Юридические исследования - Распространение культуры на Земле. Богораз-Тан В.Г. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Распространение культуры на Земле. Богораз-Тан В.Г.


    Книга проф. В. Г. Богораза-Тана «Распространение культуры на земле» — очень яркая книга. Прежде всего, с методологической точки зрения интересна сама попытка построить историю культуры, как равнодействующую трех факторов: географического, антропологического и экономического. Такая попытка, по крайней мере, в сколько-нибудь последовательной и систематической форме, в литературе делается впервые. Затем, большую ценность представляют отдельные части книги. Таковы, напр., «Введение», главы: 3-я («Ранние хозяйственные формы»), 4-ая («Земледелие и скотоводство»), 6-ая («Начало торговли»), 9-ая («Этногеографические зоны»), 11-ая («Антропологические расы»). Очень живо написана глава 10-ая («Отдельные географические культуры»), хотя с ее методологическим подходом и нельзя согласиться. В этих главах много свежего материала, а там, где автор оперирует старыми фактами, он часто дает нам новое и оригинальное истолкование.


    Богораз-Тан В.Г.

    Распространение культуры на Земле.

    1928



     





    Предисловие.............................

    От автора...............................

    Введение................................

    Глава 1. Определение и классификация культуры 

    >> 2. Методы изучения культуры..........

    » 3. Ранние хозяйственные формы.........

    >            4. Земледелие и скотоводство ......

    >> 5. Приручение животных и возлельгеанпе растений 

    » 6. Начало торговли  ..................

    >                   7. Географические предпосылки культуры    

    » 8. Археологические, антропологические и историко-лингвистиче-

    ские источники этногеографии......

    9. Этногеографические зоны.........

    » 10. Отдельные географические культуры

    >> 11. Антропологические расы...........

    » 12. Происхождение человеческого рода..

    >> 13. Переселение......................

    » 14. Язык I . . . .....................

    » 15. Язык II...........................

    » 16. Культурные круги..................

    » 17. От культкруга к мировому объединению    

    » 18. Мировое объединение...............

    Библиография ...........................

    Указатель...............................


    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Кннга проф. В. Г. Богораза-Тана «Распространение культуры на земле» — очень яркая книга. Прежде всего, с методологической точки зрения интересна сама попытка построить историю культуры, как равнодействующую трех факторов: географического, антрополо­гического и экономического. Такая попытка, по крайней мере, в сколько-нибудь последовательной и систематической форме, в ли­тературе делается впервые. Затем, большую ценность представляют отдельные части книги. Таковы, напр., «Введение», главы: 3-я («Ранние хозяйственные формы»), 4-ая («Земледелие и скотоводство»), 6-ая («Начало торговли»), 9-ая («Этногеографические зоны»), 11-ая («Антропологические расы»). Очень живо написана глава 10-ая («Отдельные географические культуры»), хотя с ее методологическим подходом и нельзя согласиться. В этих главах много свежего мате­риала, а там, где автор оперирует старыми фактами, он часто дает нм новое и оригинальное истолкование. Вообще, в книге разбросано много интересных взглядов, и хотя далеко не все они являются бес­спорными, однако, главная ценность их заключается в том, что они будят мысль и ставят новые проблемы.

    Большой интерес представляют главы о языке (14-ая и 15-ая). Здесь дана сводка обширного материала, в некоторых своих частях вполне оригинального, — сводка, которая будет очень полезна для учащихся. Жаль только, что этот отдел носит чисто-описательный и, главное, статический характер. С точки зрения этногеографии не менее важно было бы поставить проблему о генетике и эволюции языка. Что постановка такой проблемы и указание путей ее решения в данный момент вполне возможны, показывают блестящие дости­жения той самой яфетической теории, котору'ю кратко излагает проф. Богораз (гл. 14, стр. 203 — 207). Нам кажется, что скептицизм автора в вопросе о происхождении языка («это показывает трудность составить приемлемую, действительно научнутю теорию о природе язык^», стр. 201) не оправдывается наличным состоянием науки и противоречит тому, о чем двумя страницами ниже говорит сам же проф. Богораз, излагая взгляды Нуаре и Марра.

    Крупным достоинством книги проф. Богораза является ее язык: образный, выпуклый, живой, он представляет собой прекрасный об­разчик научно-художественной прозы. В этнографической литературе мало найдется описаний, равных по своей яркости изображению, напр., быта эскимосов или полинезийцев (гл. 10). В отдельных местах язык автора поднимается до истинного пафоса, и тогда его книга ста­новится подлинной поэмой культуры, гимном человеческому труду, проникнутым бодрым оптимизмом и широким, свободным от пред­рассудков кастовых ученых, взглядом на вещи.

    Однако, методологическая часть книги вызывает значительные возражения. Начнем с основного понятия «культуры», главнейшего объекта изучения этногеографии. В гл. 1, стр. 44, этому понятию дается следующее определение: «Культура — это есть собрание (курсив мой. С. К.) плодов коллективного труда, накопленный труд, человечества». Но это вовсе не единственное определение культуры, встречающееся в книге. «Человеческая культура, — говорит автор в другом месте,—является силой (курсив мой. С. К.), подобной различ­ным другим существующим силам, физическим, химическим и геоло­гическим» (стр. 27). Культура «излучается ив общего центра», обладает «переменными токами», положительными и отрицатель­ными, «притягательными и отталкнвательными» (повсюду). Можно подумать даже, что культура уподобляется некоей материи: «Посте­пенно все пространство между двух культурных линий заполняется культурой (курсив мой. С. К.) и возникает широко-очерченное гео­графическое культурное объединение» (гл. 16, стр. 251). Процесс распространения культуры имеет «геометрические формы»: суще­ствуют «культурные точки», культура распространяется по «линиям», по «концентрическим кругам» и по «эллипсам».

    Наряду с признаками механическими и геометрическими автор наделяет культуру также свойствами чисто органическими. Куль­тура, по его мнению, двуцентрична, причем эту двуцентричность можно понимать как дву полость. Одна культурная ячейка играет роль мужского начала, другая — женского: «В самом начале своего развития,—-говорит проф. Богораз,— они оплодотворяются разрывом своей этнической оболочки под насильственным внедрением другого этнического элемента и слияния этих двух культурных и этнических ячеек в одно общее целое. Этот процесс как бы аналогичен процессу органического оплодотворения» (гл. 16, стр. 248). Органиче­ский характер культур выражается в их «росте» и «агрессивности» (гл. 16, стр. 256), в том, что одни культуры имеют «творческий» характер, другие нет (гл. 10, стр. 130). Культуры иногда «замы­
    каются в себя», окружают себя «защитною стеной». «Вино культуры бродит», «выливается наружу» (гл. 16, стр. 246 — 247).

    Таким образом, для автора культура не есть только «собрание плодов коллективного труда», но некоторое системное, органическое целое, живущее самостоятельной жизнью и развивающееся по зако­нам частью механическим или физико-химическим, частью — биоло­гическим. Остановимся, прежде всего, на вопросе о границах применения термина «культура». Поскольку существует известная группа явлений, именно социальных явлений, которая противо­поставляется «природе» в узком смысле, и нуждается для своего обозначения в некотором термине, таким термином без особого вреда может служить слово «культура». Но, употребляя его, нельзя ни на минуту забывать его собирательного характера. Культура, действи­тельно, является «собранием плодов коллективного труда», — не больше и не меньше. Всякий раз, как мы хотим итти дальше в рас­крытии положительного содержания этих «плодов коллективного труда», термин культура не только перестает нам служить, но оказы­вается прямо вредным. Действительно, объем понятия культуры в ее трех аспектах — материальном, социальном и духовном (тер­минология проф. Богораза, см. гл. 1) —целиком совпадает с объе­мом понятия «общественность» (беря это последнее в широком смысле) : нет ни одного явления культуры, которое могло бы существовать вне ■общества, и, обратно, нет ни одного социального явления, которое не было бы, вместе с тем, и «культурным». Но в то время как тер­мины «общество», «общественность» имеют вполне четкое содержание, понятие «культура» такой определенности не имеет. На протяжении многих веков человеческой мысли в него вкладывали самое различное содержание, в результате чего термин потерял всякую ясность, стал широким и аморфным. [1] Это открывает широкую возможность его идеалистического и метафизического истолкования (недавний пример такого истолкования мы имели, напр., у Шпенглера).^

    Особенно легко понятие культуры приводит к опасности ипоста- зирования, придания «культуре» признака некоего самостоятельного бытия, некоей «сущности». Этой опасности в полной мере подвергся и проф. Богораз. У него ипостазирование культуры идет настолько далеко, что она оказывается противопоставленной обществу: «Чело­век на земле должен не только при помощи культуры бороться с при­
    родой; он должен бороться и с самой культурой (курсив мой. С. К.)г вечно отвлекать ее от зла и направлять ее на благо» (гл. 12, стр. 178). Такая борьба вполне естественна с точки зрения проф. Богоразаг поскольку для него культура есть нечто самодовлеющее и, к тому же, «в самом начале своем» связанное «с каким-то вырождением», запятнан­ное «первородным грехом» (там же). Вся эта метафизика в значитель­ной мере является следствием основного допущения о бытии куль­туры, как самостоятельной силы.

    Ипостазирование культуры приводит проф. Богораза еще к одной ошибке : к отрыву ее материального аспекта от социального и духов­ного. В то время как «материальная культура всегда рациональна» и «темп ее развития . . . все же постоянно ощутим» (стр. 46), социаль­ная культура «кажется нам почти антирациональной» (стр. 52), а темп (ее) развития. . . чрезвычайно медлен, итоги ее достижений ничтожны, и в этом она представляет явную противоположность (курсив мой. С. К.) культуре материальной» (стр. 52-—53).

    Здесь единый материально-социально-духовный процесс обще­ственной эволюции совершенно искусственно разделен на два потока. При этом оказывается, что «социальная культура» и «социальный прогресс» понимаются проф. Богоразом чрезвычайно узко, в форме, главным образом, моральной культуры и морального прогресса (стр. 53). С такой точки зрения «прогресс», действительно, невелик, так как до сих пор социальная эволюция протекала, главным обра­зом, в формах классового общества, — обстоятельство, которое упус­кает из виду проф. Богораз. Если же термин «социальная культура» употреблять правильно, понимая под ним степень развития произ­водственных отношений, то тогда противопоставление материальной и социальной культур лишается всякого фактического обоснования : между социальными отношениями первобытного и буржуазного обще­ства разница не меньше, чем между каменными орудиями шелльской эпохи и современными. аэропланами.

    Если говорить о системном, т. е. внутреннем, а не только внеш­нем единстве социальных явлений, то таким единством может быть только общество, но ни в коем случае не культура. Только конкрет­ное общество, развившееся в определенном районе, связанное реаль­ными, в первую голову хозяйственными, а затем и политическими и духовными связями, только одно оно есть действительная сила, только одно оно может возникать, развиваться, творить культурные ценности, гибнуть, завоевывать другие общества или, наоборот, быть завоеванным ими. Ибо только общество представляет реальную совокупность производственных отношений, реальную совокупность
    идей
    ii вещей, т. е. процессов-сил. «Культура» же такой реальной совокупности не представляет и в качестве лишь собирательного целого никакой творческой силой не обладает.

    Что же касается таких употребительных выражений, как «среди­земноморская», «европейская культура», то в них термин «культура» должен означать не что иное, как тип общественного развития.

    В том пли другом географическом районе, под влиянием его- природных особенностей, с одной стороны, и воей совокупности исто­рических условий — с другой, в определенный момент развивается общественная жизнь либо в форме одного общества, либо в форме нескольких общественных организаций, которые, в конце концов, могут слиться в одну. Это развитие происходит в виде последователь­ной смены общественных формаций: родовой, феодальной, торгово- капиталистической и т. д. В другом районе в это же самое или в дру­гое время развивается свое общество или свои общества, проделы­вающие в основном тот же самый путь развития, что и в первом районе, но с некоторыми местными особенностями, порожденными особыми условиями географической и исторической среды. Так возникает несколько основных типов общественного, т. е. хозяйственного, поли­тического и духовного развития: средиземноморский, восточно- азиатский, западно-европейский и т. д. Вот эти-то типы развития мы и можем условно, для краткости обозначать словом «культура».

    II как только мы станем понимать культуру как общественность в широком смысле, у нас исчезнут всякие искушения ее ипостазиро- вать. Для нас станет совершенно ясным, что не может быть никакого противопоставления культуры — человеку, социальной и духовной культуры — культуре материальной, ибо все это — различные аспекты, различные стороны одного и того же явления — обществен­ного процесса. И если люди, действительно, борются против куль­туры, то это борется не «человек» против «культуры» вообще, а один класс — против другого или одна общественность против другой.

    Для нас станет также совершенно ясным, что тип общественного развития не может быть реальным, т. е. системным единством, — следовательно, не может, как таковой, воздействовать на другие типы развития. Могут быть, конечно, те или другие конкретные заимство­вания в областях технической или духовной, можно заимствовать учреждения, правовые и политические формы и т. д. Но, во-первых, заимствуются они лишь потому, что в то.м обществе, которое их заимствует, созрели условия, при которых такое заимствование стало возможным и нужным; а во-вторых, даже будучи заимствованы, новые институты всегда принимают специфически местную форму.

    (Все сказанное, само собой разумеется, не исключает того факта, что множественность типов общественного развития, начиная с промыш­ленно-капиталистической стадии, все больше превращается в един­ство, а отдельные общества все больше сливаются в одно общество.)

    Ниже мы будем иметь возможность еще раз коснуться этой про­блемы, а теперь перейдем к вопросу о том, насколько правильно пони­мание процесса общественной эволюции, как процесса биомеханиче­ского. Энгельс в отрывках своей неоконченной работы «Диалектика и естествознание» в совершенно ясной форме установил глубокое различие, существующее между группами явлений механических, химических, биологических и социальных: «Из этого же недоразу­мения,—говорит он.—вытекает яростное стремление свести все к ме­ханическому движению, чем смазывается специфический характер прочих форм движения. Этим не отрицается вовсе, что каждая из высших форм движения связана всегда необходимым образом с реаль­ным механическим (внешним или молекулярным) движением, подобно тому, как высшие формы движения производят одновременно и дру­гие виды движения, химическое действие невозможно без изменения температуры и электричества, органическая жизнь невозможна без механических, молекулярных, химических, электрических и т. д. изменений. Но наличие этих побочных форм не исчерпывает существа главной формы, в каждом случае. Мы, несомненно, «сведем» когда- нибудь экспериментальным образом мышление к молекулярным и химическим движениям в мозгу: но исчерпывается ли этим сущность движения?» («Архив К. Маркса и Фр. Энгельса», II, 1925 г., стр. 27 —29.)

    К этому же вопросу он возвращается в другом месте: «Итак, если мы желаем говорить о всеобщих законах природы, применимых ко всем телам, начиная с туманного пятна и кончая человеком, то нам остается только тяжесть и, пожалуй, наиболее общая формули­ровка теории превращения энергии, — vulgo механическая теория теплоты. Но сама эта теория превращается, если последовательно применить ее ко всем явлениям, в историческое изображение про­исходящих в какой-нибудь мировой системе, от ее зарождения до гибели, изменений, т. е. превращается в историю, на каждой ступени которой господствуют другие законы (курсив мой. С. К.), т. е. другие формы проявления одного и того же универсального движения» (там же, стр. 85).

    Эти общие положения Энгельс иллюстрирует конкретным при­мером, взятым из области биологии, именно дарвиновским учением о борьбе за существование: «Животное, в лучшем случае, доходит до
    собирания средств существования, человек же производит их, он добывает такие средства существования (в широчайшем смысле слова), которых природа без него не произвела бы. Это делает сразу недо­пустимым всякое перенесение без соответственных оговорок законов
    01сизни животных обществ на человеческое общество (курсив мой. С. К.)... Уже понимание истории, как ряда классовых битв, гораздо содержательнее и глубже, чем простое сведение ее к слабо отличаю­щимся друг от друга фазам борьбы за существование» (там же, стр. 65).

