Юридические исследования - МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ В РУССКОМ ФОЛЬКЛОРЕ. Э. В. Померанцева (Часть 1) -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ В РУССКОМ ФОЛЬКЛОРЕ. Э. В. Померанцева (Часть 1)


    Общеизвестно, что черты древних суеверий, утраченных верований сплошь и рядом сохраняются и фольклоре.

    Народные верования—понятие очень широкое, н их значение для народной поэзии велико и многообразно. В фольклоре отразились различные комплексы этих верований — земледельческие, скотоводческие, промысловые и пр. В разных фольклорных жанрах несомненны черты семейно-родовых, эротических и других суеверий. В народных песнях и сказаниях мы находим в той или другой форме пережитки культа солнца, земли, воды, растений, животных и т. д.


    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ИНСТИТУТ ЭТНОГРАФИИ ИМ. Н Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ


    Э. В. Померанцева

    МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ В РУССКОМ ФОЛЬКЛОРЕ


    ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА 1975






    Монография посвящена изучению устных рас­сказов (бмлнчек, бывальщин) о мифологических персонажах. В соответствующих главах автор рас­сматривает пять важнейших тематических циклов рассказов — о лешем, водяном, русалках, домовом и чёрте. Прослеживается также трансформация этих персонажей в современных записях устной прозы. К книге приложен указатель сюжетов бы- лнчек и бывалыцнн о мифологических персонажах на русском и немецком языках.


    Эрна Васильевна Померанцева Мифологические персонажи в русском фольклоре

    Утверждено к печати Институтом этнографии им. И. Н. Миклухо-Маклая Академии иаук СССР

    Редактор пядательстил Г. В. Шелудоко. Художественный редактор В. Н. Ти- кунов. Художник Д. В. Орлов. Технический редпктор А. П. Гуссаа, Корректор Б. И. Рыпин.

    Сдано в набор 10/1X 1974 г. Подписано к печати 23/1 1975 г. Формат Й^ХЮОУзй. Бумага типографская № 1. Уел. псч. л. 9,3. Уч.-изд. а. 9,4. Тираж 14 500 экз. Т-04206. Тип. зак. 1152. Цена 61 к.

    И;|д;1тсльство «Наука». 103717 ГСП, Москва, К-62, Подсосенский пер., 21 2-я тио. нзд-na «ГЬука». 121099, Москпа, Г-99, Шубннскин пер., 10


    0162—043

    - 120—74

    Издательство «Наука», 1975 г.


    П 042(02)—75 120—174



    Посвящается памяти Петра Григорьевича Богатырева



    Общеизвестно, что черты древних суеверий, утра­ченных верований сплошь и рядом сохраняются и фольклоре.

    Народные верования—понятие очень широкое, н их значение для народной поэзии велико и мно­гообразно. В фольклоре отразились различные ком­плексы этих верований — земледельческие, ското- подческие, промысловые и пр. В разных фольклор­ных жанрах несомненны черты семейно-родовых, эротических и других суеверий. В народных пес­нях и сказаниях мы находим в той или другой форме пережитки культа солнца, земли, воды, рас­тений, животных и т. д.

    Еще А. С. Кайсаров в своей книге «Славянская и российская мифология» указывал на то, что на­родные песни и сказки—«сокровища для нашей мифологии»

    Изучение народных суеверных рассказов и эле­ментов мифологических представлений в других жанрах фольклора действительно имеет сущест- мсиное значение для этнографов и историков. Фольклористы, изучая генезис ряда жанров, ана­лизируя происхождение многих популярных об­разов фольклора, таких, как Баба-яга, Кощей бес­


    1 А. С. Кайсаров. Славянская и российская мифология. Изд. 2-е. М., 1810, стр. 2.


    3



    смертный, Морозно, не могут не учитывать народных верований, лежащих в их основе2.

    Однако этим не исчерпываются возможные ас­пекты изучения суеверных представлений, нашед­ших выражение в народном поэтическом творче­стве.

    Народные верования отразились в произведе­ниях фольклора по-разному, в зависимости от особенностей того или иного жанра, его направлен­ности, его функций. Нечистая сила, к которой об­ращен заговор, леший, которого якобы встретил рассказчик, домовой, который заботится о лошадях соседа, русалка, приворожившая односельчанина, существенно отличаются от чёрта, пытающегося рассорить супругов в бытовой сказке, или пасую­щего перед кузнецом и молотобойцем в рабочих рассказах, от лешего, на котором солдат летит в Питер. Соотношение с верованием образов чёрта, водяного, русалки, лешего в разных жанрах фольк­лора разнообразно и разнокачественно. Общность этих образов в разных жанрах объясняется тем, что в конечном счете все они генетически восходят к верованию, разница же определяется степенью удаленности от него, а также структурой, всем строем того произведения, в которое, они вошли, установкой на «быль» или «небыль». Доминантная функция произведения создает его внутреннюю форму, значимость и существо которой убедитель­но раскрыты А. В. Чичериным: «Итак, внутрен­няя форма,— пишет он,— сказывается и в особо ха­рактерном для произведения слове, и в строе его речи, и в образах, и в идеях, и в главном, все об­разующем строе произведения в целом. Это смыс­ловая категория, которая разъясняет композицию, предотвращает формалистическое ее понимание»3.

    Именно этой «внутренней» формой суеверной былички, т. е. ее смыслом, ее функцией, тем, что она со всей серьезностью повествует о встрече с представителем потустороннего мира, в отличие


    2 См. об этом: Oil о Blchr. The Analysis of Folk Belief Sto­ries and its Implications for Research of Folk Belief and Folk Prose. «Fabula», 1967. vol. IX, H. 13, S. 259263.


    3 А. В. Чичерин. Идеи и стиль. М., 1968, стр. 52.


    4



    от волшебной сказки, упивающейся игрой фанта­зии, или бытового анекдота, шутливо трактующе­го чёрта как трикстера, определяется степень бли­зости их к мифу или же, наоборот, отдаленности мифологического образа от его первоосновы.

    Глубоко различная, а иногда прямо противопо­ложная доминантная функция разных фольклор­ных жанров (например, сказки и былички) опреде­ляет и разницу трактовки в них одних и тех же мифологических персонажей.

    Еще перед Великой Отечественной войной в ра­боте, посвященной западноукраинским преданиям об опришках, П. Г. Богатырев писал: «Одним из актуальных заданий современной фольклористики является определение и изучение каждого жанра устных рассказов» 4. Однако эта актуальная задача до сих пор стоит перед нами. Одним из своеоб­разных жанров русской устной прозы, в котором с наибольшей полнотой и яркостью отразились на­родные представления о мифических существах, являются былички — суеверные рассказы о сверхъ­естественных существах и явлениях. Рассказы эти теснейшим образом связаны с так называемой низшей мифологией — с народными верованиями. Они возникли на их основе, поддерживали и ут­верждали их в сознании народа 5.

    Рассказы о мифологических существах в силу своей занимательности пережили верование и про­должали бытовать наряду с преданиями, легендами и сказками как особый, своеобразный жанр фольк­лорной прозы.

    К настоящему времени, поскольку сами верова­ния безвозвратно ушли из народных представле­


    4 П. Г. Богатырев. Фольклорные сказания об опришках Западной Украины. «Советская этнография», 1941, № 5, стр. 59.


    5 Финский ученый Лаури Хонко убедительно показал, как суеверная национальная коллективная традиция скла­дывается из отдельных меморатов, рассказов об «эм­пирическом опыте» — встречах с потусторонним миром самого рассказчика, его родных и соседей (См.: Lauri Honko. Geisterglaube in Ingermanland, I Teil, Folklor Fel­lows Communications (далее FFC), N 185, Helsinki, 1962, S. 67).


    5



    ний, былички и бывальщины или исчезли, или под­вергаются трансформации: из меморатов, сообща­ющих о «действительных» встречах с нечистой си­лой, они превращаются в сказки, вопрос о досто­верности которых не существен ни для рассказчи­ка, ни для его аудитории, или даже в анекдоты, Высмеивающие верование и пародирующие жанр суеверного мемората. Лишь кое-где они продолжа­ют жить в памяти людей преклонного возраста.

    Поскольку рассказы, связанные с русскими на­родными верованиями, до сих пор изучались лишь этнографически, т. е. только как источник позна­ния народных верований, но не как явление на­родного искусства, игнорировались как особый жанр устной прозы, их специфика до сих пор не раскрыта, не рассмотрены, в частности, роль и характер мифических существ в качестве пер­сонажей несказочной прозы.

    Русская устная несказочная проза в жанровом отношении очень разнообразна, в нее входят ис­торические предания, легенды, бывальщины, былички, разного рода рассказы.

    Каждый из этих жанров имеет свой круг тем, сюжетов, отличается своей системой образов. Вмес­те с тем их объединяет одна общая черта, отли­чающая от сказки,— установка на правду, на ис­тинность повествования, независимо от характера их содержания. Некоторые из них чрезвычайно близки друг к другу, легко переходят из одной жанровой категории в другую. Таковы, например, былички (суеверные мемораты) и бывальщины (суе­верные фабулаты). Установка на истинность по­вествования особенно ярко проявляется в былич- ках, являющихся как бы свидетельским показа­нием о странном, необычном, таинственном случае. Былички, т. е. суеверные мемораты, в свою оче­редь, распадаются на ряд тематических циклов: это рассказы о кладах, о мертвецах, о привидениях,

    о колдунах, о нечистой силе.

    Былички и бывальщины, как и остальные фольк­лорные жанры, живут в динамике, постоянно из­меняются, с течением времени меняют свои основ­ные тенденции и свою функцию, поэтому мы вы-


    6



    пуждены постоянно учитывать й* перманентнук) трансформацию. Тексты на один и тот же сюжет, рассказанные в XIX в. в глухой деревне или же за­писанные в наше время, обнаруживают разное от­ношение к персонажам, фабуле, «факту», о кото­ром идет речь, как самого рассказчика, так и его аудитории.

    Значительные изменения социальных и культур­ных условий естественно влекут за собой и изме­нения в народном поэтическом творчестве, в его репертуаре, системе образов, функции.

    Изменение функции рассказа приводит к транс­формации жанра — суеверная быличка или бы- иалыцина превращается в сказку или даже в анек­дот. Изучение трансформации жанра, вызванной пименением представлений народа, дает очень су­щественный материал для суждений о миросозерц­ании народа, эволюции его мировоззрения. Ес­тественно, что произведения, не созвучные пред­ставлениям и понятиям современного человека, стремительно исчезают из его обихода.

    В данной работе мифологические рассказы, по- пествующие о духах природы (лешем, водяном, русалках), о домашних духах (домовом, баннике, опнннике) и о чёрте, рассматриваются прежде все­го как факт фольклорной прозы, как особый жанр ic, т. е. как произведения народного устно-поэти­ческого творчества. Изучение этих рассказов ве­дется по отдельным тематическим группам. Ана­лизу их предшествует глава, определяющая жанро- мъте особенности суеверных оассказов. Заключают исследование наблюдения над трансформацией рас­сказов о мифических существах в современном фольклоре.

    В «Указателе» сюжетов русских быличек и бы- пальщин о мифологических персонажах», который составлен под наблюдением автора книги, пред­ставлены русские фольклорные рассказы о духах природы, о домашних духах и о чёрте.




    Мифические существа упоминаются в различных жанрах русского фольклора: в пословицах и за­говорах, в песнях и былинах, в сказках и преда­ниях, в легендах и анекдотах. Особенно многооб­разно, выпукло и ярко они представлены в устной несказочной прозе.

    В последние годы вопросы изучения и классифи­кации устной прозы стали особенно живо интересо­вать фольклористов многих стран. Достаточно вспомнить о появлении многочисленных каталогов и указателей *, о переизданиях указателя Аарне- Томпсона2, об организации Международного об­щества по изучению устной прозы, о конференциях и конгрессах этого общества в Антверпене, Киле, Будапеште, Афинах, Либлице, Бухаресте, Хельсин­ки и об изданиях материалов этих совещаний3,


    1 См., например: R. W. Sinninghe. Katalog der neiderlandi- schen Marchen — Ursprungssagen — Sagen und Legen- denvarianten. FFC, N 132. Helsinki, 1943; R. Th. Chri­stiansen. The Migratory Legends. FFC, N 175. Helsinki, 1958; L. Simonsuuri. Typen und Motivverzeichnis der fin- nischen Sagen. FFC, N 182. Helsinki, 1961.


