Юридические исследования - КРУШЕНИЕ ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ. Г. Л. РОЗАНОВ (Часть 6) -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: КРУШЕНИЕ ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ. Г. Л. РОЗАНОВ (Часть 6)


    Первое издание книги, выпущенное в 1961 году, с большим интересом было встречено советскими читателями и получило положительную оценку в нашей печати.
    Настоящее издание значительно расширено и дополнено новыми материалами. Написанная живым языком, книга показывает военно-политический и моральный крах фашистской Германии, разложение и маразм нацистской верхушки. Самоубийство Гитлера и Геббельса, бегство Бормана, взятие Берлина советскими войсками, арест Геринга, Риббентропа и других фашистских главарей — все это нашло отражение в книге.
    Позорный конец Гитлера и его клики должен служить грозным предостережением для современных поджигателей войны.


    СКОРПИОНЫ В КОЛЬЦЕ огня

    V тром 28 апреля в бункере под имперской канцелярией наступило горькое похмелье. Генерал Вейдлинг сообщает по телефону, что советские войска прорвали внутреннее кольцо обороны Берлина. Обитателям бункера эта истина очевидна и без официальных докладов. От разрывов сна­рядов и мин в бункере все ходит ходуном, как при земле­трясении. Вскоре связь с другими районами города прер­валась. Чтобы узнать об обстановке в городе, помощники Кребса использовали еще уцелевшую городскую телефон­ную сеть. Они набирали по телефонной книжке номера або­нентов, проживающих в интересующих их районах города, и задавали стереотипный вопрос: «Извините, сударыня, рус­ские уже у вас?», на что, как правило, следовал ответ: «Да, русские танки уже прошли»[1].

    Окончательно прерывается связь гитлеровской кама­рильи с другими частями Германии по воздуху. Еще нака­нуне советские войска овладели обоими берлинскими аэ­ропортами — Темпльгофом и Гатовым.

    Огнем советской артиллерии и ударами с воздуха была приведена в негодность и небольшая посадочная площадка, сооруженная гитлеровцами в Тиргартене на магистрали Шарлоттенбургершоссе.

    Рано утром, когда на короткое время телефонная связь возобновилась, Кребс связывается с Кейтелем. «У нас в распоряжении самое большее 48 часов, — сообщает Кребс. — Если к этому времени помощь не будет ока­зана, то будет.уже поздно». После этого разговора теле­фонная связь с имперской канцелярией прерывается уже окончательно.

    Поступает телеграмма из штаба 9-й армии. В ней сооб­щается: «Прорваться не удалось... Силы ударной группы
    понесли значительные потери и остановлены... Физическое и моральное состояние личного состава, а также недоста­ток в боевой технике и боеприпасах не позволяют ни сде­лать попытку прорыва, ни долго удерживать занимаемые позиции»4.

    О 12-й армии Венка — никаких известий. Кейтель и Йодль на запросы из бомбоубежища отвечают уклончиво. Им-то хорошо известно, что попытка 12-й армии перейти в наступление полностью провалилась. Перед ними лежит телеграмма Венка: «Армия, и особенно 20-й корпус, на всем фронте подвергаются такому нажиму, что наступление на Берлин далее невозможно. К тому же на поддержку частей 9-й армии рассчитывать более нельзя».

    Терпят провал и попытки Кейтеля и Йодля двинуть в наступление для деблокады Берлина части 3-й танковой армии. Войска армии под ударами советских войск стре­мительно откатываются на запад, и все внимание командо­вания армии и группы армий «Висла» было приковано к тому, чтобы задержать прорвавшиеся в Мекленбург вой­ска 2-го Белорусского фронта. Им не до Берлина, лишь бы унести ноги самим.

    Днем Кейтель обнаруживает, что «ударная группа» Холсте, который так и не успел сменить Штейнера, и не думает предпринимать бесцельную попытку наступления в сторону Берлина. Кейтель обвиняет командующего группой армий «Висла» генерала Хейнрици в саботировании при- казов Гитлера, но тот никак не реагирует. Хейнрици явно хотел отделаться от командования группой армий, боль­шинство соединений которой существовало лишь на бумаге.

    Вечером 28 апреля Хейнрици докладывает, что группа армий «Висла» не только не может выполнить приказ о наступлении на Берлин, но и не в состоянии приостановить стремительное наступление советских войск на запад. Кейтель отстраняет Хейнрици от командования группой армий «Висла». На его место назначается командующий 1-й воздушно-десантной армией генерал Штудент, а пока его обязанности должен исполнять командующий 3-й тан­ковой армией Мантейфель. Но последний явно хитрит. Он докладывает, что в создавшейся критической обстанов­ке он не может сложить с себя командование армией. Кейтель приказывает взять командование группой армий «Висла» генералу пехоты Типпельскирху. Тот тоже отка­зывается от этой «чести». Лишь после настоятельных уго­воров прибывшего к нему Кейтеля Типпельскирх соглашает­ся взять на себя командование остатками группы армий. Кроме 3-й танковой и 9-й армий в его подчинение передает­ся и 12-я армия Венка, то есть все немецко-фашистские вой­ска, еще находившиеся между Одером и Эльбой, за исклю­чением частей, окруженных в Берлине.

