иностранные журналисты возмущались этой дикой выходкой. Шмидт, увлекшийся ролью судьи и будучи сильно выпивши, произнес длин­ную обличительную речь против Шипперта. Он называл его преступником и убийцей. Некоторые корреспонденты в тон ему кричали: «Варвар, покарать его!» Шипперт, не выдержав всего этого, демонстративно покинул «зал суда». Не знаю, как урегулировали между собой этот конфликт представители двух фашистских ведомств.

    В Познани я почувствовал холод и натянутость по от­ношению ко мне немецких чиновников. Лишь Шмидт пы­тался пустить мне пыль в глаза. Поздно вечером, отведя меня в сторону и положив фамильярно свою тяжелую руку на мое плечо, он сказал:

      Мы уверены, что дружба между Германией и СССР еще более укрепится. Не надо верить никаким вредным слухам.

    # * #

    В начале марта 1941 года в Вене немцы устраива­ли международную ярмарку, в которой принимал уча­стие и СССР. Наместник Гитлера в Австрии Бальдур фон Ширах пригласил на ярмарку иностранных журна­листов. Я также получил приглашение.

    Весна в этот год на юге Германии началась внезап­но и бурно. Поезд, в котором мы ехали в Вену, мчался по полям, залитым водой. Вода подступала прямо к же­лезнодорожному полотну. Порой казалось, что мы дви­жемся на пароходе, так как вокруг не было видно земли. То здесь, то там мелькали деревни, и их жители от дома к дому перебирались на лодках.

    Утром увидели Вену, освещенную лучами весеннего солнца. Перед глазами мелькнула гладь рекиэто был голубой Дунай, воспетый Штраусом. Весенние паводки



    придали ему силы и полноты, но вместе с тем лишили его нежности, голубизны выглядел он серым.

    От вокзала до центра города мы пробираемся на автобусе такими узкими переулками, что удивляешься, как могут в них расходиться встречные автомобили. Не­редко мы проезжали под перекинутыми через улицу ветхими мостиками. Около многих домиковнеболь­шие садики, а в подвалах домовкафе и пивные бары с причудливыми названиями: «Золотой петух», «Рог изо­билия» и т. п.

    В первый день пребывания в столице Австрии мы осмотрели здание Венской оперы и посетили собор св, Стефана, основанный в XII веке. Внутри собора было пусто: все церковные драгоценности власти преду­смотрительно спрятали в глубокие подвалы на случай налета авиации.

    На следующий день нас пригласил в свою резиден­цию— в бывший дворец Франца-Иосифагитлеровский наместник Ширах.

    Мы поднимаемся по широкой устланной ковром ле­стнице дворца. Адъютант Шираха вводит нас в большой зал. Из-за огромного стола нам навстречу выходит стройный молодой человек с голубыми глазами. Это и есть Ширах. Он старается быть веселым и развязным. Познакомившись с нами, Ширах с места в карьер начи­нает беседу.

       Вот видите,— говорит он,—я жив и здоров. А ведь несколько дней тому назад английские газеты пи­сали, что меня изуродовали на футбольном поле. Со­общали, что мою машину вместе со мной опрокинули.

    Он кокетничает перед нами. Желает показать себя смелым человеком, знающим свое дело и осознающим важность своего поста.

    Адъютант Шираха, как бы между прочим, сообщает, что вот за тем столом, стоящим в углу, за которым ра­ботает ныне Ширах, некогда сидел канцлер Меттерних. В завязавшейся беседе Ширах все же проговорился: на стадионе действительно, как он выразился, были «хулиганские поступки» по отношению к жене Геринга, которую встречали криками «новая княгиня». Это же произошло и накануне в опере.

    Спустя несколько минут в белом мраморном зале мы пили чай с пирожными и тортами. А вечером в подвале



    дворца за ужином нас угощали венгерским токаем. Ширах старался как бы отплатить журналистам за ту информацию, которая, как он надеялся, завтра появится в иностранных газетах и сообщит миру о том, что с ним ничего не случилось.

    На открытие ярмарки прибыл Лей. Его речь состояла из высокопарных фраз о деловом сотрудничестве в «сво­бодной Европе», свидетельством чему является Венская ярмарка. Немецкому хозяйству Лей обещал дать «фолькс- тракторы». В конце своей речи он заявил: «В Европе будет руководить Германия». В таком же духе выступал и Ширах.

    Корреспонденты отметили, что ни в одной из речей Советский Союз даже не упоминался.

    В Вене мне бросилось в глаза одно важное обстоя­тельство: местные газеты в более грубом, враждебном тоне, чем берлинские, пишут о нашей стране и среди на­селения открыто говорят о скорой войне против СССР.

    Обедая в одном из ресторанов, в котором, между про­чим, нам из мясных блюд предложили только кролика, я спросил сидящего рядом редактора берлинского изда­ния эссенской «Националь цайтунг» Шнейдера, почему их московская корреспондентка фрау Перцкен не дает своих обычных еженедельных обзоров московской жиз­ни. Шнейдер смутился и обратился с этим вопросом к сидящему рядом с ним главному редактору газеты графу Шверину. Ответ последнего был передан мне в следующем виде:

       Редакция газеты завалена сейчас официальными материалами и поэтому не имеет возможности использо­вать материал московской корреспондентки.

    В Вене я случайно натолкнулся на факт подготов­ки немцами антисоветского фильма. На кинофабрике «Винер-фильм» нам показывали новые фильмы, только что выпущенные фирмой. Когда мы проходили через огромный двор кинофабрики, мое внимание привлекли многочисленные русские избушки, построенные в одной части двора. На мой вопрос, что это означает, какой-то референт ответил, что здесь снимается фильм о пересе­лении немцев с занятых русскими территорий. Рекламы этого фильма с участием Паули Весели я видел затем в Берлине за несколько дней до нападения Германии на СССР, но на экран он появился уже после начала



    войны. Это был грязный антисоветский пасквиль. При его помощи гитлеровцы старались возбудить ненависть немцев к советскому народу.

    Поиски                    ® результате предпринятых завое-

    надежных союзников вательных походов Гитлера власть «Третьей империи» распространи­лась на всю Европуот Нордкапа до Средиземного моря, от Атлантического побережья до Вислы. Но всю­ду, где бы ни ступала нога немцев, они вызывали к себе ненависть своим варварством, жестокостью и истребле­нием культуры других народов. Даже в отношении стран, которые считались союзниками Германии, гитлеровцы вели себя высокомерно, претендуя на признание за ними положения господствующей нации. Но там, где встречали отпор своим претензиям на ведущую роль, они делали вид, что готовы делиться властью в Европе, но в дейст­вительности же издевались над такого рода партнерами. Эта линия особенно ярко проявлялась в их поведении с Италией и ее «дуче» Муссолини.

    Германские правители не считали Италию надежным союзником, учитывая уроки войны 1914 года, когда Ита­лия переметнулась на сторону врагов Германии. Кроме того, Гитлер не мог забыть колебания Муссолини при подготовке немецкой агрессии против Польши, из-за чего начало немецкого похода было перенесено с 26 ав­густа на 1 сентября 1939 г. Уже в то время было изве­стно, что в ответ на предложение Гитлера вступить в войну Муссолини выдвинул требование поставок воору­жения для Италии. «Друзья» сошлись на том, что Ита­лия провела лишь демонстративные мобилизационные мероприятия, чтобы оказать сдерживающее влияние на Англию. Политикам, знавшим эту историю, странно было слышать, как Гитлер в своем выступлении в рейхстаге

    1  сентября благодарил Италию за помощь. «Я хотел бы здесь,— говорил он,— прежде всего поблагодарить Ита­лию, которая все это время поддерживала нас. Но вы также понимаете, что мы для проведения этой войны не желаем апеллировать к посторонней помощи. Мы сами разрешили наши задачи».

    По существу это была не благодарность, а скорее на­поминание о том, что Германия обошлась бы и без итальянской помощи.

    В Берлине не могли не обратить внимание на выжи­



    дательную тактику Муссолини, когда германские воору­женные силы перешли западные границы 10 мая 1940 г. Только спустя месяц, 10 июня, правительство Италии объявило войну Англии и Франции.

    Такая позиция фашистского диктатора Италии объ­яснялась тем, что он видел угрозу своим притязаниям на мировое лидерство со стороны Гитлера. Чем сильнее становилась фашистская Германия, тем все меньше оста­валось надежд у «дуче» на ведущую роль Италии в «но­вой Европе». Но тем не менее Муссолини стремился при каждом случае внешне показать свою независимость и по крайней мере свое равное положение с германским «фюрером».

    Мне не раз приходилось слышать от геббельсовских чиновников издевательские истории и анекдоты про Мус­солини, они пародировали его выступления и наполео­новские позы, не стеснялись в высмеивании слабостей итальянской армии. Как-то гитлеровцы пустили по Бер­лину анекдот:

    На итальянском полигоне испытывают новый танк. Офицер объясняет солдатам:

      Новый танк имеет четыре скорости: одну перед­нюю и три задних.

    Один из солдат спрашивает:

       А зачем же передняя?

      А вдруг противник зайдет с тыла,— ответил офицер.

    Но когда это было нужно в интересах Германии, особенно для нажима на Англию, гитлеровцы готовы были пошуметь «о монолитности германо-итальянской дружбы» и «сердечных встречах» Гитлера с Муссолини.

    Ходили слухи, что в руководящих германских кру­гах не питают никакого доверия к зятю Муссолини ми­нистру иностранных дел Чиано. Возможно, им было известно, что Чиано нелестно отзывался о руководителях «Третьего рейха» и их военных планах8. Но как только


    8  В опубликованных после войны дневниках Чиано говорится: «Август 1939 года. Я вернулся обратно в Рим (из Берлина. И. Ф.) с отвращением к Германии, к ее фюреру, к его действиям. И сегод­ня они имеют цель втянуть нас в авантюру, которой мы не хотели и которая нанесет вред режиму и стране... По мнению Муссолини, мы не можем вести войну. Армия находится в «жалком состоя­нии». Даже для обороны границ она недостаточна. Кроме того, в стране настроены враждебно против немцев».



    Италия начала военные действия на юго-востоке Фран­ции, гитлеровцы готовы были на руках пронести Чиано через Бранденбургские ворота. Его приезд в июне 1940 года в Берлин немецкие власти превратили в шум­ную манифестацию германо-итальянской дружбы. Все берлинские улицы, где проезжал итальянский министр, были украшены флагами. Берлинские девушки засыпали Чиано цветами, когда он в открытой машине вместе с Риббентропом проезжал по улицам Берлина. Гитле­ровцам в это время нужно было показать свою растущую силу как перед миром, так и перед своим народом, и они использовали для этого даже такого малонадежного союзника, как Италия.

    Германские власти придавали большое значение сво­ему партнеру по «оси» Японии, но в то же время они с подозрением посматривали на нее. Гитлеровцы с чув­ством нескрываемой тревоги встретили сообщение в ян­варе 1941 года о продлении советско-японской рыболов­ной конвенции и проведении переговоров о новой кон­венции, а распространившиеся в Берлине слухи о возможности заключения советско-японского пакта о нейтралитете вызывали прямо-таки раздражение на Вильгельмштрассе. Эти японские шаги расценивали здесь негласно как «азиатское вероломство» по отноше­нию к «оси БерлинРимТокио» или как месть за от­каз Германии привести в действие «антикоминтернов- ский пакт» и выступить на стороне Японии во время ее вторжения в МНР в мае 1939 года.

    В этот период между Англией и Германией все более и более разыгрывалась воздушная война. США открыто заявляли о своей решительной поддержке Англии. Кто может помочь Германии связать крупные морские силы этих держав, как не Япония? Поэтому внимание немцев обращалось теперь к «стране восходящего солнца».

    В свете этих событий визит японского министра ино­странных дел Мацуока в Берлин в марте 1941 года при­обретал особое значение. Гитлеровцы рассматривали его как исключительное событие.

    Со дня опубликования сообщения о визите Мацуока

    3   Берлин в германской столице развернулась деятель­ная подготовка к встрече японского министра. На пло­щадях и улицах, расположенных между Ангальтским вокзалом и канцелярией Гитлера, а также на централь­



    ных улицах Берлина устанавливались огромные щиты для флагов и гербов двух стран. По утрам на улицах можно было видеть марширующие отряды «гитлер- югенд», которые готовились к торжественной церемонии. Со страниц газет не сходили статьи о Японии и о самом Мацуока. В иллюстрированных приложениях к газетам, в журналах давались многочисленные снимки из различ­ных областей жизни Японии. Посещение Мацуока Бер­лина было отнесено к числу событий «мирового значе­ния», как об этом писали германские газеты.

    О содержании предстоящих переговоров с Мацуока в печати конкретно ничего не говорилось. Подчеркива­лось лишь, что эта поездка носит антианглийский, анти­американский характер и что она будет служить делу укрепления сотрудничества между державами «оси».

    Так как поездка Мацуока по времени совпадала с принятием в США закона о помощи Англии, немцы старательно подчеркивали всюду, что приезд японского министра означает, что Япония активно вступает в фар­ватер войны, связывая силы Америки и Англии на Даль­нем Востоке, укрепляя тем самым позиции Германии на континенте и в бассейне Средиземного моря.

    Однако Япония в это время не торопилась определять свою позицию. Она ожидала, на чьей стороне проявится перевес сил. Поэтому «ложкой дегтя» для немцев в их восторженном настроении явилось сообщенное японским радио заявление Мацуока перед своим отъездом в Бер­лин о том, что он охотно посетит также Лондон и Нью- Йорк, если получит соответствующее приглашение. Это заявление Мацуока тщательно скрывалось немцами.

    Когда на пресс-конференции каким-то дотошным журналистом по этому поводу был задан вопрос, то Шмидт назвал эти слухи «наглой английской пропаган­дой». Мацуока, заявил он, едет в Берлин, и он будет разговаривать только с германскими государственными деятелями о всех решающих вопросах международной политики.

    Когда прошли слухи о том, что Мацуока на несколь­ко дней остановится в Москве и будет иметь встречу с руководителями Советского правительства, немцы с раздражением давали понять, что Советский Союз яв­ляется для Мацуока лишь «транзитной территорией».

    Сообщение из Москвы о приеме Мацуока в Кремле



    явилось для немцев неожиданным и неприятным сюрпризом. Немецкая печать, конечно, опубликовала со­общение ТАСС о приеме Мацуока в Кремле, но ни сло­вом больше не обмолвилась; в Берлине старались как можно скорее забыть это событие, чтобы не омрачать «праздник». В иностранных же кругах Берлина «задерж­ка Мацуока» в Москве произвела большое впечатление. При этом заявляли, что остановка Мацуока в Москве не входила в планы немецкого правительства и проти­воречит их расчетам.

    Накануне прибытия Мацуока в Берлин Геббельс вы­ступил с призывом к населению Берлина тепло встретить японского министра. Население должно было, согласно указаниям Геббельса, вывесить флаги на своих домах. Работа в учреждениях и на предприятиях в день приезда Мацуока должна быть закончена в 2 часа дня.