    Отсюда для нас вытекает методологическое следствие огромной важности: необходимо чрезвычайно осторожно относиться ко всяким попыткам трактовки социальных явлений по типу явлений механи­ческих или биологических, хотя бы эти попытки и носили характер только аналогии. Всякие аналогии в этой области чрезвычайно рискованны, ибо они совершенно незаметно могут увести исследова­теля на ложный путь. Общественные явления подчиняются своим собственным законам, а поэтому и общественные науки требуют своих собственных методов, собственных приемов исследования, далеко не всегда совпадающих с методами естествознания. «Чело­век», прежде всего, есть социальная категория, а не только зоологи­ческий вид. Можно, конечно, изучать его и с точки зрения чистого естествознания. Физиология и анатомия человека, антропология и пр. занимаются этим, как известно, не без успеха. Но это изучение ничего не может дать общественным наукам, кроме нескольких голых фактов (вроде, напр., того, что человеку нужно поглощать ежедневно такое-то количество жиров, белков и углеводов, что он нуждается в таком-то объеме воздуха, что люди по цвету кожи делятся на белых, желтых и черных и т. д.). Если общественные дисциплины и поль­зуются этими фактами, то они всегда истолковывают их в своих собственных целях и по собственным методам.

    Посмотрим теперь, куда приводят проф. Богораза биологические сближения и аналогии. Для этого остановимся сначала на законе двуцентричности культур, о котором мы упоминали выше. Стремясь доказать, что возникновение и дальнейшее развитие культуры всегда связано с двумя центрами, один из которых является началом оплодо­творяющим (мужским), а другой—-оплодотворяемым (женским), он ссылается на большое количество исторических фактов. Здесь и Рим с его двумя общинами—-латинской и сабинской, и Египет (Верхний и Нижний), и Киев времен Аскольда и Дира; здесь и «реч­ные пары»: Тигр и Евфрат, Сыр-Дарья и Аму-Дарья, Гоанго и Янце- кианг, Инд и Ганг, Шельда и Рейн, Сена и Луара, Волга и Ока;

    здесь ii парные государства: Литва и Москва, Ассирия и Египет, Афины и Спарта, Македония и Персия, Рим и Парфия, Украина и Москва; здесь, наконец, целые парные культуры: египетская и месо­потамская, мексиканская и перуанская, греческая и латинская, английская и американская (гл. 16 и 17). Однако все эти доказатель­ства в тех случаях, когда они не базируются просто на исторических легендах (Аскольд и Дир, латиняне и сабиняне), представляют произвольные сближения, произвольные выхватывания отдельных моментов из сложной сети взаимоотношений в угоду предвзятой тео­рии.

    Возьмем, напр., политические и культурные отношения в области Средиземноморья. На всем протяжении его истории эти отношения были настолько сложны и многоцентричны, что уложить их во что бы то ни стало в схему двуцентрпчностп не представляется никакой возможности. Проф. Богоразу кажется очень убедительной двучлен- ность Египта и Месопотамии (гл. 16, стр. 251 — 252; гл. 17, стр. 268). Но исторически было бы гораздо правильнее говорить не о двучлен­ное™, а о трехчленностп: Крит-Египет-Вавилония, или даже четырехчленности: Крит-Египет-Хетты-Вавилонпя. Современная историческая наука давно отказалась от мысли об исключительном преобладании в древнейшей истории Востока только двух культур­ных центров: Нильского и Месопотамского. С каждым годом для нас становятся все более ясными мощные эгейские и хеттекпе влия­ния на всю историю восточного Средиземноморья. Точно так же обстоит дело с «двучленностью Афин и Спарты, вокруг соперничества которых долгое время вращалась политика Эллады» (гл. 17, стр. 268). В Греции международная обстановка в действительности была го­раздо сложнее и далеко не ограничивалась борьбой этих двух госу­дарств. Помимо Афин и Спарты, большую роль играл, напр., Ко­ринф, настолько большую, что даже Пелопоннесская война была вызвана не столько спартанско-афинским антагонизмом, сколько антагонизмом коринфско-афинским,[2] к которому надо присоединить еще влияние Персии, сделавшееся решающим во вторую половину войны. Таким образом, в момент нанвысшего обострения противо­речий в бассейне Эгейского моря в конце V века, эти противоречия выражались не в двучленной, а тоже в четырехчленной формуле: Афины-Коринф-Спарта-Персия. Я уже‘не говорю о таких общеиз­вестных фактах, как позднейшее участие Фив в международной поли­
    тике Эллады, участие, чрезвычайно усложнившее и без того сложную картину политических отношений.

    Вообще, этой двучленное™ либо совсем не существует, либо в тех случаях, когда мы встречаемся с примерами международных группировок и военных столкновений в форме группировок и столкног вений двух враждебных коалиций, — мы имеем здесь очень простой факт технически наиболее целесообразной, а потому сознательной концентрации сил. Воина 19141918 гг. была, как известно, борьбой держав Согласия (Антанты) с центрально-европейской коали­цией. Однако было бы странно искать здесь какую-то двучленность. Сложный клубок империалистических противоречий, создавшийся в начале XX века, клубок, в котором переплелись антагонизмы англо­германские, франко-германские, англо-французские, русско-герман- ские, русско-австрийские, англо-русские и т. д. и т. д., пытались разрубить войной. Эта война, конечно, не могла быть «войной всех против всех», но только дуэлью, как наиболее целесообразной формой борьбы. Стремительный империалистический рост Германии обусло­вил то, что, в первую голову, было необходимо обезвредить именно ее. Отсюда возник союз всех против Германии (Австрия, Болгария и Турция играли, как известно, роль лишь вторых скрипок). Но война не разрешила ни одного старого противоречия, создав десяток новых, среди которых антагонизм СССР и капиталистических государств является одним из основных (тоже «двучленность»!).

    Может показаться, что подтверждением закона двучленности служит теория речных культур Каппа-Мечникова, развитая проф. Богоразом в теорию «парных рек» (гл. 16, стр. 250 и сл.). Однако, для обоснования этой теории у нас нет решительно никаких даннйх. Из того обстоятельства, что классовая (феодально-государственная) общественность возникла очень рано в плодородных долинах, вовсе не следует, что, во-первых, она возникала и может возникнуть только в речных долинах и что, во-вторых, эти реки должны быть непременно парными. А Критская островная культура, чрезвычайно высокая и по своей древности не уступающая египетской ii вавилонской? А малоазиатские культуры? А культуры Центральной и Южной Америки? А Египетская культура, выросшая на берегах одной реки?

    Коснемся еще одного примера безоговорочного переноса биоло­гических понятий на область общественных явлений. Дело идет о так называемых «мутациях». Для проф. Богораза нет разницы между мутацией и революцией (гл. 2, стр. 67 и сл.), гЛогда как на самом деле их необходимо различать. Революция есть всегда явле­ние социально-политическое. Она представляет собой смену классо­
    вых общественных формаций, — следовательно, может иметь место только в истории общества, и притом классового общества. Что же касается мутации, то это — понятие более широкое, обнимающее всякий переход количества в качество, всякий «скачок», независимо от того, совершается ли он в мире органическом или неорганическом, в природе или в обществе. Всякая революция есть мутация, но не всякая мутация есть революция.
    G этой точки зрения в истории материальной культуры, напр., могут быть мутации, но не может быть революций (стр. 68).

    В силу этого смешения понятий проф. Богораз обозначает одним и тем же термином «мутации» самые разнообразные исторические явления. Так, напр., он сближает три мутационных «продвижения культуры с юга на север»: в эпоху Цезаря, Карла Великого и Петра (гл. 16, стр. 263 и сл.). И хотя им указывается, что «российская му­тация была обширнее и глубже мутации германской», однако, сход­ство между ними идет все-такн настолько далеко, что даже «фигура Петра . . . физически напоминает германского Карла и притом ближе, чем думают». Помимо того, что проф. Богораз чрезвычайно преувеличивает значение германской и русской «мутаций», самое сближение их исторически и социологически неправильно. «Карл Великий, — говорит он,— . . . связал вместе все члены германской империи. . . и наполнил германскую империю культурным содер­жанием. Римское право и латинский язык проникли в Германию и одновременно возникла немецкая литература. Крупно-хозяйствен­ные «виллы», поместья Карла Великого, стали зародышем поздней­ших городов, и для этих городов Карл привел с юга первые кадры искусных мастеров. . . и первые группы торговцев». При Петре «Россия одновременно создала армию, охранку и сенат и москов­ских попов завязала синодским узлом, построила флот и заводы, организовала вывоз хлеба и прочего сырья, устроила литературу, интеллигенцию, политическую ссылку». Здесь полуварварская, чрезвычайно примитивная, плохо сколоченная и быстро развалив­шаяся «империя» Каролиигов ставится на одну ступень с довольно развитым торгово-капиталистическим государством Петра (который, кстати сказать, был только завершителем революции, начавшейся задолго до него). Сходство заключается только в том, что и тут и там мы имеем «продвижение культуры» на север. Но это сходство чисто внешнее. «Продвижение» в обоих случаях носило совершенно иной характер и было порождено совершенно иными причинами. Скорее можно сближать «мутацию» Цезаря с «мутацией» Петра, ибо и тут и там мы имеем дело с экспансией торгового капитала, прочно
    захватывавшего новые территории, тогда как в эпоху Карла проис­ходило лишь временное ранне-феодальное объединение Западной Европы.

    Вызывает сомнения и та схема «концентрического», ячейкового, полу-механического, полу-органического распространения куль­туры, которую рисует проф. Богораз. Процесс далеко не всегда протекает именно таким образом и обычно бывает гораздо сложнее. Это хорошо можно проследить на том же самом примере, который при­водит автор в качестве типичного, — на примере римских завоеваний (гл. 16, стр. 245 и сл.). Эти последние далеко не всегда были распро­странителями культур. Такими они стали только начиная с I века до хр. эры. До этого же времени римские завоевания только объ­единяли политически бассейн Средиземного моря. Это политическое объединение, с одной стороны, само было продуктом уже существу­ющего экономического и культурного единства Средиземья, а с дру­гой, конечно, усиливало его. Только тогда, когда завоевания Рима, начиная с I века, вышли за рамки собственно Средиземья, можно говорить о распространении «греко-римской культуры до крайних пределов географического круга, в то время известного».

    Вообще положение, выставленное проф. Богоразом, что «обыч­ным процессом распространения культуры, особенно на ранней ста­дии ее мутационного развития и роста, является завоевание» (стр. 245), — нуждается в существенных оговорках. Значительная часть политических завоеваний аналогична римским завоеваниям, т. е. расширение культуры не столько является следствием завоевания, сколько, наоборот, завоевание является политическим продуктом происходящего экономического объединения данной территории. С этой точки зрения египетские и персидские завоевания, на которые указывает проф. Богораз, как на отличные от римских, ничем от них по существу не отличались. Никаких особых разрушений культур­ных ценностей они с собой не принесли и выполняли ту же функцию политического объединения обширного района, экономически и куль­турно уже в значительной мере объединенного, т. е. являлись заклю­чительной стадией процесса, а не начальной.

    Итак, мы видим, что широкое применение био-механических понятий, законов и аналогий часто приводит проф. Богораза к оши­бочному истолкованию исторических фактов. Обратимся теперь к другому, методологически очень важному (особенно для «этно- географа»), вопросу: к вопросу о роли в истории «географического фактора». На этот счет марксизм имеет совершенно определенную точку зрения, которая особенно ясно формулирована Плехановым:

    «Итак, свойства географической среды обусловливают собою разви­тие производительных сил; развитие же производительных сил обу­словливает собою развитие экономических, а вслед за ними и всех других общественных отношений . . Учение о влиянии географи­ческой среды на историческое развитие человечества часто сводилось к признанию непосредственного влияния «климата» на обществен­ного человека: предполагалось, что одна «раса» становилась под влиянием «климата» свободолюбивой; другая — склонной терпе­ливо подчиняться власти более или менее деспотического монарха; третья — суеверной и потому зависимой от духовенства и т. п. Такой взгляд преобладал еще у Бокля. По Марксу географическая среда влияет на человека через посредство производственных отно­шений, возникающих в данной местности на основе данных произво­дительных сил, первым условием развития которых являются свой­ства этой среды» («Основные вопросы марксизма». СПБ, 1908 г., стр. 39, 46 — 47).

    В книге проф. Богораза есть ряд мест, которые могут возбудить большие сомнения относительно того, не склонен ли и он признать «непосредственное влияние «климата» на общественного человека». Такими местами особенно богата глава 10 («Отдельные географиче­ские культуры»). Вот, напр., характеристика физических и психи­ческих особенностей горцев: «Эти горные народы отличаются свое­образными свойствами. Физически—это люди статные, сильные, с хорошо развитыми легкими, сухим, мускулистым телом, выносли­вые к суровости горного климата, к бурям, холодам, к вечным опас­ностям от блуждания по узким тропам над обрывистыми пропастями... Горные народы отличаются неукротимою храбростью, любовью к независимости... В области материальной, социальной и духовной культуры горные народы являются чрезвычайно консервативными и упорно сохраняют весьма первобытные древние стадии или их явные остатки и следы» (стр. 128).

    Все эти «свойства» горных народов нельзя выводить целиком и непосредственно из характера окружающего их географического ландшафта, как это склонен делать автор. Консерватизм, храбрость, любовь к независимости и проч. качества горцев объясняются, глав­ным образом, примитивным уровнем социальных отношений — есте­ственным продуктом экономической отсталости некоторых стран. Но эта последняя, в свою очередь, объясняется столько же геогра->- фической изолированностью и замкнутостью горных ландшафтов, сколько общим влиянием исторических условий и окружающей их социальной среды. Швейцария и Кавказ одинаково являются гор

    ными странами; тем не менее уровень их экономического и социально- политического развития чрезвычайно различен.

    А вот другой отрывок из той же гл. 10: «Тропикам и жаркому экватору принадлежит морская культура, тоже совершенная, но во многом диаметрально-противоположная полярной морской куль­туре. . . В отличие от эскимосов ее предварительным условием и базой являарся личная телесная близость с водой (курсив мой. С. К.)... Культура тропических морей развивает у населения смелую склон­ность к путешествиям... Пышная природа, обилие цветов, краски тро­пического моря, мягкий климат, постоянное купание и игры на песке ив волнах придают населению большое очарование» (стр. 134—136).

    Говоря в гл. 12 о происхождении человека, проф. Богораз пере­оценивает непосредственное влияние географического фактора: «С открытым горизонтом лесо-степн. . . связано, быть может, также изменение душевных настроений, замена лесной меланхолии счаст­ливым и легким веселием. . . Вместе с открытым горизонтом, под такими же открытыми небесами, в созерцании заката и восхода, ве­роятно, родились поэзия, искусство. . .» (стр. 170).