    2 A. Aarne. Verzeichnis der Marchentypen, translated and enlar ged by Stith Thompson. The Types of the Folktale. A classi­fication and bibliography. FFC, N 194. Helsinki, 1964.


    3 «Internationaler Kongress der Erzahlungsforscher in Kiel und Kopenhagen». Berlin, 1961; «Tagung der Internationalen So­ciety for Folk-Narrative Research in Antwerpen. 1963; «IV International Kongress for Folk-Narrative Research in Athens», Athen, 1965; «Fabula», 1967, Bd. V, H. 1-3


    8



    ммкписц, о создании специального журнала, посвя- niciiiioro этим вопросам4. В 1973 г. в Фрейбурге (ФРГ) состоялось международное совещание, по- t мшцснное проблемам изучения несказочной и ронhi/,а. В центре внимания исследователей на этом гптчцании стояли демонологические рассказы, воп­росы их изучения и классификации.

    15 настоящее время при Фрейбургском универси­тете создана комиссия под руководством проф. Л. Рериха по изучению этого жанра устной прозы м широком международном масштабе. Вопросы классификации устной прозы поднимались и рядом гопстских ученых5.

    Большинство исследователей в настоящее время делит народную устную прозу на два основных ви­ли, каждый из которых представлен группой жан­ров. В одном из них преобладает эстетическая функ­ция. Жанрам этого вида присуща в той или иной мерс осознанная их исполнителями установка на художественный вымысел. Это характерно для всех пндов сказок, для шванков, анекдотов, небылиц. Для другого же вида, также представленного груп­пой жанров (бывальщины, предания, легенды, бы­лички), характерна установка на достоверность. !*)то подчеркнуто фактологические информации, ос­новная функция которых, независимо от степени их художественности, познавательная.

    ' Журнал «Fabula», редактором которого является проф. Курт Ранке, начал выходить с 1957 г.

    См.: «РгоЫеше der Sagenforschung». Herausgegeben von Lutz Roehrich. Freiburg im Breisgau, 1973.

    11  См.: В. Я. Пропп. Принципы классификации фольклорных жаиров. «Советская этнография», 1964, № 4, стр. 147— 155; он же. Жаировый состав русского фольклора. «Рус­ская литература», 1964, № 4, стр. 58—77; он же. Принц» пы определения жанров русского фольклора. «Специфика жанров русского фольклора». Горький, 1961, стр. 1—4, К. В. Чистов. К вопросу о принципах классификации жан­ров устной народной прозы. М., 1964; С. Н. Азбелев. Отношение предания, легенды и сказки к действитель­ности. «Славянский фольклор и историческая действитель­ность». М., 1964, стр. 5—28; он же. Проблемы междуна­родной систематизации предапий и легенд. «Русский фоль­клор. Материалы и исследования», X. М.— Л., 1966, стр. 176—193; К. В. Чистов. Проблемы категорий устной народной прозы. «Fabula», 1967, Bd IX, Н. 1—3, S. 13—26.


    9



    «Разница между этими двумя видами народной прозы,— отмечает В. Я. Пропп,— не формальная, ею определяется иное отношение к действительно­сти как объекту художественного творчества, эсте­тические нормы этих двух видов прозы глубоко различны» в.

    Говоря об особенностях жанров, составляющих большую группу несказочной прозы, исследователи дружно отмечают прежде всего второстепенность в них эстетической функции. Например, известный прогрессивный ученый Лутц Рёрих из ФРГ, автор фундаментальных работ о сказках и преданиях, в своем методическом очерке о немецких преданиях утверждает, что «поскольку предание прежде всего является фактологической информацией, а не худо­жественным произведением, поскольку рассказчик не осознает особенностей его формы, то оно не име­ет и своего особого стиля, т. е. не имеет твердых жанровых признаков» 7.

    Австрийский исследователь Леопольд Шмидт также считает, что нет оснований говорить о форме, стиле, жанровых особенностях преданий, так как таковых не существует. «Предание,— отмечает он, сводится к одному только содержанию» в. К этому отрицанию эстетического качества в несказочной прозе и в сущности ее «права» именоваться фольк­лорным жанром в какой-то мере близка и точка зрения советского фольклориста Л. И. Емельянова. Предания и близкие к ним по установке жанры он выделяет из всей массы устной прозы «по признаку стихийного участия художественного элемента в отражении действительности при ярко выраженной независимости этого отражения от задач художест­венности». Рассказчик предания, по его мнению, в отличие от сказочника или певца, «не имеет других критериев и норм, кроме норм достоверности» ®.


    0   В. Я. Пропп. Жанровый состав русского фольклора, стр. 60.

    7  Lulz Rohrich. Die deutsche Volkssage. «Studium Generale», 1958, N 11, S. 664—691.

    8  L. Schmidl. Die Volkserzahlung. Berlin, 1963, S. 108.

    3  Л. И. Емельянов. Проблема художественности устного рас­сказа. «Русский фольклор. Материалы и исследования». V. М.—Л., 1960, стр. 254.


    10



    < ||('ди жанров, для которых характерна установ- и,| и.I достоверность, есть такие, как, например, бы- Hi'iKii или легенды, содержание которых по суще- ' ш о.личается крайней фантастичностью. Героя­ми их выступают мифические существа. Однако это in- составляет принципиального отличия их от исто-    . 'с к их преданий, повествующих о действитель­ные тбытиях прошлого и реально существовавших людях. Предания, легенды, былички—-хотя и раз- ||i.ii жанры, но по характеру информации они                                                     к одному и тому же виду устной прозы.

    К.исмм бы недостоверным ни было событие, о ко- | *>|him говорится в предании, каким бы неправдопо- ioImimm ни было повествование о жизни и чудесах

    питых или рассказ о леших, русалках и волшебных ьлпдах, рассказчик преподносит это как сообще- ипг, случай, событие, известные целому коллекти- ш, свидетелем которых был он сам, его знакомый, мпдстВенник, попутчик или случайный собеседник. При этом рассказчик обычно всемерно подчерки- II.M-1- истинность, достоверность своего сообщения.

    I 1< даром для этих видов устной прозы характерны

    < млки рассказчиков на авторитет коллектива («все hi,нот», «все говорят») либо отдельных свидетелей ( отец сам видел», «дед говорил» и т. д.).

    Каждый из повествовательных жанров имеет . noil круг тем, сюжетов, свою структуру, основное д.г отличие их состоит прежде всего в характере ин­формации, в функциональных особенностях, прин- ншшальных соотношениях с действительностью.

    I Imciuio это дает основание относить определенный

    i..         inp к тому или другому виду устной прозы.

    С лсдует, конечно, помнить о наличии перифе- рннпых явлений, в которых сосуществуют призна­ки разных видов, а также иметь в виду постоянное

    II  мимодействие различных видов и жанров устной |||.|диции. «Жанры сталкиваются, как льдины во иргмя ледохода,— писал В. Б. Шкловский,— они

    I оросятся, т. е. образуют новые сочетания, создап-

    .... г из прежде существовавших единств. Это резуль-

    i.i  I нового переосмысления жизни» 10.

    II.  Шкловский. Повести о прозе, т. II. М., 1966, стр. 266—

    iu'l.


    11



    Однако наличие периферийных, промежуточных произведений не опровергает самих принципов клас­сификации, естественно ориентирующейся на ти­пичные, «чистые» явления. Жанры, относящиеся к несказочной прозе, как и разные категории сказок, часто значительно отличаются друг от друга (на­пример, легенды о святых и исторические предания о'народных мстителях) и вместе с тем по своим жанровым особенностям, по своей основной уста­новке они ближе друг к другу, чем к сказке, шван- ку или небылице, т. е. к жанрам другого вида.

    Попытку разграничить отдельные виды устной несказочной прозы сделал С. Н. Азбелев. Как и многие исследователи, предание он определяет как «созданный устно, имеющий установку на досто­верность эпический прозаический рассказ, основ­ное содержание которого составляет описание реаль­ных или вполне возможных факторов»и. Корен­ное отличие предания от легенды, также имеющей установку на достоверность, он видит в том, что «основным содержанием легенды является нечто необыкновенное» 12.

    Однако предание и легенда не столько отлича­ются «обыкновенностью» или «необыкновен­ностью» своего содержания, сколько направлен­ностью своей информации, своей функцией. Преда­ние стремится прежде всего сообщить факт, его основная функция познавательная. Особенность эта явно выступает в историческом предании, но замет­на и в этиологических и других его видах. Легенда же, сообщая необыкновенный факт, стремится по­учать; идеализируя своих героев, призывая под­ражать им, она утверждает их святость, подвиж­ничество или героизм. Основная ее функция — ди­дактическая. С. Н. Азбелев считает, что к леген­дам «фактически относятся и многие былички»13. Но вряд ли, на наш взгляд, следует дробить бы­лички на части и отрицать самостоятельность их


    11 С. Н. Азбелев. Отношение предания, легенды и сказки к действительности, стр. 11.


    12 Там же, стр. 13.


    13 Там же, стр. 21.


    12



    Km iK.tiipn. [(роме легенд и преданий к тому же ни о ш-гка:ючной прозы относятся и другие жан- I■ |-|. 1 |11-дп них и суеверные рассказы, основанные на м.1|1.|,ц||.1 исрованиях, которые целесообразно оп- |i> и ли t il народным термином «быличка», более

    | .......... м. чем «бывальщина» или «досюльщина»,

    in I <i| 11.М- и народной практике суммарно обознача­ем |i.i шообразные повествования — предание, бы- чпчку н легенду.

    <      мм термин «быличка» сравнительно недавно, hi i t и полвека тому назад, был введен в научный |.Лп|мгг Это народное слово по значению своему Л л н !М1 пли даже равнозначно приводимым в «Тол-      him словаре живого великорусского языка»

          I I Даля терминам «бывалка, бывальщина, ..|.| мим», определяемым как «рассказ не вымыш-

           ....  а правдивый», иногда вымысел, но «сбы-

    гпчимн, несказочный». Слово «быличка» было под- | мнимо братьями Б. и Ю. Соколовыми у белозер-

    mix крестьян, использовано и прокомментировано и и пкч гном сборнике 14 и с их легкой руки вошло в it I i*iк гику русских фольклористов, которые стали t потреблять его как синоним терминов «предание»,

    ич.нда», «бывальщина»15. Б. и Ю. Соколовы от- -и ‘1.1 и гг, что термин «быличка» белозерскими кре-

    I  п.ппами обычно прилагается «к небольшим рас- | I..I мм о леших, домовых, чертях и чертовках, по- 1уц| |)ицах, колдунах — одним словом о представи- п лих темной, нечистой силы» 10. Они подчеркивают

    I  iih характерную черту «так называемых быличек», чю и них «рассказ не утратил еще в народном соз- н ниш вероятия», и сопоставляют «былички» с то-

    1.,                            1'ттиенными, по их словам, «бывальщинами» и пн к>льщинами», опубликованными в вышедшем щ несколько лет до «Сказок и песен Белозерского

    I  |1.ш» сборнике Н. Е. Ончукова «Северные сказ-

    I  п . «Между совершенно реальными рассказами, ха- |i шп-рнзующими быт Севера,— писал Н. Е. Ончу- | ни,— есть рассказы из области чудесного, преиму-

    1 /1. н Ю. Соколовы. Сказки и песни Белозерского края.

    М., 1915, стр. XXXIX—XLV. LVIIILX.

    1 II Г. Богатырев. Фольклорные сказания..., стр. 59—80.

    /> it /О. Соколовы. Сказки и пеенн..., стр. LVIII.