    26 марта центральные улицы германской столицы были заполнены народом. В первых рядах стояли груп­пы детишек, коченевших от холода; они приветствовали «важного гостя» японскими песенками и криками «бан­зай» и «хайль», когда Риббентроп и Мацуока в открытой машине следовали с вокзала до дворца «Бельвью».

    Гитлер не замедлил использовать приподнятое наст­роение берлинцев в свою пользу. На площади Вильгельма около имперской канцелярии собралась огромная толпа берлинцев, которые знали слабость «фюрера»его лю­бовь к позе, приветствиям и шумным аплодисментам. Стоило только толпе проявить восторг, покричать перед балконом канцелярии «хайль», и Гитлер, если он был там, непременно появлялся. В этих случаях он ничего не го­ворил, а просто выходил, чтобы показать себя, и позиро­вал для фотолюбителей.

    В этот день Гитлер не заставил себя долго ждать. Сначала он появился один на балконе, сделал несколько резких приветственных движений рукой, затем появился Геринг. И так несколько раз. Толпа ревела, кричала, аплодировала.

    В ресторане «Эспланада» Риббентроп устроил ужин в честь Мацуока. На такие приемы протокольные ра­ботники МИД приглашали корреспондентов крупнейших агентств, и я попадал в их число.

    В своей приветственной речи на приеме Риббен­троп подчеркнул значение «пакта трех держав» как га­



    рантии немецкой победы в войне и прочности позиции Германии. Корреспонденты заметили, что Мацуока в своем выступлении ничего не сказал о японской точке зрения по поводу войны, а «пакт трех» охарактеризовал как «инструмент мира», как средство «ограничения фрон­та войны».

    Эти расхождения в оценке «пакта трех» живо коммен­тировались в иностранных кругах. Торжественная обста­новка не могла скрыть того, что японский министр очень равнодушно относится ко всем обхаживаниям со сто­роны немцев.

    28 марта вечером в клубе иностранных журналистов на Фазаненштрассе состоялась встреча Мацуока с пред­ставителями иностранной прессы. Как мне сообщили, эта встреча не была продиктована желанием самого Мацуока. Наоборот, хитрый, замкнутый Мацуока пы­тался избегать тесного общения с журналистами, любя­щими заглянуть в чужие мысли. Эту встречу навязали ему сами немцы.

    Вместе с японским послом Осима в клуб прибыли Риббентроп, Дитрих, Шмидт и др. Здесь присутствовали также пресс-атташе ряда иностранных посольств и миссий.

    Формальная сторона этой встречи Мацуока с прес­сой была обставлена необычно. Ранее в таких случаях все присутствовавшие журналисты размещались так, как кому хотелось. Но на этот раз в клубе господствовал дух «нового порядка» в Европе, В центре зала находи­лись немецкие журналисты, рядом с ними стояли вы­строенные в два ряда итальянские и японские журнали­сты, за нимикорреспонденты стран, присоединивших­ся к державам «оси»: болгары, румыны, венгры и югославы, далеекорреспонденты невоюющих стран (шведы, швейцарцы, финны, испанцы и советский кор­респондент) ,

    Корреспонденты громко подшучивали над этой свое­образной расстановкой политических сил в Европе. Югославский корреспондент, который, как я знал, иро­нически относился к такого рода бутафорским меро­приятиям немцев, отодвинувшись немного от болгарина, кричал стоявшему рядом со мной шведу:

       Мюлерн, иди сюда, здесь есть свободное место!

    Тот отвечал:



       Нет, не обманешь, не пойду!

    Гитлеровцы стремились «ущемить престиж» коррес­пондентов невоюющих стран. Так, при появлении в клу­бе Мацуока все корреспонденты были ему персонально представлены, и только «нейтралы» не были удостоены такой «чести».

    На этом вечере подтвердилось то предположение, что гитлеровцы использовали встречу Мацуока с журнали­стами, чтобы заставить его высказать свое мнение о зна­чении его пребывания в Берлине и особенно о его оста­новке в Москве. Поэтому с первых же минут прибытия в клуб Мацуока был передан в распоряжение иностран­ных журналистов, в то время как Риббентроп и Шмидт, внешне проявляя свое безразличие к этой встрече, уда­лились в другую комнату.

    Мацуока сидел в низком кресле. Маленький, с остры­ми, подвижными глазами, он казался смущенным и усталым. Но эта его усталость была быстро развеяна окружившими его журналистами. Все вопросы и ответы велись на английском языке, что не очень нравилось немцам. Рядом с Мацуока сидел Дитрих. Он «уточнял» вопросы журналистов. Японский министр был лаконичен в своих ответах, поэтому часто после его отрывистых фраз создавалась неловкая пауза. В это время Дитрих выкрикивал имя какого-либо знакомого ему журнали­ста, и атака продолжалась.

    По поводу впечатлений о пребывании в Германии Мацуока ответил: «Я прибыл в Германию с оптимисти­ческими настроениями. После бесед с Гитлером, который рассказал мне о своих планах, я стал еще более оптими­стичным. Я верю в победу Германии».

    И больше ничего. Ни слова о «тройственном пакте». Ни звука о японской поддержке военных усилий Герма­нии, на что так рассчитывали гитлеровцы. Многим это было понятно. У Японии в это время хватало своих хло­пот: она пыталась осуществить свои экспансионистские планы в Юго-Восточной Азии, затрагивая интересы США и Англии.

    Приходилось маневрировать, не брать на себя никаких конкретных обязательств по «пакту трех» и не осложнять еще более обстановку на Дальнем Востоке. Поэтому Мацуока довольно-таки оживленно говорил о советско-японских отношениях. Он даже высказал



    убеждение в том, что Японии удастся улучшить отноше­ния с Москвой9.

    Эти высказывания Мацуока вызывали явное разоча­рование у гитлеровцев, стремившихся к укреплению во­енного блока держав «оси» и к изоляции Советского Союза. Хотя после отъезда японского министра герман­ская пропаганда и продолжала трубить о единстве германо-японских целей и планов, для многих было ясно, что гитлеровцам не удалось активизировать военные ме­роприятия Японии на Тихом океане и на Дальнем Во­стоке.

    * *

    Наибольшую заботу германским правителям достав­ляла Англия, находившаяся в состоянии войны с Гер­манией. Многие факты говорили о том, что Гитлер не искал войны с Англией, а всякий раз старался пока­зать ей свое намерение договориться о единстве дейст­вий в определении будущего Европы, о совместной борьбе против СССР. Следует отметить, что Черчилль, являясь противником СССР, оставался непреклонным в своей решительности воспротивиться германской ми­ровой экспансии, а главноене позволить Германии захватить английские колонии.

    Линия Гитлера на полюбовную сделку с Англией ска­залась и на ходе операций вермахта в Дюнкерке. Все иностранцы, находящиеся в то время в Берлине, были уверены в том, что английская армия будет уничтожена. Что касается чиновников министерства иностранных дел и министерства пропаганды, то они уже предупреждали нас об ожидающемся «экстренном сообщении» по пово­ду гибельного конца английской армии.

    Но случилось невероятное. Немецкие танковые диви­зии вдруг прекратили наступление. На глазах у немецких танкистов англичане отходили к побережью и погружа­лись на суда, бросая технику. Гитлеровская авиация хотя в известной мере и препятствовала этой драмати­


    9  Советский Союз, стремясь к укреплению своей безопасности на Дальнем Востоке, 13 апреля 1941 г. подписал пакт о нейтралитете с Японией. Для Советского Союза это было выгодно, так как рас­страивало планы Гитлера о нанесении двусторонних одновременных ударов по СССР.



    ческой экспедиции, но факт оставался фактоманглий­ской армии была предоставлена возможность, хотя и с большими потерями, эвакуироваться ,0.

    В политических кругах сразу же начались разговоры о «жесте» рейхканцелярии, явно намекая на вмеша­тельство Гитлера в дюнкеркские события.

    После трагической эпопеи в Дюнкерке гитлеровская пропаганда начала было раздувать антианглийскую кампанию, угрожая вторжением на острова. Немцы на­деялись сломить волю англичан к сопротивлению, толк­нуть правительство Англии в свои объятия. Несмотря на понесенное поражение, Англия давала понять, что она собирает силы для серьезной борьбы в случае немецкой вылазки. Черчилль неоднократно напоминал Гитлеру о том, что Германию ждет тяжелая расплата, если она решится на интервенцию. В Берлине понимали, что та­кая стойкость Англии покоилась в значительной мере на уверенности, что в решающие минуты США встанут на защиту Великобритании.

    Этого как раз и опасался Гитлер. Война на два фрон­та— против СССР и англо-американской коалиции не соответствовала стратегическим расчетам германско­го генерального штаба. Поэтому снова усиливается за­игрывание с Англией. Власти инспирируют в иностранных кругах слухи о том, что Гитлер никогда не решится на уничтожение могущества Англии из-за боязни того, что с разгромом Англии будет нарушено «мировое равнове­сие». Этим они объясняли его постоянную «апелляцию к разуму» англичан. Так, выступая в рейхстаге 19 июля

    1940 г., Гитлер заявил:


    10 События эти вошли в историю под названием «дюнкерской ка­тастрофы». Суть ее состояла в следующем. Несмотря на угрозу гер­манского нападения на Францию, английское командование лишь к началу мая 1940 года сосредоточило на франко-бельгийской границе экспедиционную армию (около 12 дивизий). Как только гитлеровцы начали 10 мая агрессию против Бельгии, английские войска двину­лись на север Бельгии. Но, придя в соприкосновение с немецкой ар­мией, они без боя повернули обратно, не пытаясь даже удержаться на выгодных позициях, оставляя без прикрытия французских союз­ников и бельгийскую армию, которая вскоре капитулировала. По приказу из Лондона английская армия 27 мая начала эвакуировать­ся из района Дюнкерка. Это было по существу беспорядочное бег­ство английских дивизий, длившееся целую неделю, под угрозой окружения и полного их уничтожения наступавшими гитлеровскими войсками.



    «В эти минуты я чувствую себя обязанным перед сво­ей совестью еще раз апеллировать к разуму Англии. Я верю, что имею право это делать, потому что я не как побежденный о чем-то прошу, а говорю как победитель только ради разума...».

    Но Гитлер не только говорил, он и активно действо­вал для достижения поставленной цели. В это время много распространялось слухов о посредниках, которых немцы посылали в Англию в надежде уговорить ее пра­вящие круги. В частности, говорили о неудачной попытке шведского короля выступить в такой роли.

    Чем ближе подходили сроки приведения в действие «плана Барбаросса»развязывания войны против СССР,— тем энергичнее старались гитлеровцы обхажи­вать Англию. Мне вспоминаются при этом события мая

    1941 года.

    4   мая утренние берлинские газеты сообщили о том, что вечером состоится внеочередное заседание герман­ского рейхстага, на котором будет сделано правительст­венное заявление. В 10 часов мне позвонили из мини­стерства пропаганды и сообщили, что я могу получить пропуск в рейхстаг.

    Уже в полдень на улицах, идущих от канцелярии Гитлера к зданию оперы «Кроль», выстроились полицей­ские караулы. В Берлине стояла дождливая, не по-ве­сеннему холодная погода: Между прочим, я подметил ха­рактерную черту берлинцев—они любили выражать свои верноподданнические чувства в условиях благоприят­ной обстановки, но если холод, дождь, то все воодушев­ление берлинца пропадало. Собственная шляпа и костюм для немца становились в такие минуты дороже и ближе сердцу, чем предстоящее событие проезд Гитлера че­рез Бранденбургские ворота. В этот день только неболь­шие группы жителей кое-где стояли позади полицейских.

    Когда я прибыл в здание оперы и спросил некоторых своих коллег о причинах созыва рейхстага, мне никто не мог сказать что-либо определенное. В центре первого ряда уже заполненной дипломатической ложи место за­нял маленький, коренастый японский посол Осима, ря­дом с ним итальянский посол Альфьери, затем послан­ники стран, присоединившихся к державам «оси». Постепенно садились на свои места важные, надменные члены германского рейхстага. Вскоре раздался барабан­



    ный бой, грянула музыка, и в дверях появился Гитлер, а за ним, как и следовало ожидать, Геринг, Гесс.

    Начался доклад Гитлера. На этот раз Гитлер читал доклад вяло и, что не было похоже на него, мало нерв­ничал. Его не прерывали аплодисментами. Гитлер не го­ворил ничего о перспективах окончания войны, отметив лишь, что в 1942 году Германия будет лучше вооружена, чем в 1941 году. К удивлению всех, он не выразил даже надежд и обещаний добиться в 1941 году победы, как это он делал прежде, и под конец речи упавшим голосом сообщил о потерях германской армии на Балканах. Во­просы же внешней политики им по существу были обой­дены. Речь Гитлера вызвала самые разнообразные толки в политических кругах. Она оставляла широкое поле для различного рода политических комбинаций, при помощи которых гитлеровцы надеялись скрыть действительную линию германской политики. Неясный характер речи Гитлера сказался также и на комментариях герман­ской прессы. Газеты писали вразнобой, чувствовали себя, казалось, неуверенными, не зная, что выдвигать на передний план в этой речи. Официоз министерства ино­странных дел «Динст аус Дойчланд» 6 мая счел необ­ходимым в связи с речью Гитлера подчеркнуть сле­дующее:

    «В Лондоне склонны сделать оптимистические выво­ды из того факта, что Гитлер ничего не сказал о гер­манском вторжении на Британские острова и вообще не сделал никакого намека относительно дальнейших германских планов».

    Ход дальнейших событий показал, что Гитлер не слу­чайно исключил из своей речи всякие угрозы против Англии, и «Динст аус Дойчланд» старалась как раз обра­тить внимание англичан на эту сторону дела. В этом, очевидно, и была главная идея созыва чрезвычайного заседания рейхстага. Гитлер не мог говорить о каких- либо военных планах и перспективах, не получив «пос­леднего ответа» с Британских островов.

    В германских политических кругах на вопрос, когда же Германия намеревается закончить войну, отвечали:. «Вопрос, когда кончится война, является для Германии второстепенным. Главное состоит в нашей уверенности в победе».

    5  мая Шмидт на пресс-конференции заявил в этой


    т



    связи: «Возможно, что эта победа произойдет быстрее, чем об этом некоторые думают. Германская армия не раз приносила миру неожиданности и сюрпризы».

    Эго высказывание Шмидта о «неожиданностях и сюрпризах» германской армии привлекло внимание иностранцев, особенно после того, как через два дня после чрезвычайного заседания рейхстага Гитлер вне­запно появился в Данциге.

    Поездка Гитлера в Данциг была облачена в своеоб­разную сенсационную форму. Газета «Данцигер форпо- стен» 6 мая сообщила кратко о пребывании Гитлера в Данциге. В Берлине делают вид, что ничего не знают

    об  этом. Все газеты молчат, окружая поездку Гитлера тайной. Только 8 мая Шмидт заявил корреспондентам, что «Данцигер форпостен» по ошибке поместила сообще­ние о поездке Гитлера, не согласовав это сообщение с соответствующими вышестоящими организациями. Для всех журналистов была ясна абсурдность ответа Шмид­та, тем более что вслед за своим первым сообщением та же данцигская газета опубликовала большую статью, посвященную пребыванию Гитлера в Данциге.