    Из всех этих отрывков действительно получается впечатление, что проф. Богораз выводит свойства того или другого народа, той или другой «расы» непосредственно из свойств окружающей геогра­фической среды. И это впечатление получается оттого, что он нигде вполне ясно не оговаривает, при каких социальных условиях природа влияет именно в том, а не в другом направлении. Ни один мар­ксист не станет отрицать, что горный воздух или купание в море физи­чески укрепляют человека. Но для того, чтобы человек мог дышать свежим горным воздухом или проводить полжизни в воде и на пес­чаном побережье, залитом солнцем, должна быть налицо совокуп­ность известных общественных условий. Горная природа Швей­царии совершенно иначе «влияет» на ремесленника-кустаря или ра­бочего, весь день прикованного к своему станку, чем на зажиточного крестьянина. Рабочие голландских, японских и американских плантаций, конечно, лишены изрядной доли того «очарования», кото­рым отличаются остатки свободного населения Тихоокеанских остро­вов, живущие в условиях до-каппталистической общественности.[3]

    Такой же методологической неясностью страдает точка зрения автора в этом вопросе и тогда, когда он, оставив область примитив­ных культур, переходит к анализу более сложных, чнсто-нсториче- скнх образований. И здесь одностороннее подчеркивание геогра­фического момента дает все основания упрекнуть автора в том, что называется «географическим фатализмом». Особенно интересно в этом отношении одно место книги. Автор говорит о начале «океа­нического периода» мировой истории: «На исходе средних веков гео­графическое положение сделало на время мореходами открытого моря испанцев и португальцев, ибо они обитали на самом краю средпземья и вместе в океане. . . Тем не менее, несмотря на свои морские завоевания, на плавания Васко да Гама и Колумба, Ка- браля, Альбукерка, Магеллана и многих других, испанцы с порту­гальцами все-таки не стали настоящими мореходами. Со всеми своими заморскими колониями в Африке и Америке, в Индии и на островах, они все же остались при прежней сухопутной и даже захолустной культуре» (гл. 10, стр. 139 — 140).

    Почему же испанцы и португальцы «не стали настоящими море­ходами», а англичане ими стали? У проф. Богораза мы не найдем ответа на этот вопрос, ибо с его односторонне-географической точки зрения вопрос абсолютно не разрешим. Почему, действительно, именно испанцы и португальцы сделались пионерами колониальной политики, а не голландцы и англичане, хотя «географическое по­ложение» этих последних ничуть не уступало первым? [4] Почему Испания не удержала в своих руках мировой гегемонии, хотя ее «географическое положение» нисколько не изменилось в XVII в.? В действительности не только географическое положение вызвало великие открытия испанцев н португальцев XV—XVI вв. Оно, ко­нечно, тоже сыграло свою роль, но не одно оно. На ряду с ним не­обходимо принять во внимание всю совокупность внешних европейских отношений и внутреннего состояния Испании и Португалии конца XV в. Тогда для нас станет ясным, что колониальная экспансия Пиренейского полуострова была порождена следующими причи­нами: 1) стремлением европейского (преимущественно нидер- ландско-итало-германского) торгового капитала установить прямые связи с дальневосточными рынками; 2) наличием в Испании и Пор­тугалии флота, военной организации и морских навыков, созданных, главным образом, на почве долгой борьбы, а отчасти и торговли
    с маврами; 3) только-что происшедшим в Испании переворотом, создавшим там единую абсолютную монархию; 4) большим количе­ством в Испании всякого беспокойного люда, главным образом, мел­кого рыцарства, созданного процессом разложения феодализма и ставшего «безработным» после окончания в конце XV в. борьбы с маврами (эти авантюристы были прекрасным материалом для ран­ней фазы колониальной политики}.

    Как видим, собственно «географическое положение» играло здесь довольно скромную роль. Все великие открытия этой эпохи были сделаны европейским капиталом.

    Но он избрал своим орудием сравнительно отсталые экономи­чески Испанию и Португалию, ибо их внутреннее состояние и географическое положение были таковы, что сделать первый шаг для испанцев и португальцев было легче, чем для других народов Европы. Но когда этот шаг был сделан, когда колонии были захвачены и ограблены, когда нужно было переходить к их система­тической эксплуатации, — для этого Испания и Португалия были, конечно, мало приспособлены. Колониальная политика только разорила их и низвела на ранг второстепенных держав, а их замор­ские владения перешли в руки других европейских народов, внутренне более сильных — Голландии и Англии.

    Точно так же необъяснимы для проф. Богораза такие, напр., факты, как слабое развитие культуры в районе Американского Сре­диземного моря (Караибского) [5] или перенесение ее из теплых и умеренно-теплых областей земного шара в «туманную и студную область 55° — 60° северной шпроты».

    Ошибочность, точнее односторонность географической точки зрения состоит в том, что она изолирует «общественного человека» от всей совокупности окружающих его условий и подчиняет его дей­ствию только одной группы факторов, именно факторов природных. Несомненно, что история человечества развивается не в отвлеченном пространстве, а в тех или иных районах земного шара, которые сво­ими природными свойствами влияют на общее направление отдель­ных отрезков этой истории. Но, во-первых, это влияние осущест­вляется не непосредственно. а через посредство особой промежуточно й
    среды, именно производительных сил; [6] а во-вторых, это влия­ние только самое общее: каждый данный момент истории любого народа определяется вовсе не его «географическим положением», но всей совокупностью условий внутренней и внешней социальной среды, т. е. иначе говоря, всей предыдущей историей как самого народа, так и его соседей.

    На ряду с географическим моментом, «не менее важен, — говорит проф. Богораз, — и второй принцип распределения человечества по его основным частям, связанный с различной группировкой чело­веческих рас. Все человечество по цвету кожи и некоторым другим привходящим признакам можно разделить на три главных расы . . .» ит. д. (стр. 144, гл. 11). Насколько этот антропологический принцип, но мнению проф. Богораза, важен для этногеографии, показывает другой вариант только-что приведенного определения: «Рядом с распределением промышленности и торговли не менее важен и вто­рой принцип распределения современного человечества, связанный с различной группировкой человеческих рас» (стр. 286, гл. 18). Здесь антропологический принцип непосредственно поставлен на одну доску с принципом экономическим. Правда, проф. Богораз сейчас же разъясняет, что для этногеографа раса не совсем то, чем она является для антрополога: «Во избежание недоразумений нужно указать, что дело идет не только об антропологических расах, раз­личающихся физическими признаками, цветом кожи, волос и глаз, формой черепа и т. п. С этногеографической точки зрения раса представляет явление более сложное и не вполне совпадает с опре­деленными физическими признаками. В определение расы, кроме физического типа, входит тип языка, тип культуры, наконец, взаим­ное культурное притяжение и отталкивание. Так, белая раса, по­мимо своих антропологических подразделений, распадается на два культурные мира, которые, хотя и родственны антропологически, проявляют огромное взаимное отталкивание. Западно-европейский христианский мир противопоставлен мусульманскому Востоку почти с расовой противоположностью. Индия тоже составляет особый


    огромный культ-круг, сплетенный этнографически из различных антропологических элементов, темнокожего и светлого, но в общем объединенный взаимным притяжением и отталкиванием от Западной Европы» (там же).

    Но если дело обстоит именно так, если решающим является мо­мент «культурного притяжения п отталкивания», то позволительно поставить вопрос: какую же, собственно, роль играет здесь «расо­вый» признак? Если «белая раса» распадается на два враждебно- противопоставленных друг другу «культурных мира», то причем же здесь «раса» в смысле цвета кожи ? Причем здесь, наконец, язык, если сам же проф. Богораз несколькими строками ниже заявляет : «Финно- угорскую группу народов по типу языка причисляют к урало-алтай­ской группе языков и на этом основании отчисляют ее от белой расы и причисляют к желтой, несмотря на всю несообразность такого перечисления» (курсив мой. С. К.)?

    Здесь ряд противоречий, которые получились, главным образом, потому, что автор и здесь не разграничивает достаточно ясно две точки зрения, точки зрения двух различных дисциплин, имеющих дело с различными объектами и работающих различными методами: антропологии в узком смысле слова («антропологической зоологии» по терминологии Н. Я. Марра) и социологии или истории, т. е. дисци­плин биологической и общественной. Первая имеет дело с чисто «зоологическим» моментом и, конечно, ни «цвет кожи», ни «форма черепа» и пр. не имеют никакого отношения ни к языку, ни к племен­ным (т. е. социальным группировкам), ни к «культуре» вообще. [7] Вторая — оперирует с «общественным человеком», и для нее явля­ются решающими моменты хозяйственный, классовый (политический) и т. и. Вот почему настоящий социолог (т. е. социолог-марксист) никогда не сказал бы, что «западно-европейский христианский мир противопоставлен мусульманскому Востоку почти с расовой (курсив мой. С. К.) противоположностью». Расовых противоположностей вообще не существует. Самое большее, о чем здесь можно говорить, это о противоположностях племенных, а точнее, о противоположно­стях классово-государственных. Если, в отдельных случаях, мы действительно можем установить некоторые следы «расовых» симпа­тий и антипатий, то всегда в таких случаях за ними лежит долгий


    период экономической или политической борьбы конкретных со­циальных группировок, входящих как основные группировки в со­став этих «рас». Таковы, напр., «расовые» антагонизмы между «чер­ными» и «белыми» в Америке, «белыми» и «желтыми» на Тихом океане и в Китае и т. д.

    Это превалирование социального момента признает, впрочем, и сам проф. Богораз, когда он во главу угла ставит «культурные при­тяжения и отталкивания». Но эта точка зрения у него не выдержана, ибо все время «зоологический» принцип борется с социальным, от­куда и вытекают все противоречия.

    К тому7 же здесь снова на сцену является старый вопрос: на­сколько верны все эти «притяжения» и «отталкивания»? Какие такие «культурные» свойства «отталкивают», напр., «западно-европейский христианский мир» от «мусульманского Востока»? В этом отталки­вании нет ничего самодовлеющего, ничего специфически «культур­ного», нет ничего, что бы не выросло исторически в процессе борьбы европейских и азиатских классово-государственных группировок. Арабы и греки, сарацины и крестоносцы, мавры и испанцы, ту7рки и византийцы, португальцы и арабы, англичане и индусы, фран­цузы и берберы, англичане и турки — вот по каким противополож­ностям развивались исторически эти якобы «к7льтутрные» антаго­низмы! Борьба восточных и западных феодалов, купцов и промыш­ленников, борьба за передне-азиатские и средиземноморские пути, за сырьевые рынки Дальнего Востока, за плодородные долины Ан­далузии — вот, где исторически лежал и еще до сих пор лежит центр тяжести. «Кутльтурные»-же антагонизмы вырастали уже потом, как «надстройки», значение которых сохраняло и сохраняет свою силу7 постольку7, поскольку существовал и еще существует «базис». Само «мусульманство» исторически было не чем иным, как выраже­нием этих социально-экономических, внешних и внутренних противо­речий в районе Средиземноморья.

    Точно так же трактовка проблемы будущих отношений между европейско-американской и африкано-азиатской группами народов с точки зрения «борьбы рас» («белые» и «цветные») является одно­сторонней, а поэтому7 неверной (гл. 18, стр. 299 и сл.). Здесь совер­шенно не у7чтены, напр., реальнейшие возможности единого фронта европейско-американского и колониального пролетариата, одно­временно и против иностранной и против собственной буржуазии {несмотря на то, что несколько выше автор допускает такую воз­можность, говоря о двух «лицах великих мировых столкновений, этническом и социальном») (стр. 299). А ведь это — возможности
    завтрашнего дня, когда всякие внешние «расовые объединения» раз­летятся вдребезги под напором внутренних, чисто-классовых про­тиворечий. В отношениях, наир., между СССР и Востоком (Ближним и Дальним) расовые и культурные антагонизмы уже не играют почти никакой роли. — в особенности, если дело идет об основной массе крестьянского и рабочего населения восточных стран.

    Впрочем, иногда нроф. Богораз довольно близко подходит к правильному пониманию расовых взаимоотношений. Заявив, напр., что «в Соединенных штатах Северной Америки. . . белые социально отталкивают негров с непримиримой решительностью», он дальше указывает: «Негры и мулаты в Соединенных штатах при­надлежат почти всецело к низшим классам. . . Таким образом, со­циальные и классовые различия подчеркивают и усиливают раз­личия расовые» (гл. 18, стр. 288). Это было бы совсем хорошо, если бы, все-таки, «расовое отталкивание» не стояло на первом плане! В другом месте этой же главы (стр. 289) проф. Богораз еще ближе к истине, говоря, что «в современном человечестве взаимное отталкивание и борьба происходят но различным направлениям: 1) борьба классов; 2) борьба государств; 3) борьба различных национальностей... и, наконец, 4) борьба различных рас...». К сожалению, это место стоит особняком и мало вяжется со всеми остальными высказываниями автора.

    Итак, все неясности и противоречия, которые встречаются в книге нроф. Богораза, вытекают логически из основной методо­логической предпосылки, на которую мы указали в самом начале: из недостаточно-ясного отграничения общественных дисциплин от всех остальных. Является вопрос, не кроется ли это ошибочное до­пущение в самом существе той науки, этногеографии, которую пы­тается создать проф. Богораз? Нет ли в ней внутренних противо­речий? Не стремится ли она соединить элементы, по существу не­соединимые?

    Посмотрим, как сам проф. Богораз определяет задачи и объем новой науки. «Термин этногеография. . . подчеркивает дальнейшее развитие рода «человек», разделение его на расы, народы, пле­мена и включает всю совокупность культуры, созданной человеком на земле, во всем ее историческом и географическом разнообразии» (гл. 1, стр. 42). «Этногеография, занимаясь взаимоотношением чело­веческих масс на земле, значительную часть своего внимания должна отдавать многочисленным культурным народам. Пути перво­бытной культуры этногеография рассматривает только в историче­ском аспекте. . . Однако, и в истории и в современности этногео-
    графин выделяет самые основные источники культуры, с одной сто­роны, ширину и богатство природы. . . с другой стороны, челове­ческую технику в самом широком смысле слова. . . Распределение продуктов и богатств между различными классами в пределах дан­ной национальной и государственной организации и их географиче­ское распределение между различными народами и странами, древ­нюю торговлю и древние торговые пути в их постепенном изменении и усложнении вплоть до настоящего времени (курсивы всюду мои. С. К.). Далее этногеография с особым вниманием изучает рассе­ление народов по земле. . . взаимное проникновение народов, их борьбу и мирное смещение. . . Этногеография старается наметить важнейшие культурные комплексы, основные культ-круги. . . на­мечая на земле сложную сеть из взаимодействующих сплетений,, начиная с древнейших времен» (гл. 1, стр. 58 — 59).

    Здесь содержится чрезвычайно широкая программа, включаю­щая в себя антропологию, этнографию, до-историю и историю в соб­ственном смысле слова. И в этой широте, конечно, — главный источник слабости новой науки.

    Когда проф. Богораз оперирует чисто-антропологическими явлениями и категориями, у него получается отчетливая и ясная картина, свободная от всяких противоречий; когда он имеет дело с примитивными общественными образованиями, тут вполне уместна его географическая точка зрения; но когда он переходит к высшим социальным формациям, т. е. касается области истории, тяже­лый антропологический и «этногеографическит груз, висящий на ногах его исследовательского метода, с роковой, но логической неизбежностью тянет его вниз, в область зоологии и биологии,, приводит его в столкновение с социологическими законами и истори­ческими фактами.

    Переходя к историческому анализу-, проф. Богораз продолжает оперировать все теми же биологическими понятиями, которые хо­рошо служили ему в нижнем этаже его здания, но совершено пере­стают служить в верхних. И вместе с тем, он не желает брать у исто­риков и социологов их методов, которые одни могли бы здесь ока­зать ему помощь. Так, напр., мы почти не видим, чтобы при ана­лизе исторических явлений проф. Богораз воспользовался методом классового анализа. Даже империализм свободен у него от классо­вого признака. [8]


    Любопытно, что проф. Богораз сам чувствует методологическую шаткость своего этногеографического подхода к истории культуры. Рядом с тем определением этногеографии,которое мы приводили выше, у него есть другое, гораздо более узкое и на наш взгляд гораздо бо­лее правильное. «Таким образом, — говорит он на стр. 42, — этно­география есть этнография, взятая в ее географическом распростра­нении, или, напротив того, это есть география с новым этнографиче­ским наполнением». Здесь задачи новой науки гораздо скромнее, сводясь приблизительно, к задачам «антропогеографип» Фр. Рат- целя. II напрасно проф. Богораз думает, что его последнее опреде­ление «примыкает к определению Э. Реклю»: «История есть геогра­фия во времени, а география есть история в пространстве» (стр. 42). Это совершенно разные определения. Э. Реклю желает строить и действительно, худо ли хорошо ли, но построил всемирную историю на географическом базисе. Что же касается узкого опре­деления проф. Богораза, то в нем дело идет лишь об этнографии на географическом базисе. Фактически в своей книге проф. Богораз в гораздо большей степени антрополог и этнограф, чем историк, т. е. фактически он понимает этногеографию скорее в духе узкого, чем широкого определения.