    13



    Щественно касающиеся верований в невидимым мир, злых или безразличных к человеку духои, чертей, леших, водяных и проч.»17 Он подчерки­вал, что рассказчики не делают разницы между ни ­ми и реальными рассказами, а «выдают их также за несомненно истинное происшествие»18. Указывая на местный характер этих рассказов, на их приуро­ченность к определенной местности и конкретным лицам, Н. Е. Ончуков отличал их от обобщенных рассказов о тех же фантастических существах, не имеющих, однако, такого точного приурочения, т. с., по принятой им терминологии, от бывальщин и до- сюльщин, которые, по его мнению, легко становятся легендами или сказками. Таким образом, Ончукои выделял как самостоятельную категорию устной прозы те рассказы, которые Соколовы называли быличками, и разграничивал их (но не отождеств­лял, как предлагали Соколовы) с близкими к ним бывальщинами и досюльщинами. Такая дробность классификации суеверных рассказов для изучения специфики отдельных категорий устной прозы представляется целесообразной. Термин «былич- ка» соответствует понятию суеверный меморат '(Glaubensmemorat). От бывальщины, досюльщи- ны, предания, т. е. фабулата или фикта, быличка отличается своей, условно говоря, бесформен­ностью, единичностью, необобщенностью.

    Поэтому при изучении русских суеверных рас­сказов должны быть выделены, с одной стороны, былички, с другой — бывальщины о демониче­ских существах — оборотнях, мертвецах, привиде- ииях, чудесных кладах, колдунах и т. д. Эти рас­сказы делятся на тематические циклы. Например, былички и бывальщины о демонических суще­ствах— на рассказы о духах природы, о домаш­них духах и о чёрте. Первые (о духах природы) в свою очередь делятся на рассказы о лешем, во­дяном и русалках, горных духах и т. д. Вторые (о до­машних духах) — на рассказы о домовом, овин­нике, баннике и т. д. Составляя как бы отдельные


    17 Н. Е. Ончуков. Северные сказки. СПб., 1909, стр. XXI.


    18 Там же, стр. XXXI.


    14



    милы, ("налички и бывальщины, связанные с каж-

                i.i . и I dtiix персонажей, вместе с тем очень близ-

    II   ,i|>yr другу по характеру своего бытования,

       111 ь (1.11 и. особенностям композиции и стилистиче- 1-нм < (п-дстнам. От них несколько отличаются бо-

    I   г>лп|1ккс к преданиям былички и бывальщины шшшГшых кладах и легко становящиеся сказ-

    II   |>.-п1’кпзы о ведьмах и оборотнях. Особую

                |■ 1'■ ■ 11у. сложную по своему генезису и противоре- пип in по существу, составляют повествования о

    •I м которые активно взаимодействуют как с |>|’||<>лиг11чсскими быличками, так и с остальными иш'лнмн суеверных рассказов, особенно в тех слу- 11н ч когда речь идет об обобщенной, не дифферен- н иIni.t11пой в конкретных образах «нечистой силе».

    II        |||-ском фольклоре, как и в фольклоре многих .|iyni4 народов, наблюдается значительная разни- и I ли .иду быличками и бывалыцинами, бытующи-

    III    п среде крестьян и живущими в репертуаре i*vi их социальных групп, в частности, среди ре- ► || I Л1 пинков и горнорабочих. Существенная разни- IIм i.i внутри одного жанра также должна быть

    •и i n.) мри выработке классификационной схемы. Мплмнжны, конечно, классификации, учитыва-

    .........  повествовательную форму суеверных рас-

    |ч| mu, т. е. деление их, прежде всего, на ме- •■■(■нм н фабулаты. Практически первый принцип >||н ц т.шляется более целесообразным. Однако п||ц ммплизе быличек наряду с их содержанием,                                    всего важным для изучения народных ве-

    I к >п и и nil, должна рассматриваться и жанровая спе-

    II 1и|1пк,|, характеризующая их как явление фольк- ii|i.i, отличное от других повествовательных жан-

    I it т. и частности, от бывальщ.ин.

    1ц.|'штельные изменения социальных и культур­ны' условий повлекли за собой создание новых                             питательных форм и исчезновение старых 20.

    II   иш юящее время былички у многих народов яв-

    I и I Roehrich. Teufelsmarchen und Teufelssagen. «Sagen ,.n.I ilirr Deutung». Gottingen, 1965, S. 28—56. Ifiiilull Schier. Zur Funktion der VoIlcscrzShlungen. «Studium           -I.lie», 1958, N 11, S. 370.


    /5



    но потеряли свою основную функцию, свой ос­новной жанровый и родовой признак и проявляют тенденцию превратиться не только в бывальщины, но и в развлекательные, порой смешные рассказы, разоблачающие суеверные представления. Не бу­дучи созвучны мировоззрению, представлениям и понятиям советского человека, былички почти совсем исчезли из устного репертуара и обиход;! современного носителя русского фольклора и его аудитории. Общим местом в русских быличках, за­писанных в наши дни, являются ремарки рассказ­чиков, отмечающих неубедительность и маловеро­ятность рассказываемого ими случая, или же ука­зания на «темноту» тех людей, от которых они слышали этот рассказ. Сплошь и рядом инфор­маторы подчеркивают, что рассказывают о прош­лом. «Преж колдуны да знахари были»,— начи­нает один из рассказчиков историю о колдовст­ве21. Другой так мотивирует сообщаемую им бы- личку: «Прежде больше чудилось. Народ был православный, сатана-то и сомущал»22. Еще в конце XIX в. В. Н. Перетц наблюдал, что «кое- где уже с недоверием начинают относиться к та­ким рассказам. Старые люди, слыша высказывае­мые сомнения и расспросы о причинах этих чудес, повторяют одну обычную фразу: ,,В старину люди простые были, проще нас, оттого и видели всякие чудеса, а теперь пошел хитрый народ, до всего сам дойти хочет11» 23. Неоднократно в записях по­следних лет встречаются указания на то, что былички усвоены «из старой книги». Участились и случаи записи рассказов, разоблачающих веру в потусторонний мир, реалистически объясняю­щих, почему «почудился» леший, русалка, чем было вызвано ощущение страха, каково было со­стояние человека, которому показалось, что он встретился с «нечистью», уровень его культуры, степень опьянения и т. д. Типична запись 1966 г., сделанная в с. Икорец Воронежской области. Ха-


    21 Архив Пушкинского дома, колл. 66, п. 1, № 33, л. 78.


    22 Там же, колл. 168, п. 2, № 37, л. 18.


    23 В. Н. Перетц. Деревня Будогоща и ее предания. «Жипаи старина», вып. 1, 1894, стр. 18.


    16



    I...... что рассказчик начинает с указания на

    |ч1г героя повествования: «Отец был очень пч п п поэтому верил во всякую, простите,

    .......  Информатор рассказывает о том, как

    I гугпйршлй отец на рыбалке потянул бечеву in us .1 ылись рога, между рогов колышется Mi рт, — сказал отец и осенил себя крестным I ■■ ищ и». Далее выясняется, что это был не I I I днхлый баран. Любопытно и заключение i I I м. отмечающее жанровое изменение былич-

              иII случай до сих пор рассказывают у нас

    94

              • |*« миг, как анекдот» .

    | ппргмепные записи фиксируют былички на спа- н I м лишь и рядом не дают материала для ана- I ппдлинной» былички, не утерявшей своей || hi I народным верованием, т. е. своего жанро- I *> I тшибразия.

    ' ii (м г отметить, что былички сравнительно             ... тали записываться как фольклорные текс-

        ii иг только фиксироваться как свидетельские

        Минн наличия тех или иных верований. Ta­il I niip.r.ioM, исследователь жанровых особеннос-

    . "ммрк'к вынужден базироваться в основном |.пни их второй половины XIX — начала XX в.

    п'ни........ же их в течение веков доказывается

    ..... и п.1 нпсм демонологических персонажей в

    кнн и* русской литературе , в пословицах и наи~ ..| 11|1пических заговорах. О популярности бы- мчi4i м XVIII в. говорит осведомленность о низ- и имшгологии писателей того времени. Можно нпмингь хотя бы сведения о леших, русалках, I. ним, кнлиморе, которые даются в книгах I I Ь.поиа и М. Д. Чулкова, в исследованиях I мшки, Г. Кайсарова, П. Строева и других.

    1  11ii.iivii и в работах XVIII — начала XIX в

             к не тексты быличек, а лишь многочислен-

    иидетельства об их существовании и бытова-

    I*■ пи кпфсдры литературы Воронежского государствеи- iiiii.i университета, колл. 66(9), л. 115.

    м <1> А. Рязанский. Демонология и дрепперусскон н и111.111 ре. М , 1915; //. М. Галысоеский. Борьба хри-

    III.ни им г остатками язычества в древней Руси, т. 1,

              гм пн, 1910; т. II. М., 1913 н др.


    17



    нии среди «простых людей», а также пересказы не­которых из них.

    Так же обстояло дело и в первой половине XIX в. И. М. Снегирев, например, в своем труде дает общий обзор верований, подробно передает суеверные представления о лешем, о русалках, но не приводит ни одного текста26. М. Н. Мака­ров говорит о том, что «по всей России вы найде­те живые предания о леших» 27, но только пере­сказывает, а не цитирует их. И. П. Сахаров так­же дает лишь в пересказе многочисленные предания

    о    ведьмах, домовых, лешем, водяном, кикиморе28. В пересказах даны и интереснейшие поверья в большинстве очерков, печатавшихся в периодиче­ских изданиях середины XIX в.29 Автор одного из них, называя былички анекдотами о «неприят­ной силе», утверждает, что «из воображаемых ге­роев этой неприятной силы примечательнее прочих дворовый, лесной и водяной: ведьм и русалок здесь не знают»30. Подлинные тексты пяти рас- сказов о лешем (трй мемората и два_фаБулата~) содержатся только в «Памятной .книжк<Г~Архан- ~1^^кой_губернии за 1864 год» в записи IT Ефи- ^менко. К сожалению, остальные" былички собира­тель тоже дает только в пересказе 31.

    Вплоть до самого конца XIX в. в богатейших материалах, собранных Русским географическим


    29 См.: И. М. Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. М., 1837, стр. 1 —16.

    27 М. Н. Макаров. Русские предания, т. 1. М., 1838, стр. 12.

    28 См.: И. П. Сахаров. Сказания русского народа, кн. 2. СПб., 1885, стр. 15—123.

    29 См.: «Очерки поверий, обрядов, примет и гаданий в Во­ронежской губернии». «Воронежский литературный сбор­ник», вып. 1. Воронеж, 1861, стр. 375—392; А. Харито­нов. Очерк демонологии крестьян Шенкурского уезда. «Отечественные записки», 1848, т. IV, стр. 133—153; «Характеристические черты древних руссов, сохранивши­еся в жизни и характере настоящего поколения обитате­лей Южной России». «Журнал Министерства внутреннш дел», 1848, ч. 22, № 4—6, стр. 128—139.


    30 А. Харитонов. Очерк демонологии..., стр. 133.


    31 П. Ефименко. Демонология жителей Архангельской гу­бернии. «Памятная книжка Архангельской губернии на 1864 год». Архангельск, 1864, стр. 49—53.


    /3



    обществом, Отделением русского языка й словес­ности Академии наук, Тенишевским этнографиче- гким бюро имеются в основном только свидетель­ств о тех или иных верованиях, повериях и, как правило, схематические пересказы быличек. Сами же тексты приводятся очень редко. Не удивитель­но, что и в основных трудах, посвященных на­родным верованиям,— не только в «Поэтических иоззрениях славян на природу» А. Н. Афанасьева, по и в более поздней работе С. В. Максимова ■<1 1ечистая, неведомая и крестная сила» и даже в исследованиях Д. К. Зеленина — мы не только не пнходим анализа текстов быличек, но даже и по­становки вопроса о жанровой природе или о худо­жественной значимости суеверных рассказов.