    Поездка Гитлера в Данциг была задумана нацистами как большая политическая диверсиядемонстрация пе­ред правительством Англии готовности Германии к на­падению на СССР. Надуманная характеристика публи­кации в данцигской газете сообщения о поездке «фюре­ра» как «провал секретности» лишь еще больше привлекла внимание к этому событию. Но для того чтобы не вызвать подозрений у СССР о смысле этой поездки «фюрера» в Данциг, немцы старались убедить нас в том, что эти демонстративные мероприятия свя­заны с подготовкой немцев к вторжению в Англию.

    А тем временем произошло новое событиеполет Гесса в Англию.

    Все присутствовавшие на внеочередном заседании германского рейхстага 4 мая могли видеть Гесса, тор­жественно входившего в зал позади Гитлера и Геринга. В правительственной ложе он, сидя рядом с Гитлером, как обычно, был мрачен и замкнут. За все время засе­дания он ни с кем ни проронил ни одного слова. В про­тивоположность сидевшему справа от него Риббентропу, который следил взглядом за каждым движением Гитле­ра и сосредоточенно слушал его речь, Гесс, заткнув руку



    за ремень, казалось, никак не проявлял своего отноше­ния к тому, о чем говорил Гитлер. Он смотрел безраз­лично и мрачно в пространство зала. И никто не мог подумать тогда, что через несколько дней Гесс очутится в Англии. Возможно, что это было известно только двум лицамГитлеру и самому Гессу.

    Гесс был избран для такой миссии не случайно. Он прежде всего считался в германских политических кру­гах большим приверженцем Англии. Было известно, что Гесс болезненно воспринял объявление Англией войны Германии. Он добивался установления взаимопонима­ния между Германией и Англией, используя свои тесные связи с представителями тех английских кругов, которые были близки к правительству Великобритании. За все время состояния войны с Англией Гесс никогда не вы­ступал против нее. Так, 2 мая 1941 г. газета «Фёльки- шер беобахтер» сообщила о том, что в Аугсберге на за­воде Мессершмидта состоялось торжественное заседание рабочих, на котором с речью выступил Гесс. Газета пе­редавала полный текст речи Гесса, но в ней ни слова не было сказано об Англии. Гесс призывал германских ра­бочих повысить производительность труда в области военного производства, но против кого будет использо­вана мощь германской военной машины, кто враг Гер­мании он ничего не сказал.

    Что касается технической стороны намеченного меро­приятия, то и с этой точки зрения кандидатура Гесса была наиболее благоприятной. Гесс считался асом, он завоевывал не раз призы на спортивных летных соревно­ваниях. Личная жизнь Гесса наилучшим образом созда­вала возможности для различного рода маскировки на­меченного полета. За годы, предшествовавшие «случаю с Гессом», в политической жизни Германии Гесс стоял особняком, в прессе его имя не выпячивалось, хотя он и считался правой рукой Гитлера. При проведении массо­вых политических кампаний имя Гесса редко упомина­лось. Многие распоряжения, исходившие из партийной канцелярии, имели подписи не Гесса, а Бормана или других партийных деятелей. Часто при выступлениях Гитлера, как, например, на заводе «Борзиг» или во Дворце спорта, среди присутствующих руководителей правительства Гесс отсутствовал. «Тайная поездка» Гит­лера в Данциг 6 мая также проходила без Гесса.



    Гласные и негласные агенты Геббельса всегда при случае старались принизить роль Гесса в руководстве германским государством. Они распространяли самые разнообразные слухи о жизни Гессаего замкнутости, отчужденности, намекали на «болезненные наклонности». Вокруг Гесса создавали какую-то таинственную атмо­сферу. За несколько дней до старта Гесса Лекренье в связи с посещением Данцига Гитлером говорил мне:

       Гитлер стремится к укреплению дружбы с Совет­ским Союзом, и никто не может повлиять на него. Мно­гие руководящие лица германского правительства даже не знают его намерений. Возьмите, к примеру, Гесса. Ка­кую он может играть роль во внешней политике, прово­димой Гитлером? В канцелярии Гитлера говорят о таких руководящих деятелях: «Гитлер потянет за веревочку, и они все танцуют».

    13 мая 1941 г. в утренних германских газетах было опубликовано сообщение о «гибели Гесса». Уже сам ха­рактер сообщения говорил о том, что в данном случае произошло что-то необычное. В сообщении не упомина­лось, что Гесс является заместителем Гитлера по руко­водству партией. В нем говорилось, что 10 мая Гесс стартовал на самолете из Аугсбурга и до сих пор его не нашли. Письмо, оставленное им, свидетельствует о том, что он сошел с ума, а следовательно, при своем полете разбился.

    На пресс-конференции в министерстве пропаганды собралось большое количество журналистов. Повсюду можно было слышать разговоры о «скандальной исто­рии» с Гессом. Открывая пресс-конференцию, Карл Бё- мер заявил, что во избежание различного рода высказы­ваний по поводу судьбы Гесса он вынужден сделать следующее заявление, которое носит полуофициальный характер:

       Гесс,заявил Бёмер, — почти в течение восьми лет страдал желудочными заболеваниями и вследствие этогобессонницей. Ужасная болезнь Гесса была неиз­лечима, и ему приходилось переносить страшные боли. С течением времени, особенно за последние два года, эта болезнь приняла еще более резкие формы и вызвала психическое расстройство у Гесса. В результате этого Гитлер постепенно освобождал Гесса от его политиче­ских обязанностей. Перед началом войны Гитлер сделал



    заявление, в котором он назначил своим заместителем Геринга. Трагический случай с Гессом,продолжал Бёмер,произошел в результате приступа сумасшест­вия. Гесс 10 мая тайком от своих адъютантов приехал на аэродром, взял машину «мессершмидт-110» и выле­тел в неизвестном направлении. Согласно английским сообщениям, Гесс на парашюте опустился в Шотландии. Больше о нем у нас никаких сведений нет. Гесс, несом-: ненно, совершил этот поступок в приступе сумасшест­вия,— подчеркнул Бёмер.Если бы он был в здравом рассудке, то он не полетел бы в Англию, а направился, скажем, в Швецию или Швейцарию. Этот трагический случай,заключил Бёмер,не имеет никакого отноше^ ния к внешней политике Германии.

    На просьбу журналистов рассказать о письме Гесса Бёмер ответил, что сейчас он этого не может сделать, но что позднее, возможно, оно будет опубликовано.

    Официальные круги решительно опровергали лишь слухи о том, что Гесс страдал манией преследования, так как это выдавало характер отношений между лидерами в гитлеровской партии. Но зато они явно поощряли рас­пространение слухов о связях Гееса с астрологами, хи« романтами.

    Иностранные журналисты поражались всем этим. Трудно было понять, почему человека, который еще вчера именовался заместителем Гитлера по руководству пар­тией, сегодня на всех берлинских перекрестках назы­вают сумасшедшим.

    В то время, когда Бёмер на пресс-конференции сообщал журналистам о «воскресении Гесса из мерт­вых», английское радио передавало на весь мир о том, что Гесс благополучно опустился на парашюте в Шот­ландии. Передавались даже подробности: Гесс при по­садке слегка повредил ногу, и ему была оказана меди­цинская помощь. После всего этого нелепо было гово­рить о сумасшествии человека, который спокойно довел свой самолет до условленного места и выбросился на па­рашюте.

    Журналисты давали самые разнообразные объясне­ния причины полета. Но во всем этом хоре раанообраз- ных догадок и мнений явствовала одна мысль: полет Гессаважное событие, связанное с подготовкой Гит­лера к «большой войне». Учитывая ту ситуацию, которая



    складывалась к этому времени на Балканах, а также обострение советско-германских отношений, многие при­ходили к выводу о том, что маршрут Гесса был не слу­чайным и что за этим полетом кроются далеко идущие расчеты и планы Гитлера. Американец Говард Смит го­ворил мне, что к полету Гесса следует отнестись со всей серьезностью. Немцы, отмечал он, не случайно подчер­кивают, что Гесс страдал иллюзией в отношении того, что он сможет добиться взаимопонимания между Гер­манией и Англией. Кто знает, подчеркивал Смит, не пря­чется ли за всеми этими фактами новая германская авантюра, направленная против Советского Союза. Гесс имеет много знакомых в Англии и может с ними дого­вориться11.

    Гитлеровцы же продолжали запутывать и вместе с тем прояснять дело с Гессом. В вечерних газетах 13 мая было опубликовано дополнительное сообщение о полете Гесса. Оставленные Гессом бумаги, говорилось в сообщении, свидетельствуют о том, что он усиленно до­бивался мира между Германией и Англией, что и яви­лось причиной его полета.

    Таким образом, Гесс из ненормального, каким его еще утром пытались представить, к вечеру стал «способным» говорить с англичанами о реальных вещах. Его теперь объявляли идеалистом, ему приписывали так называемую «идею фикс», которая заключалась в стрем­лении добиться вечного мира между германскими наро­дами, к которым относятся и англичане. Идеалист Гесс, по словам геббельсовских информаторов, принес себя в жертву «идее спасения Англии от катастрофы».

    Такие объяснения были ближе к истине, хотя и не обнаруживали всего механизма задуманной авантюры. Все то, о чем мечтал сам Гитлер, о чем он впоследствии еще будет говорить не раз в своих речах, распинаясь о своей «спасительной миссии» в отношении Англии, все это теперь приписывалось Гессу. Таким путем гитлеровцы стремились открыто сказать Англии о желании Гитлера


    11 От имени английского правительства с Гессом вел переговоры представитель министерства иностранных дел бывший советник английского посольства в Берлине Киркпатрик; кроме того, с ним встречались видные представители правящих английских кругов: Саймон, Бивербрук, Дафф-Купер и др.



    установить с ней союз. И когда я позднее слышал заяв­ления Гитлера о том, что он «протягивал руку дружбы Англии, но она была отвергнута», мне думалось, что он имел в виду «руку», протянутую от его имени Гессом.

    История с полетом, как она рисовалась на страницах германских газет, была для многих рядовых немцев по меньшей мере странной и загадочной. У газетных киос­ков собирались группы берлинцев и обменивались мне­ниями по поводу происшедшего события. Одно дело, когда Гесса сначала объявили сумасшедшим. При этом можно было сочувствовать больному и удивляться лишь тому, что в стране у руководства находился сумасшед­ший человек, который мог при случае оказаться и во главе государства! Но когда вопреки сказанному сооб­щают, что Гесс сознательно бежал в Англию со своей «идеей фикс», то это уже нечто другое... Люди в недо­умении покачивали головами, пожимали плечами, а не­которые бросали по адресу Гесса словечки вроде «гряз­ная свинья», «паршивая собака».

    В Берлине разнесся слух о «заговоре» в придворных кругах, о раздорах среди руководителей, о подготовке бегства некоторых из них от неминуемой катастрофы. Население стало ожидать серьезных изменений в руко­водстве. В правящих германских кругах забеспокоились, поняв, что «игра с полетом» может привести к плохим последствиям. Поэтому 14 мая Гитлер в присутствии Ге­ринга созвал всех государственных руководителей и гау- ляйтеров с целью демонстрации перед ними, как писали газеты, «объединенной воли к победе».

    Машина лжи продолжала свое дело. Гитлеровцы стремились доказать, что случай с Гессом не имеет свя­зи с внутренней германской политикой и особенно с гер­манской внешней политикой. Официоз «Динст аус Дойч­ланд» так и писал, что случай с Гессом надо рассматри­вать как «личную трагедию, которая целиком лежит за пределами руководства и формирования германской по­литики и ее решений».

    Гитлеровцы старались застраховать себя на случай, если англичане начнут разглашать «тайну гессовской миссии». «Динст аус Дойчланд» предостерегающе пи­сал, что «следует ожидать всяческого злоупотребления личностью Гесса в интересах британской военной пропа­ганды». На пресс-конференции было даже заявлено, что



    англичане, возможно, попытаются отнять рассудок у Гесса каким-нибудь медицинским средством.

    Отнять рассудок у сумасшедшего! Так запутались гитлеровцы в своей собственной лжи.

    Но Гитлер напрасно волновался. Английские правя­щие круги не собирались объяснять миру смысл переле­та Гесса из Германии в Англию. Он становился и без этого всем понятным: перед походом против СССР гитле­ровцы пытались привлечь Англию на свою сторону.

    Конец 1940 и начало 1941 года про- Обстановка    ходят в Германии под знаком под-

    накануне воины ГОТОВКИ К «большой ВОЙне». Прово- дится мобилизация ресурсов, строгий учет запасов сырья, товаров, продовольствия и рабочей силы. Место мужчин на многих производствах заняли женщины. По официальным сведениям, в различных отраслях хозяйст­ва Германии работало свыше 6 млн. женщин. Большин­ство обслуживающего персонала на берлинских железно­дорожных вокзалах состояло из женщин. Они работали стрелочницами, составителями поездов, контролерами. На линиях метрополитена, за исключением водителей поездов, все должности занимали женщины. На город­ском транспорте Берлина женщины работали не только кондукторами, но и вагоновожатыми, чего раньше не до­пускалось. Женщины стали также водителями такси. В ресторанах, кафе, кино, театрах уже редко можно было встретить мужчину в качестве обслуживающего персона­ла. Письма нам стали приносить женщины-письмоносцы. В печати часто начали появляться заметки о судах над женщинами, уклоняющимися от работы. Было опублико­вано распоряжение о том, что женщины от 18 до 25-лет- него возраста обязаны отработать один год в сельском хозяйстве.

    В связи с вовлечением женщин в производство гитле­ровцы натолкнулись на другую проблему преступ­ность среди молодежи. Оставшись вне родительского присмотра, дети целиком и полностью попадали под рас­тленное влияние нацистской идеологии, ее бредовых и преступных идей. По официальным данным, уже в 1939 году за различные преступления было осуждено 298 тыс. юношей. Большинство из них было отправлено в концлагеря, 136 казнены, 11 присуждены к пожизнен­ной каторге. Теперь, когда развертывалась всеобщая



    подготовка к войне, преступность среди молодежи еще более возросла. Со страниц газет неслись буквально воп- ли родителей, призывавших оградить их детей от амо­ральных книг, кинокартин, от дурного влияния улицы. Но они обращались за помощью к тем, кто преступность возвел в закон, кто стремился привить германскому юно­шеству самые отвратительные черты фашистской иде« ологии произвол, насилие, жестокость. И все же вла­сти были вынуждены в январе 1941 года принять новое положение о наказании молодежи, предусматривающее более строгие карательные меры по линии государства и гитлеровской молодежной организации.

    Государственные органы все сильнее «закручивали гайки» в области экономики. Поскольку торговцы, содержатели магазинов пытались прятать товары, начались налеты на магазины и разоблачения в печати хищений товаров. Геринг объявил всеобщий по­ход за железным ломом и издал распоряжение о снятии бронзовых колоколов и железных решеток и ставней для «создания требуемых запасов металла». Кампанию сбо­ра металла открыл сам Гитлер, сдав на склад металло­лома свой бронзовый бюст, подаренный ему Герингом в день рождения. На сборные пункты жители тащили мед­ные кастрюли, подсвечники, различного рода металличе­ские украшения, металлические фигурки руководителей фашистской Германии, в том числе Гитлера, Геринга. Помню, как в одном киножурнале комические киноар­тисты Шмитц и Хуссель разыграли следующий эпизод: Шмитц на своих широких плечах тащил на свалку ме­талла огромный бюст Гитлера, а Хуссель удивленно спрашивал его, что он делает. Шмитц отвечал ему дву­смысленно:

       Я приношу жертву родине.