    Кейтель и Йодль вновь подтверждают приказ коман­дованию Западного фронта и штабу оперативного руковод­ства «Б» на юге: «Там, где американцы приостановили на­ступление или вновь очищают территорию, немедленно вы­водить собственные силы и вводить их в бой на Восточном фронте».

    Но это было лишь попыткой утопающего схватиться за соломинку. Сам объединенный штаб, едва не застигнутый советскими танками в Фюрстенберге, в ночь с 28 на 29 ап­реля бежит в Доббин (Южный Мекленбург), но уже спустя сутки вынужден бежать еще дальше на северо-запад.

    В этой обстановке Кейтель и Йодль предпочитали не отвечать на многочисленные запросы из подземелья им­перской канцелярии о положении на фронте или же давали уклончивые ответы. Например, на вопросы Кребса, как развивается наступление в районе Ораниенбурга, Кейтель дипломатично отвечал, что плацдарм западнее Ораниен­бурга еще недостаточно велик, чтобы предпринять с него танковое наступление, что подкрепления, которые должны его расширить, якобы находятся уже в пути...

    Кребс отдает приказ коменданту Берлина Вейдлингу и его начальнику штаба полковнику Дюффингу подготовить план прорыва из Берлина. Он звонит ежеминутно, спраши­вая, как продвигается дело. К полудню последний план не­мецко-фашистских генштабистов был готов. План предусмат­ривал прорыв гитлеровских частей из центра Берлина на запад тремя эшелонами по обе стороны Хеерштрассе. В пер­вом эшелоне должны были действовать части 9-й авиаде­сантной дивизии и 18-й танково-гренадерской дивизии. За ними под прикрытием головорезов Монка намеревались бежать в сторону Шпандау Гитлер и его приближенные. Прикрывать бегство должны были остатки разбитых ди­визий «Мюнхеберг» и «Нордланд»[2]. Полный авантюризм и
    безнадежность этого плана видны хотя бы из того, что в распоряжении гитлеровцев оставалось в Берлине не более 40 танков и самоходных орудий. Тем не менее днем по приказу из бункера имперской канцелярии в направлении планируемого прорыва проводится разведка боем. Две тысячи десяти-двенадцатилетних мальчишек из «гитле­ровской молодежи» и тысяча солдат бросаются в бессмыс­ленную атаку в направлении имперского спортивного поля и Хеерштрассё. Большинство атакующих становятся жертвами этого нового преступления гитлеровцев. Остав­шиеся в живых под присмотром эсэсовцев наспех роют братскую могилу. Туда бросают не только мертвых, но и тяжело раненных. «Прежде, чем закапывать могилу, ждут смерти последних. Десятилетние мальчишки плачут, зо­вут матерей»[3].

    Около 5 часов вечера новое известие потрясает обита­телей бункера. В паузе, когда огонь несколько стихает, в бомбоубежище появляются Дитрих и Лоренц. Они принес­ли сообщение агентства Рейтер о предложениях, которые Гиммлер сделал Бернадотту в Любеке пятью днями рань­ше. Тут же это известие подтверждается Деницем. Он за­прашивает, известно ли в рейхсканцелярии сообщение противника о том, что Гиммлер сделал англо-американцам предложение о капитуляции и последние ответили, что примут только общую капитуляцию вооруженных сил рейха, включая и капитуляцию перед советскими войсками.

    Обитателей бункера эти сообщения поражают, как удар грома. Дело, конечно, не столько в самих переговорах, которые вел Гиммлер, а в полной их неудаче. Мысль о том, что англо-американцы в сложившейся обстановке не смеют принять капитуляцию немецких войск за спиной советского союзника, довлеет надо всем. Гитлер, Борман, Геббельс в бессильной ярости не могут простить Гиммле­ру ни того, что он попытался за их спиной договориться с англо-американцами, ни того, что эти переговоры прова­лились. Они скрываются на совещание в личные апар­таменты Гитлера. Перед этим Гитлер приказывает разы­скать и привести к нему Фёгелейна.