    Идея той науки, которую проф. Богораз называет этногеографией (в широком определении) и которую он пытается создать, чрезвы­чайно своевременна. Проф. Богораз совершенно прав, говоря: «Именно в настоящее время, когда все взаимоотношения земного человечества явно приобретают международный характер, когда мировая политика, экономика, искусство, быт состоят из сплетения воздействий и вкладов многочисленных народов и племен . . . Когда выдвигаются вперед народы совершенно неизвестные . . ., — для того, чтобы разобраться в этом запутанном и сложном клубке названий и пестрых указаний,—необходима путеводная нить этногеографии» (стр. 42). Но такую науку я бы не назвал этногеографией. Этногеогра­фия всегда останется тем, что она есть и чем она фактически остается у проф. Богораза: этнографией я широких географических рамках. Для наших целей нужна другая наука: правильно построенная всемирная история типа, приблизительно, «Истории человечества» Гельмольта или «Человека и земли» Реклю, но с учетом всех новей-
    шпх достижений исторической методологии и огромного количества новых лингвистических, археологических и исторических фактов.

    Размах современной экономики и политики далеко перерос те узкие европейские рамки, которые когда-то ставила себе история, ii в которых она, к сожалению, в значительной мере остается и по­сейчас. Весь мир вовлечен теперь в мощный и бурный поток, в кото­ром все больше и больше стираются прежние рамки рас и континентов. Европа теряет свое старое привилегированное положение. Рядом с ней, в качестве претендента на мировое господство, выступает Америка. Старые культурные народы Азии успешно борются за право национального существования. Пробуждается необъятная Африка. Проблемой теоретической науки, как и вопросом практиче­ской политики является сейчас построение единой и связной картины исторического развития всего человечества. Это будет именно всемир­ная история, построенная на широкой «отногеографической» базе, [9] но с привлечением всех факторов исторического процесса: развития производительных сил, классовой борьбы, борьбы за мировые тор­говые пути и мировые рынки, влияния социальной и исторической среды и т. д. Естественно, что такая история явится, вместе с тем. и социологией, поскольку своей целью она не будет ставить выясне­ние конкретно-изолированного факта, как такового, но лишь устано­вление типов общественного развития. Такой истории у нас пока еще нет. Но она должна быть, и она будет. Не как результат индиви­дуального творчества, конечно, но как коллективная работа многих и многих групп исследователей.

    С. Ковалев.

    О Т А В Ï О Р А

    Предлагаеыан книга составляет наложение университетского курса, читанного в 1926 — 1927 гг.

    Стараясь установить общие основы распространения культуры на земле, автор исходил из того, что это распространение совершается на поверхности шара (земного) и происходит по различным путям- т. е. по линиям. Таким образом этот процесс имеет геометрические формы и приходится устанавливать культурные зоны, культ-круги и культ-эллипсы, пояса нарастания культуры и линии ее распростра­нения.

    Далее, так как человеческая культура является силой, подоб­ной различным другим существующим силам, физическим, химиче­ским ii геологическим, то было естественно ввести элемент динамиче­ский, говорить об излучении культуры из общего центра, о перемен­ных токах культуры, нолояштельных и отрицательных, об их взаим­ном притяжении и отталкивании, наконец, о медленном и постепен­ном или о прыжковом, мутационном, развитии культуры.

    Новое углубление анализа приводит нас к биологическим и географическим элементам культуры, которая рождается из взаимо­действия человеческой техники и психики, его физических и духовных возможностей и способностей и из естественных условий окружения данной страны и области.

    Отсюда мы приходим к методическому рассмотрению форм и явлений культуры, к выделению элементов материальной и техниче­ской культуры, экономической культуры, социальной и духовной культуры.

    При установлении методов исследования автор особо подчерки­вает диалектический метод, который выявляется отчетливо в различ­ных областях, как этнографии, так и этногеографии.


    Автору пришлось разрабатывать научную область, сравнительно мало систематизированную, и он рассматривает свои труд, как пер­вый опыт, как ряд этюдов различной углубленности и обработки.

    Карты составлены 3. Е. Черняковым; им же составлен список книг, рекомендуемых для чтения студентам.


    ii IS E Д E H И Е.

    Наука о развитии и росте человеческой культуры на земле, в сущности говоря, находится еще в подготовительном периоде. Некоторые части ее еще не вышли из младенчества. Отдельные дисциплины не согласованы и часто противоречивы. Так, доисториче­ская археология не сходится с антропологией, а антропология не сходится с лингвистикой, как будет более подробно указано ниже. Социология утопает в схоластике п усиленно занимается терминологией, установкой названий и разграничении, что вообще представляет для науки интерес второстепенный и последующий.

    В общем наука о развитии культуры находится еще в состоянии алхимии или астрологии, при котором немногие научные истины утопают в пучине предрассудков и научных суеверий.

    В данном случае предрассудки вызываются прежде всего воздей­ствием человеческих страстей и интересов, точнее говоря, страстей и интересов классовых. Ибо давно уже было сказано, что если бы Пифагорова теорема о суммах квадратов или даже положение о том, что «дважды два четыре» в чем-нибудь задевали установленные инте­ресы, то нашлись бы могущественные классы и партии, которые бы страстно и злобно доказывали, что «дважды два пять». Отвергала же католическая церковь вращение земли, а протестантское ханжество в Америке осмеливается ныне, уже в послевоенную эпоху, наказы­вать великого Дарвина. Под влиянием страстей и интересов сомни­тельная теорема выдается за аксиому, недоказанное за доказанное, возникают один за другим научные каноны, имеющие в сущности библейский характер откровения, декрета свыше.

    Бесстрастные статистические цифры и таблицы и целые уче­ные труды съеживаются и расширяются под действием человече­ских интересов и страстей.

    Взять, например, исчисления немцев и поляков в Познани в 1914 г. и в 1924 г. Цифры и взаимные пропорции разнятся до не­приличия. Более старые данные эпохи германского владычества сни­жают численность поляков, более новые снижают численность немцев.

    В Македонии, бывшей яблоком раздора между сербами, болга­рами и греками, уже около полувека постоянно выплывают самые неожиданные и разноречивые исчисления.

    Так по данным австрийского картографа Пенкера, одинаково враждебного болгарам и сербам, но благосклонного к мусульманам, в Македонии было в 1914 г.

    Мусульман:

    турок.................... 500 ООО

    албанцев ................ 615 ООО

    славян .................. 140 ООО

    Итого......................... 1 255 ООО

    Правослаиных :

    славян ................ 1 215 ООО

    греков ................ 240 ООО

    По данным болгарина Дранкова:

    Мусульман ............. 840 000

    Греков ................ 190 000

    Сербов .......................      

    Болгар ................ J 172 000

    Итак, мусульмане п православные греки значительно растаяли, а сербы исчезли, — все славяне зачислены в болгары.

    Далее, по официальным данным, после воины 1912 — 1913 гг. в восточной половине Македонии, захваченной сербами, было:

    Сербов ................ 560 528

    Мусульман ............. 363 698

    Греков ................   3 740

    Болгар .......................

    Все славяне перечислены из болгар в сербы.

    Другие суеверия науки о культуре происходят просто от незна­ния, от любительского, днллетантского подхода к изучению, от массы непроверенных фактов, откуда каждый выбирает наиболее подходя­щие, спокойно отбрасывая остальные.

    Описательная часть науки о развитии культуры кишит невер­ностями. В особенности этногеография, описание народов земли, переполнена неверными фактами, и некоторые из этих миражей до того укрепились, что их чрезвычайно трудно опровергнуть. Собира­телями этих фактов были до сих пор случайные люди, особенно в странах отдаленных и малодоступных, среди первобытных племен, запуганных и загнанных культурными завоевателями. Описателями этих племен были офицеры из карательных экспедиций, полицейские


    чиновники, торговцы, миссионеры, проезжие туристы, охотники, искатели сильных ощущении и всяческие авантюристы. В нашей соб­ственной литературе о сибирских первобытных племенах Майдель и Гондаттп, описавшие чукоч и коряков, были оба исправниками. Митрополит Иннокентий описывал алеутов. Многие' туркестанские географы были офицерами разных родов оружия. Возникла, напр., особая русская школа полевой этнографии, которая процветает и поныне и знание туземных языков не считает для себя обязательным. Она пытается работать при помощи так называемых переводчиков, искажающих обыкновенно оба языка и русский и туземный, и вместо знания дает полузнание, все тот же диллетантский подход.

    Настоящие ученые экспедиции в области этнографии и этногео­графии стали устраиваться лишь в последние полвека. Они возра­стают довольно быстро в числе и интенсивности, но метод изучения все еще остается кустарным. Все-таки в Англии и в Америке, стало быть, по преимуществу в областях английской культуры, можно ука­зать на ряд превосходных работ, основанных на многолетнем изуче­нии данной -области при полном усвоении туземного языка и глубо­ком проникновении в психологию и общественность изучаемой культуры, которую предшествующие описатели просто отвергали в своем европейском высокомерии, как ненужную и даже несуще­ствующую.

    Этнографические предрассудки в особенности изобилуют в свод­ных компилятивных сочинениях, даже в новейших. Приведу не­сколько примеров.

    За отсутствием сочинений, относящихся собственно к этно­географии, они заимствованы из различных курсов, относящихся к экономической географии, политической географии, человеческой географии и пр.

    Так в «Всеобщей экономической географии» К. Заппера, издан­ной в переводе с немецкого в 1926 г., высказаны следующие суждения относительно русского крестьянина.

    «Жизнь среди лесов развила в нем, по Геттнеру, рассудитель­ность, глубокомыслие, грустную мечтательность и молчали­вость».

    «Греческая церковь развила в нем, по Нетцелю. нравственность и человеколюбие и помешала развитию многих диких инстинктов».

    «Двухсотлетнее татарское иго породило в народе наклонность к пассивным мечтам».

    Следует целая страница такой же легкомысленной и старомодной чуши. Особенно хороши эти ссылки на немецкие авторитеты: «по


    Геттнеру», «но Нётцелю». Возможно, что через несколько лет кто- нибудь будет их переписывать снова со ссылкой: «по Занперу».

    Далее следует суждение о восточных народах:

    «Мусульманская религия не благоприятствует хозяйственной жизни, а продолжительные посты действуют расслабляющим обра­зом».

    «Запрет вина и свпннны совершенно уничтожает целые отрасли сельскохозяйственной деятельности, что придает этой культурной области особый оттенок, впрочем не влияющий существенно на общую картину».

    «К мелкой торговле восточные люди проявляют хорошие способ­ности и занимаются ею с успехом даже в заграничных странах, где они часто превращаются в крупных купцов» (в Америке).

    Суждение о неграх: «Негр любит игру и шум, беспечен, весел и не желает трудиться. Большой эгоизм, склонность к жестокости и, наконец, большая доля активного добродушия на ряду с необуздан­ной дикостью . . .».

    Огромная книга (742 стр.) Otto Maull, «Politische'Geographie», издания 1925 г.,написана в виде научного самоутешения для немцев после проигранной войны. Автор постоянно полемизирует с вер­сальским договором, с «несчастным учреждением славянских госу­дарств» п пр.

    Суждение его о России удивительно похоже на Заппера:

    «Религиозный фанатизм в этой форме, это —- чисто русская черта, типичная также и для прежней истории России, но в основе своей это все тот же нигилизм, инстинктивное выступление полу-Азии против культурной Европы, по прекрасному анализу Фогеля».

    Все это, разумеется, говорится по адресу большевизма, который «представляет смертельную опасность для западной Европы».

    Как-то странно читать в огромном трактате такие фельетонные, затасканные, старые фразы.

    Далее, одна из общепринятых легенд специального этногеогра- фического содержания рассказывает о том, что будто бы есть где-то такой первобытный народ или народы, чей язык имеет только 300 слов, так что они разговаривают на половину жестами и в потемках не могут понимать друг друга.

    Эта легенда в различных вариантах упорно повторяется из деся­тилетия в десятилетне в более или менее причудливой форме.

    Наиболее поразительно утверждение Клемма, что 12 летний индийский мальчик знает только пять-шесть слов: Вода, Дрова, Огонь, Змея, Мышь . . . Нн одного слова, относящегося к пище, ни
    одного глагола. Клемм автор довольно древний. Но и у современного Мюллер-Лнера мы встречаем то же утверждение, выраженное при­том не менее категорически.

    «Зародыши языка уже наблюдаются у животных. Количество звуков у кур и голубей доходит до 12, у собак до 15, у рогатого скота до 22, между тем как простейший словарь человеческой речи насчиты­вает 300 слов. Язык обезьян состоит из 20 звуков, но оттенки выра­жения умножаются жестами и обезьяны могут без конца болтать, -спорить ii играть между собой». 1

    Поразительны эти точные статистические данные о звуках живот­ного мира. Разговорчивее всех почему-то выходят коровы, а всех молчаливее собаки. На деле, если уже говорить о речи животных, то собачья речь всего выразительнее и разнообразнее.

    Проф. П. Кушнер в своей обстоятельной книге нашел для этой легенды экономическое выражение:

    «. . . Если сравнить количество слов в обычном разговоре евро­пейца (5 ООО —• 6 ООО) с запасом слов бушмена (300 —■ 400), то раз­ница в количестве этих слов и причина такой разницы будут понятны: европеец — член общества с наиболее развитыми формами хозяй­ства; бушмен — член наиболее примитивного общества, не вышед­шего из рамок присваивающего хозяйства . . .».2

    Триста слов и разговор жестами. Разговор жестами, действи­тельно, во многих географических областях достигает значительного развития. При разнообразии местных языков, язык жестов является языком международным, понятным для всех. С другой стороны, это язык довольно разнообразный. И число этих сложных жестов, .действительно, доходит до 300.

    Впрочем, о языке жестов будет сказано ниже.

    Что касается человеческого членораздельного языка, то многие лервобытные народы имеют сотни суффиксов, чрезвычайно сложный и подвижной аппарат лингвистических форм и обширный словарь в несколько десятков тысяч слов.

    Язык огнеземельцев (Она), о котором Дарвин говорит, что он едва похож на человеческую речь, на деле имеет более 30 000 записан­ных слов. Не менее обширен чукотский язык; в моих записях содер­жится '12 000 слов, но богатства языка далеко не исчерпаны.

    Будет поучительно привести из Дарвина точную цитату.

    1         Ф. Мюллер-Лиер, Фазы культуры. Перевод'с немецкого. Харьков, 192 4 з •стр. 24.

    -     П. Кушнер (Кнышев), Очерк развития общественных форм, изд. Ком­мун. Ун-та им. Я. Свердлова, М., 1924 г., стр. 54.

    Рае простраи. культуры на зелше.

    «SÄI&T-ÄKA УШУ f

    №..


    «Язык этого народа, сколько мы можем судить, едва ли заслужи­вает названия членораздельного. Капитан Кук сравнивал его со звуком при полоскании горла, но, конечно, ни один европеец не произ­водит при полоскании своего горла столько сиплых, гортанных и шикающих звуков». [10]

    Как видно и самые великие ученые не свободны от предрассуд­ков, особенно в области незнакомых им фактов и соотношений.