    Не знаю, чего стоила эта шутка киноартистам.

    В Берлине начали снимать все железные изгороди. Гитлер и здесь с помпой продемонстрировал свой пат­риотизм— он объявил о сдаче в качестве железного ло­ма медных ворот своей новой канцелярии. Спустя несколь­ко дней иностранные журналисты могли уже видеть, как на месте медных ворот были воздвигнуты массивные де­ревянные ворота, выкрашенные под цвет меди. В это время по Берлину была пущена острота: «Геббельс объ­явил новый боевой лозунг воротами по Черчиллю».



    Начались ограничений в пользовании уличным тран­спортом. Личные автомобили были конфискованы. По­явилось распоряжение властей, которым запрещалось нанимать такси для поездки в театр, в рестораны. В так­си разрешалось ездить только по делам службы, реко­мендовались коллективные поездки. При найме пасса­жир был обязан назвать место поездки и цель. За нару­шение правил отвечали пассажир и шофер. В печати замелькали сообщения о штрафах, судебных наказаниях за нарушение транспортных порядков.

    В материальную подготовку войны нацисты вовлека­ли все население, изощренно изобретая для этого самые разнообразные формы. Одной из них являлась «винтер- хильфе» — зимняя помощь. Под видом благотворитель­ности по всей стране начиная с 1 октября 1940 г. проводи­лась кампания по сбору средств в виде приобретения лотерейных билетов, на которые обычно никто не выиг­рывал, покупки значков с портретами Гитлера или с ка­ким-либо цветком. В воскресные дни на улицах Берлина выходили члены «гитлерюгенд», женских и других на­цистских организаций. Побрякивая кружками, они по двое-трое становились на всех углах и перекрестках и вы­могательски предлагали «помочь родине». Они отравляли настроение гуляющей в парках публике, нагло стояли у столиков ресторанов, добиваясь подачек. Как-то раз, не видя на наших костюмах никаких купленных значков и принимая нас за немцев, паренек упорно приставал к нам на Потсдамерштрассе. Когда мы грубо крикнули ему: «Пошел прочь!», он вытаращил на нас от удивле­ния глаза.

    Самым тяжелым для населення было плохое продо­вольственное снабжение. Готовясь к «большой войне», гит­леровцы создавали огромные резервы продуктов для ар­мии. На ухудшение снабжения в известной мере влияло также переселение значительного числа немцев из вос­точных областей.

    Продовольственные нормы были сильно урезаны. На неделю отпускалось: хлеба 2 кг 400 г, мяса и мясных изделий500 г, маргарина250 г, сахара250 г. Мо­локо выдавалось лишь детям. Власти ввели нормирова­ние потребления картофеля и сообщили о резком сокра­щении производства пива.

    Многие продукты стало очень трудно достать даже



    по продовольственным карточкам. Это приводило в силь­ное расстройство домохозяек. Продовольственные труд­ности подрывали веру во всемогущество «Третьей импе­рии», во всесилие Гитлера. Геббельсовская пресса с воз­мущением набрасывались на тех, кто в трамваях, в кино, в очередях «брюзжит» по поводу недостатка продо­вольствия и переносов сроков отоваривания продоволь­ственных карточек. К этому времени по Берлину загуля­ла смелая пародия на мотив старой народной песенки:

    «Die Eier von Dezember Kriegen wir in Mai.

    Zuerst fait der Fiihrer Und dann die Partei» 4

    Наша «динстмедхен» часто стала возвращаться до­мой без продуктов, со слезами на глазах. Она с ужа­сом рассказывала о больших очередях за мясом и моло­ком и задавала нам вопрос: «Что же будет дальше?». Мы шутя адресовали ее за ответом к Герману Герингу.

    Продовольственный режим становился все жестче. Из магазинов исчезли пирожные, торты, которые уже давно изготовлялись из всякого рода химикалиев. Рес­тораны прекратили отпуск обедов без предъявления «ку- понен»продовольственных талонов. Теперь по вече­рам в заключение пресс-конференций журналисты выст­раивались в длинную очередь у стола геббельсовского чиновника за получением продталонов и различных «бецугшайнов» (ордеров) на промышленные товары.

    К началу 1941 года власти значительно сократили выдачу угля для бытовых нужд. По утрам мы мерзли от холода и угрожали своему хозяину Шуберту, что поки­нем его жилище в поисках более теплых мест. Но хитрый делец знал, что в эту зиму найти теплый уголок в Бер­лине нельзя.

    Тяжелым ударом для немцев явилось резкое ограни­чение продажи пива, так как обед многих рабочих и слу­жащих часто состоял из бутылки пива и куска булки. Для немецкого бюргера пиво являлось внешним призна­ком благополучия «рейха». До сих пор мне приходилось


    12  «Декабрьскую норму яиц Мы получим в мае,

    Падет сначала фюрер,

    А затем партия».



    слышать заявление немцев о том, что вот-де, смотрите, находимся в состоянии войны, а жизнь в Германии не меняется, всюду есть пиво. Пиво в известной мере слу- жило демонстрацией «экономической стабильности» «Третьей империи». В начале 1941 года бутылочное пи­во исчезло из продажи. Торговцы сначала объясняли это недостатком запаса бутылок, а затем им пришлось при­знать, что отпуск пива на дом в бутылках отменен. Наш поставщик пива торговец Зак также прекратил выдачу нам пива.

    Ограничение продажи пива не ускользнуло от острых глаз журналистов. Этому факту было придано серьезное значение. На пресс-конференциях посыпались вопросы. Карл Бёмер сначала отделывался шутками вроде того, что, «очевидно, в Германии также начали производить московские коктейли» 13. Затем официально было объ­явлено, что пиво в большом количестве идет в армию для солдат к пасхальным дням и что этоявление вре­менного порядка. Но вскоре продажа пива была вовсе прекращена. Предприимчивый Герман Геринг пустил в производство безалкогольное пиво. Это лишь усилило недовольство жителей. Очевидно, этим были вызваны появившиеся в барах призывы к посетителям: «Умейте возмущаться молча».

    Тяжело приходилось курильщикамв киосках вы­давалось лишь по 3—5 папирос в одни руки. Наши тас- совские курильщики вынуждены были каждое утро пе­ред работой подолгу стоять в очередях около нескольких киосков, для того чтобы создать запас курева на сутки.

    Даже эти, казалось бы, мелкие явления обыденной жизни в политических кругах Берлина ставили в прямую связь с мобилизацией ресурсов руководителей «Третьего рейха» для осуществления планов «большой войны».

    С начала зимы 1940/41 года немецкие власти начали чинить советским журналистам всякие препятствия в ра­боте. За нами установилась тщательная слежка. Нашу домашнюю работницу-немку раз в неделю вызывали в полицию. Возвращаясь, она жаловалась на то, что у нее все время допытываются, чем занимаются корреспон­денты ТАСС, кто к нам ходит. Однажды она рассказала,


    13  «Московские коктейли» термин, пущенный гитлеровцами в обиход в период советско-финской войны. Так они называли бутыл­ки с горючим, использовавшиеся в борьбе против танков.



    что ей дали какую-то фотографическую карточку и все время спрашивали: «Этот ли ваш г-н Филиппов?». Но это, по ее словам, был портрет какого-то другого чело­века. Через несколько дней после этого рассказа ко мне в бюро явился полицейский. С ходу он прошел в столо­вую и, ничего не говоря, разложил на столе свои бумаги. Полицейский извлек из них какую-то фотокарточку и спросил, мне ли она принадлежит. Я вежливо заявил полицейскому, что на его вопросы отвечать не буду, так как все справки обо мне он может получить в нашем консульстве. Я категорически отказался следовать за ним в полицию. Полицейскому ничего не оставалось де­лать, как удалиться из бюро.

    Для отделения ТАСС мы купили автомобильма­ленькую оппелевскую «олимпию». Получив шоферские права, я начал ездить на прогулки по городу. Это еще больше насторожило гестаповских агентов. В связи с этим приведу маленький эпизод.

    В начале 1941 года Геббельс проводил в Берлине 200 открытых партийных собраний под лозунгом «Выше знамя, Германия определяет будущее». В министерстве пропаганды мне дали несколько билетов на посещение таких собраний в различных районах столицы. В одно из воскресений я выехал на собрание где-то на окраине в восточной части города. Когда проезжал по Унтер ден Линден мимо нашего посольства, то заметил, что с проти­воположной стороны улицы от тротуара оторвалась ма­ленькая машина и, развернувшись, тронулась за мной. Посматривая в зеркальце, я убедился, что за мной на­блюдают гестаповцы. Решил немного пошутить над ни­ми: начал ездить по переулкам, создавая впечатление, что пытаюсь уйти от них. От гестаповской машины, конеч^ но, я не мог оторваться, но окончательно запутался и не знал действительно, куда мне ехать. Я остановил на уг­лу машину, чтобы спросить у первого попавшегося прохо­жего, как попасть в нужный район. Но вот на повороте рядом остановился гестаповский автомобиль. Не долго раздумывая, я направляюсь прямо к нему. Окна автомо­биля были закрыты занавесками. Постучал в окно ав­томобиля. Гестаповцы, по-видимому, были ошеломлены такой выходкой. Когда открылась дверца, я увидел кро* ме шофера еще троих. Двое из них на заднем сиденье уткнули лица в газету. Сидящий рядом с шофером



    черный, как цыган, человек с усиками спросил, что м«е нужно. Я показал мой пригласительный билет на пар­тийное собрание и сказал, что не знаю, как туда попасть. Шофер с неохотой объяснил мне. Поблагодарив, я снова тронулся в путь и, конечно, в том же сопровождении. Позднее гестаповцы отплатили мне за эту шутку. Но об этом ниже.

    Что касается самого собрания, то оно было проведе­но как милитаризованное сборище: гестаповцы, поли­цейские, военизированные мужские и женские отряды молодежи. Местного гауляйтера встречали криками «Хайль Гитлер!», оглушительно гремели барабаны. Краткая речь гауляйтера призывала к «новым испытав ниям немецкого духа», к стоической выдержке перед лю-> быми трудностями. Германия готовится к новому похо­ду, выше знамя! — таков был смысл этих геббельсовских собраний.

    Гитлеровцы начинают ущемлять наши корреспон^ дентские права, не желая информировать нас о происхо­дящих событиях. О некоторых «торжественных актах» в гитлеровской канцелярии геббельсовские чиновники из­вещают нас с явным опозданием, и мы фактически ли­шаемся возможности попасть туда. Мне отказали в по­ездке в Грецию, куда вместе с чиновниками министер­ства пропаганды отправлялась группа представителей иностранной прессы. Я решил высказать свое недоволь­ство, а главное узнать, что ответят немцы. Вечером на пресс-конференции в частном разговоре сотрудник Геб-* бельса Маурах сказал мне:

      Мы отправляем туда тех журналистов, которые опишут то, что они видели, в частности силу немецкого оружия. Американцы, например, обязательно будут пи­сать. Вы же если и сообщите что-либо для своей печа­ти, то все равно газеты ничего не дадут. Мест в маши­нах очень мало, и нам приходится ужиматься.

    Мое замечание о том, что мы рассматриваем это как недружелюбный по отношению к нам шаг, не подейство­вало на немцев.

    Из германской прессы исчезают статьи о германо­советской «дружбе», информация о жизни в СССР. Кор­респонденции из Москвы немецких журналистов пере­стали появляться в печати. В начале марта 1941 года я как-то случайно встретил в Берлине московского коррес­



    пондента агентства ДНБ Шюле, с которым познакомил­ся, еще находясь в Москве. На мой вопрос: «Почему вы ничего не пишете?»он откровенно сказал:

       Мы пишем по-прежнему много, но нас не печа­тают. Я уже запрашивал агентство по этому поводу и вот теперь прибыл сюда выяснить все на месте. Мне ка­жется, что это является ответным мероприятием на мол­чание московских газет.

    Заметно изменилось к нам отношение и со стороны хозяина дома Шуберта, который был расстроен склады­вающейся не в его пользу экономической обстановкой в стране.

    С начала войны против Польши Шуберт открыл в первом этаже здания, в котором мы жили, магазин «Ковры и обои», где наряду с различного рода полови­ками, оконными занавесками продавались маскировоч­ное полотно и черная бумага. Все эти товары после объ­явления затемнения в Берлине становились остродефи­цитными. Шуберт строил планы расширить это предпри­ятие. Однако он обманулся в своих расчетах, не зная закона о подготовке к «тотальной войне», поглотившей не только людей, но и все внутренние ресурсы, в том числе всякого рода половики и занавески. Магазин Шуберта работал уже с перебоями из-за отсутствия товаров и был на грани краха.

    В Шуберте в концентрированной форме выступали черты немецкого дельца с потрясающей привязанностью к разного рода формальностям. По договору, например, мы должны были платить Шуберту за квартиру 5-го числа каждого месяца вперед. Если 5-го числа наша домашняя работница не приносила Шуберту денег, то на следующий день мы получали от него по почте официальное напоми­нание, написанное на именном бланке Шуберта, начинав­шееся словами: «Многоуважаемый господин»; далее Шуберт в вежливой форме просил не забыть произвести очередной взнос за квартиру. Письмо неизменно заканчи­валось стереотипной фразой: «С полным почтением и ува­жением».

    Отношения мои с Шубертом обострились в период английских бомбардировок Берлина. Всех жильцов дома Шуберт стремился вовлечь в строительство и оборудова­ние бомбоубежища. Мне в конце концов пришлось усту­пить его домогательству и внести на это дело свыше


    т



    50 марок. «Бомбоубежище» оказалось маленьким полу­подвальным помещением, вторую половину которого за­нимал портье со своей семьей. Раньше здесь хранился торговый архив Шуберта. Сначала Шуберт старался как-то создать уют в этом погребе: постелил в коридоре ковер, притащил стулья, а на кругленький столик поста­вил даже графин с коньяком на случай, если кому-нибудь станет дурно.

    Для многих берлинцев первые ночи, проведенные в бомбоубежище, казались романтическими и почти безо­пасными. Утром многие хвастались по телефону своим знакомым из других городов тем, что им пришлось пер­выми увидеть «томми» над Берлином. Берлинцы верили, что наглости англичан будет быстро положен конец авиа­цией Геринга. Но за первыми ночами последовали мно­гочисленные бессонные ночи. В Берлине появились уби­тые и раненые.

    В апреле 1941 года англичане начали подвергать Бер­лин особенно разрушительным бомбардировкам, сбрасы­вая на город бомбы больших калибровдо 250 кг. Иногда к немецкой столице одновременно прорывалось 60—70 самолетов.