    Группенфюрер Фёгелейн вот уже год являлся личным представителем Гиммлера в ставке Гитлера. Гиммлеру его


    рекомендовал некоронованный король Баварии Кристиан Вебер, один из наиболее корумпированных нацистских бонз. В 1944 году он женился на сестре Евы Браун Гретль и сразу попал в ближайшее окружение Гитлера. Гиммлер, чтобы иметь при Гитлере своего человека, присвоил Фё- гелейну чин группенфюрера — генерала войск СС и назна­чил своим представителем в ставке. Фёгелейн вел себя крайне надменно и перестал считаться даже с Борманом. И вот Борман шепнул Гитлеру, что Фёгелейн доносчик Гиммлера и вместе с последним он обещал выдать союз­никам труп Гитлера. Гитлер пришел в неистовство. «Разы­скать Фёгелейна живым или мертвым», — приказал он. В соседнем бункере — служебном помещении Фёгелейна — его не оказалось. Группа эсэсовцев во главе с заместителем шефа личной охраны Гитлера штандартенфюрером Хеглем начала поиски Фёгелейна в ближайших к имперской кан­целярии городских кварталах. Над городом стояло море огня, с грохотом обрушивались здания, гремели разрывы снарядов и мин, а отряд эсэсовцев, выполняя приказ «фюрера», прочесывал квартал за кварталом в поисках Фёгелейна. Его нашли на квартире родственников в Шар- лоттенбурге переодетым в гражданскую одежду. Спасая свою шкуру, он^еще третьего дня удрал из бомбоубежища.

    Эсэсовцы потащили отчаянно вопившего Фёгелейна в бункер и на рассвете следующего дня во дворе имперской канцелярии расстреляли его.

    После расстрела Фёгелейна Гитлер принялся за «вер­ного Генриха». Генерал Грейм, все еще находившийся в бункере, получил приказ вылететь из Берлина и аре­стовать Гиммлера. Напрасно тот доказывал, что уличная магистраль Шарлоттенбургешоссе, где он приземлился два дня назад, теперь находится под обстрелом советских войск, что Рехлин, откуда он вылетел, занят русскими. Гитлер отдал Грейму и второй «приказ»: при помощи авиа­ции .открыть армии Венка дорогу на Берлин. Кроме того, Грейм получил официальные пакеты от Бормана — в пар­тийную канцелярию в Оберзальцберге, от посланника Хавеля — в главную квартиру министерства иностранных дел, расположившуюся в замке Фушль около Зальцбурга. На учебно-тренировочном самолете «Арадо-96» Ханне Рейч удалось вывезти Грейма из Берлина и доставить его в рези­денцию адмирала Деница в Плёне.

    Вечером 28 апреля оборвалась и регулярная радиосвязь


    подземелья имперской канцелярии с внешним миром. От прямого попадания снаряда антенна 100-ваттной радио­станции, стоявшая в саду канцелярии, рухнула. Остава­лась лишь радиостанция, имевшаяся у Вейдлинга в штабе обороны города.

    Гитлеровцы, засевшие в подземелье имперской кан­целярии, полностью потеряли контроль над событиями. Военная обстановка наносилась теперь на карты Кребсом на основе сообщений иностранных радиостанций. В этой обстановке поистине трагикомичным выглядело сделанное в тот же день нацистским радио заявление о том, что «фю­рер, как и прежде, полностью держит руководство воен­ными операциями в своих руках».

    Поздно вечером Вейдлинг является с докладом к Гит­леру. Кольцо вокруг имперской канцелярии сжимается, докладывает он. Не исключено, что уже на следующий день центр города с эсэсовскими частями корпуса «Адольф Гитлер» будет отрезан от сил, находившихся в западной части города[4]. Все войска, находящиеся в Берлине, указы­вает он, «смогут сопротивляться не более двух дней, так как по истечении этого срока они останутся без боепри­пасов». Что касается Венка, от него по-прежнему никаких известий нет.    <•

    Гитлер, Кребс них адъютанты тупо глядят на карту Берлина. Струящийся пот заливает не только лицо Гитле­ра, но и трясущиеся, как у паралитика, руки. Вейдлинг предлагает собрать все имеющиеся части в кулак и про­рваться на юго-запад на соединеннее 12-йармией. Он изла­гает Гитлеру план прорыва и поясняет его на заранее при­готовленной карте. «Таким образом,— заявляет Вейдлинг,— столица сможет избежать конечной борьбы на уничто­жение».

    Однако Гитлер отказывается пойти на это. Судьбой мил­лионов жителей Берлина он интересуется меньше всего. Гитлера занимает лишь вопрос о его собственной судьбе, которая уже решена. Он знает, что его ждет, если он даже и
    вырвется на время из тисков, которые неумолимо сжимаются вокруг него. Не без оснований он расценивает общую об­становку как безнадежную. «Если прорыв даже и в самом деле будет иметь успех, — кричит он,—то мы просто попадем из одного «котла» в другой».

    Доклад об общей обстановке, сделанный Кребсом, рас­сказывал впоследствии генерал Вейдлинг, не внес больших изменений. «Связь с внешним миром становилась все огра­ниченней. Русские войска, ведущие бои против группы ар­мий «Висла», находились уже у Пренцлау и западнее его; от армий, предназначенных для выручки Берлина, не бы­ло почти никаких донесений. Было известно только, что армия Венка сама ведет тяжелые оборонительные бои. Немецкие части, находившиеся еще в районе Потсдама, оттеснены на юг и юго-запад»®.