    Таким образом, при изучении жанровых осо­бенностей их приходится опираться на хронологи­чески крайне ограниченный материал, а именно на записи этих рассказов, сделанные в самом кон­це XIX и начале XX в., так как большинство материалов, записанных в советское время, естест- менно, свидетельствует уже о распаде жанра, об утере им самого основного признака — веры в до­стоверность рассказанного. Для текстологического анализа пригодны публикации П. С. Ефименко, li. Н. Перетца, П. Г. Богатырева, Н. Е. Ончукова, Д. К. Зеленина, Б. М. и Ю. М. Соколовых, не­многие записи, хранящиеся в архивах. Лишь эти, сравнительно поздние источники дают возмож­ность поставить вопрос о быличке как об особом жанре, отличающемся, с одной стороны, от преда­ния или бывальщины, т. е. от суеверного фабула­ми, а с другой — от поверья, типа зафиксированно­го А. А. Блоком поверья бобловских крестьян «Она мчится по ржи»32. Поверье является либо обобщением каких-то представлений, либо еще не оформившимся в отдельный рассказ сообщением, (быличка же — рассказ о конкретном случае, бази­рующийся на верованиях и связанных с ними по- иерьях.


    |;' «Литературное наследство», т. 27—28. М., 1937, стр. 322.


    19



    При анализе жанровых особенностей быличек следует учитывать и особые условия их бытова­ния. Рассказывание их никогда не является само­целью, они возникают «по случаю», вызванные той или другой житейской ситуацией или особой психологической настроенностью рассказчика и его слушателей. Обычно одна быличка влечет за со­бой цепь аналогичных рассказов, так как содер­жание былички, в отличие от сказки, не исчерпы­вается рассказанным, не ограничивается рамками одного сюжета, а выплескивается за их пределы, настраивая слушателей на восприятие дальнейших впечатлений от неизвестного, таинственного и страшного мира.

    Братья Б. и Ю. Соколовы указывали на то, что былички особенно популярны среди охотников, рыболовов, частично — солдат, т. е. у людей, пе­реживающих «большое накопление впечатлений, таинственность и жуть природы». Следует при­бавить к этому перечню еще лесников, пастухов, горнорабочих.

    Исследователь должен учитывать особую атмо­сферу, в которой только и мыслимо существова- ~ние быличек.~Вне этой атмосферы они не только теряют свое этическое и эстетическое воздействие, но перестают быть объектом исследования. Выр­ванная из контекста быличка не является уже живым фактом устной прозы.

    Александр Блок, говоря о поэзии заговоров и заклинаний, воссоздал с необычайным мастерством ту внешнюю обстановку и те душевные пережи­вания, среди которых они могли возникнуть, т. е. ту же самую атмосферу, в которой живут и бы­лички. Чтобы ощутить мир народных суеверий, пи­сал он, «необходимо вступить в лес народных поверий и суеверий и привыкнуть к причудливым и странным существам, которые потянутся к нам из-за каждого куста, с каждого сучка и со дна лесного ручья» 33. В быличках открывается именно тот особый мир, в котором «все стихии требуют


    Александр Блок. Собрание сочинений, т. 11. Л., 1934 стр. 134.


    20



    особого отноиения к себе, со всем приходится исгупать в какой-то договор, потому что все имеет образ и подобие человека, живет бок о бок с ним не только в поле, в роще и в пути, но и в бревенчатых с генах избы» 34. Атмосферу эту сумели воссоздать и Л. Н. Афанасьев 35 и С. В. Максимов 36. О непосред- ( гвенном общении реального и потустороннего ми- 1>.|, характерном для содержания быличек, говорит и К. Ранке: «Здесь живет чудо в многообразных тоих проявлениях и разнообразных воплощениях, живет среди людей со своим волшебством и призра- к 1ми: домовой в доме, колдунья по соседству, водя- iif.ii в деревенском пруду, великан в ближнем зам­ке и т. д.» 37

    К. Ранке указывает на то, что подобная тесная | пизь двух миров возможна только при восприятии

    игрхъестественного как реальности, как достовер­ного факта. Мистическим содержанием быличек оп- |и дгляется их психологическая настроенность как I>.и[< каза не только об удивительном, но и страшном, ■иупсом. Поэтому утерей предпосылок для возник-

    ......  суеверных рассказов, исчезновением веры

    м демонологические существа, невозможностью

    шпкновения необходимой для развития быличек .|(|.)й атмосферы и объясняется их деградация и щрапие в наше время.

    Хотя былички, как и другие жанры несказочной "I-" 4ii, действительно, как утверждает швейцар- | гни исследователь М. Люти38, являются чем-то

    |ч дннм между формой и бесформенностью, в этой |» ■ форменности», которая, на мой взгляд, явля-

    I  пн «-..оеобразной формой этого жанра, можно па- шнм'П) определенные стилевые закономерности.

    ( шн-обраэие формы быличек определяется тем, нм .'то рассказы о столкновении человека с поту-

    1 I Лм же, стр. 185.

    *  и А. Н. Афанасьев. Поэтические иоззрепиа славян на

    *   I j                     (У, Т. I—III. М., 1865—1869.

    1'м ( В. Максимов. Нечистая, неведомая и крестная

    *им.. СПб., 1903.

    I   I / Kunke. Betrachtungen zum Wesen und zur Funklion

       It M.ucliens. «Studium Generale», 1958, N11, S. 656. /W iv Uitlii. Gestalt und Er7.aliKvei.se der Volkssage. «Sagen          I ilui’ Deutung». Gottingen, 1965, S. 11—27.


    21



    СТоронйим мйром, рассказы не только о чем-то Не­обыкновенном, но необъяснимом и страшном. Ста­вя знак равенства между былями, быличками и бывалыцинами, В. Я. Пропп по этому поводу пи­шет: «Это рассказы, отражающие народную демо­нологию. В большинстве случаев это рассказы страшные» 39. Эту же сторону суеверных рассказов отмечает и К. Ранке, распространяя ее без доста­точных оснований на все категории несказочной прозы: «Оии темны, мрачны и тягостны. В них — ужас перед потусторонним миром»40.

    Несмотря на то, что эстетическая функция в бы- личках вторична и стилистические средства в них менее выработаны, чем в сказочных жанрах, мож­но все же обнаружить их жанровые приметы не только в содержании и системе образов, но и в композиционных и изобразительных средствах. Структура былички, ее композиция, система ее об­разов, поэтические приемы, портрет, пейзаж, об­раз рассказчика — все это определяется основной функцией быличек, подчинено главной задаче — доказать, утвердить, подкрепить то или иное ве­рование. Поэтому быличка всегда носит характер свидетельского показания: рассказчик либо сооб­щает о пережитом им самим случае, либо ссыла­ется на авторитет того лица, от которого он об этом случае слышал (например: «Мужик Кузь­мин рассказывал мне и божился»41). Своеобраз­ным «лирическим героем» былички является «свидетель», и образ этого свидетеля, его вера в достоверность рассказываемого, его потрясен- ность встречей с существами потустороннего мира всегда в ней наличествует независимо от то­го, рассказывается ли она от первого лица или является переложением рассказа соседа, отца, деда.

    Поскольку в быличке обычно говорится об ис­ключительном случае, нарушающем течение нор-


    35 В. Я. Пропп. Жанровый состав русского фольклора,


    стр. 60.


    '•° Kurt Ranke. Betrachtungen..., S. 565.


    41 П. Ефименко. Демонология жителей Архангельской гу­


    бернии, стр. 52.


    22



    mi мной жизни, в подавляющем количестве бы- м|'*к после одной-двух вводных фраз словом мдруг» или каким-либо равнозначащим ему, или i.r интонацией, передающей неожиданность, на­чин.и-тся кульминация повествования. Например: Ходила я с матерью в лес, вдруг вижу...»42;

    I 1гнестки моей Катерины мать ходила удить, || i|>vr слышит...»43; «Ходил полесовщик по лесу,

    | 1|>глял птицу и пришел в избушку, вытопил, по-

    I  i .i пил варить птицу, а сам лег на лавке, отды- н.н’Т. Вдруг залаяла собака на дворе, и ви­ни-...»44; «Мужик идет лесом... вдруг как засвис- iiii- п захохочет на весь лес»45; «Лошадь встала... И ii'vr как с саней что-то повалилось, ровно же- v п иуд, и покатилось, и застучало в сторону» .

    II   хищный композиционный прием типичен для ьмлнчск разных циклов, является своеобразным

    м| пи им местом».

    Ггм, что быличка рассказывает о страшном, пп|1гдсляется и преобладание в ней, в отличие от 11II Вчи, трагического исхода: после встречи с ле­шим, русалкой, водяьым, хозяином земных недр ■и мшгк начинает задумываться, становится мрач­ным, угрюмым, чахнет, пропадает или даже гиб- П1 I Таинственность содержания и трагичный фи- н.I< былички, ее близость к кошмару и словиде^

                •щи определяют многие детали повествования,

    угубляющие ее зловещий смысл, в частности

    11  I п.таются в характере пейзажа и диктуют опи- 1ЦПС времени. В подавляющем числе быличек ■и г события происходят п темноте: в сумерках, •и 'п-ром, ночью, в туман, призрачную «месячную» nii'iii Место действия — обычно уединенное, пус^ мишки- место, кладбище, болото, берег реки, мель-

    . ...... hi плотина, заброшенная шахта. Рассказчик

    им (чгркивает зловещность обстановки,___________ мрачность

    и. и i.i;k:i («Река, ельник угргомышГ) ".


    I iM же, стр. 51.

    I iM /rtc.

    I iM же, стр. 52.

    т>*|"| Пушкинского дома, колл. 168, п. 2, № 46, л. 4.

    I    I ii.r, № 36, л. 16.

    II    I Ончуков. Северные сказкн, стр. 464—465, № 198.




    Своеобразно дается в быличке портрет демони­ческого существа, о котором ведется рассказ. В подавляющем числе быличек портрет нарочито неопределенен и построен на каком-то одном приз­наке: рассказчик не называет того, кто ему встре­тился, он упоминает только, что кто-то захохотал, загремел, застучал, мелькнул над рекой, прикос­нулся к нему лохматой шерстистой лапой, захло­пал в ладоши и т. д. («Кто-то большой, черный, косматый в сенцах стоит») 48. Поскольку рассказ воспринимался слушателями, которые знали о су­ществовании лешего, домового, водяного, то для всех было ясно, о ком идет речь. Очевидно, неко­торую роль играл в данном случае и запрет назы­вать нечистого по имени.

    Однако встречаются былички, в которых при­сутствует детализированный зрительный образ, например, лешего вышиной с дерево, в белой ру­бахе, или русалки с зелеными волосами, лохмато­го домового, маленьких, как дети, но шерстистых чертенят.

    Действия демонических существ в наибо­лее типичных быличках очень просты: показа­лось, захохотало, защекотало, завело и т. д.

    Однако действия героев — демонических су­ществ— могут усложняться, приобретать психоло­гическую мотивировку. В таком случае простой эпизод разрастается в сложный сюжет — меморат превращается в фабулат, рассказ выходит за жан­ровые границы былички, становится бывальщиной. Это уже истории о лешем, водяном и русалке, а не свидетельские показания о встрече со сверхъесте­ственным существом, как это характерно для бы­лички.

    Желание рассказать как можно убедительнее, до­стовернее приводит к тому что вводятся детали, материально свидетельствующие, что это был не сон. Реалии эти сплошь и рядом превращают бы- личку в бывальщину, а иногда даже в сказку.


    48 Архив кафедры фольклора Московского государственно­го университета. Воронежская экспедиция 1956 г., записи В. Н. Басилова,



    Иногда простейшая быличка контаминируется С 1 мч- сложной, причем контаминация оправдыва-

    III   н рксуждением: «Это еще не чудо, а вот это ■и in». Например, у охотника воскресает и уходит iiiii.ni и выделанная куница — он отправляется in м д за ней узнать большее чудо, и наконец про-

    .......  дома 49. Аналогичен рассказ, как убитая

    и к.1 (IcirtHT за охотником, превращается в чёрта и in 11 I его домой50. В результате контаминации бы- М1ЧМ1 превращаются в бывальщины, или, в зависи- ||и in от установки рассказчика, в сказку.