    К этому времени романтика первой ночи в нашем убе­жище изчезла вместе с коньяком. Мы начали выражать Шуберту недовольство нашим «погребом», так как он явно был небезопасным. Деревянная дверь его наполови­ну выходила на улицу, и даже маленький осколок бомбы мог пробить ее. Мы даже нашли «союзника» в этом деле в лице какого-то барона, жившего над нами на четвертом этаже и приходившего, так же как и мы, в убежище. Это был средних лет человек, лысый, с бурбонским носом и бледным лицом. Мы были слишком разочарованы таким невнушительным видом носителя столь громкого титула. Может быть, на это влияла слишком прозаичная обста­новка нашей с ним встречи, выглядевшая даже несколь­ко комично барон в бомбоубежище. Барон был явно обеспокоен своей судьбой в этом «мрачном гробу», как он называл шубертовский подвал.

    Хозяин успокаивал нас тем, что железная дверь для убежища скоро будет им получена, так как органы власти уже собрали деньги на это. Но шубертовской мечте так и не пришлось осуществиться. Несколько времени спустя распоряжением властей у дома Шуберта была снята же­



    лезная решетка и выломаны железные ставни. К нашему огорчению, фрау Шуберт вскоре забрала из убежища даже стулья, и мы должны были во время налетов или стоя коротать время, или тащить сюда свои стулья из квартиры.

    Мы начали подсмеиваться над Шубертом. Его раздра­жало наше приподнятое настроение, когда англичане усердствовали в бомбежке Берлина. Но особенно он вы­ходил из себя, когда я после тяжелых раскатов от взрыва снарядов выходил из убежища на улицу, чтобы посмот­реть, где возникли пожары. Он ссылался на полицейские предписания, запрещающие находиться на улице во вре­мя тревоги, и не хотел выпускать меня. Я же ссылался на права журналиста появляться всюду и везде.

    Шуберты стали к нам еще более придирчивыми и тре­бовательными: приставали к нашей домашней работнице с жалобами на то, что якобы мы не закрываем уличную дверь на ключ после ухода вечерами из дома, что они больше не могут переносить вечно стучащего телетайпа, что плата за квартиру слишком мала и т. д. Очевидно, содержание в дOiMe советских жильцов становилось для них рискованным.

    Как грибы после теплого дождя, в Германии стали возникать различные общества по изучению Востока. Появились многочисленные журналы вроде «Восточная экономика», «Восточное право», «Восточная природа», «Восточная культура». Всей этой деятельностью по «изу­чению Востока Европы» руководила центральная органи­зация— «восточное бюро» под руководством Альфреда Розенберга. Такой интерес к славянским странам нельзя было объяснить пробуждением «научных страстей» у гитлеровских геополитиков. Это было началом активной подготовки кадров для освоения богатств Восточной Европы.

    Однажды с одним работником посольства мы попали на вечер в «восточное бюро» на Курфюрстенштрассе, Здесь мы встретили группу немецких офицеров, редакто­ров журналов и газет, большое число прибалтийских немцев. Нам бросились в глаза выставленные в зале со­ветские книги о жизни в СССР и среди них пять-семь экземпляров только что вышедшего тома БСЭ, посвя­щенного СССР. Мы видели, как за многими столиками немцы внимательно изучали содержащиеся в томе БСЭ



    карты размещения полезных ископаемых СССР, сети же* лезных дорог. Гитлеровцы открыто высказывали нам свое восхищение таким «богатым, всеохватывающим изда­нием».

    Геббельс все больше приподнимал шлюзы для антисо­ветской пропаганды. 26 января 1941 г. пресса опублико­вала обратившее на себя внимание сообщение о том, что

    4  тыс. студентов мобилизованы на работу «военно-пропа­гандистского характера». Газеты подняли кампанию по возвеличиванию старых германских генералов и их «бое­вых подвигов» в борьбе против Страны Советов. Опубли­кованная в газетах биография генерал-фельдмаршала Кюхлера была вся построена на описаниях его борьбы в Прибалтике против Красной Армии.

    Печать особенно стремилась превозносить «военный гений» Гитлера. 20 апреля 1941 г. Гитлеру исполнилось 52 года. В посвященных ему статьях Гитлер рисовался как величайший полководец. Газета «Фёлькишер беобахтер» напечатала статью генерал-фельдмаршала Рейхенау под названием «Полководец». Газеты сравнивали Гитле­ра с Фридрихом Великим, называя его «первым солда­том империи»; они раскапывали древнюю историю, ста­раясь отыскать в ней примеры совмещения главы импе­рии и верховного командующего. Стратегическое дарование Гитлера сравнивалось с Клаузевицем и Мольтке. Гению «фюрера» приписывались победы гер­манской армии в Польше, Норвегии, Голландии, Фран­ции. Не зная, как выделиться из числа других газет своим угодничеством перед Гитлером, геринговская эссенская газета «Националь цайтунг» опубликовала статью под заголовком «Вечная загадка вокруг фюрера». В статье делался прямой намек на то, что Гитлер послан в Герма­нию самим богом.

    В правящих германских кругах, очевидно, заметили, что антисоветская пропаганда в печати начинает хватать через край, поэтому в целях маскировки военных меро­приятий против СССР снова были пущены слухи о том, что будто бы между Москвой и Берлином «что-то намечает­ся»; заговорили о возможности новых визитов видных деятелей то ли Германии, то ли Советского Союза. На очередном «четверге», устроенном редактором «На­циональ цайтунг» Шнейдером в клубе прессы на Лейпци- герштрассе, он спросил у меня о возможности прибытия



    в Берлин видных руководителей СССР. Я ответил ничего не значащей фразой. Тогда Шнейдер заявил:

      Я допускаю, что в Берлин приедет сам Сталин. Об этом говорят в наших кругах.

    Такого рода слухами гитлеровцы пытались отвлечь внимание мировой общественности и немецкого народа от фактов усиленной подготовки в Германии войны против СССР.

    *   * *

    В Берлине проживало большое количество русских эмигрантов. В магазинах, ресторанах, министерствах всюду можно было услышать русскую речь. На централь­ном телеграфе Берлина наша связь с Москвой обслужи­валась русскими телеграфистками. Когда в первые дни моего пребывания в Берлине я испытывал затруднения при связях с Москвой ввиду слабого знания немецкого языка, на выручку мне всегда приходила какая-нибудь телеграфистка русская эмигрантка.

    Особенно много в Берлине было русских шоферов такси.

    Эта профессия в Германии считалась малоквалифици­рованной и относилась к числу малодоходных, поэтому работу на такси преимущественно предоставляли эмиг­рантам. Через этих шоферов я узнал о жизни русских эмигрантов в Германии. Среди эмигрантов были и те, которых революция выбросила из особняков и дво­рянских гнезд. Они и здесь пользовались различного рода привилегиями: их допускали к работе в министерствах, для них в Берлине существовали клубы, рестораны. Эту верхушку белой эмиграции гитлеровцы активно использо­вали в антисоветских планах. Для них гитлеровцы со­держали в Берлине газету «Новое слово», которая в пе­риод нормализации германо-советских отношений служи­ла «отдушиной» Геббельсу для открытой антисоветской пропаганды, поскольку, как заявляли мне немцы, они не могли отвечать за русскую «независимую» газету. Случай заставил меня познакомиться с деятельностью русских эмигрантов.

    Однажды на пресс-конференции в министерстве про- паганды я заметил человека, который читал «Известия», В руках у него было еще несколько советских газет.



       Вы выписываете наши газеты? спросил я его по-русски.

      Да,ответил он мне также на русском языке с восточным акцентом,я регулярно получаю различные русские издания.

       Разрешите узнать, с кем имею честь разговари­вать?

       Я персидский корреспондент.

       Почему же персидский, теперь Персию называют Ираном?

       Но я привык к старому названию.

    Если это иранский корреспондент, думал я, то почему бы мне с ним не установить хорошие отношения, тем более что СССР и Иран дружат между собой. Я вынул из кармана мою визитную карточку и протянул ему, ожидая, что он ответит тем же. Но «перс» почему-то дол­го медлил, а затем сказал:

      Я извиняюсь, что сказал неправду. Я думал, что если я назову свое имя, то вы не станете разговаривать со мной.

    Я взглянул на его визитную карточку. На ней стояло: Владимир Деспотули. Редактор газеты «Новое слово».

    Мне ничего другого не оставалось, как внешне равно­душно отнестись к тому, что произошло, хотя внутренне я был возмущен выходкой вожака белогвардейцев. Вече* ром этого же дня в бюро позвонил Деспотули:

       Я знаю, что вам не разрешено с нами встречаться, но я бы очень хотел с вами поговорить.

    Я ответил ему, что у меня нет желания с ним разго­варивать, а тем более встречаться.

    После этого случая Деспотули избегал встреч со мной, хотя и продолжал посещать пресс-конференции в мини­стерстве пропаганды на правах «иностранного журналис­та». Я официально высказал сотруднику министер­ства Маураху свое удивление тем, что русскому эмигранту разрешается посещать иностранные пресс-кон­ференции. После этого Деспотули на некоторое время куда-то исчез.

    Как я уже отметил выше, с начала установления со­ветско-германской «дружбы» газета «Новое слово» пре­вратилась для гитлеровцев в легальное средство ведения антисоветской пропаганды.

    Верховным идейным вдохновителем и руководителем



    белогвардейских организаций являлись Альфред Розен­берг и ряд видных сотрудников министерства пропаганды. Розенберг группировал вокруг себя «балтийских квис- лингов», заранее раздавая им видные посты в странах Балтики. Характерно, что, работая с «прибалтами», он и среди них старался проводить политику разъединения, натравливания друг на друга. Им была пущена в ход «теория» наиболее германизированных групп балтийцев, которые должны стоять над другими народами Балтики.

    Крымский грек Деспотули превратил газету «Новое слово» в собирательный орган всей русской эмиграции. При этой газете существовало центральное правление. Отсюда тянулись нити не только во все страны Европы, но и в США, Китай. В состав этого центра входили А. Бунге, А. Врангель, В. Деспотули, П. Перов и др. Этот центр направлял инструктивные письма в Париж, Хельсинки и другие города, в которых имел свои предста­вительства. В Берлине насчитывалось до десятка книж­ных магазинов, распространявших белогвардейскую ан­тисоветскую литературу. С начала 1941 года газета «Новое слово» перешла к яростным выступлениям против СССР. В ее ряды влились реакционные элементы прибал­тийской эмиграции во главе с бывшим литовским послан­ником в Берлине Шкирпой. Можно сказать, что все то, о чем думали и мечтали в это время в правящих герман­ских кругах, как в капле воды, отражалось на страни­цах «Нового слова».

    Белогвардейщина открыто приветствовала подготовку немцев к осуществлению вторжения в Советский Союз. 26 января 1941 г. газета поднимает вопрос: «Возможен ли национал-социализм в России?» Хотя редакция заявляла, что «из этой пересадки, кроме конфуза, ничего не полу­чится», однако считала эту мысль «соблазнительной тем, что она на передний план выдвигает надежду на чью-то постороннюю помощь».

    20 апреля вышел пасхальный номер «Нового слова». Сквозь мистический бред со страниц газеты проступали открытые угрозы по адресу Советского Союза. В редак­ционной статье писалось:

    «Да сохраним мы наши души в смиренной готовности служению родине до того святого дня, когда Кремлевские колокола возвестят всему миру о воскресении спасителя». Газета угрожала «устроить страшный суд истории».



    К этому времени редакция газеты, по ее собственно­му признанию, была завалена всякого рода планами «спасения России». Некий Михайлов уже заказал бланки «Михайловского освободительного движения» с двугла­вым орлом без короны. За подписью «вождь русского народа» один из белогвардейских шарлатанов предлагал различного рода рецепты для «спасения России» на осно­ве математических и астрологических исчислений.

    Газета «Новое слово» давала понять всем своим сто­ронникам, что победа над СССР может быть достигнута только в результате вооруженной борьбы гитлеровской армии, на помощь которой и призывались все белогвар­дейские силы.

    #   # #

    Разгоряченная политическая атмосфера в советско- германских отношениях свидетельствовала о приближаю­щемся взрыве. Теперь всякое событие внутри Германии или в СССР, каждый шаг во внешней политике этих стран рассматривались всеми с точки зрения возможно­сти вспышки. Каждую субботу в час дня в министерстве иностранных дел, прежде чем покинуть пресс-конферен­цию, журналисты спрашивали Шмидта или Штумма:

      Можно ли спокойно завтра выезжать за пределы Берлина?

    И никто не смеялся над этим вопросом. Все знали, что Гитлер обычно предпринимал всякие авантюры и про­водил даже внутренние важные мероприятия именно в воскресные дни. Как утверждали, это было связано с какой-то фанатичной верой Гитлера в роль определенных дней и часов в его жизни. Таким образом, вопрос, кото­рый ставили журналисты, напоминал всем о том, что война между Германией и СССР может возникнуть в любой воскресный день. Немцы пожимали плечами вмес­то ответа, делая вид, что им якобы непонятна сама по­становка этого вопроса.

    А слухи о немецких военных приготовлениях против СССР ползли все шире и шире. Говорили о том, что гит­леровцы снимают свои оккупационные войска с Атланти­ческого побережья и направляют в «польское генерал- губернаторство». Сообщали, что в Кёнигсберге создана штаб-квартира гитлеровской армии, которая непосредст­венно руководит всей подготовкой военных действий про­



    тив Советского Союза; в штаб-квартиру вызывались бывшие литовские и латвийские офицеры для информации германского командования о пограничных укреплениях в Прибалтике, о военной технике, которой располагают литовская и латвийская армии. Стало из­вестно о выступлении Гитлера на собрании офицеров и выпускников германской военной академии с речью, в которой он указывал на то, что война против СССР яв­ляется вопросом ближайшего времени.

    Вся эта информация разными «оказиями» направля­лась нами в Москву.

    Гитлеровцы чрезвычайно внимательно следили в это время за всем, что делалось в Советской стране. Чувст­вовалось, что они нервничали, боялись, очевидно, как бы не обмануться в расчетах выбора момента наступле­ния, или того, как бы Советский Союз преждевременно не раскрыл готовящийся ими внезапный удар. Берлин взвол­новало сообщение о назначении И. В. Сталина Председа­телем Совета Народных Комиссаров СССР. Немцы ата­ковывали меня расспросами. Мои стандартные ответы, что это событие относится исключительно к области внут­ренней жизни СССР, их, конечно, не удовлетворяли. В по­литических сферах это назначение рассматривалось как доказательство того, что СССР готовится к важным собы­тиям, требующим сосредоточения партийного и прави­тельственного руководства в одних руках.

    Иностранные журналисты, которые в это время вра­щались в немецких клубах и ресторанах, среди видных немецких чиновников различных ведомств, слышали от них, подвыпивших и хвастливых, прямые высказывания о ведущейся подготовке войны против Советского Союза. Представитель радиовещательной корпорации «Колум­бия» американский журналист Говард Смит рассказывал мне, что на берлинских заводах ведется открытая пропа­ганда войны против СССР, германские официальные лица уже без стеснения высказывают предположения о ближайшем выступлении германской армии на Востоке. Я, в свою очередь, говорил ему, что белогвардейская пе­чать в Германии нагло стала выступать с требованием войны против СССР 14.


    14 Об этом нашем разговоре Г. Смит писал в своей книге «Пос­ледний поезд из Берлина», изданной им в годы войны.