    Более молодые лингвисты стали, наконец, разбираться в каче­стве этих легенд.

    Так американский лингвист Эдвард Сапир называет легенду

    о   дефектных языках обывательским мифом.

    По его словам самый убогий южно-африканский бушмен говорит языком богатым формами и образами, ничуть не худшим, чем язык утонченного француза. [11] Это тот самый бушмен, о котором с таким презрением отзывается проф. П. Кушнер.

    Миклуха-Маклай со свойственной ему добросовестностью вскры­вает (отчасти против воли) истинную причину этого сокращения первобытных языков:

    «Я знал из папуасского языка всего приблизительно 350 слов и такого знания было почти достаточно. На основании моего опыта я сужу, что у папуасов имеется в употреблении, быть может, вдвое больше слов, чем стало известно мне или самое большее втрое, что составляет приблизительно около 1 ООО слов». [12]

    Итак, источник этих «трехсот слов» найден. Это мера знания самого исследователя, даже такого любознательного путешествен­ника, как Миклуха-Маклай. Что же касается торговцев или миссио­неров, то они вместо настоящего языка часто усваивают только тор­говый жаргон. [13]

    Между тем последующие исследователи папуасов и малайцев обнаружили у них культуру разнообразную и сложную, не только в материальном, но также и в социальном и в духовном отношении, что, разумеется, сопровождается и соответственным развитием языка,. Можно сослаться, напр., на прекрасную работу Бронислава Малинов­ского «Аргонавты Тихоокеанского Запада», посвященную своеобраз­


    ным междуплеменным сношениям меланезийских племен в области восточных прибрежий Новой Гвинеи. [14] В работе Малиновского эта сложность выявлена подробно и убедительно.

    Если говорить по существу об объеме первобытного языка, разумеется, из ныне существующих, можно указать следующее. Сло­варь любого из таких языков включает следующие элементы: 1) под­робный перечень частей человеческого тела и глаголов, связанных с его отправлениями; 2) перечень степеней родства, свойства и брачно­любовных терминов и соответственных глаголов; 3) обширную номен­клатуру животных, являющихся предметом охоты, и перечень глаголов, относящихся к охоте; 4) такую же номенклатуру растений и перечень глаголов, относящихся к их собиранию; 5) такой же пе­речень имен и глаголов, относящихся к технике орудий; 6) перечень терминов, глаголов и имен, относящихся к оружию; 7) перечень имен с глаголами, относящихся к украшениям; 8) перечень географи­ческих имен окружающей области.

    Все это части словаря чрезвычайно обширные, так как перво­бытный собиратель пищи знает окружающий его лес, как свой собственный сад, ни одного дерева не оставляет без определения, птицы без названия, ручья или холма без имени.

    Даже лекарственные свойства растений известны ему в точности. Бразильский тропический лес является также и для нас, европей­цев, живым аптечным складом, а лесные индейцы поставщиками и учи­телями. Они нам передали хину, копайский бальзам, сассапарель, но по свидетельству позднейших путешественников им известны и другие лекарственные растения, которые они остерегаются указы­вать, проникнутые духом недоверия к приходящим извне завоевате- лям-авантюристам.

    Общий объем вышеуказанных словарных перечней достаточно велик. Но он осложняется еще стремлением первобытного ума к расчленению, к точности, к конкретизации слов. Мало того, в главе об языке будет указано, что первобытные языки в некоторых отношениях совершеннее культурных языков.

    Легенда о дефектных языках является лишь отражением того презрения, которое белые авантюристы питают к первобытным наро­дам. Первобытные народы под натиском так называемой цивилиза­ции наполовину исчезли. Цивилизация несет им прежде всего алко­голь и сифилис, всевозможную промышленную заваль, торговый обман, непосильные налоги, обезземеление и рабство. Можно было
    бы привести ряд поразительных фактов, относящихся даже к геогра­фическим экспедициям. Так в самом начале XX века географическая экспедиция Ивареты, снаряженная боливийским правительством, прошла по истокам реки Пнлькомайо. Иварета, наскучив попрошай­ничеством туземцев, которые следовали за его лодкой вплавь, прося и требуя подачек, стал бросать в воду пироксилиновые шашки и глу­шил попрошаек, как рыбу. Впоследствии в лесах партия Ивареты сбилась с дороги и индейцы вместо того, чтобы помочь, отомстили за работу на реке и перебили всех. Боливийское правительство снаря­дило карательную экспедицию. Но дело в том, что Иварета забрался слишком далеко. Убийцы его принадлежали к племени Тоба. Боли­вийские солдаты не решились спуститься до области Тоба и отомстили за гибель экспедиции ближайшему племени Пилага. Они сожгли ряд деревень, население перебили поголовно, разграбили сады и план­тации. Между тем Пилага являются заклятыми врагами Тоба и нахо­дятся с ними в постоянной войне. Комментарии к этому рассказу излишни.

    Еще пример: — Бразильское правительство, желая насадить цивилизацию в лесу, забирает в плен последние остатки первобытных племен и сажает их в aldeas, оседлые деревни, где они подвергаются обработке католических миссионеров, плантаторов и полицейских. Раньше на aldeas происходили отвратительные сцены и действия. Теперь правительство старается быть мягким, снабжает индейцев припасами, устраняет миссионеров, пытается устраивать школы и т. п. Тем не менее русский путешественник Манизер из русско- бразильской экспедиции 1914 —1916 гг., описывает по личным наблю­дениям частые самоубийства молодых мужчин племени Каингангов в такой aldea. Мужчина, заскучав, погружается в молчание, потом ложится в хижине, лицом к стене. Женщины не беспокоят его, но по ночам вся деревня негромко воет, заранее оплакивая его. Манизер говорит, что его собственный сон нарушался этим вытьем и он кутался в одеяло с головой, чтобы не слышать его.

    Легенда о нпзком полузверпном уровне первобытных племен служит идеологическим оправданием их истребления. Точно также как вышеприведенное суждение о неграх служит оправданием раб­ства и угнетения негров, а суждение о жителях востока оправданием европейско-американского империализма.

    Надо указать, что и русское отношение к «инородцам», к тузем­ным племенам, выработанное историей и бытом, нимало не отличается от вышеописанных фактов. Даже названия племен в устах белых принимают уменьшительную или уничижительную форму. Такие
    оскорбительные полуимена одинаково свойственны английскому и русскому языку.

    По-русски «япошки», по-английски japs. По-русски «ходя», по- английскн cliinee (буквально, «кпташка»).

    Северные американцы называют мексиканцев и бразильцев «dago» — искажение от имени «Diego», и также считают их народами второго сорта с примесью какой-то негодной цветной крови, немногим получше индейцев и негров.

    0       таких же народах, живущих во внутренней черте европейской (и американской) высокой культуры нечего и говорить. Северный аме­риканец янки индейца никогда не назовет человеком, «man», а просто козлом, «buck». Негра назовет «чернышем», — «black», «nigger».

    Для еврея на разных европейских языках есть особые бранные названия: по-английски sheeny, по-французски youpin. Русское «жпд» заимствовано с польского, где впрочем оно не имеет бранного значения. [15]

    Также по-русски: «татарва», «жпдова», «имеретва», «армяшки», «грекосы», «пендосы» (гоже для греков). На северо-востоке Сибири

    о  туземцах всегда говорят уменьшительно : «чукчишки», «тунгусишкп» даже «якутишки», несмотря на национальную силу якутов.

    Чукоч, тунгусов, коряков, русские в просторечии просто назы­вают «зверьми».

    Более отсталые племена были для русских соседей предметом эксплуатации или просто готовой добычей.

    В половине 60-х годов Н. И. Железнов, этот уральский саморо­док-исследователь, писал о киргизах: «Я и днем, и ночью, и на яву, и во сне желаю, чтобы казак имел не только необходимое, но и лишнее. Киргиз же для меня — создание совершенно постороннее . . .» '[16] А между тем Железнов был человек передовой, даже опальный и бу­дучи временно сослан казачьим начальством в глухой район, за­грустил и кончил самоубийством.

    Только Октябрьская революция сделала возможным другое отношение к туземным племенам. Советская власть поставила на очередь и осуществила автономию и самоопределение решительно всех туземных племен, крупных, исчисляемых миллионами, и мелких, исчисляемых десятками тысяч. Вместе с тем выдвинут вопрос о при­
    общении этих племен к обще-советской и обще-мировой культуре. Но эта новая задача должна быть исполнена так, чтоб собственная культура данного племени выдвигалась вперед и развивалась. Но­вая советская культура будет вырастать из этой органической почвы. Рассматривая туземную культуру, мы видим между прочим, что даже самые отсталые народности имеют своп собственные культур­ные ценности, прекрасно приспособленные к окружающей среде, и устранение вечного гнета тотчас же открывает возможность для местной культуры оживать и расти, увеличиваться в объеме и стре­миться к процветанию.

    Другой не менее распространенный предрассудок относится к теории, будто бы страны умеренного климата являются наиболее пригодными для высшего типа культуры.

    Монтескье формулировал ее с чисто французским красноречием: «В климате чрезмерно жарком тело совершенно лишается силы. Тогда подавленность тела человека переходит и на душу. Он равно­душен ко всему, не любопытен, не способен ни к какому благородному деянию, ни к какому великодушию. Все его склонности приобретают пассивный характер; лень становится счастьем; там предпочитают выносить наказания, чем принуждать себя к деятельности духа, и рабство кажется более легким, чем усилия разума, необходимые для того, чтобы управлять самим собою». [17]

    Теория эта, при всем красноречии ее защитников, является только созданием весьма элементарного шовинизма средне-европей­ских и северно-европейских ученых.

    Ее выдвинули впервые еще эллино-рпмские географы. Они говорили, что страны у экватора не пригодны для культуры из-за крайнего зноя, а области к северу от Альп из-за крайнего холода. Наиболее счастливой и пригодной для культуры по их мнению была область Средиземноморья. Они называли ее, вместе с безводной Апулией 2 (Apulia sitibonda), раскаленной испанской равниной, знойной Сицилией и ннщенски-скудной Грецией, — областью сча­стливо-умеренного климата. Но эта умеренность климата в их представлении совсем не походила на умеренность климата в пред­ставлении северных европейцев. Умеренный климат Лондона, Гам­бурга, Ленинграда, конечно, ничуть не похож на умеренный климат Мадрида, Неаполя, Афин.

    Арабские иеторики вслед за эллиио-римскими тоже говорят о семи климатах мира, в порядке с юга на север, и подчеркивают превос­ходство четвертого умеренного климата. В этом климате они поме­щают Сирию, Вавилонию с Багдадом и среднюю часть Ирана. Они доказывают, что эта средняя часть населенного мира, свободная от чрезмерного зноя и чрезмерного холода, заключает в себе лучшие климатические условия для умственной деятельности человека. [18]

    С таким же точно правом Риттер объясняет культурное первен­ство Европы естественным превосходством географических особен­ностей этой части света.

    Правда некоторые другие писатели, как Герберт Спенсер, ста­рались опровергнуть это голословное и неосновательное утверждение.

    «Факты не подтверждают той общераспространенной идеи, — говорит Спенсер, — что большой жар мешает прогрессу. Все самые ранние цивилизации, о которых до нас дошли какие-либо сведения, принадлежат к областям, которые если и не были тропическими, то почти равнялись тропическим по высоте температуры. Индия и Юж­ный Китай в их теперешнем состоянии показывают нам пример значительного общественного развития вблизи тропиков. Кроме того, значительные архитектурные остатки Явы и Камбоджи свиде­тельствуют о других тропических цивилизациях на востоке. Что же касается до Запада, то достаточно только назвать по имени вымер­шие общества Центральной Америки, Мексики и Перу, чтобы для каждого стало ясно, что в Новом Свете были достигнуты очень зна­чительные успехи в самых жарких областях». *

    Впрочем и этот высокомерный предрассудок не исчез и теперь. Так, в «Экономической географии» Рейнгарда, изданной Госпланом •СССР в 1927 году в переводе с немецкого находим опять нижеследую­щие положения:

    «Жаркий влажный климат тропиков лишает человека той энер­гии, которая необходима для напряженной промышленной деятель­ности. Умеренный климат, напротив того, особенно благоприятен для развития промышленности».

    И дальше доподлинный перл:

    «В настоящее время еще трудно судить о том, в состоянии ли желтые и черные расы подняться до культурных высот белой расы». *

    Редакция стыдливо снабдила этот перл нижеследующим тощим примечанием:

    «Достижения негров и японцев не оправдывают скептицизма автора (Прим. ред.)».

    Можно было бы, хоть для разнообразия, припомнить еще и пол­миллиарда китайцев, которые именно теперь упорно стараются igni et ferro опровергнуть «скептицизм автора».

    Еще существуют 300 миллионов индусов, 30 миллионов яван­цев, Бирма, Снам, Египет, Мексика с её древней и новой культурой, создаваемой также и теперь всё той же американской расой. Но для правильного анализа этих фактов нужно, разумеется, быть этно- географом.

    Этот вопрос будет подвергнут в дальнейшем более подробному рассмотрению.

    Таковы предрассудки и ложные суждения науки о росте куль­туры.

    Однако, с другой стороны, необходимо отметить, что именно те­перь, к началу второй четверти XX века, уже было произведено огромное, даже беспримерное накопление всяческих фактов этногра­фических н этногеографическпх. Необходимо свести эти описания вместе и тщательно проверить данные, отбросив в сторону все слу­чайное и недостоверное. Этнографические дисциплины, которые долго прозябали, если взять сравнение из истории зоологии, так ска­зать, в предлиннеевском периоде, нуждаются в длительной работе, подобной работе Линнея, в полной научной систематизации и коор­динации. Такую систематическую проверку и координацию может исполнить только этногеография.


    ОПРЕДЕЛЕНИЕ II КЛАССИФИКАЦИЯ КУЛЬТУРЫ.

    Этногеография, как видно из самого ее названия, есть наука, совмещающая в себе элементы этнографии и географии. Она соста­вляет широкое подножие для этнографии и стоит непосредственно над географией в собственном смысле.

    В свою очередь, этнография почти таким же путем составляет смычку наук естественных и наук общественных и представляет широкое подножие для всех гуманитарных дисциплин, в частности, для социологии.

    Термин этногеография представляет видоизменение другого термина, предложенного Ф. Ратцелем, —■ антропогеография. 1 Этот второй термин употребляется сравнительно часто, и некоторые гео­графы считают, возможным даже говорить об антропо-сфере, чело­веческой оболочке земнощ шара наряду с био-сферой, атмо-сферой, гидро-сферой и лито-сферой.

    «Говоря физикогеографически, поверхность земли состоит не­твердой коры или литосферы, пз массы воды, образующей моря и океаны и составляющей гидросферу, и из той газовой оболочки, которую мы называем атмосферой. Каждая пз них в отдельности подлежит ведению отдельных наук, но не географии собственно. Дело географа состоит в том, чтобы взять факты у метеорологов, физиков, геологов и т. д. и с этими фактами в руках рассмотреть взаимодействие земли, воды и воздуха так, как отдельные науки сделать этого не могут».2 А. Зупан говорит о биосфере (растительная и животная оболочка земли) и в частности выделяет антропосферу (географическое распространение человека). 3

    Отсюда видно, что термин антропогеография имеет преимуще­ственно естественно-научный характер. Человеческий род, человек

    1 Fr. Ratzel, Anthropogeographie, Stuttgart, 1921, I, ss. 5, 57,

    -      M. Ньюбигин, Современная Геогпафня,#пер. с английского, Одесса,. 1923, стр. 11, 12.

    8 А. Зупан, Основы Физической Географии. Петроград, 1915.