    I liскольку подлинная быличка является бесхит- ...... .  свидетельским показанием, она большей

    11 ю одноэпизодна и невелика по объему. В этой циничности и скупости деталей — особенность inn и-готической потенции, которую, несмотря на и I |||1пстепенность художественной функции в ней, in I г г п себе быличка. Чем больше деталей в былич- .(I, mi м (ложнее ее сюжет, тем дальше она отходит и мгмората, тем ближе она к развлекательному по-

    ....................... В устах сказочника-краснобая она

    •пи in мообще теряет основной жанровый и даже .. ..nii.il признак — доминантной становится эсте- 1 п'и I к.1я функция. Рассказчик уже не стремится и мп кно точнее информировать слушателей о | ||.||||иом, непонятном происшествии, а хочет раз- iiii 'м. их .занятным рассказом о том, скажем, как

    .....  | иорил с лешим из-за репы. Быличка исчеза-

    I или его нее появляется бывальщина или сказ-

    II Гг исполнитель демонстрирует свое мастерст- и I I ’.и-сказчик же былички сообщает ее не потому,

    ............................  мастер слова, а потому, что знает факт,

      I in.mi,iii внимания и удивления.

    I л и русской устной прозы, так же как, по на-

                мщд'Лшим П. Г. Богатырева, и для словацкой, | ■ hi in н-п, персонажей былички и сказки — случай

    ...... м.по редкий, но для некоторых других наро-

    |■ «и .но явление обычное. Например, южносла-         ........  пплы встречаются и в героическом эпосе,

    I     и /' I Соколовы. Сказки и песни Белозерского края,

    ||. Z'Jt 294, 158.

    I iM >м-. пр. 128, 68.


    25



    и в балладах, и в сказках, а мордовская хозяйка леса — вирява — является популярным сказочным персонажем. В русском фольклоре одни мифологи­ческие образы встречаются только в былинках и бывалыцинах, другие в разных жанрах.

    Былинкам, тесно связанным с народными по­верьями, свойственно ярко выраженное националь­ное своеобразие: в русской крестьянской избе, овине, конюшне живет и шутит свои шутки домо­вой; в непроходимые чащи русских лесов и топи болот заводит одинокого путника леший; сидя на мельничной плотине, на берегу лесных речек, расчесывает свои длинные волосы и заманивает свои жертвы русалка. Нередко леший одет в длин­ную мужскую белую рубаху, а русалки даже «в хол­щовых рубашках, рукава широкие, вышитые» м.

    К русским быличкам и бывальщинам очень близки суеверные мемораты белорусов и украин­цев. Рассказы разных народов о мифических существах отличаются друг от друга только дета­лями, локальными особенностями, ассортиментом образов, конкретным набором сюжетов, но не жан­ровыми свойствами. Так, южнославянские рас­сказы, русские былички и бывальщины, эстон­ские предания, мордовские сказки о хозяине или хозяйке леса отличаются друг от друга обрисовкой и характером основного персонажа и вместе с тем глубоко родственны друг другу в силу типологи­ческой общности самого жанра — мифологическо­го рассказа, суеверного мемората или фабулата. Описание обстановки, пейзажа, упоминания быто­вых предметов придают былинке национальный колорит. Однако отличия эти не являются жанро­выми. Жанровые особенности русских быличек, как и суеверных меморатов других народов, едины в той же мере, как в принципе являются сходны­ми, несмотря на различие конкретных систем, и те языческие верования, которые лежат в их основе. Былички, поскольку они связаны с определенной


    51 Запись Э. В. Померанцевой, сделана в 1966 г. в дер. По- тапово Рузского р-па Московской обл. от 65-легней Н. И. Косаревой.


    26



    ii'i пгостью, определенными лицами н определен-

    ......  верованиями, отличаются своим ярким ло-

    *■ -I л i.i! i>iM колоритом, вместе с тем они даже в боль- in* м гтгпени, чем сказки, интернациональны по сво- |'мv характеру.

    1чхкие устные рассказы о мифологических пер-

    ......  до сих пор не оценены как своеобразное

    ntriiiie искусства, оцно из ярких проявлений мно- 1>||.чия народной устной прозы. Они интерес­ны не только как документ, свидетельствующий о

                | м-им их верованиях, но и своей, пусть неосознан- || шоеобразной художественной формой. Не

    ..........  v ли были так часты и обращения к ним иа-

    ,ш1ч писателей, даже столь различных по своему

    I in чин-! кому методу, как Пушкин и Блок, Турге-       Горький, Брюсов и Бунин.



    РАССКАЗЫ О ЛЕШЕМ


    Поверья о лешем издавна привлекали к себе вни­мание русских исследователей. Уже в конце XVIII и в самом начале XIX в. авторы трудов, посвя­щенных мифологии славян, не только упомина­ют лешего как одного из наиболее распространен­ных образов «древнего баснословия», но указывают и на общность представлений об этом славянском демонологическом существе с мифологическими об­разами других народов, в частности с античными сатирами '.

    На протяжении XIX — XX вв. русские этно­графы и фольклористы неоднократно останавли­вались на образе лешего, пересказывая поверья о нем, описывая его внешний вид и его действия. Сводки с этими данными мы находим в общеиз­вестных трудах А. Н. Афанасьева2, С. В. Макси­мова 3, Д. К. Зеленина 4. В последние годы изуче-


    ( * Г М. Попов].'Описание древнего словенского баснословия. ] СПб., 1752; Г Л/. Д. Чулков]. Краткий мифологический j лексикон. СПб., 1767; [он же]. Словарь русских I суеверий. СПб., 1782; [он же]. Абсвега русских суеве- ' рий. СПб., 1786; А. С. Кайсаров. Славянская и россий- ) ская мифология. М., 1807, 1810; Гр. Глинка. Древняя

    1  религия славян. Митава, 1804; П. Строев. Краткое обо- ‘ зрение мифологии славян российских. М., 1815.

    2  А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на при­роду.

    3  С. В. Максимов. Нечистая, неведомая и крестная сила.

    4  Д. К. Зеленин. Очерки русской мифологии. Пг., 1916; он же. Russische (ostslawisclie) Volkskunde. Berlin, 1927.


    28



    пне русской демонологии как бы подытожил 1 Л. Токарев5.

    Русскими поверьями о лешем неоднократно ин- и |>гсопались и зарубежные ученые, например, не-

                и IIкiiii исследователь Маннгардт6, а в наше вре- чи Л. Рёрих7 и Сл. Цешевич8. Во всех этих ра- .1111.IX, относящихся к разному времени, написан­ный представителями разных научных направле­нии. подчеркивается общность образа лесного ду-

        разных народов и высказываются более или || игч- убедительные предположения о его проис- п/кдсини. Одни исследователи считают его духом .' .1. порождением культа растительности, дру- | нг хозяином леса, покровителем зверей и птиц.

    I 1"( м дняя точка зрения убедительно мотивируется и i'.iiiotc Л. Рёриха.

    ' решительно поздний по своему происхожде-

            11                               птропомооФиый обоаз русского лешего очень'.

    ,.'.|.г|| и сочетает в себе элементы разных куль-к

                |hi однако черты повелителя лесного хозяйст- IIU ииствительно в нем доминируют. Недаром он ы (*f лко появляется в сопровождении стада волков,

    ... |•• гоняет с места на место зверье и птиц, охра-

    II и I ICC от охотников и т. д.

    I  l.iiipHMep, в поверьях Смоленской губернии,

    | шнг.шных в конце XIX в., подчеркивается, что

    Сппик — хозяин леса, что лесные звери ему под- мин мы. В каждом лесу, по убеждениям смолен-

    I ич крестьян, был свой лесовик, он заключал до- I. in 111iii с охотниками

    И одном рассказе, записанном в Вологодской '«•прими, леший выпивает в кабачке ведро водки                                 дальше стадо волков1'. Н. Мендельсон


         I. Токарев, Религиозные вероп.шня восточнослаинн-

    I п м.фодов XIX — начала XX века. М., 1957.

    II      Mtmnhtirdl. Wald und Feldkullc. Berlin, 1877

    I l ilirich. Die Sagen vom I Irrrn der Tiere. Kiel — Berlin, I'Kil

    '/              Lcsnici -—leskovaCki Sumski duhovi, 1965.

    I in дарственный музей этнографии, фонд Тенншева (да-

    I МЭ, ф Т), Смоленская губ., корр. Кушнеров, in II ?К, п. 200, лл. 5—6.

    I  М. >, ф. Т, Вологодская губ., корр. II. Попов, разд. Ж и «0. л. 4.


    29



    записал в Рязанской губернии следующий рассказ дряхлой старухи: «К кабатчику ночью пришел мужчина в звериной шкуре и с толстой дубинкой, Выпил водки и пошел. Кабатчик вышел и увидел зверье. На его вопрос мужчина сказал: «Это я то­варищу в карты проиграл и теперь иду долг пла­тить».— «А кто ты такой будешь?»«Я—царь лесной» и.

    В Калужской губернии старуха рассказала со­бирателю, как перед лесным пожаром леший, тру­бя в рог, перегонял зверей: «Гляжу, валят из леса медведи да с ними волки, лисицы, зайцы, белки, лоси, козы — одним словом всякая лесная жив­ность и каждая своей партией, с другими не ме­шается, и все мимо меня с лошадьми, и не смот­рят даже на нас, а за зверьем и «сам» с кнутом за плечом и рожком в руках, а величиною с большую колокольню будет» 12.

    Признавая сложность образа лешего (лесовика, лешака, лисуна, лесного хозяина), С. А. Токарев предполагает, что он создан славянином-земле- дельцем 13. Однако его доводы, что именно земле­делец боялся леса и поэтому населял его в своем воображении страшными существами, недостаточ­ны. В той же мере образ этот мог быть создан и скотоводами. Недаром столь многочисленны рас­сказы о договорах лешего с пастухами. Наиболее же вероятно появление культа хозяина леса у охотников. Не только русский леший, но и несом­ненно близкие ему персонажи в мифологии дру­гих народов, такие, как античный пан, сатир, си­лен, фавн, эстонский лесной дух, югославянский волчий пастырь, скандинавские скугсмен и юлбок, мордовская вирява, как правило, не связаны с культом растительности, а являются прежде все­го хозяевами лесного зверья. «Несмотря на регио­нальные различия лесных духов,— справедливо утверждает Л. Рёрих,— родственные и схожие


    11 ГМЭ, ф. Т, Рязанская губ., корр. Н. Мендельсон, разд.

    Ж, п. 200, л. 3.


    12 ГМЭ, ф. Т, Калужская губ., корр. К. Сурнапов, отд. Ж,

    п. 200, л. 21.


    13 С. А. Токарев. Религиозные верования..., стр. 79.


    30



    I ' пип,I давали основание для установления парал- м м п и этиологическом материале, связанном с шин hi гелем лесных зверей» 14. Каковы бы ни были и и,mi представлений о хозяине леса, покровителе ,и in,IX :шерей, образ этот может быть назван

    пн          поэтому разнообразные по времени

    мшммшпения и по жанру рассказы о лешем в

      ищи своей действительно могут быть отнесены чи ннейшим видам народной прозы15. Дошед- II' .ие до нас лишь в поздних записях восточно- ипшекие рассказы о лешем несут в себе, иаря- < глухими отзвуками древнейших представле­нии, преимущественно черты более поздних эпох.