    В иностранных посольствах и миссиях проблема войны Германии против СССР стала самой актуальной темой. Американские журналисты сообщали, что времен­ный поверенный в делах США в Германии Кларк инфор­мировал их о том, что война между СССР и Германией неизбежна, и давал совет каждому из них задуматься над вопросом, как они в таком случае должны будут выбираться из Германии. На приеме в болгарском по­сольстве подвыпивший Карл Бёмер шепнул кое-кому из иностранцев о дальнейших нацистских планах, недву­смысленно заявив о намерениях немцев в ближайшее время напасть на СССР. Все это вскоре стало достояни­ем широких политических кругов. Бёмер затем был аре­стован.

    Разговоры о войне в германской столице вызвали бес­покойство у германских руководителей, и они занялись изысканием средств, которые маскировали бы подготов­ляемую ими авантюру. Как всегда в таких случаях, на выручку пришел Геббельс.

    Однажды утром мы получили газету «Фёлькишер бео- бахтер», в которой были опубликованы речь Функа и передовая Геббельса. Мы передали в Москву несколько мелких газетных сообщений, ряд выдержек из статьи Функа и, будучи уверенными, что статья Геббельса со­держит очередную порцию призывов к населению для поднятия духа, решили обработать ее позднее и содержа­ние изложить в вечерней передаче. Но события заставили нас прочитать эту статью раньше.

    После того как мы закончили передачу в Москву, раз­дался телефонный звонок. Один из журналистов спра­шивал, имеем ли мы сегодняшний номер «Фёлькишер беобахтер». Он был удивлен, когда узнал, что мы его имеем, так как, по его словам, он не мог сегодня купить эту газету. Тираж газеты, сказал он, распоряжением гер­манских властей изъят у продавцов. Поблагодарив коллегу за информацию, я вышел на улицу, и действи­тельно в каждом газетном киоске мне отвечали, что этой газеты нет. Знакомый старик газетчик, от которого обыч­но я получал вечерние газеты, ответил:

       Была, да сплыла.

    Вернувшись в бюро, я позвонил в министерство про­паганды и спросил, почему газета «Фёлькишер беобах­тер» не поступила сегодня в продажу. Мне не дали ясного



    ответа. До ухода на пресс-конференцию я внимательно просмотрел всю газету и прочитал статью Геббельса. Статья была посвящена вопросу, когда Германия начнет сводить счеты с Англией. Как это ни странно, но Геббельс в наивно-развязной форме делился со своими читателями планами, казалось, исключительно секретного характера. Он сообщал о предстоящем в ближайшие две недели начале немецкого вторжения на Британские острова.

    На пресс-конференции в этот день Шмидт заявил, что ему пока ничего не известно о причинах изъятия «Фёль- кишер беобахтер», но, между прочим, отметил, что изъя­тие тиража газеты не является из ряда вон выходящим событием. Это обычное явление, например, в таких стра­нах, как Америка и Англия. В Германии, сказал он, так­же бывали случаи запрещения отдельных номеров газет.

    После пресс-конференции гитлеровцы начали распро­странять слухи о том, что тираж газеты «Фёлькишер беобахтер» изъят якобы потому, что в ней опубликована статья Геббельса, «раскрывающая немецкие военные планы». Запущенный немцами «пробный шар» высоко поднялся в воздух. Вокруг него сразу же начали образо­вываться тучи всякого рода домыслов. Снова начались, как и в случае с Гессом, разговоры о разладах в среде гитлеровцев, что теперь очередь дошла до Геббельса, который наконец-то попал в опалу. Трюк, придуманный Геббельсом, удался. Из Берлина в этот день во все кон­цы мира летела дезинформация о том, что Геббельс вы­болтал немецкие планы: Германия начинает в июне поход против Англии. Многие корреспонденты называли даже примерную дату вторжения германских войск на Британские острова.

    Через несколько дней в газете «Дас рейх», редакти­руемой самим Геббельсом, появилась его новая статья, что свидетельствовало о том, что «маленький министр» жив и здоров и ничего с ним не случилось. Однако взметнувшиеся слухи скоро замолкли. Слишком ярки были факты немецкой подготовки войны против СССР, чтобы затемнить их дешевыми трюками Геббель­са. Внимание всех снова было приковано к Востоку, не­смотря на то что немцы усилили обстрел Англии ФАУ-2, стараясь как бы подтвердить этим правильность утверж­дений Геббельса в его пресловутой статье. Журналисты внимательно следили за автомобилем советского посла:



    одни говорили, что его видели утром у канцелярии Гит­лера, другие утверждали, что вечером он стоял у подъез­да здания Риббентропа.

    Иностранному наблюдателю в Берлине даже в этот период нелегко было разобраться в противоречивом ха­рактере советско-германских отношений. С одной сторо­ны, многие факты убедительно говорили о подготовке Германии к нападению на СССР. В то же время герман­ские руководители раздували значение всякого благо­приятного события в отношениях между Берлином и Москвой. Так, например, газеты всячески расписывали важность заключенного в апреле советско-германского протокола об упорядочении пограничной линии на одном из участков в районе Балтийского моря. Многих ошелом­ляли сведения о том, что Советский Союз усиленными темпами продолжает поставлять Германии зерно и нефть.

    О какой же германской войне против СССР может идти речь, задавали вопрос умудренные опытом запад­ные дипломаты, если Москва снабжает Гитлера страте­гическим сырьем? Не могут же русские укреплять про­тив себя военный потенциал Германии!

    Гитлеровские же власти охотно сообщали данные о ходе поставок из СССР зерна, минеральных масел, кау­чука, цветных металлов. Отмечали, что по выполнению поставок русские опередили установленные сроки и что скорые поезда продолжают подвозить сырье в Гер­манию.

    Я присутствовал на пресс-конференции и слушал выступление вернувшегося из Москвы одного из членов торговой делегации Шлоттера, заключившей в январе новое советско-германское торговое соглашение. Вот его слова, записанные мной: «Оба правительства довольны ходом реализации прежнего торгового соглашения и не­поколебимо следуют по пути, который они проложили ранее, как в политическом, так и в экономическом отно­шении».

    Сдержанное, казалось, даже спокойное отношение Москвы к тревожным фактам подготовки германской агрессии против СССР вызывало недоумение у наших иностранных коллег.

    Часто меня атаковали такими вопросами:

       Неужели в Кремле игнорируют почти открытую



    подготовку Гитлера к выступлению против Советского Союза? Разве там не видят, что в. Германии сделано все, чтобы начать поход, и в армии ждут только сигнала? Не­легко было находить ответы на эти вопросы.

    Помню, как-то мы беседовали с одним американским журналистом, которого я уважал за трезвость суждений. Разговор шел о складывающейся тревожной ситуации. «По-моему, говорил мой собеседник, в Москве недо­оценивают возможность агрессии в ближайшее время со стороны Германии. Конечно, мысль о походе Гитлера про­тив СССР теперь многим кажется невероятной авантюрой, поскольку сама Германия переживает экономические трудности, в оккупированных странах положение нем­цев непрочное, Англия усиливает военные действия. Некоторые думают также, что сведения о готовящейся агрессии сознательно раздуваются кругами, заинтересо­ванными в обострении советско-германских отношений. Трезвые политики в Кремле не могут это не учитывать. И тем не менее факты говорят о том, что Гитлер всерь­ез готовит удар против СССР. Вы спросите, на что он рассчитывает? У него есть своя логика: внезапным уда­ром свалить СССР и этим решить внутренние и внешние трудности Германии».

    Внутренне я соглашался с доводами собеседника, а в ответ ему приходилось говорить о том, что сведения о войне против СССР преувеличиваются и распростра­няются с провокационной целью.

    Иностранные журналисты пожимали плечами, читая при мне сообщение ТАСС от 14 июня, в котором опровер­гались слухи о готовящейся войне Германии против СССР. В сообщении отрицалось то, что Германия стала сосредоточивать свои войска у границ СССР, а слухи о намерении немцев порвать пакт и предпринять нападе­ние на СССР считались лишенными основания.

    Но всякий объективный политик из всего этого делал единственно правильный вывод: Советский Союз не желает войны с Германией и даже в самые последние часы пытается предотвратить ее.

    Этого, однако, уже нельзя было сделать. Мы на себе чувствовали, что между нами и немецкими официальными лицами образовалась пропасть. Их враждебность к нам начала проявляться буквально во всем.

    Наша переводчица — немецкая гражданка, которой



    мы поручили ежедневно заходить в министерство пропа­ганды и получать там приготовленную для инкоров ин­формацию о внутригерманской жизни, вернулась однаж­ды ни с чем. Ее отказались пропустить в министерство, поскольку она была еврейского происхождения. Замечая эти враждебные настроения, корреспонденты оккупиро­ванных немцами стран старались разговаривать с нами только вдали от немецких глаз. Учитывая, что в услови­ях нарастающих событий гитлеровцы могут прибегнуть в отношении отделения ТАСС к любым провокациям,- мы по совету посла перевели наше бюро в здание нашего консульства на Курфюрстенштрассе. На Клюкштрассе оставались лишь наши квартиры.

    Среди германского населения в эти дни господствова­ло настроение подавленности. Знакомые немцы смотре­ли на нас вопросительно, как бы желая получить ответ на мучивший их вопрос: будет ли война?

    В семье портного Пауля Абта, у которого мы шили костюмы, большая тревога: он получил извещение от военных властей явиться на сборный пункт.

      Меня забирают в армию, говорил он, но для чего? Мне уже далеко за тридцать. Значит, что-то наме­чается? Неужели война с вами?

    Я успокаивал Абта, говоря ему, что вызов на сборный пункт, возможно, не связан с какими-то особыми собы­тиями, это, видимо, просто очередная военная перепод­готовка. Но он, считая, что тут дело серьезное, закрыл мастерскую. Через некоторое время Абт прислал мне письмо из воинской части, расположенной у Кёнигсберга.

    *   * »!*

    Суббота, 21 июня. Это был последний день, прове­денный нами свободно в Берлине. Как и всегда, в 7 ча­сов утра вместе со всеми тассовцами я шагал после завтрака в наше бюро на Курфюрстенштрассе. Солнеч­ное июньское утро настраивало на веселый лад. В горо­де жизнь текла по-обычному. Служащие спешили на работу. У продовольственных магазинов выстраивались небольшие очереди. Германская администрация стара­лась не допускать образования больших очередей на улицах у магазинов даже тогда, когда не хватало про­довольствия. Немецких жителей убеждали в том, что



    если нет продовольствия утром, то оно появится вече­ром, и все, что полагается по карточкам, каждый полу­чит. Только у табачных киосков были большие толпы. Курильщики ждать не могли. Я замечал, как и некото­рые тассовцы пристраивались к одной из очередей у табачного киоска.

    В свежей почте нет ничего такого, что мог­ло бы привлечь наше внимание. Газеты необычно бес­содержательны. Передача для Москвы получается суха и скупа, особенно для такого напряженного времени. В открытое окно доносится колокольный звон с Гедехт- нискирхе, и кажется, что в мире все спокойно. Завтра воскресенье. Можно будет отдохнуть от напряженных дней работы, от городской пыли неубранных берлинских улиц, забраться в «олимпию» и умчаться за город. После разговора с Москвой намечаем на завтра прогулку на Ванзее, где можно будет искупаться. Телефонный звонок и загадочный вопрос одного из иностранных коллег, нет ли чего нового из Москвы, снова возвращает нас к тре­вожным проблемам дня. Сегодня в министерстве иност­ранных дел на пресс-конференции у журналистов даже не находится вопросов. Все молчат, и Шмидт вниматель­но поглядывает вокруг, как бы пытаясь разгадать смысл этого томящего молчания. Но вот раздается снова все тот же вопрос:

       Не ожидаются ли какие-либо важные события? Можно ли покидать Берлин?

    Шмидт становится серьезным и, как будто испугав­шись чего-то, быстро отвечает:

       Почему же нет? Можете отдыхать себе спокойно, где вам угодно.

    Затем, произнеся, как на аукционе, «айн, цвай, драй», он поднялся с места и быстро покинул зал.

    Выйдя из министерства иностранных дел, некото­рые из журналистов отправились в свои бюро закан­чивать работу, другие предприняли «бирягд»охоту за пивом.

    В нашем посольстве, куда я заглянул после пресс- конференции, по-прежнему текла размеренная рабочая жизнь. Люди занимались положенным им делом и, по­скольку рабочий день был на исходе, думали о завтраш­нем воскресном дне, надеясь отдохнуть.

    В кабинете посла находилось несколько старших дип-



    работников. Как это было здесь заведено, пресс-атташе докладывал о наиболее важных материалах утренних немецких газет. Судя по прессе, ничего важного для нас в Германии не происходило. Информация о пресс-кон- ференции была скупа: я сообщил лишь о том, что пред­ставители иностранной прессы усиленно говорят о близ­ком начале военных действий Германии против Совет­ского Союза и что некоторые инкоры поэтому не хотят даже сегодня и завтра покидать Берлин, опасаясь быть застигнутыми врасплох событиями.

    Как мне показалось, посол не придал серьезного значения моим высказываниям. Задержав меня одного в кабинете, он спросил,, о том, как я сам отношусь к рас­пространившимся слухам, и поинтересовался моими планами на завтрашний день. Выслушав мои замечания о том, что многие факты, о которых посольству уже из­вестно, заставляют весьма серьезно относиться к этим слухам, посол сказал:

    Не надо поддаваться паническим настроениям. Этого только и ждут наши враги. Надо отличать правду от пропаганды.

    Когда я сказал затем, что собираюсь завтра рано утром проехать на север Германии, в район Ростока, посол одобрил мое намерение, сообщив, что он и сам намеревается провести день в прогулке в этом же на­правлении.

    Ложась спать в этот вечер, никто из нас не предпола­гал, что именно в эти часы германские полчища подхо­дили вплотную к границе нашей Родины, чтобы на рас­свете ринуться внезапно, по-воровски на пограничные посты Советской Армии.

    В начале пятого, когда мы еще спали, в одной из наших комнат раздался телефонный звонок. Американ­ский коллега сообщил нам о том, что начались военные действия Германии против СССР.

    и                           Вряд ли требуется доказывать то,

    Нз тюрьмы

    на Родину                  что утреннее сообщение американ­

    ского коллеги о начале немцами войны против СССР для меня и моих товарищей не яви­лось громом с ясного неба. Как я уже раньше отмечал, все давно говорило о том, что гитлеровцы вот-вот ринут­ся против нашей страны даже без какого-либо формаль­



    ного предлога . Но, разумеется, это сообщение не могло не потрясти нас всех.

    После телефонного звонка, быстро одевшись, я торо­пился попасть в бюро. Но когда открыл дверь на улицу, передо мной выросла целая группа гестаповцев. Они молча окружили меня. В это время у подъезда останови­лась посольская машина —это прибыл за мной наш кон­сул, чтобы отвезти меня в здание посольства. Но было уже поздно. Один из гестаповцев заявил ему, что я аре­стован. Мне предложили вернуться в квартиру.

    Гестаповцы бесцеремонно вошли в мою комнату, где еще не были убраны., постели. Мне и жене было запре­щено прикасаться к вещам.