    После доклада Кребса нацистских вожаков охватывает животный страх. Гитлер теряет всякое подобие человече­ского облика. Он вопит о «всеобщей измене», о «народе-уб- людке», который «предал» его, требует раздать всем обита­телям подземелья ампулы с ядом. Борман посылает Деницу паническую и злобную телеграмму, где обвиняет нацистских бонз, находящихся за пределами Берлина, в «вероломстве» и нежелании «убедить войска идти вперед и спасти нас»[5].

    После полуночи 29 апреля в подземелье имперской кан­целярии разыгрывается сцена, которая изумляет даже тех из окружения Гитлера, кто давно привык к его нелепым причудам. «Пошло уходить на тот свет твоей любовницей»,— говорит Гитлеру Ева Браун. Гитлер заявляет о своем бра­косочетании с Евой Браун. Борман и Геббельс выступают в качестве «свидетелей».

    Геббельс посылает эсэсовцев за своим подчиненным гауинспектором Вальтером Вагнером. Тот совершает об­ряд, будучи одетым в форму нацистской партии и с повяз­кой «фольксштурмиста» на рукаве, наспех задает вопросы об арийском происхождении «жениха» и «невесты». Вся процедура происходит в малом конференц-зале бункера и заканчивается в несколько минут. Гитлер подписывается своим подлинным именем «Шикльгрубер». Ева Браун, расписываясь, начала было по привычке выводить букву «Б», но спохватилась, зачеркнула и подписалась: «Ева Гитлер».


    После этого Геббельс, его жена, Борман и две секретар­ши Гитлера удалились вместе с «новобрачными» на «свадеб­ный пир».

    Как раз в это время генерал Винтер сообщает Кейтелю в объединенный штаб: радио Мюнхена передало сообще­ние, что Гитлер умер. Так ли это? Тот неуверенно отве­чает, что таких данных из имперской канцелярии пока не поступало[6].

    Ночью Вейдлинг собирает подчиненных ему команди­ров частей. Все нацистские части, отступившие в центр Берлина, объявляет он, подчиняются отныне Монке. Участок расположения этих войск получает наименование «Цитадель».

    Однако фашистская «цитадель» трещит по всем швам.

    На рассвете 29 апреля в бункере узнают, что советские войска уже заняли Ангальтский вокзал, обстреливают из пулеметов Потсдамскую площадь и по Вильгельмштрассе рвутся к имперской канцелярии. Через некоторое время от Монке поступает сообщение, что ему с большим трудом удалось на время задержать наступление советских войск в 500 метрах от бункера. Все находящиеся в бункере по­нимают, что это конец. В подземелье начинает твориться нечто невообразимое. «В бомбоубежище, — пишет Больдт,— воцарилась атмосфера настоящего «конца света». Каждый старался заглушить отчаяние алкоголем. Были извлечены на свет лучшие вина, ликеры и деликатесы. Раненым, ле­жавшим в подвалах и помещениях метро, нечем было уто­лить ни голод, ни жажду, хотя некоторые находились в нескольких метрах от нас, на подземных станциях Пот­сдамской площади; зато здесь вино лилось рекой»[7].

    Кровавый фашистский рейх рушился среди той же мерзости и зловония, которые сопровождали его появление на свет и все двенадцатилетнее существование.

    В то время как Борман, Кребс и Бургдорф спали, до отказа накачавшись спиртными напитками, кровавый фигляр Гитлер был занят — диктовал секретарю свои «завещания». В первом из них, так называемом «политическом завеща­нии», Гитлер пытался снять с себя перед немецким народом ответственность за кровавые злодеяния и развязывание агрессивной войны.

    «Все мои помыслы, действия и сама жизнь, — кощун­ственно заявил Гитлер перед лицом миллионов погибших в войне немцев, — определялись любовью и верностью к моему народу... Неправда, что я или кто-либо другой в Германии хотели в 1939 году войны. Я приложил слишком много усилий в деле сокращения и ограничения вооруже­ний, чтобы кому-либо удалось возложить на меня ответ­ственность за эту войну. Дальше, я не хотел, чтобы после первой несчастной мировой войны возникла вторая против Англии, а тем более против Америки». Палач польского народа утверждал, что «за три дня до начала польско-гер­манской войны» он предложил «мирное урегулирование вопроса».