    I | ли мы сопоставим с русскими рассказами о , ни м суеверные мемораты и фабулаты белорусов и краинцев, мы не удивимся их чрезвычайной и mi тети друг к другу — она объясняется общ-                          народных верований, условий жизни,

    I  1 ми уры. Близок лисуну или лисовику — пастырю HiiMiMi — в украинском поверье и образ югославян-

    .......  нолчьего пастыря, а оба в той или иной ме-

    |м I хидны с русскими поверьями о св. Юрии или II»| <i 1»см пастыре Егории. Однако суеверные рас- . 1ш п,1 нс только южных и западных славян, но и

        v i n к народов отличаются от русских и друг от ipw.t только конкретными образами, ситуация­ми, аксессуарами, но отнюдь не самим своим су-_ пи I I ним, не характером "’своего соотношения с к in гнительностью и не жанровыми свойствами. Mie .»ти рассказы глубоко родственны друг другу

    <илу типологической их общности: не только itI •• диосылки возникновения суеверных рассказов, и,, н их функция, сфера их бытования совпадают, hi шда и совпадение основных закономерностей и ч структуры. Существенно и наличие среди них ■и называемых бродячих сюжетов. Конечно, обш­ит и, эта не исключает их национального своеоб-

    II hi>■. Мордовская вирява, немецкие моховые шрушки (Mooswcibchen), югославянский волчий

    н и гирь, русский леший при множестве общих черт


    I   Itiihrich. Die Баден vom Herrn der Tiere, S. 349.

    I'iiM же.


    31



    обладают характерными, неповторимыми особен­ностями. Близость друг к другу, даже общность демонических образов, живущих в представлении разных народов, не лишает их национального своеобразия: каждый из этих образов имеет свои особые черты, рассказы о нем отражают жизнь и быт того или другого народа.

    Русские рассказы о лешем пользовались исклю­чительно широким распространением. Собиратель П. Птицын отмечал, например, что в Орловской гу­бернии «ходит масса рассказов про леших» .

    Корреспондент Тенишева из Калужской губ. со­общал, что «леший живет во всяком большом ле­су». «Существует много рассказов среди мужиков кого, когда и как леший пугивал»,— писал коррес­пондент из Вологодской губернии 17.

    Рассказы о лешем — яркая страница именно русского фольклора, отмеченная особенностями народной прозы, особенностями, раскрывающимися в комплексе их жанрового состава, ассортимента сюжетов, характера тем, образов, повествователь­ных приемов, бытовых деталей.

    Поверия о происхождении духов стихий сходны у всех восточных славян (большей частью в рас­сказах говорится о том, что лешие и русалки — это проклятые люди или заложные покойники). В от­дельных, явно поздних по своему происхождению повествованиях, являющихся уже постулатом жи­вущих в сознании народа представлений о демо­нических существах, это проклятые богом «у зача­тия свету надоевшие ему своими приставаньями ,,нехрещеные“» 18 или же низвергнутые богом с не­бес ангелы («Они так стремительно летели вниз, что всюду падали на крыши домов, в леса, в воду, и где какие упали, так и остались. Те духи, что попадали на дома, стали называться домовыми, что


    10  ГМЭ, ф. Т, Орловская губ., корр. П. Птицын, разд. Ж, п. 200, л. 1.

    17  ГМЭ, ф. Т, Вологодская губ., корр. П. И. Васильянов- ский, разд. Ж, п. 200, л. 1.

    18 В. Н. Добровольский. Смоленский этнографический сбор­ник, ч. 1. СПб., 1891, стр. 87—88, № 20.


    32



    if лг-- .* лешими, что в воду — водяными») ,9. Не- шгнно позднего происхождения рассказы о том,

    1        д.1м постеснялся показать богу целую ораву цинк детей и часть из них спрятал. Эти спрятанные in I делались силой темной: хозяевами по.домам,

               по лесам, полевыми по полям, водяными

    пи подам, где которому бог жить произвел» го.

    11|И1неденные рассказы были единичными, бо- . |• пространенным стало представление, что пт. -это проклятые люди, чем определялась и hi I |>и|||>морфность их образа.

    *||исаиия внешнего вида лешего и его поведе-

        • данные исследователями уже в XVIII в., ни и ш-рждаются точными записями XIX — нача- «и Х п. и теми рассказами, которые встреча- ,■ .1 и кое-где и до сих пор.

    м incro рога, козлячьи ноги (недаром оп шипи, и рядом выступает как нечистый, как | |и). Он меняет рост в зависимости от того, идет

    .... hi лесу,— тогда он вровень с_самыми высо-

    ими деревьями, или по лугу,— тогда он вровень

        |i.iitiui. Иногда образ этот приобретает неожи-

    II  и и iiii- конкретные детали: «Сама, батюшка ты ш. 1шд( ла, такой большущий, пребольшущий.

    III   мим на нем большенная такая, широкая»21. I|nmii корреспондент в той же Новгородской гу-

    |И1пп записал, что «дедушка лесовой — огром- in.iti < ырик с длинною седой бородою, в белом с hiti|*| iis IIiMII рукавами балахоне, большого роста, но щи.г г показаться очень маленьким». Наконец,

    . .м . II. Вересов записал такие детали в порт- (и 14 м-шего (он опять-таки в белой рубашке, в шип): «Волосье-то на голове долгое-долгое, а все

    i п> р.и трепалось, как холмина, а сам-то большой-

    о 40

    111 *« 1к) АЬШОИ» .

    1     IIПианов. Жизнь и поверья крестьян Купяиского и i/(ii Харьковской губ. «Сборник Харьковского истори- ■ филологического общества». Харьков, 1907, стр. 27.

    I1   Добровольский. Смоленский этнографический сбор- IIт.. I, стр. 87, № 19а и 19б.

    I  Mil. 1(1. Т, Новгородская губ., корр. А. Васильев, разд.

         К и >00, л. 10.

    I  IM ЦП-, корр. П Вересов, разд. Ж, п. 200, лл. 4—5.


    и I IciMi'ji,-шцека


    33



    Согласно поверьям, леший мог явиться зверем, жеребцом, птицей, человеком, даже грибом. Он пугает людей хохотом, бьет в ладоши, уносит де­тей, «заводит» путников.

    В одном из рассказов, записанных в Смолен­ской губернии, лесовик был ростом с большое де­рево, толщины такой, «что девки вокруг его хоть хороводы води»23. В другом рассказе из той же губернии — он был высоким, с белой бородой, в высоком колпаке, с кнутом, которым пощелкивал, нередко гнал стадо волков (перекликается с об­разом волчьего пастыря Егория) 24.

    А вот портрет, нарисованный орловской кре­стьянкой: «На дереве сидит. Старый, старый, как человек. Бородища длинная, голый, вот как есть человек, а руки-то волосатые, мохнатые»25.

    Конкретный образ лешего вырисовывается в бы­линках, бывальщинах и сказках. В зависимости от функции повествования он меняется, однако доми­нанта его — лесной дух, нечистая сила — сохра­няется. К сожалению, точные записи русских рас­сказов о лешем известны нам лишь с конца XIX в.26 Рассказы эти интересны не только сво­им содержанием, но и своеобразием своего худо­жественного метода, своими жанровыми особенно­стями, тем, что они стоят на грани двух основных видов устной прозы — сказки и предания. В за­висимости от основной тенденции — установки на вымысел или на достоверность — эти рассказы от­носятся к той или другой категории устных по­вествований. В большинстве своем они принадле-


    23 ГМЭ, ф. Т, Смоленская губ., корр. Строганов, разд. Ж, п. 200, л. 3.


    24 Там же, корр. И. Гринев, разд. Ж, п. 200, стр. 13.


    25 ГМЭ, ф. Т, Орловская губ., корр. А. Полторацкая, отд. Ж, п. 200, лл. 3—4.


    20 П. Ефименко. Демонология жителей Архангельской гу­бернии. .«Памятная книжка Архангельской губернии на 1864 год». Архангельск, 1864, стр, 49—61; В. Перетц. Де­ревня Будогоща и ее предания. «Живая Старина», т. IV, вып. 1, 1894; Н. Е. Ончуков. Северные сказки; Б. и Ю. Соколовы. Сказки и песии...; П. Г. Богатырев. Веро­вания великорусов Шенкурского уезда. «Этнографическое обозрение», 1916, № 3—4.


    34



    | .и к тому виду устной прозы, главной чертой ко- м'||Г»г(> является установка на достоверность.

    I н'м ыная часть рассказов о лешем былички.

    Ьш, как правило, сводятся к самому элементар- iihmv репортажу о встрече рассказчика с лешим, ирцдс: рассказчик верхом ехал по лесу, «вдруг

    ип ir большущего мужчину, который захохотал n I ihtii лес и пропал». Или: в лесу ему привидел-

    * м мужчина в длинной белой рубашке, «да как мцпчочст»27. Часто информаторы рассказывают, н‘л ими видели лешего во сне, что встретили его, I »притаясь домой под хмельком, в виде большо- и» мужика, сразу же исчезнувшего, как только они I«гкрестились, что видели «долгого мужика», что

    w 9R                                                                                     о

    нм показался лешии» , рассказывают, как лешии и»-1 пьяного в бочаг29. Нередко в этих рассказах | muii принимает облик знакомого, соседа, поме- |||niwI, даже предводителя дворянства и дьякона.

    II  |Т>орнике НТК С’лчукова приведены много- (|■• м 1гпые рассказы охотников о том, как леший in 11 и а их по лесу, пугал хохотом, шумом, хло- .. .л.гм п ладоши, как разговаривал с ними, как »in и 1 деревни ребенка или девушку. Один охот- имк. например, рассказывал, как встретил на мос-

    а г in гко, как обругал его и выстрелил в него ми пгпашку», тот «заграял да потерялся»30.

        11|-|к тц зафиксировал рассказ о том, как леший iiifii.ni стучался к лавочнику31, П. Г. Богатырев — |||Ц |-к.г1 пастуха «как он не поглянулся лешему» и , .1 i гп водил по лесу»32. Интересно, что суевер­ии! мемораты говорят и о коллективных «встре­чи ч I лгшим. Таков, например, рассказ, записан­ным п.I Севере, о том, как леший пугал молодежь,

    111I'M и.нмную во время сенокога в лесу: «Идет кто- ||| it ганкат. да снишгаит». Увидели сперва чер-

    М. Смирнов. Сказки Костромской облает.. (1900

    I  1ii гг.). Архив Пушкинского дома, колл. 168, п. 2, Nw 1*>. . 4.

    1  II Г Ьпгатырсв Верования великорусов..., стр. 48—49.

    II   М ( мирное. Сказки Костромской области, № 39, л. 20.

    II   /■'. (hntijKoe. Северные сказки, стр. 464— 465, № 198,

    г»05 -506, № 235, стр. 552, № 272, стр. 590, № 299. J /I II Нсрстц. Деревня Будогоща..., стр. 6.

    II     /* Богатырев. Верования великорусов..., стр. 51.


    35                                                                         2*



    ную собачку, а потом кого-то в белой рубашке, «смотрит, смотрит, да как захохочет. Только по ле­су раздалось, покатилось. Потом повторилось и пошло опять той же дорогой. Пошло и пошло и ушло» 83.

    Очень распространены былички о том, как ле­ший, чаще всего приняв вид старичка, подсажива­ется на сани или на телегу — лошади останавли­ваются, никакие усилия кучера не могут их сдви­нуть с места. Однако не успел кучер сказать: «Что такое, господи», как лошади рванулись, дуга разлетелась пополам и старичка как не бывало34. Согласно поверью, избавиться от лешего можно было не только господним именем, но и матерной руганью, а также если выстрелить в него медной пуговицей35. Спастись от лешего можно, если его рассмешить. Так, например, рыбак, увидев лешего над лесным ручьем, кричит: «На эти бы нишша да красные штанишша». Леший хохочет и пропадает, рыба начинает ловиться36. В Новгородской губер нии в конце XIX в. был записан рассказ о том, как бабы в лесу спаслись от лешего таким же об­разом: «А сам-то хохочет, а сам-то хохочет: „Ха-ха-ха!11 Посмеялся и запел песнь, слов-то не разберешь, и долго в лесу хохотал» 37.

    Сами сюжеты быличек о лешем довольно одно образны, фабула их проста и незамысловата: рас сказчик видит лешего в лесу, слышит его шаги или смех, леший заводит его, пугает, недобро шу тит с ним, подсаживается к нему в сани, уводю ребенка.