    Опытные сыщики и погромщики набрасывались на извлеченные ими из моего рабочего стола материалы. Это были наброски к статье о «духовной жизни» в гит­леровском «рейхе», которую я собирался в ближайшее время отправить в ТАСС. Я был рад тому, что незадолго до этого переправил в Москву тассовские архивы, а также свои дневники, которые вел более или менее регулярно.

    Трое гестаповцев предложили мне следовать за ними. Ничего не взяв с собой, попрощавшись с женой, я вышел с ними на улицу. Остальные остались в квартире продолжать обыск 17.

    Берлин еще спал. Ни единой души на улицах. По городу мелькали лишь автомобили гестапо; то здесь, то там раздавались выстрелы это полицейские сбивали появившихся над крышами голубей, чтобы лишить по­сольство СССР возможной через них связи с внешним миром.

    Если бы не эти беспокоящие признаки, можно было


    16 Только по возвращении в Москву я узнал о том, что за пол­часа до описываемого события советский посол был вызван в гер­манское министерство иностранных дел, где ему Риббентроп по поручению Гитлера цинично и нагло заявил о том, что германские войска перешли русскую границу с целью «предупреждения готовя­щегося русского нападения».


    17  Позднее мне сообщили, что все другие корреспонденты ТАСС разными путями добрались до посольства или торгпредства. Мою жену гестаповцы отвели в полицейское управление и оттуда вместе с группой торгпредовцев направили в концлагерь для советских граждан.



    бы подумать, что Берлин мирно отдыхает, радуясь тому, что тишина сегодняшней ночи не была нарушена англий­скими бомбардировщиками.

    На мой вопрос, почему меня арестовали и что случи­лось, гестаповец неохотно ответил словами, может быть, случайно совпавшими с изречением Бисмарка: «Полити­ка есть политика». Затем последовало предупреждение о том, что лучше будет, если я оставлю свое намерение вести с ними разговор. Я и не собирался всерьез выяс’ нять причину моего ареста и того, что случилось. И без этого было ясно. Началась война от гитлеровцев теперь надо было ожидать любой провокации против со­ветских людей.

    Меня везли незнакомыми переулками. На углу Алек* сандерплац машина резко свернула во двор, а затем спустилась под гору, и перед моими глазами выросло многоэтажное здание коричневого цвета, наводившее страх на любого немца. В этом здании (берлинцы име­новали его «Алекс» по сокращенному названию пло­щади) размещалось германское гестапо.

    «Алекс» издавна являлась крепостью германской бур­жуазии, оплотом ее политического господства. Как при Вильгельме II, так и во времена Веймарской республики в застенках этой тюрьмы реакционные власти расправля­лись со своими политическими противниками. Сотни и тысячи немецких рабочих в первую мировую войну прошли через камеры полицай-президиума на Алексан- дерплац. Здесь сидели сотни участниц подавленной по­лицией в 1915 году антивоенной женской демонстрации, которой руководил Вильгельм Пик. Сюда в 1916 году немецкие власти запрятали Карла Либкнехта за участие в первомайской антивоенной демонстрации.

    После того как с приходом гитлеровцев к власти полицай-президиум перешел в руки Гиммлера, «Алекс» превратилась в настоящий ад. Зверствам гестаповцев не было предела. Десятки тысяч людей подвергались здесь мучительным пыткам, так и не увидев больше света дня. В этих чудовищных застенках в марте 1933 года нахо­дился Георгий Димитров, здесь побывал и вождь герман­ского рабочего класса Эрнст Тельман. Выйдя из «Алекс», Г. М. Димитров писал: «Тюрьма берлинского гюлицай- президиума была заполнена политическими заключен­ными, коммунистами и другими активными борцами.



    С 9 по 28 марта я слышал ночью в коридорах и во дворе длившиеся часами ужасную ругань, удары дубинками, раздирающие душу крики. Оба раза, когда меня водили к врачу, я видел многих арестованных в залитой кровью одежде, с забинтованными головами и руками, с под­битыми глазами и зияющими ранами. Это были следы перенесенных пыток».

    Гестаповская машина остановилась у подъезда, мне предложили следовать за идущим впереди эсэсовцем. В коридорах было полутемно, взад и вперед сновали вооруженные гестаповцы; они то приводили, то уводили каких-то людей.

    Видно было по всему, что в прошедшую ночь гестапо произвело массовые аресты всех тех, кто находился хотя бы на малейшем подозрении у властей. В широких тем­ных коридорах стояли и лежали арестованные. Каждую минуту сюда доставляли новые партии и уводили ранее доставленных. Рядом с дверью одной из комнат я увидел железную койку, на которой валялся матрац, и сразу же мелькнула мысль об истязаниях, чинимых гестаповца­ми в этих стенах. Меня ввели в большую комнату, где уже находились работник торгпредства и представитель «Интуриста». Откровенно скажу, что в душе я был рад: теперь со мной были советские товарищи.

    В комнате было душно, так как окна были наглухо закрыты. В соседней комнате орало радио — Геббельс зачитывал заявление Гитлера о причинах начала войны против Советского Союза. В нем говорилось о том, что якобы русские готовились исподтишка нанести удар Германии и что только прозорливость Гитлера, опере­дившего русских в наступлении, спасла Германию от катастрофы.

    В комнате находилось около десятка гестаповцев, в том числе несколько русских белогвардейцев; одним из них оказался мой «старый знакомый» агент гестапо с черными усиками, который преследовал меня в машине во время поездки на собрание.

    Нас всех тщательно обыскали: вывертывали наизнан­ку карманы, осматривали белье, носки, обувь. Белогвар­дейцы при этом свою «работу» пересыпали площадной бранью. Если кто-либо из нас медлил снять рубашку или расстегнуть ботинки, они толкали кулаками в бок и кри­чали, что не будут церемониться.



    Перед началом допроса гестаповцы на наших глазах разыграли инсценировку. В одной из соседних комнат вдруг тихо приоткрылась дверь, и туда внесли ту кро­вать, которую я видел в коридоре. На кровати лежал человек; одежда на нем была измята и порвана, он тихо стонал, создавая впечатление жертвы жестокой распра­вы. Затем дверь комнаты закрылась, и слышны были лишь стук машинки и голос человека, лежавшего на кровати: он давал показания.

    Демонстративный характер этой сцены вызвал у меня с самого ее начала подозрение в том, что это де­лается неспроста. Нам давали понять, что нас ждет впе­реди. Но, как выяснилось позднее, был и другой смысл во всей этой затее.

    Начался и наш допрос.

       Разве не правда, что я видел вас на Курфюрстен- дам?кричит, обращаясь к торгпредовскому товарищу, один из гестаповцев,— Ты стоял тогда с газетой в руках, а я крутился поблизости. На мне был синий костюм. Что, не помнишь? Забыл?уже не кричит, а визжит гимм- леровский выученик.

       Все то, что вы говорите, ложь,— спокойно отвеча­ет гестаповцу торгпредовский товарищ. Разъяренный белогвардеец бьет его по лицу. Потом торгпредовца уве­ли от нас.

    Теперь моя очередь. Гестаповец с черными усиками добивается у меня признания, с кем из немцев я был связан; требует адреса и имена этих людей.

       Да, я был связан со многими немцами,отвечал я и назвал ему ряд официальных немецких лиц, с которы­ми я по долгу службы поддерживал деловые связи.

    Почувствовав насмешку в моем ответе, белогварде­ец свирепеет, бьет в плечо и угрожает заставить меня «отвечать по существу».

    Я заявил гестаповцам, что они не имеют права так обращаться с советскими людьми и не должны забывать о судьбе своих людей немецких дипломатов и жур­налистов, которые находятся в настоящее время в Москве. Это как будто на них действует несколько отрез­вляюще.

    Допрос прекращается. В комнате нестерпимо душно. Наступает гнетущая тишина. Часы бьют двенадцать. Проходит час за часом, а мы все сидим молча в окруже­



    нии гестаповцев, которые на наших глазах пьют пиво и пожирают бутерброды.

    Солнце уже начинало касаться крыш домов, когда нас вывели в коридор. Здесь по-прежнему находилось много арестованных. Среди них была одна женщина, судя по ее одежде, по-видимому, работница. На ней было простое платьице горошком, на плечах серый платок. Вид у нее был страшно взволнованный. Лицо бледное и худое. Рядом с ней стоял высокого роста и крепко сло­женный мужчина, одетый в хорошо отутюженный темно­синего цвета костюм. Чувствовалось, что он был аресто­ван или на службе у себя в министерстве, или на одном из веселых вечеров. Из его нагрудного кармана выгляды­вал кусочек белого платка, а на лацкане костюма сверкал значок члена гитлеровской партии.

    Вдоль стены коридора кого-то вели под руку в на­правлении к нам. Когда человек приблизился и остано­вился около нас, опираясь о стену и слегка охая, я узнал в нем того, кто лежал на кровати в соседней ком- нате во время нашего допроса.

    Нас с Костей (так звали товарища из Интуриста) вы­вели во двор. У подъезда стоял закрытый грузовой авто­мобиль с решетчатым маленьким окошком позади. Нам приказали погружаться. В автомобиль, где вдоль стен были пристроены лавки для сидения, набилось человек двадцать. Свет, падавший из окошка, тускло освещал лица спутников. Я сидел рядом с Костей, напротив нас женщина в платьице горошком. Она судорожно сжимала губы и лишь изредка поднимала глаза на окружающих. Арестованный со значком скинул шляпу и, откинувшись назад, о чем-то глубоко раздумывал. Сначала было тихо. Но вот заревел мотор автомобиля, и вдруг один из сидевших напротив нас заговорил. В нем я узнал «пострадавшего при допросе». «Куда нас везут?» спросил он, ко, не получив ответа, стал оживленно рас­суждать о войне, о количестве немецких дивизий, стя­нутых к советской границе, о своих предположениях насчет вооруженных сил Советского Союза. При этом он называл цифру 170 дивизий. Он говорил как бы сам с собой, но ждал, что вот-вот кто-либо вмешается в его разговор, станет ему возражать или соглашаться с ним. Но все молчали.

    Мы въехали на какую-то площадь. Вечернее солнце



    было ярким, и даже в нашей машине стало совсем свет­ло. Я потянулся к окошечку и увидел большие толпы народа на площади, особенно много было полицейских в белых кителях. Сначала радостно сверкнула мысль: может быть, волнения в городе? Протесты против войны? Но нет. Это отдыхающие берлинцы спокойно возвраща­лись домой из соседнего парка, чтобы в тихом уголке допить оставшийся от завтрака холодный кофе.

    Машина остановилась на одной из маленьких улиц. Женщине-работнице было приказано сойти. Она посмот­рела на нас добрым взглядом и неуверенно по ступень­кам лестницы вышла из машины. Ее повели двое конвой­ных к высокому кирпичному зданию. Это была женская тюрьма.

    Машина тронулась дальше. Вот мелькнул дворец Фридриха Великого, и мы оказались на Унтер ден Лин- ден. Жадно всматриваюсь, чтобы увидеть, что делается около нашего посольства. Но ничего особенного мне не бросилось в глаза. Разве только то, что у ворот посольст­ва стоял не один, как обычно, полицейский, а несколько групп эсэсовцев, которые блокировали здание и подхо­ды к нему.

    Минуем Бранденбургские ворота. Машина мчится по Шарлоттенбургшоссе, а затем по Берлинерштрассе и Бисмаркдам. Вот домик, в котором жил один из сотруд­ников посольства. Вижу здание торгпредства, где в это время, как мне рассказывали позднее, гитлеровцы хозяй­ничали в его стенах. Они вламывались во все помеще­ния, перевертывали мебель, распарывали обивку дива­нов и кресел в поисках «секретных документов», которые должны были поведать о «кознях большевизма в Герма­нии». А некоторое время спустя ведомство Геббельса уже распространяло стряпню о «тайном подвале» в торгпред­стве, где якобы производились пытки советских граждан и даже иностранцев.

    Затем машина круто повернула направо, и мы въеха­ли во двор тюрьмы громадного восьмиэтажного зда­ния, обнесенного высокой кирпичной стеной.

    Прибывших провели в канцелярию тюрьмы. Предло­жили сдать все, что мы имели в карманах. Первым уве­ли в камеру Костю. Когда я покидал канцелярию, то успел заметить, что «пострадавший» дружелюбно бесе­довал с сопровождавшими нашу машину гестапов­



    цами, рассказывая им, очевидно, о неудавшейся прово­кации.

    Самое страшное в гитлеровской Германииэто ее тюрьмы, где люди были .предоставлены произволу геста­повцев. Я нередко проходил мимо Моабитской тюрьмы. И всякий раз суровый вид ее грязные мощные стены, маленькие окна, из которых нет-нет да и мелькнет чье-либо бледное лицо, рисовало в моем воображении ужасы Дантова ада. И вот теперь я поднимался по лестнице тюрьмы в сопровождении гестаповского охранника к своей одиночке. Но удивительно, я не испытывал чувст­ва страха. Очевидно, важность переживаемого момента, мысли о судьбах тех, кто находится в местах развернув­шихся боев, думы о близких и родных заглушили чувство боязни.

    По узким полутемным коридорам гремели подкованные железом сапоги разводящих, скрипели чугунные двери. Мы остановились перед камерой № 10. Она была откры­та. Меня втолкнули в нее. За мной с каким-то глубоким вздохом закрылась тяжелая литая дверь. Все это про­изошло так быстро, что я даже не успел опомниться, как очутился затворником. Все это казалось сном.

    Камера походила на маленькую клетушку. В длину ее я делал шесть шагов, а ширина не составляла и трех. У стены стояла откидная железная кровать, в углу сколоченный из досок стол и табурет, около две­ри таз, который служил и умывальником, и туалетОхМ. Под потолком виднелось маленькое окошко, перепле­тенное металлическими прутьями, через которое я видел кусочек голубого июньского неба и лучи догоравшего солнца.

    Как долго я пробуду здесь? Что буду делать? Где мои товарищи, жена? Что делается сейчас на полях сраже­ний? Как будут дальше развиваться события?

    Эти вопросы неотвязно стучали в голове.

    Чтобы как-то отвлечься от одних и тех же мыслей, начал читать полицейский приказ о правилах тюремной жизни, вывешенный на стене камеры. Заключенный не имеет права выглядывать в окно, производить шум, днем ложиться на постель; он обязан затемнять камеру в соответствующее время, вставать утром в 6 часов и про­изводить уборку. Запрещалось общаться с соседними арестованными посредством каких-либо знаков, загова­



    ривать и располагать к себе тюремных служащих и т. д.

    Мрачная жизнь ожидала меня при таких условиях, а главное неизвестность и одиночество: некому ска­зать слова, поделиться мыслями. В комнате из-за тем­ноты уже с трудом различаешь предметы. Скрежет клю­ча в двери вывел меня из раздумий. Принесли кружку какого-то напитка, но ни пить, ни есть не хотелось. Ус­нуть я также не мог. На улице ни звука, но зато в тюрь­ме начиналась «кипучая жизнь». Я говорю условно «жизнь», поскольку для многих сидящих в тюрьме это были часы тяжелых испытаний, а может быть, и послед­них предсмертных минут.