    рассматривается, как часть физической оболочки, облекающей зем­ной шар. Термин этногеография идет далее. Он подчеркивает даль­нейшее развитие рода «человек», разделение его на расы, народы, племена и включает всю совокупность культуры, созданной челове­ком на земле, во всем ее историческом и географическом разнообразии.

    Термин антропогеография относится к роду «человек», термин этногеография относится к человечеству.

    Я, однако, не придаю особого значения точному определению терминологии. В науках сравнительно новых, только теперь приобре­тающих свое научное лицо, гораздо важнее определить наполнение, сущность, материю, чем термин, границы и формы. С этой точки зре­ния, довольно бесполезными являются долгие споры о том, какая раз­ница между этнологией и этнографией, где границы социологии и истории социальной культуры, какая разница между культурой и цивилизацией и прочее и прочее.

    Таким образом, этногеография есть этнография, взятая в ее географическом распространении, или напротив того, это есть геогра­фия с новым этнографическим наполнением. Это определение примы­кает к определению Элизе Реклю : «История есть география во времени, а география есть история в пространстве». [19]

    Именно в настоящее время, когда все взаимоотношения земного человечества явно приобретают международный характер, когда миро­вая политика, экономика, искусство, быт, состоят из сплетения воз­действий и вкладов многочисленных народов и племен на севере и юге, на востоке и на западе, когда выдвигаются вперед народы совершенно неизвестные, которые до сих пор в течение тысячелетий оставались в исторической тени, самое имя которых еще не звучало на страницах летописей, а теперь неожиданно передается по телеграфу и сразу попадает на столбцы тысяч газет, напечатанных десятками шрифтов на сотнях земных языков,—для того, чтобы разобраться в этом запутанном и сложном клубке названий и пестрых указаний, для того, чтобы ориентироваться в этом лабиринте, — необходима путе­водная нить этногеографии.

    При самом поверхностном чтении газет, даже для малограмотных людей невольно являются, например, такие вопросы: что такое, соб­ственно, ирландский народ, на каком языке он говорит и почему на этом сравнительно небольшом острове есть две республики, которые враждуют друг с другом?

    Что такое албанцы, и почему они имеют отдельное государ­ство, и почему так единодушно нападают на них и Чехо-Словакия и Италия, а прея:де нападала Турция? —■ Что такое русский Азер- бенджан и в каких отношениях находится он с персидским Азер- бейджаном?

    И, наконец, важнее всего, какие именно племена населяют Союз ССР? Что такое великая, малая, белая, черная, червонная Русь, карпатские русские горцы, и те угро-русские горцы, которые перешли под власть Чехо-Словакни и ныне проявляют большое тяго­тение к советскому строю СССР?

    И эти племена туземцев СССР: киргизы и башкиры, и татары и туркмены, и чуваши и мордва, и черемисы и зыряне, самоеды, остяки, тунгусы, юкагиры, чукчи, сойоты, телеуты, ойраты, буряты, якуты, хакасы, карагасьт, и сотни иных, — каковы их происхождение и современная численность, каково их взаимное значение и в каком отношении находятся они к русской народности и к российской рево­люции ?

    На эти вопросы может дать ответ единственно лишь этногео­графия.

    Но прежде всего надо сказать несколько слов собственно об этнографии.

    Этнография в широком смысле слова, есть наука о возникно­вении и развитии человеческой культуры. Человек создает куль­туру в течение многих тысячелетий, воздействуя на окружающую природу для лучшего удовлетворения своих потребностей и целей. Началом культуры, вероятно, является употребление огня. С тех пор человечество непрерывно создает культуру, и культура является истинной атмосферой, облекающей человечество. Самый воздух, которым мы дышим, температура пространства, окружающего наше тело, видоизменились под влиянием культуры.

    С точки зрения социологической, культура является взаимо­действием двух основных элементов: первый, — это сам человек, человеческая техника и ее материальные возможности, члены чело­веческого тела, которые служат ему основными орудиями, и его пси­хические свойства, психическая одаренность, которая дает ему воз­можность влиять на окружающую природу и при помощи членов своего тела извлекать из нее необходимые продукты и создавать более сложные и мощные орудия работы.

    Второй основной элемент культуры, это — внешняя природа, арена для действия, запас необходимой материи, вещества, из кото­рого сила человека создает построение культуры.

    Процесс производства культуры есть человеческий труд и куль­тура, это есть собрание плодов коллективного труда, накопленный труд человечества.

    «Труд есть прежде всего процесс, совершающийся между чело­веком и природой, процесс, в котором человек своей собственной дея­тельностью обусловливает, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой. Веществу природы он сам противостоит, как сила природы. Для того, чтобы присвоить вещество природы в известной форме, пригодной для его собственной жизни, он приво­дит в движение принадлежащие его телу естественные силы, руки и ноги, голову и пальцы. Действуя посредством этого движения на внешнюю природу и изменяя ее. он в то же время изменяет свою собственную природу. Он развивает дремлющие в последней спо­собности и подчиняет игру этих сил своей собственной власти». [20]

    Тем не менее, для этнографа основные предпосылки культуры не менее важны, чем ее постоянный процесс и многотысячелетняя постройка.

    Это обнаруживается постоянно во время общественных или естественных катастроф. Можно разрушить наводнением или земле­трясением, войной или революцией, наличное здание человеческой культуры, обратить его в кучу обломков, но раз уцелела природа, и естественные условия остались, как были, и, с другой стороны, уцелело напряжение человеческих способностей, техники, челове­ческого духа, — здание культуры можно восстановить в короткое время, как будто чудом.

    Япония, напр., оправилась сравнительно легко после неслыхан­ных бедствий землетрясения. Россия восстанавливает ныне свою городскую культуру, все свое промышленное производство, которое после разрухи осталось в виде развалин и ржавого железа.

    Напротив того, в латинской Европе после нашествия варваров, в днепровской Руси после нашествия татар, культура не только раз­рушилась, но также и понизилась. Ибо население разбежалось, поредело, остатки его одичали и психический уровень культуры принизился.

    «Представим себе, что город какого-нибудь цивилизованного государства, напр., Германии, был бы совершенно уничтожен каким- либо явлением природы и его жителям удалось бы спастись; несом­ненно, мы увидели бы, что вскоре на этом же месте или вблизи выросли бы дома, явились бы различные произведения культуры и, наконец,
    снова возник бы город, подобный исчезнувшему, может быть, еще более красивый и удобный. Представим себе, с другой стороны, что город со всем содержимым остался, но вымерло население, и на его месте водворились орды автралийских негров; нет сомнения, что дома тогда разрушились бы, орудия и машины, которыми никто не умел 5ы пользоваться, заржавели бы и испортились; короче, — с людьми погибает и культура, которая от них исходит, и только в печальных руинах и темных сагах сохраняются о ней слабые воспоминания». [21]

    Таким образом, хотя человеческая культура возникает всецело на материальной базе иод взаимодействием факторов материальных и в частности экономических, однако, этнографический подход к анализу культуры разнится от подхода политико-экономического.

    В системе наук, посвященных человеку, этногеографическнй анализ должен предшествовать анализу экономическому, также точно как в системе наук естественных анализ химический предшествует биологическому.

    Культура человечества является по существу единой. Но изу­чение ее можно производить по различным методам и с различных точек зрения.

    Прежде всего выделяется культура материальная, сумма мате­риальных ценностей, приспособлений и продуктов, обеспечивающих человечеству возможность материального существования. Таковы: пища, жилище, одежда; различные промыслы и, во главе их, земле­делие и скотоводство; разнообразные орудия, начиная от каменного топора и кончая электромотором.

    Материальная культура, это самая важная и наглядная область этнографии, и в то же время эта область менее сложная и более удоб­ная для сравнительного изучения.

    В достижениях материальной культуры легче отличить индиви­дуальное творчество, начиная от безвестного доисторического изобре­тателя и кончая современными Эдисоном и Рентгеном. Материаль­ная культура является в значительной мере арифметической суммой этих индивидуальных достижений и, таким образом, можно говорить об общей сокровищнице мировой материальной культуры и об инди­видуальных вкладах отдельных выдающихся людей. Конечно, влияние общественной среды на материальную культуру имеет огром­ное значение. Тем не менее по существу вся материальная культура является накопленной суммой отдельных усилий, великих и малых, гениальных и рядовых, личных, массовых и коллективных.- Без­


    вестная масса человечества работает на пользу материальной куль­туры также индивидуально, как и выдающиеся гении, и складывает ее здание кирпичик по кирпичику.

    В связи с этим материальная культура .всегда рациональна. Она представляет алгебраическую формулу, уравнение со многими неизвестными, постепенно определяемыми человечеством. Темп ее развития, хотя в общем довольно медленный, все же постоянно ощутим, и путь ее проходит беспрепятственно. Человечество, гор­дясь своими культурными достижениями, всегда подразумевает культуру материальную. Оно говорит об аэропланах, об автомобилях о дредноутах, подводных лодках, ситценабивных станках, алкоголь­ных дистиляторах, электрических моторах, дальнобойных пушках. Сумма этих осуществленных изобретений составляют гордость чело­веческой культуры.

    Из этого перечисления видно, между прочим, что культура во все время своего развития создает не только полезные, но также и вредные приспособления, гибельные для человечества.

    С социологической точки зрения, материальная культура яв­ляется цементом, сплачивающим вместе земные народы и расы, даже ненавидящие друг друга.

    Материальная культура составляет общее достояние всего человечества. Народы легко заимствуют и даже похищают ее друг у друга, и только в этой области возможны взаимные уроки и пло­дотворные примеры.

    Развитие материальной культуры, — это огромная ланкастер­ская школа взаимного обучения земного человечества.

    Похищают не только материальные предметы, но также изобре­тения, идеи; заимствуют не только у друзей, но также у врагов. Римляне во второй Карфагенской войне построили флот по образцу карфагенской триеры, прибитой ветром к берегам Италии. Германцы в современной мировой войне бросали с аэропланов стальные стрелки с надписью: «Изобретено французами, а применено германцами». Военный шпионаж между прочим стремится узнать технические тайны неприятеля и применить их против него.

    Напротив того, в области духовной культуры, тем более в области культуры социальной, отсутствуют указанные выше взаимные уроки. Можно принять как правило, что так называемые «уроки истории» вообще не существуют, по крайней мере вплоть до последнего вре­мени. Исторические группы и отдельные личности нимало не руко­водствуются примерами прошлого, записанными в истории, и часто воспроизводят судьбу исторических крушений на своем собственном


    примере ii погружаются в гибель также стихийно и слепо, как не­разумные животные.

    Из множества примеров приведу хотя бы судьбу трех парал­лельных династий: английские Стюарты, французские Бурбоны и русские Романовы. Падение последнего Романова даже в подроб­ностях подобно падению последнего Бурбона, а между тем еще при Александре III придворные сферы похвалялись: «Мы знаем историю французской революции и мы не повторим ошибок, указанных там»..

    Подразумевалось: не повторим слабостей французского двора и будем беспощадны, неумолимо строги. Мы знаем, к чему, в конце концов, привела эта беспощадная строгость в развитии русской рево­люции, — только к углублению и усилению революционного взрыва, к о т о р н йп о лу ч и л не только социологический, но как бы геологический характер.

    Таково было представление русских придворных сфер о так называемых уроках истории.

    Немецкие социал-демократы в настоящее время во многом повторяют эволюцию немецких национал-либералов н движутся от радикализма к реакции, ничуть не задумываясь об уроках истории.

    Духовная культура объемлет явления и ценности более сложного порядка. Они, разумеется, тоже имеют материальную базу и даже материальную форму (в виде химических процессов в наших нервных клетках). Но их развитие и рост доступны нашему восприятию лишь в форме психических и духовных переживаний.

    К духовной культуре относятся язык, литература, искусство, религия, философия. Наука техническая и в особенности приклад­ная представляет смежную область культуры духовной и культуры материальной.

    Процессы развития духовной культуры по своей сложности и, я бы сказал, по физической незримости, до сих пор лишь отчасти поддаются научному исследованию. Исследование этих процессов имеет преимущественно внутренний характер. Т. е. мы координируем и сравниваем наши собственные внутренние наблюдения с описа­нием таких же наблюдений, сообщенных другими людьми. Однако, совокупность наблюдений и фактов, относящихся к духовной куль- туре, убеждает нас в том,что эта область культуры также подчиняется естественным законам и что ее внутренние процессы вполне соотно­сительны процессам материально-вещественным. Тем не менее процессы развития духовной культуры представляют много неожи­данного, неисследованного и до сих пор необъясненного. Возьмем, напр., происхождение музыки и характер волнений, вызываемых
    ею в человеческой психике. Музыка связана с ритмом, с двучленной симметрией человеческого тела и с гармонией движений. Но это объяснение имеет не научный, а эмпирический характер. Начало воздействия музыки на психику относится еще к зоологическому миру. Музыка таким образом древнее языка и влияние ее на человека одновременно и глубже и смутнее впечатления от слова, от живой человеческой речи. Но в чем суть этого влияния, мы определить не можем.

    Такие же трудности представляет и язык, который возникает в человечестве подсознательно и колилективно, и замыкается почти механически в четкие формы, столь же определенные, как формы цветка или раковины, как продукт определенной химической реак­ции. Ударил кулаком. От глагола ударить — изъявительное на­клонение, прошедшее время, единственное число, третье лицо муж­ского рода. От существительного кулак — творительных! падеж единственного числа, мужского рода. Обе формы возникают не­произвольно в нашей подсознательной психике с полной определен­ностью и даже неизбежностью. Мы не знаем, почему надо сказать ударил, и почему кулаком. Но иначе не скажем. Грамотность, образование не имеют здесь никакого значения. Крестьянин гово­рит не менее правильно, чем профессор, даже порою более отчетливо и ярко. Ошибки в родном языке не сделаем никто, не употребит женского рода вместо мужского, не скажет, напр., кулакою вместо кулаком ii не скажет, наоборот, руком вместо рукою.

    Очевидно, в подсознательной психике таится грамматическое знание, — конечно, не в виде формул, как в книжке, но в виде их безошибочного применения.

    Столь же сложна и запутана совокупность явлений и пережи­ваний, относящихся к религии.

    Религия, возникая из чувства страха пред страданием и смертью, пз желания найти для мироздания объяснение понятное и даже на­глядное, строит рядом с миром существующим мир воображаемый, или, точнее сказать, мир отображаемый от реального мира и эта фантастическая постройка получает дальнейшее развитие, борется с наукой ii даже со здравым смыслом, провозглашает устами Авгу­стина: «Я верю, потому что нелепо» и уступает свои позиции медленно и неохотно, ценою ожесточенной и кровопролитной борьбы.

    Мы подразумеваем и предчувствуем общий закон развития явле­ний и ценностей духовной культуры, но до сих пор мы не имеем к нему определенного подхода. Только отдельные проблески частич­ных пониманий указывают нам на тот путь, куда он стремится.

    Напр., сравнивая формы красоты, как бы объективно суще­ствующей, мы соединяем краски зори и светового спектра, краски цветов и актиний, морских анемонов и других беспозвоночных, насекомых н брачного оперения птиц. Далее, рассматривая разводы перламутра на раковинах, сочетание чешуй на крылышках бабочек, разводы павлиньих перьев, узорные формы снежинок, переливы и узоры рефракции света, мы находим во всем этом разнообразии общее начало, хотя и не поддающееся ясному определению. С другой стороны, сравнивая представления различных человеческих рас, при­том же стоящих на различных ступенях культуры, о красоте форм и красок, мы находим под уродливыми формами негритянских идо­лов, китайских и индийских чудовищ, перуанских и мексиканских стилизаций, нечто основное, отвечающее нашему собственному ощу­щению красоты и пластичности.