    Однако вместе с тем желание рассказать ка» можно убедительнее, достовернее заставляет рас сказчика вспоминать детали происшествия, мело чи, как бы уточняющие свидетельское показание


    33 Архив Пушкинского дома, колл. 66, п. 1, № 9, 2f


    34 В. М. Смирнов. Сказки Костромской области, № 3t лл. 16—17.


    35 Там же, № 45, л. 3.


    зл Б. и Ю. Соколовы. Сказки и песпи Белозерского кр;п стр. 72, № 47.


    37 ГМЭ, ф. Т, Новгородская губ., корр. А. Васильев, раз, Ж. п. 200, л. 10.


    36



    Леший

    Лубок середины XIX в.


    I Ьшрнмер, в рассказе о том, как крестьянин встре­тил лешего, принявшего облик его соседа, рассказ­чик отмечает, что у мнимого соседа узды «на солн- цг Алсстят». В этом рассказе леший не назван, дан плпп только его признак: «Захохотал ха, ха, ха, ншш не может найти»38. Слушатель, верующий, как


    II  //. /5. Ончуков. Северные сказки, стр. 505, № 235а.


    i%M) л&сное. ПОЙ?М АНО весною:


    4&.


    37



    и рассказчик, в существование лешего, по этому признаку сам находит разгадку странного проис­шествия — встретил соседа, а сосед на самом деле никуда не ходил. Именно этот один штрих делает рассказ быличкой о лешем. Хохот является отли­чительной чертой в облике лешего. Остальные же детали придают рассказу необходимую достовер­ность. Один только померещившийся голос: «Вставай, пошли!» — достаточен для того, чтобы женщина, собиравшая ягоду, поняла, что ее пуга­ет леший. Функция остальных подробностей — лес, болото, тишина, женщина с бураком в руке — удо­стоверить, утвердить правдивость рассказа.

    Такова же и быличка о том, как леший пел : «Ах как жаль во сыром бору стройну елочку рубить». Здесь страх заставляет путников невидимого пев- ца принять за лешего .

    Быличка большей частью невелика по размеру, одноэпизодна, лаконична. Тем весомее в ней каж­дое слово, каждая деталь, каждый штрих в обрисо­вке обстоятельств дела и описании самого собы­тия. Например, когда караульщик на карбасе слышит, что «кто-то по грязи идет, тяпается: тяп, тяп, тяп» — эта деталь должна передать слушате­лю ужас караульщика, вызванный этими странны-

    40

    ми ночными звуками .

    В русском фольклоре распространены и более сложные рассказы о лешем — бывальщины — суе­верные фабулаты.

    Среди бывальщин большое количество расска­зов о том, как леший похищает детей, чаще всего в результате неосторожных слов или проклятий, произнесенных матерью.

    В Ярославской губернии А. Баловым был запи­сан рассказ о том, как проклятую матерью девуш­ку целый год водил леший — «вольной», а также о лешем, который в результате проклятья умертвил девочку41. Но чаще рассказ о похищении имеет


    33 ГМЭ, ф. Т, Калужская губ., корр. К. Суриаков, разд. Ж, п. 200, л. 21.

    40  Н. Е. Ончуков. Северные сказки, стр. 506, № 235д.

    41  ГМЭ, ф. Т, Ярославская губ., корр. А. Балов, разд. Ж, п. 200, л. 1.


    38



    in i мпумй конец. Так, например, в одной бываль-

    .... in л.чпий уводит девок, они живут у него двена-

    <            11 • ii 11> InпСи и возвращаются благодаря помощи кол»

    III В другой в наказанье за кражу овцы ле-

    .... и мюднт сына мужика в лес, где он живет с

     ......  /13. Леший уводит в троицин день де-

    || V in ■ у. Служат молебен, и этим возвращают ее44.

    ..... nil уводит парня. По совету жены лешего,тот

    in I ч инчего не ест и благодаря этому возврТГ"

    | п г м. ” "

    1             рассказов о лешем сюжет этот встречает-

    ч in ключителы-ю >.гастп, причем черт, русалка,

    . лит легко заменяют друг друга. В большинстве ГК.. и ои сообщается как достоверный случай. На- П| (iiii-[i, в Вологодской губернии корреспондент I'«ь.ншцьш, приводя рассказ о мужике, которого ilium /нлд мать, в результате чего его похитил ле- ||| и ii пишет: «Носил ли Павла леший или было чгн другое с ним, но этот факт вне всякого сомне-

    .......  что его проклинала мать, что ои пропадал в

    11чг||1И' трех дней, что его исповедовать приглаша-

      I м.ипсго священника, который вполне верил в т. что его носил леший, что, наконец, и до сих in>1 ■ i-i а называют „Павлуха проклятый11. Он же, in |ii7t.n 1я рассказ о пропавшей девушке, которую nyI in некоторое время после того как ее унес ле- ||| 1111 п.пили беременную, сидящую на сосне, отме-

    ......  Этому рассказу многие поверили, даже

    iiiMi»'1®. Именно счастливый исход придает ним |>.нсказам сказочный характер.

    I       || |к дко встречаются бывальщины о договоре in питчей с лешим, причем чаще всего в такие «де- .iiiii.ii')> отношения с ним вступают пастухи и охот- ■■III п I 1.шример, в Архангельской губернии в прош- пм иске* были записаны бывальщины о том, как мни но уговору пас скот за пастуха и в опреде-


    1 11 I Оп'щков. Северные сказки, стр. 443, № 179.

    I i »«-, стр. 577—578, № 292.

    I   м же, стр. 576—577, № 291.

    I  .м ж.-, стр. 578—579, № 293.


    I  Mi •. i|i. Т, Вологодская губ., корр. П. Ржапнцын, разд. .1, и 200, лл. 2, 4.


    39



    ленный день, отвечая на вопросы мужика, пред­сказывал погоду на весь год ”. В. Н. Перетц также записал рассказ о договоре пастуха с лешим, в ре­зультате которого «кривой вражонок» все лето по­могал ему стеречь стадо48. В рассказе, приводимом П. Г. Богатыревым, леший — помощник пастуха — похваляется: «А у меня сколько трудов вышло. Я всю вселенну обежал» 49. Согласно поверью, что­бы вызвать лешего, надо было в великий четверг сесть в лесу на старую березу и громко три раза крикнуть: «Царь лесовой, всем зверьям батька, явись сюда!». Тогда он явится и скажет «все тай­ны и будущее». Чтобы вернуть коров, угнанных лешим, раньше суеверные люди через головы ско­та бросали хлеб, тем самым стараясь войти «де-

    ЦП

    душке в милость» .

    В бывальщинах уже нет того непосредственно­го ощущения ужаса перед потусторонним миром, как в быличках, и леший в них человечнее, ближе, обыкновеннее: он ест кашу с пастухами и выпра­шивает у них кусок хлеба, с ним можно догово­риться, его можно задобрить, от него можно отку­питься.

    Например, в одной бывальщине охотник, ночевавший в лесу, откупился от лешего яйцомм. В другой леший ставит условия, платит услугой за услугу. Он помогает охотнику, пока тот не на­рушил запрета — рассказал жене, кто его помощ­ник 52. Он помогает ворожею, помогает, подобно чёрту, тому, кто отдаст ему душу, наступит на крест53. Леший выводит из леса заблудившуюся старуху за то, что она, по его наущенью, подшути­ла над благочестивым старцем 54.


    41 «Памятная книжка Архангельской губернии на 1864 год», стр. 51—53.

    48  В. II. Перетц. Деревня Будогоща..., стр. 7.

    49  П. Г. Богатырей. Верования великорусов..., стр. 51.

    50  ГМЭ, ф. Т, Новгородская губ., корр. К. Черемхин, разд. Ж, п. 200, лл. 5—6.

    51  П. В. Иванов. Жизнь и поверья..., стр. 59.

    52  П. Г. Богатырев. Верования великорусов..., стр. 52.

    53  П. В. Иванов. Жнзнь и поверья..., стр. 56—57.

    64 Н. Е. Ончуков. Северные сказки, стр. 459, № 194.


    40



    MlH ч'че бывальщины, так же как и былички, свя- UI i.i с представлениями, что леший — хозяин лес- шип -nu-рья: он не дает охотнику взять белку, он ... |и и hi ист белок и зайцев из одного своего вла- и пин н другое, проигрывает в карты лесную дичь.

    I   гонит пугою и птушек и зверей: волков, мед-

    III I■ • ii, зайчиков, над всеми он хозяин, все ему под- ..щ.тны»® Леший гневается на ребятишек, что и у Miff, р-таются в лесу—«ета хозяину не дуже |||||П1Хпо»56. В результате такого очеловечивания

      ми го, простоты его отношений с людьми в бываль- IIIИИ.1Ч меняется и его внешний вид: «Леший живет и лп .1, в большой избе. Изба укрыта кожами. Ле­мм.и всегда ходит в оболочке: в желтом зипуне, .ими,•,т. в красной шапке, молодой, без бороды, in I корсе человек: живет лешней, ходит с соба- iMiii, I рпат, имеет детей»5

    1| I 1опгородской губернии записан рассказ о том,

                                                                                                                                                                                                                                                           ко

    hiiu пешни и его старуха сидят и едят кашу . (I О, лопской губернии рассказывали, что во вре- мп ''У®, метели по ночам и в полдень дети лесово- i.i мыГитарТт играть, а лесовиха следит за ними

    «

    lift м кустов .

    I    1гдйром в заговоре, который должен произно-

    iiii.i ii при знакомстве с лешим, упоминается его и к то с человеком: «Дядя леший, покажись не

    • 11 i.iм полком, не черным вороном, не елью жаро-

         покажись таковым, каков я»60.

    I К, йеленин приводит запись, сделанную во

    II . I шмиргкой губернии, согласно которой леший t • >пI>|>и о себе: «Я такой же человек, как и все лю- ||| п.I мне только креста пет, меня мать прокля-

    HI

    Ail


    II   II t >Г>(>о80льский. Смоленский этнографический сбор- uni', ч I, сгр. 88, № 21.

    I  m , Г|> 94, № 32.

    II    I ()| шцсоп. Северные сказки, стр. 496, № 227.

    I М * >(< ’Г, Новгородская губ., корр. В. Антипова, patfl .1. и .’Ш), л. 9.

    I  М I >|i I Оровская губ., корр. А. Михеева, разд. Ж, и ’Ш, л iri.

    II    I /iimciikо Материалы по этнографии русского на- п мин Ар чп-ельской губернии, ч. II. М., 1878, стр. 153.

    I     l 11 ишш. Очерки русской мифологии, стр. 24.


    41



    С этим очеловеченным образом лешего легко увязывается бывальщина о том, как лешаки потре­бовали перенесения на другое место лесной избуш­ки, так как она стояла у них на дороге: «Пара за парой едут лешаки в тарантасах. Только копыта стукают да колокольцы поют» в2.

    Бывальщины порой бывают сложны по своей фа­буле, имеют тщательно разработанный сюжет, со­держащий не только информацию, но и эстетичес­кое качество. Такова, например, бывальщина о том, как парень, побившись о заклад, ночью идет в ба­ню. Там кто-то просится за него замуж. Он едет в лес за невестой. Дедушка лесной приходит к нему на свадьбу. Невестка оказывается поповой дочкой, которая в младенчестве была украдена ле­шими 63. По своему характеру близка к ней и бы­вальщина о парне, за которого из-за его бранчли­вой матери никто не хотел выходить замуж; леший выдает за него дочь, которая оказывается прокля­той дочерью купца64. Целый ряд таких сложных по фабуле бывальщин о лешем зафиксировано

    Н.   Е. Ончуковым. В одной из них мужик нанима­ется к лешему в работники, молитвенником побеж­дает чертей, которые допекали лешему. В награду он получает от лешего коня, который оказывается давно пропавшим из деревни стариком 65. В другой бывальщине леший уносит женщину нянчить ре­бенка. Возвращается она старухой — муж едва ее узнал 66. Близка к ним и бывальщина о лешем, ко­торый приносит к своей жене «бабить», т. е. при­нимать ребенка, деревенскую старуху. По требо­ванию старухи он приносит и ее подойник, на ко­торый она ставит метку. Вернувшись в деревню, она по этой метке узнает подойник и бранит не­весток за то, что они пользовались им, не пере­крестясь 07.