    Гитлер пытался и в час своей гибели связать свою судь­бу с судьбой немецкого народа, потянуть за собой в моги­лу новые и новые тысячи жертв. Он призывал немецкий народ лучше погибнуть, чем прекратить войну, чтобы тем самым содействовать «возрождению национал-социалист­ского движения» в «будущие столетия». «Перед моей смертью, — говорилось далее в этом завещании, — я ис­ключаю бывшего рейхсмаршала Германа Геринга из пар­тии и лишаю его всех прав, которые могли бы вытекать из декрета от 29 июня 1941 г. и из моего выступления в рейх­стаге 1 сентября 1939 г. Я назначаю на его место в каче­стве имперского президента и верховного главнокомандую­щего вооруженными силами гросс-адмирала Деница. Перед своей смертью я исключаю из партии и снимаю со всех государственных постов бывшего рейхсфюрера СС и ми­нистра внутренних дел Генриха Гиммлера». Новым руко­водителем СС вместо Гиммлера назначался гаулейтер Верхней Силезии Ханке, известный особенно рьяным вы­полнением гитлеровских приказов об угоне мирного насе­ления и осуществлении тактики «выжженной земли», а министром внутренних дел—гаулейтер Баварии Гислер. Одновременно объявлялся состав нового правительства: рейхсканцлером назначался Геббельс, министром по де­лам нацистской партии — Борман, министром иностран­ных дел — Зейсс-Инкварт, военным министром — Дениц, министром пропаганды—Науман, финансов—Шверин-Кро- зиг, главнокомандующим сухопутными силами — фельдмар­шал Шернер, военно-воздушными силами — Грейм[8].

    Таким образом, стало очевидным содержание продол­жительных переговоров Гитлера, Бормана и Геббельса вечером 28 апреля: обсуждался состав нового правитель­ства, а главное — кандидатура «преемника фюрера». Гит­леровцы подыскивали на этот пост «человека, приемлемого для западного мира»[9]. Деницу и новому правительству вменялось в обязанность «продолжать войну дальше всеми средствами»[10].

    В качестве свидетелей «политическое завещание» под­писали Геббельс, Борман, Бургдорф и Кребс. Одновремен­но с «политическим завещанием» Гитлер составил другой документ — «личное завещание» — типичный экскремент «австрийского мелкого буржуа»18.

    Награбленные в различных музеях Европы картины «завещаются» картинной галерее в городе Линце.

    Однако на этом комедия не окончилась. Строчить свое «завещание» в виде «дополнения к политическому завеща­нию» Гитлера засел и Геббельс.

    Нацистский лгун, бахвал и демагог, он и перед лицом смерти остался верен себе. Геббельс пытался выдать соб­ственную гибель за событие чуть ли не всемирно-истори­ческого масштаба: «Фюрер приказал мне покинуть Берлин^ и в качестве канцлера возглавить назначенное им прави­тельство. Впервые в моей жизни я категорически отказы­ваюсь подчиниться приказу фюрера... В кошмаре измен,

    ‘ окружающем фюрера в эти самые критические дни войны, должен найтись человек, который остался бы с ним до конца, несмотря ни на что... Я верю, что тем самым окажу замечательную услугу будущему Германии»[11].

    Лишь тут Геббельс случайно сказал правду. Действи­тельно, изгнание нацистских бонз с исторической арены являлось замечательной услугой не только будущему Гер­мании, но и всего человечества.

    Утром 29 апреля генерал Бургдорф вызвал своего офи­цера для поручений майора Иоганмейера и сообщил, что ему поручается «важная миссия»: доставить копию заве­щания Гитлера через линию советских войск вновь назна- _ ________  ^


    ченному командующему сухопутными силами фельдмар­шалу Шернеру. Тут же Бургдорф передал и инструкцию для Шернера: публиковать завещание лишь по приказу Гитлера или после его смерти.

    Одновременно Борман передал копию завещаний Гитле­ра своему помощнику эсэсовцу Цандеру. Тот должен был доставить эти документы с сопроводительной запиской гросс-адмиралу Деницу.

    Наконец, копии завещаний Гитлера и Геббельса полу­чил пресс-референт последнего Лоренц. Ему вменялось в обязанность переправить их к Деницу или куда-либо на территорию, занятую англо-американскими войсками, чтобы «сохранить для потомков документы героической эпохи».

    Вскоре Иоганмейер — в военной форме, Цандер — в одежде эсэсовца и Лоренц, натянувший форму военного пилота, через гараж выбрались на поверхность и, прижи­маясь к стенам домов, поползли на северо-запад. Вечером Иоганмейеру удалось пробраться к Пихельсдорфу, где находились позиции батальона «гитлеровской молодежи», а оттуда ночью на лодке добраться до Ваннзее. Отсюда он и информировал по радио Деница о полученных им доку­ментах и инструкциях.

    Тот факт, что фашистские вожаки сочиняли свои «за­вещания», отнюдь не означал, что они были готовы немед­ленно покончить все расчеты с жизнью. Напротив, требуя от немецких солдат умирать, но не сдаваться, фашистские выродки опять-таки думали лишь о продлении своей жизни.