    Также в музыке первобытных народов сквозь всю оглушающую какофонию, при иной основной гамме, отличной от нашей, напр., пятитонной, вместо нашей семитонной, мы находим элементы, подоб­ные волнующим нас сочетаниям звуков.

    Индивидуальный элемент имеет в области духовной культуры гораздо меньшее значение. Язык, напр., почти всецело является про­дуктом коллективного творчества. Даже для новых выражений и слов трудно указать индивидуальных изобретателей. Кто именно первый заменил прежнюю форму: виноват новой: извиняюсь? Для слов литературного происхождения можно порою установить инди­вид уальный источник. Так, Достоевский заявил притязание на авторство слова: стушеваться. Но различные слова уличного, массового, делового употребления, парижский арго, американский slang, непрерывно рождаются, не имея определенного отца. Далее, в фонетике, даже футуристы с их «заумными» звуками, не имеющими никакого определенного значения, все же повинуются каким-то общим фонетическим законам определенного характера.

    В религии, в искусстве влияние вождей, вероучителей, талантов всегда преувеличивалось историками и последователями новых уче­ний. Канонизированные основатели мировых религий являются по большей части мифическими образами, коллективной легендой, возникшей в сознании верующих. Таков, напр., образ Христа, с вечным вопросом: был ли Христос? Во всех этих областях влияние массы на вождей и самое творчество массы, коллективный психоз и экстаз играют выдающуюся роль.

    Социальная культура обнимает развитие всевозможных обще­ственных организаций и союзов человечества. Человек по существу

    Распростран. культуры на земле.     4
    животное общественное; вне общества и организации отдельный чело­век совершенно немыслим, он не существует.

    Таким образом социальная культура включает коллективное бытие и действие различных человеческих групп, — возрастных, половых, племенных, классовых и других. Явления социальной культуры имеют по преимуществу объективный характер, и их можно изучать путем прямого наблюдения. Экономическая жизнь является отраслью материальной культуры, рассматриваемой в социальном разрезе, и таким образом естественно является основанием и базой общественной культуры вообще.

    С другой стороны, явления социальной жизни отличаются край­ней сложностью. Общество сравнивают с организмом. [22] Это сравне­ние поверхностно и даже вульгарно. Если улицы города похожи на артерии, а рынок на питательный центр, то для нервов найти ана­логию гораздо труднее. Аналогии вообще не помогают изучению, а скорее затемняют его.

    Следует предположить, что жизнь социальная составляет про­явление той же пластичности, которая действует и в организме и в ор­ганической жизни. Социальная жизнь также органична, как жизнь органическая, и стремится к самоорганизации под действием сходных начал. С этой точки зрения общество, город, государство можно сравнить с формами органической жизни. Человеческая особь является простейшим элементом социальной жизни и может быть названа первичной общественной клеткой.

    Процесс социальной культуры до сих пор мало поддается изу­чению. даже эмпирическому. Ее развитие и рост происходит очень медленно, вероятно, вследствие крайней сложности процессов. Она имеет до сих пор преимущественно количественный, а не качествен­ный характер. Большие государства Европы отличаются от мелких ячеек первобытной эпохи по преимуществу лишь огромными разме­рами и внутренним разделением частей, более или менее однородных. Можно поэтому сказать, что развитие социальной культуры нахо­дится еще в самом начале и представляет, так сказать, младенче­ские или амебные формы. Это становится особенно ясно при изучении явлении общественной психологии. Паника, общественная форма страха, вскипающий гнев коллектива, внезапный порыв массового преклонения или ненависти равняют общественную психику каж­дого современного коллектива с психологией палеолитического ди­каря или даже просто зверя. Общественное мнение отличается
    импульсивностью и нелогичностью малого ребенка и как будто не может стать иным на данной ступени развития.

    Густав Лебон в своей замечательной книге «Психология масс» указывает по этому поводу: «Становясь частицей организованной толпы, человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации. В изолированном положении он был, быть может, культурным человеком. В толпе это варвар, т. е. существо инстинк­тивное. «Число» обнаруживает склонность к произволу, буйству, свирепости, но также и к энтузиазму и героизму, свойственному первобытному человеку.

    «Масса чрезвычайно легко поддается внушению. Она легко­верна, лишена критики. Невероятное для нее не существует. Она мыслит картинами, которые вызывают одна другую в том же порядке, как у свободно фантазирующего человека. Чувства массы всегда очень просты п чрезмерны. Она не знает ни сомнений, ни колебаний. Она переходит немедленно к самым крайним действиям. Подо­зрения превращаются у нее тотчас же в непоколебимую уверенность, зародыш антипатии в дикую ненависть». 1

    Одним словом масса и толпа первобытнее индивида. Сравни­тельно с личностью масса палеолитпчна. Это объясняет, напр., такое общественное явление: — сборище, группа профессоров, уче­ных, вообще интеллигентов, проявляя интерес помимо своей специаль­ности, напр., к политике, к религии и пр., ничуть не возвышается над толпой. Такое образованное сборище подчиняется всем пред­рассудкам, капризам и страстям своего века, класса и корпорации. Мало того, часто даже в своей собственной специальности такой кол­лектив, ученая группа, проявляет слепую вражду к настоящему творчеству, движению вперед. Наиболее яркий пример: француз­ская Академия — «бессмертные 40» — выбирали и до сих пор выби­рают. как правило, лишь второстепенных литераторов, оставляя гениальных писателей за чертою своего узкого круга.

    Далее, отдельный человек, мудрец, философ, может остаться беспристрастным сторонником истины и справедливости, лишь оставаясь «в стороне от общественной схватки», как Ромен Роллан во время недавней войны, но его беспристрастие становится безжиз­ненным. Вступая на путь политического или социального действия, он тотчас же подчиняется действию общественных влияний и стра­стей и только тогда становится частью социальной машины, дей-

    Густав Лебон, Психология народов и масс, перевод с французского.. СПБ., 1896, стр. 170.

    ственным социальным фактором, худым или хорошим. Профессора- историки или философы были очень часто плохими министрами, — напр., Гизо, Милюков.

    Все это объясняется ничтожностью личного элемента социальной культуры и ее всеобщим низким социологически:.! уровнем.

    Социальная культура является почти исключительно плодом коллективного творчества. Влияние отдельных людей, вождей, законодателей, в общем, совершенно ничтожно, хотя с настойчивым вниманием подчеркивается историками. Даже социальный новатор, революционер-диктатор, является новатором только в одной части социальных действий. В другой части, несравненно большей, .он является сыном своей эпохи, подвластным всем ее влияниям и даже предрассудкам. Мало того, в различных областях социального новаторства, напр., в выработке новых вероучений, отдельный человек, даже мощной гениальной силы, для того, чтобы творить новое, должен как будто бы фактически сбросить с себя бремя со­циального влияния, отказаться от общения с людьми и удалиться в пустыню. Только там, в полном одиночестве, он может иметь некую духовную свободу и проявить индивидуальное творчество. Этим, повидпмому, объясняется то, что легенда заставляет важнейших вероучителей: Будду, Моисея, Христа, Магомета удалиться в пу­стыню.

    Первоначальное зерно новаторского творчества отдельного ге­ния рождается, может быть, в одиночестве, но тотчас же при дальней­шем развитии обрастает социальной ячейкой. Таковы в легенде Христос и двенадцать апостолов; Будда и его ученики; и в действи­тельной истории Магомет и первые верующие; утопические социа­листы.

    И далее, как только этот новатор обрастает группою сторонни­ков, создавая основную ячейку, он, вместе с тем, создает новую обще­ственную среду, и в ней начинают действовать те же общественные законы и во главе их огромный закон социальной инерции.

    Есть, правда, и другой закон социальной мутации, порыва, прыжка, революции, но и этот закон имеет действие массовое, а не индивидуальное (см. ниже).

    Итак, социальная культура по существу коллективна.

    Далее, она кажется нам почти антирациональной; она преис­полнена несуразностями, находится как бы в вечном противоречии с элементарным здравым смыслом, и даже человек гениального ра­зума, в своих социальных поступках, чаще всего подчиняется этому антирациональному устремлению. Темп развития социальной куль-


    °пг

    Палеоазиаты.

    УСВ'ИМОСЫ.

    Лопари и самоеды.

    I уигусьт

    Америнды.

    •••

    «V»

    Негроиды ii меланезийцы;

    о о„ о о

    Уд!


    микронезийцы и пс липезийцы.


    туры чрезвычайно медлен, итоги ее достижений ничтожны, и в этом она представляет явную противоположность культуре материальной. Что можно назвать достижениями социального прогресса за все тысячелетия общественной жизни человечества ? — Уничтожение пы­ток, худших форм рабства, отмену и отвычку от людоедства, так назы­ваемое смягчение нравов,—но все эти жестокости, влючая людо­едство, существуют и теперь. Международная торговля белыми рабынями —traite de blanches — нисколько не уступает и даже пре­восходит античное рабство,такой же характер имеет торговля ки­тайскими кули — наемными рабамп, в европейских колониях, недавние жестокости бразильских искателей резины (seringueiros) по отношению к индейцам и пр.

    Наконец, современные войны по своей хладнокровной жесто­кости превосходят самые древние эпохи.

    Медленность темпа развития культуры социальной относится к более быстрому темпу развития культуры материальной приблизи­тельно также, как медленность движения неподвижных звезд отно­сится к быстрому движению планет. Возможно, что для полного раз­вития социальной материи и для проявления заложенных в ней зако­нов и возможностей необходимы эпохи геологические и даже астро­номические, выходящие из всяких пределов одной и той же планетной единицы и даже планетной системы.

    Этнография занимается по преимуществу первобытной культу­рой. Довольно трудно провести определенную грань между куль­турой первобытной и культурой более высокой. В общем в эпоху первобытной культуры человек находится еще чрезвычайно близко к природе, всецело зависит от окружающих естественных условий и воздействует на них при помощи орудий, несложных и найденных тут же под руками. Более высокая культура характеризуется раз­рывом этой непосредственной связи человека с окружающей приро­дой. Взаимоотношения человека с природой приобрели более слож­ный характер, и орудия воздействия человека на природу вмещают в себе элементы, привезенные издалека и подвергнутые многократ­ной обработке. Так, напр., в отношении пищи первобытное племя охотится на дичь в окрестных лесах, ловит рыбу в реках, даже сеет хлеб или сажает корнеплоды на прилегающем поле. Если добычи становится мало, рыбная ловля скудеет, поле дает неурожай, тогда племя голодает, даже вымирает с голоду пли переходит на другое место. На стадии высокой культуры, Лондон, Ленинград питаются хлебом, выросшим за тысячи верст в отдаленных областях, и от бли­жайших естественных условий совсем не зависят. Человек первобыт­
    ной культуры рубит топором
    ii бьет молотом, сделанным из камня, подобранного тут же па реке. Высокая культура создала режущий станок и паровой молот, сработанные па заводе пз уральского железа при помощи донбасского угля.

    Тем не менее культура первобытная, постепенно усложняясь, совершенно незаметно переходит на более высокую стадию. Можно принять, что более высокая культура начинается с появлением пись­менности и первых определенных письменных документов. Письмен­ность вначале сопутствует более высокой культуре, как ее отличи­тельный признак и продукт. При дальнейшем развитии письменные документы связывают вместе все части культуры и придают им осо­бенную вязкость и упругость почти неразрушимую. Возрождение наук и искусств XIV—XV веков нашей эпохи включало между про­чим разыскивание отрывков латинских и греческих книг, проле­жавших под спудом десяток веков, и снова воскреснувших к жизни.

    Однако, с точки зрения этнографии, первобытная культура го­раздо важнее культуры более высокой. Человеческая культура есть создание многих десятков тысячелетий, и только последние 30 сто­летий можно отнести к так называемой эпохе высокой куль­туры .

    Мировая дорога культуры представляется нам как лестница пз .многих ступеней, восходящая вверх из темноты, из неизвестной бездны. Мы стоим наверху и медленно и трудно вырубаем над со­бою новые ступени-—продолжение пути ... II время от времени мы обозреваем ближайший участок, лежащий за нами и под нами. Этот ближайший участок и есть область так называемой высокой культуры. Но ниже его простирается огромная дорога из несчетных ступеней.

    Еще важнее то обстоятельство, что вся современная культура насыщена и наполнена культурой первобытной. Первобытная куль­тура в сущности представляет широкое основание, на котором утвер­ждено до сих пор здание человеческой жизни. Земледелие и ското­водство, дающие нам пищу, до сих пор производятся методами, воз­никшими и разработанными в доисторическое время безыменным трудом поколений. То же можно сказать о главнейших ремеслах: кожевенном, горшечном, столярном и плотничном, даже о кузнечном и слесарном, дающих обработку металлам.

    .Чалотого,широкие народные массы, составляющие поныне 9/10на- селения культурных стран, близки по существу к людям более перво­бытных эпох, от которых, в отличие от правящих классов, они унасле-


    Рис. 2. ЭТНО-ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ


    ПОЛИНЕЗИИЦЫ


    Палеоазиаты

    Белая раса (распро­странена повсюду).

    Финно-угрские и самоедские народы.

    Турецкая группа.

    FFF

    0-0 ООО

    OQOqO1

    Америнды.

    Эскимосы.


     

    Желтая раса: 1) питай;:и. монголы; 2) маньчжуры, тунгу см и др.

    Хамиты.

    Японцы.

    Черная раса.


    Малайцы.

    Слив*»

    Tiw*

    Точками помечены пустыни.


    довали трудовую преемственность, стихийную жизнеспособность, несложные и сильные страсти.

    Таким образом, этнография изучает культуру народов перво­бытных, начиная от каменного века. С особенным вниманием она останавливается на ныне живущих племенах, рассеянных в Австра­лии i-г в Африке, и в Северной Сибири, и представляющих собою живое воплощение культуры древнейшего века, каменных орудий, свайных построек, варки в деревянных сосудах раскаленными кам­нями и пр. В более культурных странах этнография изучает с осо­бенным вниманием пережитки первобытности, уцелевшие главным образом среди широких народных масс, особенно в деревне. Сюда относятся последние остатки каменных орудий, постройка шалашей и временных хижин, кочевой быт пастухов, колдовство, заклинания, любовные чары и вредные «порчи», старинные свадебные обряды, деревенские праздники и пр. [23]

    Однако этногеография в этом отношении не может следовать за этнографией.

    Последние живые остатки первобытных племен разбросаны но земле малыми пятнами, крапинками и точками, они не составляют в общем даже 0,1 % всего земного человечества; если нанести их на контурную карту земли, огромные пространства останутся совсем не заполненными (см. рис. 1).

    Земной шар занят сплошными населениями более многолюдных и связанных вместе организованных народов. Картография не может выделить в нх среде классы н части более первобытные и менее перво­бытные (см. рис. 2).

    Также и этногеография, занимаясь взаимоотношением человече­ских масс на земле, значительную часть своего внимания должна отдавать многочисленным культурным народам. Пути первобытной культуры этногеография рассматривает только в историческом аспекте. Живые племена первобытных людей представляют для этногеографа живую историю земного человечества.

    Однако и в истории и в современности этногеография выделяет самые основные источники культуры, с одной стороны, ширину и богатство природы, естественные условия, климат, флору и фауну, богатство ископаемыми, топливо, уголь, удобство сообщения и пр., и. с другой стороны, человеческую технику в самом широком смысле. Таковы древние ремесленные навыки и их дальнейшее развитие, основные промыслы питания, рыболовство, охота, земледелие н
    скотоводство, распределение продуктов и богатств между различными классами в пределах данной национальной и государственной орга­низации и их географическое распределение между различными народами и странами, древнюю торговлю и древние торговые пути в их постепенном изменении и усложнении вплоть до настоящего времени.