    Бывальщины, как правило, многоэпизодны и


    02 Архив Пушкинского дома, колл. 66, п. 7, № 8, л. 19.


    03 Там же, п. 1, № 6, лл. 16—17.


    0,1 Там же, п. 1, № 4, лл. 10—14.


    65  И. Е. Ончуков. Северные сказки, стр. 495, № 226.


    св Там же, стр. 574, № 234.


    07 Там же, стр. 576, № 290.


    42



    I н л»iikij и рядом являются контаминацией несколь- сюжетов. Такова и явно поздняя по происхож- ичиии бывальщина о том, как охотник освобождает ■ч ми-10, повешенного его «товарищем» — другим лгишм. Благодарный за свое спасение, леший из- .1 шляет парня от рекрутчины — вручает ему «хви-

    1.       ШЦШО»68. Многоэпизодна и бывальщина о том,

    I Iк швец шил лешему одеяло и тулуп, за что ле- •ини женил его на дочери старосты, похищенной им ммдц.ггь лет назад69.

    Ьынальщины эти, несмотря на свою явнуюбли- н ii и, к сказкам, благодаря своей доминантной ус- ипшке на достоверность, все же относятся к не-

    itn тчной прозе, т. е. к тому же виду повествова­нии, что и былички. Они разнообразнее быличек г- I ю.кетном отношении, сложнее в них и психоло-

    ii'ii'i кие ситуации. По фабуле они многосоставные,

    пдгйжат большее число персонажей, бытовые де- I I mi их богаче, в них ярче выступают локальные и и мпональные черты. Зато в бывальщинах сла- |« I чем в быличках, передается ощущение ужаса, нм т.итого столкновением с демоническим су- и|г I том, последнее иногда оказывается даже ела- |"г, глупее человека. В бывальщинах говорится не I I клико о страшном, сколько об удивительном, ино- | i.i даже смешном приключении. Вместе с тем бы- нii‘Н.1НП11Ы упорно сохраняют установку на досто- ||| Синеть, они преподносятся как рассказ о дейст-

    ......  л Hilo бывшем удивительном случае и именно

    in in к принимаются слушателями. Споры среди I луин»т(‘Л£Й нередко вызываются о том, могло ли

    .. Сыть на самом деле, самое отрицание достовер-

    ....  | .1 доказательство их отнюдь не сказочной

    |||,тin linn. В ответ на высказанное собирателем мп пне в достоверности рассказов о том, как .пип донимал банника, как отец на мельнице по-

      in л лешего заговором, в результате которого мин то у лешего ровно кто глиной замазал», как

    in пи унес шапку, а потом ее отдал, один инфор-

    /i к II). Соколовы. Сказки и песни Белозерского края, • |. "Л. № 122.

    I нм .к.-, стр. 227, № 124.


    43



    матор сказал: «Таким обыкновенным рассказам не верить, так чему же верить? Прежде еще и не такие дела бывали; ух, только подумаешь, так ко­жу обдират» 70.

    Информатор из Олонецкой губернии, сообщив рассказ о лешегоне Григории, у которого леший отнял собаку, а взамен дал ему девицу, оказав­шуюся дочерью московского купца, подчеркивал, что все мужики считали это правдой и решитель­но отвергли его сомнения 71.

    Кроме быличек и бывальщин бытуют и такие рассказы о лешем, которые совершенно утеряли установку на достоверность, т. е. сказки.

    Леший только изредка фигурирует в русских сказках. Такова, например, сказка о солдате, ле­тавшем на лешем в Питер и предъявившем в ка­честве доказательства, что он там действительно побывал, французскую булку72. В этой сказке об­раз лешего явно случаен, он заменил обычного для таких чудесных путешествий чёрта. Мотиви­ровка же убедительности здесь чисто условная, сказочная. Некоторые из этих повествований яв­ляются вариантами широко известных сказочных сюжетов, и образ лешего в них отнюдь не органи­чен. Такова сказка о споре с лешим из-за репы, в частности эпизод, когда поп едет верхом на по­падье и пугает этим лешего73. Такова и сказка на распространенный в мировом фольклоре сюжет о встрече с лешим дровосека, который сумел заще­мить лохматую с когтями руку лешего в бревне74. Одна из этих историй, а именно о лешем и попов­не, включена А. Н. Афанасьевым, ощутившим ее сказочность, в его сборник «Народные русские


    70 ГМЭ, ф. Т, Вологодская губ., корр. А. Аристархов, отд. Ж, п. 200, лл. 1—2.


    11  ГМЭ, ф. Т, Олонецкая губ., корр. П. Бурков, отд. Ж, п. 200, лл. 1—2.


    72 Н. Е. Ончуков. Северные сказки, стр. 591, № 301.


    73 Там же, стр. 543, № 261.


    74 Сказка записана в с. Купреево Гусь-Хрустальиого р-иа Владимирской обл. от В. Н. Груздевой. Архив Институ­та этнографии АН СССР (далее АИЭ), Материалы Вла­димирской экспедиции, 1967.


    44



    ' I ii uni» Рассказы эти, утратившие или с само-

        ч*члла не имевшие установки на достоверность, нычпдит за пределы несказочной прозы, живут в |iMH'j>ryape сказочников и воспринимаются их ау- штрисй как занимательные сказки. Вопрос о сте- II' пи их достоверности не возникает ни у рассказ- I ii Hit. пп у слушателей.

    I с гественно, что жанровые границы не являют- •п.л-то незыблемым. В настоящее время все ча~ ii' пыиальщины рассказываются как сказки, все ип слушатели выражают сомнения, не сказка ли . ■ ()д«ако возможно и обратное: рассказав ти-

    ..........  сказку, информатор ссылается на авто-

    .........  лица, от которого слышал этот рассказ, и

        'мл: «Это не сказка, а быль».

    IIi.ik, леший является персонажем разных жан- (••III русской устной прозы — быличек, бывальщин и 11 .1 тк. Относятся к разным жанрам и рассказы .. ммчихах или лисовихах, которые ничего прии- Ц||Ц|Ц|Л1>но нового в интересующий нас вопрос о

      щепных особенностях рассказов о лешем не вно-

    hi I )то рассказы о том, как лешачиха пугает воем л .юшками женщин в лесу, как она уводит детей или парией, пасет по уговору с пастухом коров, на- ||н|;|.дВт чудесными дарами чем-либо угодивших

    и шдгй. Лешачиха рисуется то как страшное бе- ч-.| шое существо с огромными грудями, то как mi hi девушка, идущая по лесу, то как женщина н |ч'Лом сарафане, или к<в печатном сарафане с I |)идпнными нарукавниками, ростом с лесом ■•(■■темь»76. В одном из рассказов она живет с ни м -лешим Иваном, который приезжает под •■и |пм генерала, в черной шубе с красным

    ....... 17. И здесь, так же как в рассказах

    .1 . ..........  мы видим на пути движения жанра

    I |>1.1лпчки к сказке последовательное усиление in I рпноморфных черт образа и все большую быто- и Мишо всего рассказа. Таким образом, с пред­


    I II. Афанасьев. Народные русские сказки. М., 1957, IW, № 374.


    II    I'.фчменко. Материалы.... стр. 51; Архив Пушкинско-


    III  ,(чм I, колл. 66, п. 1, № 7, л. 19; № 37, л. 27.

    I им Ж1‘, № 2, л. 3.


    45



    ставлениями о лешем и лешачихе связаны не толь- ко разные жанры, но и разные виды устной про­зы. Рассказы эти близки друг другу по основному персонажу, по связи с народными верованиями, но вместе с тем не совпадают по своей функции и вследствие этого и по своим жанровым призна­кам. Естественно, что в результате общности со­держания эти произведения находятся в постоян­ном взаимодействии и легко переходят из одной жанровой категории в другую.

    Былички и бывальщины, как уже отмечалось, несут в себе предпосылки для циклизации. Это ха­рактерно, в частности, и для рассказов о лешем, Стоило заговорить о нем, рассказать один какой- нибудь случай, как сразу же в ответ сообщались аналогичные рассказы. Так, в с. Атушеве П. Вере­сов в 1897 г. записал 12 рассказов о лесовике: о том, как он является в разных видах,-— стариком в белом балахоне и лаптях, знакомым, соседом, в обыкновенной одежде, даже в образе предводите­ля дворянства,— о мальчике, которого два с половиной дня водил леший, о посредничестве колдунов, о женщине, которая, проклятая мужем, два года жила у лешего, о восьмилетней девочке, которую неделю водил леший, и т. д.

    Тут и элементарные былички и сложные рас­сказы о том, как мужик помог жене лешего раз­родиться, за что был им помилован, о том, как ле­ший выдал за деревенского парня дочь попа, ко­торую много лет назад похитил, о том, как в ночь под воздвиженье лешие играют и проигрывают зверей и домашний скот («На местах сборища луг был весь выбит и исцарапан когтями зверей, и один из леших оставил берестяной лапоть, дли­ною в сажень») .

    Интересно, что все рассказы точно датированы, все они связаны с определенными людьми и мес­тами, указаны рассказчики, т. е. независимо от сюжета они сообщаются как информация, как сви­детельское показание.

    Как неоднократно указывалось исследователями,


    78 ГМЭ, ф. Т, корр. П. Вересов, разд. Ж, п. 200, лл. 1 —11.


    46



    м пичльпые изменения социальных и культур-          к предпосылок влекут за собой исчезновение

    рык повествовательных форм и создание но- Ш.1Ч Судьба устной прозы о лешем может слу-

    nil. иллюстрацией этого положения.

    И п.к-тоящее время былички и бывальщины о in м т'нпо изменили свою функцию и превратились

    ....... углпвые рассказы, пародирующие подлинные

    .1 мг-|>мме мемораты и фабулаты. Очень редко

        iv.itibi о лешем носят характер суеверного ме- |>||i.i i'.i, т. е. формы, которая в прошлом была

    и|н п||л.|дающей. Уже в конце XIX в. информато­ры мчдчеркивали, что рассказывают о прошлом пт д.гке о далеком прошлом.

    И Вологодской губернии, по свидетельству од- 1111| > I hi корреспондентов Тенишева, крестьяне го- in>1 >1т г п «Было время, годов 20 или 30 тому на- | I иг проходило ни одной ночи, чтобы не поха- .1 in hoi леший. Нельзя было выйти вечером или 1> in утром в лес на охоту: то поет песни, то лает niiiMiii, то кричит птицей и перелещается всяки-

    111   мт-рами, а то еще заведет куда-нибудь, что и in иындешь... А ныне совсем его даже не слы- |||., I. ли и случится, то совсем редко и то перед ■и мм иибудь несчастьем, а больше перед покойни-

    74

          vгоиленником или удавленником» .

    Перепилась ныне эта погань,— заметил инфор-

    .|ц||| in Пензенской губернии,— вот деды рас-

    1      ii.ni.пот, что в те поры, когда и лесов было ..oi.uk- и болот с трясинами, так и не ходи луч- и                              в лес, повстречает тебя эта дрянь-то, да

    II  III I I vt» 80.

    i|i .ктсрен рассказ, записанный в 1958 г. В. Н.

    I ii илппым в Воронежской области о том, как нья-

    .....  un-л вечером домой «и будто кто дгрнул.

    'I п | ад оглянулся, а он, лохматый, ползет на чет-

    ,<| ni.K.'ix». Информатор детально рассказывает, и 1ипуг,ся лешего, как пятился, как молился,


    I М-1, i|i. Т, Вологодская губ., кпрр. С. Староверов, разд.

    ,1., и 4)0,лл. 712.

    I М 1 Ji Г, Ппнченская губ., корр. I I. Арапийгкий, разд.

    ,1. .. 410 л. 16.


    47