    В 12 часов 29 апреля у Гитлера собираются Борман, Геббельс, Бургдорф и Кребс с помощниками и адъютан­тами. Ни у кого из присутствующих не было не только информации о положении на фронте, но никто толком не знал, что делалось в самом городе. Словно утопающие, фашистские главари хватались за соломинку. Кребс пред­лагал направить в штаб армии Венка посыльных, чтобы вновь потребовать немедленного наступления на Берлин с целью деблокады имперской канцелярии. Через пол­тора часа Фрейтаг-Лорингофен, Больдт и адъютант Бург- дорфа подполковник Вейс пробираются в Ваннзее. Никто из трех, как вспоминал затем Больдт, и не помышлял ни о каком Венке. Каждый стремился лишь удрать из импер­ской канцелярии, «этой современной гробницы фараона».

    Однако этим дело не ограничивается. Через несколько часов Кребс отправляет с полковником фон Беловым пись­мо Йодлю. Сопротивление в Берлине, говорилось в нем, может продлиться самое большее несколько дней. Он требовал, чтобы деблокирование имперской канцелярии было осуществлено немедленно.

    Со слов самого фон Белова впоследствии стало известно, что у него находился еще один документ — дополнение Гитлера к «политическому завещанию». Увидев, что по­мощь, обещанная Кейтелем и Йодлем, не подходит, Гитлер обрушивался в этом документе на генералов. Заодно Гит­лер пытался обелить свою вконец подмоченную репутацию как «полководца». Он обвинял генералов в том, что они «в ошибочном направлении использовали это великое ору­жие (вермахт. — Г. Р.), сопротивлялись его стратегии, подрывали его политику и устраивали заговоры против его особы... Нелояльность и измена подорвали сопротив­ление в войне»15.

    Какая ирония судьбы! Окончилась вторая мировая война, и бывшие гитлеровские генералы, пытаясь реаби­литировать себя, создали новый вариант «легенды об ударе в спину». Буквально в тех же выражениях, в которых Гитлер обвинял их, теперь они сами обвиняли своего быв­шего «фюрера» во всех поражениях фашистского вермахта. Поистине два сапога — пара!

    Борман тоже раздувал версию об «измене» генералов. Через гаулейтера Мекленбурга он посылает вечером 29 ап­реля телеграмму Деницу. «По нашему все более ясному впечатлению, — говорится в ней, — дивизии вокруг Бер­лина уже много дней стоят на месте, вместо того чтобы вы­свободить фюрера. Мы получаем лишь сообщения, контро­лируемые Кейтелем. Мы вообще можем сообщаться с внешним миром лишь через Кейтеля. Фюрер приказывает, чтобы вы немедленно и безоговорочно выступили против всех изменников»18.

    В 10 часов вечера 29 апреля Гитлер в последний раз собирает свое окружение. Генерал Вейдлинг, бледный, как полотно, докладывает, что советские войска уже ведут бои у здания министерства авиации, и сообщает, что самое позднее послезавтра, 1 мая, они будут у входа в бункер.


    В наступившей мертвой тишине все подсчитывают остав­шиеся до этого часы. Гитлер не перебивает Вейдлинга[12]. «Передо мной, — вспоминал потом Вейдлинг, — сидела раз­валина: голова у него болталась, руки тряслись, голос был-* невнятный и дрожащий». Выступает Аксман. Он предлагает фантастический план: прорваться из Берлина под прикры­тием частей «гитлеровской молодежи». Фашистские глава­ри отклоняют это предложение. Из доклада Кребса они уже знают, что в распоряжении Аксмана всего-навсего один батальон, окопавшийся в Пихельдсдорфе, да и с ним регу­лярной связи нет.

    Они все еще уповают на помощь извне.

    Доклад Вейдлинга длится полтора часа. Он вновь и вновь подчеркивает, что никакой возможности продолжать сопротивление нет и что все надежды на снабжение по воздуху рухнули. В ночь с 28 на 29 апреля самолетами было сброшено лишь шесть тонн боеприпасов, то есть поч­ти ничего. Гитлер заявляет, что он отдал новый приказ о снабжении Берлина боеприпасами по воздуху. Если зав­тра, 30 апреля, положение с доставкой боеприпасов воздуш­ным путем не улучшится, он даст санкцию «на оставление города».

    В 23 часа Йодль, находясь с объединенным штабом в Доббине, получает от Гитлера телеграмму:

    «Приказываю немедленно доложить мне:

    1.    Где авангард армии Венка?

    2.     Когда он возобновит наступление?

    3.     Где находится 9-я армия?

    •      4. Куда должна прорываться 9-я армия?

    5.     Где авангард Хольсте?»

    Йодль и Кейтель в затруднительном положении. Бук­вально через полчаса после получения запроса от Гитлера к ним доставляют донесение оперативного отдела штаба 12-й армии Венка. «20-й армейский корпус, — говорится в нем, — по всей линии фронта вынужден перейти к обо­роне. Сильные атаки у Шлалаха, по обе стороны от Беели-
    ца и у Ферча... В районе Нимек скопление крупных сил противника. Продолжение атак на Берлин поэтому уже невозможно, тем более что на поддержку 9-й армии рас­считывать больше нельзя»[13].