    Несколькими этажами ниже моей камеры находился, очевидно, подвал место допросов и истязаний. Оттуда в ночную тишину врывались истерические голоса разъя­ренных гестаповцев. Иногда я слышал тупые удары и стоны людей. Перед глазами возникали мрачные сце­ны пыток. Утро 23 июня я встретил без сна.

    Через черную бумажную штору в камеру стали про­биваться бледные лучи солнца. Я встал на табурет, под­нял штору и, подтянувшись, долго смотрел во двор тюрь­мы. За высокой стеной видны какая-то улица, маленькие магазины.

    Прошла еще только одна тюремная ночь, а мне уже кажется, что нахожусь здесь годы. С завистью смотрю на прохожих только потому, что они имеют возможность передвигаться по улице. Вспомнил, что это здание тюрь­мы я видел раньше, но не обращал на него внимания. Фасад его выходит на шумную Бисмаркдам, па­радным ходом в него служит красивое с колоннами здание, на котором значилось: «Берлинская полиция». Камера моя находится на пятом этаже, а окошко каме­ры выходит во двор тюрьмы, где разбит маленький ого­род, видимо, начальника тюрьмы. Во двор то и дело прибывают автомобили, несутся крики шоферов и геста­повцев, из машин выводят новых и новых арестованных.

    Стук в дверь камеры прервал мое обозрение. Вошел надзиратель, строго посмотрел на меня и заявил, что смотреть в окно строго воспрещается.

    В камеру доносились звуки репродуктора, установ­ленного где-то совсем близко. Диктор, надрываясь, пере­давал экстренное сообщение о положении на фронтах. Из отрывков фраз я мог понять общий смысл совет­



    ские войска отступают под напором превосходящих сил вермахта.

    Я ни на минуту не сомневался в том, что гитлеровцы вынуждены будут вывезти из Германии всех советских людей, в том числе и меня. Но как долго придется нахо­диться здесь вот вопрос. Уже за несколько часов пре­бывания в камере она была осмотрена мной со всей тща­тельностью. Были перечитаны все надписи, сделанные заключенными на стенах и даже на вывешенном поли­цейском объявлении о правилах поведения в камере. На перекладине железной кровати иголкой, которую я нашел в щели окна, выцарапаны надписи, призывающие к борьбе против деспотизма, а также имена Маркса, Ленина, Тельмана.

    Расхаживая в раздумье по камере, я тихо напевал. Вскоре мне показалось, что рядом за стеной кто-то тоже поет. Неужели рядом Костя? Я тихо постучал в стену и назвал его имя. Пение прекратилось. Забыв о предупреж­дении надзирателя, придвинул табурет к стене, где рас­положено окно, и позвал Костю.

    Моей радости не было предела, когда послышался ответ:

       Это я. Мы соседи с тобой.

    Договорились с Костей, что будем беседовать через окно, предварительно дав знать об этом несколькими ударами в стену. Стало радостнее на душе за стеной находился наш, советский человек, с которым можно будет переброситься несколькими дружескими словами.

    Потянулись однообразные дни тюремной жизни. Чи­тать было нечего. С жадностью набрасывался на клочки старых газет, которые мне выдавали надсмотрщики. Через несколько дней я начал лучше ориентироваться в тюремной обстановке. Каждый день в обязанность за­ключенных входило выносить «парашу» в сопровожде­нии охраны. При выполнении этих обязанностей я не­сколько раз столкнулся с другими заключенными, кото­рые, к моему удивлению, оказались разговорчивыми. Из их отрывистых, брошенных на ходу фраз узнал, что в этой тюрьме длительное время содержатся немецкие коммунисты и социал-демократы, революционные рабо­чие Франции, Испании, Италии и других стран. Некото­рые из них используются администрацией тюрьмы в ка­честве рабочей силы. В их обязанности входит разносить



    пищу заключенным, сопровождать их при надобности, мыть полы и т. д. После первой недели нашей жизни тюремные рабочие знали, что в двух камерах сидят со­ветские люди.

    Однажды в туалетной со мной наедине оказался су­туловатый со старческим изможденным лицом рабочий. Он мыл пол. На оголенных по локоть костлявых руках выделялись вздутые синие вены. Не обращаясь ко мне, он прошептал, что хотел бы сказать несколько слов, видя во мне советского человека-коммуниста. Он говорил на­спех, отрывистыми фразами, не поднимая головы от пола, по которому медленно водил мокрой тряпкой, и искоса наблюдая, не следит ли за нами стоящий в кори­доре за открытой дверью дежурный гестаповец.

       Я старый немецкий социал-демократ, шептал рабочий. Нас здесь много. Расплачиваемся за свои старые грехи. Об этом я открыто говорю теперь своим соседям по камере коммунистам. Тюрьма нас сблизила. Жаль, что мы, социал-демократы, не объединились с ними раньше. Тогда не было бы этого несчастья.

    Он называл какие-то имена погибших в тюрьме его товарищей, говорил о своей семье, о детях, с которыми потеряна связь.

    После этой беседы я долгое время не видел старого рабочего и уже думал, не навлек ли он на себя беды. Но неделю спустя мы снова столкнулись с ним.

       Вы все еще здесь, приветливо прошептал он.— Не падайте духом, вас они побоятся тронуть. Это наше дело обреченность. О себе я мало беспокоюсь. Обидно, сколько напрасной борьбы вели обе рабочие партии друг против друга. Упустили же главного своего врага фашизм. В ответе за все оказался немецкий народ. Мы распылили его силы, помогли врагу его сломить. Будете на воле, расскажите об этом от имени старого социал- демократа.

    Я обещал выполнить эту просьбу.

    Несколько раз к узкой щели «глазка» двери моей ка­меры чьи-то руки подносили газету и медленно передви­гали ее, чтобы можно было прочитать строчку за строч­кой. Очевидно, рабочие давали мне знать, что делается в мире. Газеты были заполнены крикливыми сообщения­ми германского командования с фронтов о разгроме наших армий и о скором захвате Москвы.



    В моем положении лучше всеггыбыло просто не дове­рять этим сообщениям, не ослаблять свою веру в непо­бедимость нашего народа. Так я и поступал: тихо распе­вал песни, занимался зарядкой, не обращая внимания на то, что к двери подходили какие-то люди, улыбались, гля­дя в «глазок» и, очевидно, думая, что я слишком уверен в своей счастливой судьбе.

    Стояли жаркие дни. Воздуха в камере было мало, она накалялась, как топка. Сон пропал. Только на десятый день пребывания в тюрьме меня и Костю вывели впер­вые в тюремный двор на 15-минутную прогулку. И это повторялось до конца нашего выхода из тюрьмы.

    9 июля был самый радостный день во всей моей жиз­ни в Германии. Не могу поэтому удержаться от того, чтобы не рассказать о нем несколько слов.

    В полночь с 8 на 9 июля ко мне в камеру пришел над­зиратель. Он предупредил о том, чтобы в 4 часа я не спал. Что это может значить?думал я, пытаясь найти ответ. И вскоре он был получен. Надзиратель в сопро­вождении гестаповца принес бритвенный прибор. Я по­нял, что меня готовят «вывести в свет», а с такой боро­дой, которая у меня отросла за 17 тюремных дней, гитле­ровцы, видимо, не хотели показывать. Та же процедура происходила и у моего соседа по камере Кости.

    Разве можно было уснуть после всего этого? Вери­лось именно в то, что под давлением нашего правитель­ства гитлеровцы намереваются передать нас в руки со­ветских властей. И только знание того, что представля­ют собой гестаповцы, готовые на всякую подлость, приглушало искры преждевременного восторга.

    Что послужило поводом для гестаповцев вспомнить

    о нас?

    Как мне сообщили позднее, дело обстояло следую­щим образом.

    В первый же день войны наше правительство поза­ботилось о том, чтобы все советские граждане, оказав­шиеся к этому времени в Германии и в оккупированной ею Европе, имели возможность вернуться на Родину. Швеция взяла на себя обязанность защиты советских интересов в Германии, Болгарияинтересов немцев в СССР. Положение Советского Союза в вопросе обмена было тяжелым в том смысле, что советских граждан в Германии было около 1500 человек. Сюда были достав­



    лены советские люди из Норвегии, Дании, Голландии, Бельгии, Финляндии. В то же время к началу войны в СССР оставалось всего 120 немецких представителей и членов их семей. Гитлеровские власти настаивали на том, чтобы правительство СССР из числа всех советских граждан отобрало лишь 120 человек. Они угрожали, что сами отберут этих лиц. Советское правительство откло­нило эти требования фашистов, и они были вынуждены согласиться на общий обмен «всех немцев на всех рус­ских». Власти СССР и Германии через посредничество Швеции и Болгарии договорились о том, что все совет­ские граждане должны быть доставлены немецкими властями на турецко-болгарскую границу близ города Свиленград, а немецкие граждане будут собраны у со­ветско-турецкой границы близ города Ленинакан, чтобы затем транспортировать и тех и других на родину через Турцию.

    В то время, когда мы сидели в берлинской тюрьме, в Германию прибывали советские граждане из оккупиро­ванных немцами стран. Сначала гитлеровцы держали их всех в концлагере, где заставляли выполнять бес­смысленные работы таскать доски из конца в конец лагеря. Затем их поместили в поезда, которые перегоня­ли из одного города в другой, и лишь только тогда, когда было достигнуто соглашение об обмене, всех советских людей доставили в Софию. Поэтому о нас и «вспомнили» гестаповцы.

    После ночного бритья, несмотря на неясность .того, к чему все это затеяно гестаповцами, все же радостно билось сердце. Хотелось поскорее покинуть эти душные тюремные стены, пропитанные потом и кровью. Перед глазами уже рисовались радостные встречи с советски­ми людьми, и нити мыслей тянулись дальшек Моск­ве, к Родине. Мое раздумье было прервано каким-то неясным шорохом. Время было далеко за полночь. Тюрь­ма спала. Но откуда-то до моего слуха доносились тихий шелест, легкое поцарапывание. И вдруг я заметил упав­шую у двери на пол тонкую полоску бумажки. Она была просунута, очевидно, иглой через узкую расщелину у верхней притолоки двери. Только теперь я понял, отку­да у двери иногда появлялись окурки с табаком. Это за­ботились обо мне упомянутые мной тюремные рабочие. На поднятой бумажке я прочитал следующие слова:



    «Товарищ, ты сегодня покидаешь тюрьму и вернешься на свою Родину. Помни о нас».

    Итак, моя уверенность в предстоящей свободе под­креплялась теперь голосом из внешнего мира, нашими друзьямипленниками гестапо. Я посмотрел в «глазок» и увидел по ту сторону человека. Мне хотелось на ра­достях чем-то отблагодарить его. Я снял свои часы, взял со стола пустую кружку и перед «глазком» стал пока­зывать, что я опускаю их в нее. Затем кружку с часами поставил на стол.

    Но часы все же так и остались при мне, несмотря на мое искреннее желание оставить их рабочему на память за добрую весть. Случилось это так.

    В четыре часа ночи раздался лязг ключей. Открылась дверь, и в камеру вошел надзиратель тюрьмы; за ним следовали два здоровенных гестаповца, похожих на орангутангов. В руках надзирателя был кофейник и кусок черного хлеба.

       Выпейте на дорогу, сказал он, и протянул кофейник.

    Я впопыхах схватил кружку и подставил под носик кофейника.

       У вас там часы, заметил надзиратель.

    Смущенный, я извлек часы из кружки, но обратно

    мне их положить уже не удалось.

    Орангутанги предложили мне следовать за ними, В канцелярии тюрьмы, где я встретил Костю, один из гестаповцев, обращаясь к нам, сказал:

       Ваша жизнь доверена нам. Вот ваши паспорта. При сопротивлении будете уложены на месте, и по­хлопал при этом по портупее.

    С таким «любезным» напутствием мы покинули кан­целярию тюрьмы. По дороге гестаповец, развернув газе­ту, тыкал пальцем в фотографию, на которой были изоб­ражены изуродованные трупы женщин и детей.

       Вот,кричал он, обращаясь ко мне,любуйтесь тем, что делают ваши большевики,зверства, садизм!

       Я журналист, отвечаю ему, и знаю цену этим фотографиям: сами же убили, а теперь приписываете все нам.

       Вот видишь,говорит один орангутанг друго­му, — он и здесь готов вести пропаганду.



    Костя предостерегающе толкает меня локтем, и раз­говор обрывается.

    У подъезда нас ожидал открытый лимузин. Было уже совсем светло, но берлинцы еще спали. Липы щедро расточали аромат своих первых цветов.

    Гестаповцы с нами уже не разговаривали, они жеста­ми показывали, что надлежит делать. По их указке мы заняли места в автомобиле. Вскоре нас доставили на аэродром Темпельгоф, а через 20—30 минут я совершал свое первое воздушное крещение. В самолете были мы с Костей, два гестаповца, фуражки которых украшены эмблемой дивизии «Мертвая голова» череп на фоне двух скрещенных костей, и за стеклянной дверью два летчика. В проходе самолета свалено в кучу какое-то техническое оборудование. Разговаривать нам запреща­лось.

    По очертаниям Берлина, который я неплохо знал, было видно, что наш самолет держит курс на юг. Куда бы он ни летел, хотелось лишь одного: подальше от этой проклятой гитлеровской Германии, опозоренной и по­срамленной, вызывающей ненависть во всем мире и ждущей своего возмездия.

    По контрастам природы, по очертаниям городов я определяю, что мы продолжаем лететь на юг. Вот пролетели над Лейпцигом, Дрезденом. Разли­чаю замок Кёнигштайн и сверкающую у его подножья Эльбу.

    Через два часа полета самолет начинает кружить над каким-то городом, делая заход на посадку. Узнаю собор св. Стефана. Значит, мы в Вене. На аэродроме у нас отбирают все немецкие деньги, которые были нам возвращены в канцелярии тюрьмы. Разрешили заказать лишь по тарелке супа. Затем снова полет и снова неиз­вестность.

    Местность под нами становится все более гористой. На горизонте выступают высокие гребни гор, сливаясь затем в сплошные стены. В долинах ярко вырисовыва­ются черепичные крыши домов. Самолет забирается все выше и выше в легкие и нежные, как хлопок, облака. Становится труднее дышать. Но вскоре снова горы, зе­леные сады и луга. И неожиданно перед нашими глазами вырастает город. ЭтоСофия, родная нам Болгария, в которой теперь хозяйничали гитлеровцы.



    В Софии гестаповцы после длинной и какой-то не­понятной волынки в немецком посольстве, где люди бе­гали как угорелые, повели нас пешком через весь город на вокзал. Похожие на царских жандармов болгарские полицейские вытягивались в струнку при появлении гес­таповцев.

    У Софийского вокзала творилось что-то невероятное. Тысячи софийцев собрались сюда: молодежь, женщины, старики, дети. Гестаповцы с трудом провели нас через кипящую толпу и вывели прямо на перрон. Мы увидели несколько эшелонов с нашими дорогими соотечествен­никами. У дверей и окон вагонов стояли жители болгар­ской столицы с чашками, кувшинами, корзинками, мис­ками, наполненными едой. Они принесли своим русским братьям, невзирая на угрозу быть наказанными немец­кими властями, все, чем располагали сами. Виноград, молоко, яйца, горячий суп передавались в вагоны. Мно­гие болгарские женщины плакал