    Вместо ожидаемой помощи с юга Йодль получает от генерала Витнера телеграмму: он просит ориентировать его о наследнике Гитлера, «если тому придется погибнуть». «Очевидно, на юге понимают, — меланхолично записы­вает историограф ОКВ, — что положение в Берлине без­надежно»[14].

    Кейтель и Йодль долго не решаются сообщить «фюреру» правду, однако страх быть объявленными «изменниками», стремление до «пяти минут первого» идти в ногу с гитлеров­ским режимом берут верх.

    В час ночи 30 апреля Кейтель телеграфировал в импер­скую канцелярию:

    «1. Авангард Венка остановлен противником в районе южнее Швиловзее.

    2.    Поэтому 12-я армия не может продолжать наступ­ление на Берлин.

    3.     Основные силы 9-й армии окружены противником.

    4.     Корпус Хольсте вынужден перейти к обороне»[15].

    Только теперь фашистские главари узнали о действи­тельном положении вещей. За два дня армия Венка ни на шаг не продвинулась к Берлину, 9-я армия в кольце, а корпус Хольсте ведет оборонительные бои, отступая от Берлина все дальше на север.

    Наконец-то фашистские скорпионы поняли, что они в кольце огня и спасенья нет. Им оставалось лишь жалить- самих себя. Однако кровавый людоед Гитлер остается ве­рен себе до конца: один он умирать не собирается. Он пока­зывает Еве Браун только что перехваченное сообщение за- ' падного радио о судьбе Муссолини. Итальянские парти­заны, говорилось там, схватили переодетого в немецкую шинель «дуче» вместе с его любовницей Кларой Петаччи в окрестностях озера Комо. Они были расстреляны, а трупы доставлены в Милан. Там их повесили вниз голо­вами у бензоколонки на площади Лоретто, а жители города нескончаемой чередой проходили мимо и плевали на трупы фашистского властителя и его метрессы.

    Ева Браун впадает в состояние полной прострации: так, значит, вот что ожидает ее, если она попадет в руки противника. Еле слышно она бормочет, чтобы яд принесли и ей. Гитлер произносит высокопарную речь, в которой противопоставляет «верность» Евы Браун «измене» немец­кого народа.

    Генералу Вейдлингу направляется приказ, разрешаю­щий войскам прорываться из Берлина небольшими груп-


    Живые покойники: Гитлер и Ева Браун за день до самоубийства


     

    пами, но капитуляция, как и раньше, категорически запре­щается[16].

    Однако Гитлер все еще медлит, на что-то надеется. Этот палач, который, не моргнув глазом, отправлял на смерть миллионы людей, все не решается гГокончить с собой...

    Лишь после полудня 30 апреля, когда штурмовые груп­пы советских войск уже дрались в тоннелях метро на стан­
    ции Фридрихштрассе и проникли на Фоссштрассе, куда выходит фасад имперской канцелярии, Гитлер, наконец, решается. Его камердинер Линге вызывает личного шофера «фюрера» Кемпка и отдает ему распоряжение: раздобыть 200 литров бензина и перенести их в сад рейхсканцелярии. Кемпка сначала недоумевает, зачем Гитлеру понадобился бензин, — ведь все дороги для бегства отрезаны. Потом догадывается: придется сжигать труп «фюрера». Удается найти лишь 180 литров бензина[17]. За обедом, где, как обычно, собирались наиболее приближенные к Гитлеру лица, на этот раз царило гробовое молчание: присутствие живого покойника сковывало собравшихся. Все с чувством нетерпения ждали, когда, наконец, Гитлер развяжет им руки. Распрощавшись с присутствовавшими, Гитлер и Ева Браун проковыляли в свои покои. Сначала Гитлер, чтобы прове­рить действенность яда, отравил свою собаку и ее четырех щенят. Однако матерый убийца все еще медлит. Наконец, страх попасть живым в руки союзников и понести кару за свои преступления превозмогает все. У дверей, в нетерпе­нии переминаясь с ноги на ногу, толпятся Борман, Геббельс, Аксман и камердинер Гитлера штурмбанфюрер Линге. На­конец, раздается звук выстрела. Часы показывают поло­вину четвертого.

    На Нюрнбергском процессе Аксман показал, что он вошел в комнату Гитлера сразу после выстрела. «Мы уви­дели фюрера, сидевшего на диване. Ева Браун сидела ря­дом с ним, положив голову на плечо Гитлера. Фюрер на­клонился вперед, и было ясно, что он мертв, его нижняя челюсть отвисла, на полу лежал револьвер»[18].

    Гитлер покончил с собой, выстрелив в рот. Ева Браун скончалась, приняв яд.

    Группа офицеров-эсэсовцев — Линге, Гюнше и др.— стаскивают труп Гитлера с дивана и закручивают в разо­стланный на полу ковер. После этого они по запасному выходу через четыре марша лестницы выволакивают свою ношу в сад имперской канцелярии. За ними с трудом пос­


    певает Борман. На плече он тащит труп Евы Браун. «Она была одета в черное, — вспоминал впоследствии Кемп­ка, — и я не смог увидеть каких-либо повреждений на ее теле»[19].

    В саду эсэсовцы выстраиваются цепочкой и быстро пе­редают трупы от одного к другому, все ближе к большой Еоронке от фугасной бомбы. Там трупы бросают друг под­ле друга, быстро обливают бензином и поджигают. Эсэ­совцы с тупым любопытством смотрят, как поднимается дым и распространяется зловоние от того, что в течение двенадцати лет, подобно чуме, отравляло мир. «Погребаль­ный костер Гитлера, пылавший под усиливавшийся грохот русских пушек, знаменовал собой страшный конец третьей империи»28, — писал впоследствии У. Черчилль. Вдруг один из эсэсовцев показывает рукой на видневшийся за Бранденбургскими воротами купол рейхстага. Все обора­чиваются в ту сторону. Над рейхстагом развевается флаг. Лучи заходящего солнца окрашивают его в багрово-крас­ный цвет, но всем присутствующим ясно, что это не обман зрения: над рейхстагом развевается красное знамя.

    В это время огонь советской артиллерии возобновляется с новой силой. Почти над самой крышей имперской канце­лярии с ревом проносятся снаряды «катюш». Борман и эсэсовцы бегом спешат обратно, к входу в бункер. До «фю­рера» уже никому нет никакого дела.




    [1]  «Neue Berliner Iilustrierte», 1960, Nr. 16, S. 13.

    8 См. «Военно-исторический журнал», 1961 г., № 11, стр. 85.

    [3]  К. Р о с h е, Н. Oliva, Das OKW gibt nichts mehr bekannf, SS. 69—70.

    [4]   В апреле 1945 года руководитель фашистского «трудового фронта» Лей обещал Гитлеру создать для обороны имперской кан­целярии «добровольный корпус» из нацистских чиновников, бежав­ших с освобожденной союзниками территории, численностью 40 тыс. человек. Однако численность созданного корпуса «Адольф Гитлер» не превышала 2 тыс. человек (см. Н. G u d е г i а п, Erinnerungen eines Soldaten, S. 381).

    [5]  Н. Т г е V о r-R о р е г, The Last Days of Hitler, p. 164.

    [6]  См. J. Schultz, Die letzten 30 Tage, S. 49.

    [7]  G. В о 1 d t, Die letzten Tage der Reichskanzlei, S. 78,

    [8]   См. «Dokumente der deutschen Politik und Geschichte», Bd. 5, S. 529.

    [9]    Н. Trevor-Roper, The Last Days of Hitler, p. 215.

    [10]   W. L. S h i r e r, The Rise and Fall of the Third Reich, p. 1462.

    [11]          Цит. no W. L. S h i r e r, End of a Berlin Diary, N. Y., 1947,

    [12]  «Резюмируя свой доклад,—писал впоследствии Вейдлинг,—я ясно и четко подчеркнул, что, по всей вероятности, вечером 30 апреля битва за Берлин будет окончена, ибо по опыту последних ночей на снабжение по воздуху в большом масштабе рассчитывать уже нельзя. Наступила длительная пауза, которую на сей раз никто из присут­ствующих не чувствовал необходимости нарушить» («Военно-исто­рический журнал», 1961 г., № 11, стр. 88).

    [13]  «Архив МО СССР», оп. 725 109, д. 666, л. 32.

    [14]  J. S с h u I t.z, Die letzten 30 Tage, S. 52.

    80 Ibid., SS. 51, 54.

    [16]   30 апреля днем, рассказывал впоследствии Вейдлинг, он созвал командиров дивизий на совещание, чтобы узнать их точку зрения о необходимости прорваться и оставить Берлин. В это время появился офицер СС. Полагая, что слухи о совещании дошли до Гитлера и что эсэсовец послан убить его, Вейдлинг вскочил и закричал: «Внимание, он имеет приказ меня расстрелять». Однако эсэсовец вручил Вейдлингу пакет с приказом Гитлера, в котором ему предоставлялась свобода действий (см. «Военно-исторический журнал», 1959 г., № 5, стр. 88).

    [17]   См. «Nazi Conspiracy and Aggression», vol. VI, Wash., 1946, pp. 571—586.

    [18]  25 октября 1956 г. административный суд Берхтесгадена своим решением за N° 2/48/52 официально подтвердил смерть «Адоль­фа Гитлера, женатого на Еве Анне Пауле Гитлер, урожденной Браун, 30 апреля 1945 г. в 15 час. 30 мин., последнее местожитель­ство: Берлин, Вильгельмштрассе, Имперская канцелярия».

    14 Е. К е m р k a, Ich habe Hitler verbrannt, Mfinchen, 1950, S. 51.