    Далее, этногеография с особым вниманием изучает расселение народов по земле, постепенное и неуклонное заселение новых кон­тинентов и незанятых еще территорий, взаимное проникновение на­родов, их борьбу и мирное смешение. Получив от этнографии основ­ную канву первобытного искусства и верований, более или менее общую для земного человечества, этногеография изучает их постепен­ное усложнение и растекание по широким земным областям, отмечает области и центры их дальнейшего развития и роста, различные реаль­ные формы, в какие выливаются эти различия в земных областях и взаимное влияние всех этих широких и сложных образований. Этногеография старается следить мировые пути фольклорного сюжета, древнего сказания, легенды, религиозного обряда и обы­чая. В совокупности всех этих элементов культуры, этногеография старается наметить важнейшие культурные .комплексы, основные культкругн, расчерчивая и определяя области их воздействий и влия­ний и намечая на земле сложную сеть их взаимодействующих спле­тений, начиная с древнейших времен.

    Таким образом, этногеография начинает работу свою с перво­бытности, но в общем занимается но преимуществу массовыми взаимо­отношениями главнейших человеческих групп. В этом отношении в практике этногеографии и смежных наук еще не выработалось никакой определенной традиции. Элизе Реклю в своем много­томном труде «Земля и Люди» занимается но преимуществу современ­ным человечеством. Ратцель и Бушан в своем «Народоведении» все время колеблются между племенами первобытными, малочисленными, но этнографически важными, — и более культурными и сильными расами, много занимаются востоком, экзотическими государствами Африки, Китая, Японии, а Европу и Северную Америку отодвигают на задний план. Таким образом «Народоведение» Ратцеля и Бушана, в сущности, есть описательная этнография первобытных и варвар­ских народов.

    Однако для этногеографа самые культурные страны: Англия, Германия, Соединенные Штаты, представляют важнейший предмет изучения и в этом отношении ее метод гораздо ближе методу Элизе Реклю.


    ГЛАВА ВТОРАЯ.

    МЕТОДЫ ИЗУЧЕНИЯ КУЛЬТУРЫ.

    Первобытная культура начинается с палеолита. Палеолит (древне-каменный период) характеризуется употреблением простей­ших орудий, сделанных из камня без тщательной обработки, в ча­стности без полирования камней. Неолит (ново-каменный период) характеризуется употреблением каменных орудий более совершен­ного типа, с полированной поверхностью, со втулкой для рукояти и так далее. Палеолитический период отличался большей продол­жительностью и мог бы исчисляться, вероятно, десятками тысяче­летий. Неолит, вероятно, исчисляется несколькими тысячелетиями.

    Оба термина происхождения археологического и связаны с рас­копками. Между прочим, палеолит, в свою очередь, разделяется на несколько эпох, сменяющих друг друга в порядке постепенного улуч­шения орудий. В раскопках эти эпохи располагаются одна над дру­гой, как слои, восходящие снизу вверх от самого грубого палеолита к неолиту, а от неолита к бронзовому и железному веку.

    Палеолиту предшествовал, быть может, «эолит», ранний камен­ный век, относящийся еще к третичному периоду7 и отделенный от нас сотнями тысяч лет. Однако существование эолита многими исследователями подвергается сомнению. То, что один признает грубейшими человеческими орудиями, другие склонны считать оскол­ками камней, расколотых взаимным трением в речных приливах и отливах. Действительно, простейшие орудия трудно отличить вообще от каменных осколков.

    Напротив того, позднейшие стадии палеолита отличаются весьма совершенным изобразительным искусством, гравюрами и рисунками на стенах пещер и на каменных и костяных пластинках, резными фи­гурками из кости и прочее. С переходом к неолиту это искусство теряет реальный характер, стилизуется и извращается.

    Среди современных первобытных племен едва ли есть такие, которые могли бы быть причислены к палеолиту. Таковы были, быть может, тасманийцы, истребленные в половине XIX века англий­скими переселенцами.

    Ботокуды, огнеземельцы, австралийцы, — напротив того пере­шли к неолитуг, хотя, быть может, не процессом собственного раз­вития, а заимствованием у соседей.

    Далее, у современных первобытных народов, кроме орудий ив камня, имеются во множестве также орудия из кости и рога и твер­дого дерева, или из комбинаций всех этих материалов.

    Мало того, некоторые местности, например, речные долины, далекие от гор и морских берегов, часто чрезвычайно бедны камен­ными породами. Здесь развивается сплошная деревянная культура; орудия и оружие изготовляются из твердого дерева. Кстати, в тропи­ческих странах есть много древесных пород с тяжелой и твердой дре­весиной, даже тонущей в воде, подобно камню. Таковы: железное дерево (по-английски hickory), черное дерево и пр.

    Только топоры для рубки деревьев должны были быть непре­менно каменные. Такие топоры в случае отсутствия камня перекупа­лись у соседей, часто переходя из рук в руки и от племени к племени на значительные расстояния. Между прочим, деревянной куль­турой, при отсутствии каменных пород, отличается прибрежная область огромной реки Амазонки.

    Нет никакого сомнения, что и в самые древние эпохи, кроме каменных орудий, было и множество орудий из дерева. Вероятно, первым орудием прямоходящего обезьяно-человека был не камень, а палка. Но дело в том, что в земле деревянные орудия сгнили, а каменные уцелели. Орудия из кости и рога сохранились в земле, но в меньшем количестве.

    С другой стороны, камень является материалом более пригодным для орудий, чем дерево и кость. Некоторые наиболее твердые камен­ные породы, как кремень, диорит и нефрит и, в особенности, обсидиан (вулканическое стекло), годятся для выделки лезвий, по качеству близких к металлу. Мексиканцы до Колумба брились осколками обсидиана. Кость наиболее пригодна для колющих мелких орудий — шило, игла. Даже из некоторых древесных пород, напр., из осколков бамбука, можно приготовить острые и режущие стрелы и ножи. Вообще орудия из камня, дерева и кости более действительны, чем может казаться при поверхностном взгляде. Испанцы, завоеватели Америки, высказывали удивление по поводу туземного оружия: луков, стрел, копий, выстроганных и выпрямленных такими несо­вершенными инструментами из камня и кости. «Не иначе, что им {туземцам) помогает днавол на борьбу с христианскою верою», — пи­сали испанские монахи летописцы.

    Между прочим, совершенство этой работы зависело также от необыкновенной остроты взгляда и точности движения руки, свой­ственных первобытному человеку.

    Зрение первобытного человека как бы сплошной кинематограф. Отсюда эта точность восприятий, отраженная в чудесных рисунках. Рука первобытного человека — это живая машина. Современный чукотский или огнеземельский кожевник-скорняк узким железным
    ножом плохого качества выкраивает из большой тюленьей шкуры круглый бесконечный ремень шириною меньше чем с по л дюйма 7 и ни разу не собьется и не перережет ремня. Раньше он делал эту операцию каменным ножом.

    Мало того, введение железных орудий, купленных у европей­цев, с одной стороны, конечно, облегчило работу, но, с другой сто­роны, ухудшило ее качество. Современный ботокуд или чукча на­деется больше на нож и резец пз железа. Соответственно этому на­пряженность его внимания и отчетливость движений ослабели и пони­зились .

    Современная выделка оружия и украшений у ботокудов и мела­незийцев при помощи железных инструментов небрежнее и ниже старинной выделки, производившейся камнем и костью.

    Возвращаясь к вопросу терминологии, было бы, может быть, правильнее вместо «каменного века», «каменной культуры», говорить : век до-металлической культуры.

    Культура человечества, взятая как целое, может быть изучаема двояким образом. Во-первых, ее можно изучать социологическиг путем обобщения, путем извлечения из отдельных культурных кругов и национальных единиц общих основ организации и творчества, свой­ственных всему человечеству. Таков, наир., в развитии первичной экономики, переход от стадии всеядной, «собирательной» — с соби­ранием пищи в лесах и полях, на приморских отмелях и в мелких лагунах, — к стадии охотничьей, а потом одновременно, путем раз­ветвления, — к земледелию и скотоводству.

    Взятая, как целое, человеческая культура вообще чрезвычайно однотипна, до такой степени, что постоянно возбуждается вопрос

    о  том, происходит ли она из одного географического источника или развилась в различных областях независимо, по сходным процессам. В первом случае мы говорим о моногенности (единое зарождение) культуры, во втором случае о полигенности (многообразное зарожде­ние) или о гетерогенности (разнообразное зарождение) культуры.

    Спор этот вообще не решен. В общем принято допускать моно­генность культуры, ее происхождение от одного географического источника в том случае, если между географическими областями ее развития нет неодолимых географических препятствий, широких морей, океанов, высоких и трудно доступных горных хребтов, широ­ких песчаных пустынь и т. д. Гималаи или Альпы, Сахара, океан являются естественной разделительной линией различных культур.

    Напротив того, арктическая зона, составляющая в целом сплошную полосу суши, не разделенную никакими естественными преградами, является для нас местообиталищем единой арктической культуры. Нет основания предполагать, напр., что лопарское, самоедское и тунгусское оленеводство возникли независимо друг от друга. Области их распространения сходятся, границы их чересполосны. Кто желает обосновать их независимое происхождение, должен припекать ряд положительных и веских доказательств. Естественная презумпция связана с моногенностью ; onus probandi (приискание доказательств) лежит на приверженцах гетерогенности.

    Тем не менее, различные комплексы и отдельные явления куль­туры в весьма удаленных друг от друга областях проявляют удиви­тельное сходство. Это относится одинаково к проявлениям культуры материальной, духовной и социальной. Древнейшая форма материаль­ной культуры—палеолит, особенно в первых стадиях, до такой степени однотипна, что если взять древне-каменные орудия восточно­сибирских стоянок и смешать их с такими же орудиями из француз­ских палеолитических стоянок, то их не различат ученые, пожалуйг не различили бы даже те палеолитические люди, которые их упо­требляли.

    Из этого общего корня культура развивается дальше, постепенно усложняясь и принимая всеболее разнообразные оттенки п вариации. Но общее сходство постоянно проявляется самым неожиданным обра­зом

    Возьмем несколько примеров :

    1.        Выделка бронзы Старого Света и начало бронзовой культуры Нового Света, в Мексике и Перу, проявляют удивительные сходства. Сплав меди, олова и цинка, пропорция отдельных металлов варьи­руют в тех же пределах, даже формы орудий, резцов, топоров и мотыг весьма сходны, часто тождественны. Между тем, в Старом Свете бронзовый век имеет огромную историю, в Новом Свете в предколум- бийскую эпоху бронзовый век только начинал развиваться. Нужно ли считать, что бронзовая культура Америки возникла независимо или, напротив, в конечном свете, она возводится к восточно-азиат­скому источнику? Есть аргументы в пользу того и другого допу­щения .

    2.        Второй пример возьмем из области духовной культуры, в частности, из области фольклора — известный сказочный эпизод тройного сказочного бегства. Он состоит в том, что человеческая пара, обыкновенно М и Ж, брат и сестра, муж и жена, двое малень­ких детей, убегают от чудовища, от дикого зверя, от страшного духа


    и т. п. Защищаясь от погони, один из убегающих, обыкновенно женщина, бросает последовательно три предмета, напр., гребень, ка­мушек и огниво. Гребень превращается в дремучую чащу, камушек в каменную стену, а огниво в огненную реку. Чудовище последова­тельно прогрызает чащу, проедает сквозь камень, но в третий раз тонет и сгорает в огненной реке.

    Этот мифический эпизод является совершенно кругосветным и даже всесветным. Он встречается в обрядах и гаданиях, в легендах и сказаниях различных народов, в Европе и в Америке, в Японии и в Африке, и на самых отдаленных островах Меланезии и По­линезии, в глухих ущельях недоступных хребтов Гпмалая и Памира.

    Судя по содержанию, его надо считать частью какого-то древнего мифа. О древности его, между прочим, свидетельствует защита огнем. Является вопрос, возник ли этот миф из общего источ­ника и потом распространился по земле или, напротив того, он возник независимо в различных областях.

    3.         Третий пример возьмем из области социальной культуры, в частности, из анализа религиозных организаций. Формы органи­зации буддийской и католической церкви удивительно сходны. Мы встречаем в обоих случаях монастыри и монахов, тонзуру — гуменце, пробритое на теменп, и четки, безбрачие монахов, встречаем настояте­лей, епископов и во главе их — первосвященника (папа, далай-лама).

    Сходство настолько велико, что первые католические миссионеры считали буддийскую церковь насмешливой карикатурой на католи­ческую церковь, созданной дьяволом. Возводятся ли обе эти органи­зации к одному общему источнику, или они возникли независимо одна от другой?

    Христианство и буддизм у самых корней проявляют огромное сходство, быть может, родство. До-хрпстианскпе ессеи Палестины родственны браминам. Легенды о Будде и легенды о Христе во многом параллельны. Достаточно ли этого родстьа, чтобы объяснить последующее сходство церковных форм в обоих случаях?

    Кроме изучения социологического, культура человечества может быть изучаема также и географически. При этом она изучается после­довательно по отдельным материкам, по географическим и климатиче­ским зонам, по лингвистическим группам и антропологическим разде­лениям, от расы к расе, от народа к народу, от государства к госу­дарству.

    Культуру человечества возможно изучать также по культурным кругам, далеким друг от друга или смежным, и чересполосным,


    и каждый культурный круг может быть изучаем в своем последова­тельном развитии, начиная от первой элементарной ячейки, обрастаю­щей концентрическими, все расширяющимися слоями.

    Вот такое изучение человеческой культуры в ее географическом распространении и есть этногеография.

    Таким образом нам придется пройти практически и последова­тельно по всему земному шару и изучить его наполнение людскими племенами, народами и созданной нми культурой. Мы будем зани­маться в сущности той же географией, но будем говорить не о реках и озерах, а о народах, племенах, культурных центрах и культурных ценностях.

    Помимо этого методологического подхода, можно говорить также об изучении человеческой культуры в аспекте длительности ее раз­вития. В этом отношении можно сопоставить два плана изучения: исторический и этнографический. В историческом плане мы рассма­триваем схему изменений и различий, имевших место в исторический период жизни человечества, примерно от возникновения письменно­сти до наших дней. По закону перспективы, в процессе накопления подробностей, историческое изучение углубляется но мере приближе­ния к нашей эпохе и постепенно принимает характер чрезвычайно разветвленный, вначале восходя от столетия к столетию, потом по десятилетиям, по отдельным годам и даже по месяцам. В общем, исторический период захватывает сравнительно небольшую часть развития культуры и совершенно не вмещает ее основных и глубоких изменений. Однако, по мере движения истории вперед, темп нараста­ния событий как будто ускоряется, и процессы изменений при мень­шей длительности становятся более глубокими. Так, «железный век» длился ряд тысячелетий, «век пара» длится только столетие, «век электричества»—немного десятилетий. Возможно, впрочем, что это сокращение сроков только видимое и объясняется больше всего влиянием перспективы: ближайшие к нам изменения и сроки мы естественно видим более расчлененными и как бы более глубокими. Возможно, что при дальнейшем отодвигании в прошлое, напр., век пара и век электричества, век локомотивов и век двигателей вну­треннего сгорания, —- естественно сольются в общее крупное целое.

    Этнографический план изучения культуры обнимает эпохи не­сравненно более обширные. В сущности сюда относится все развитие и рост человеческой культуры от начала ее возникновения и до начала письменной истории, — в о б идем весь так называемый «до-историче- ский» период. Этот период исчисляется многими тысячелетиями, даже десятками, сотнями тысяч лет. Он обнимает все основные про-

    Распрострак. культуры на земле.     5
    цессы нарастания культуры, развитие технических навыков в их переходе от палеолита к неолиту и далее к бронзовому веку, до ран­него железного века; также основные промыслы: охоту, рыболовство, земледелие и скотоводство, все основные стадии заселения земли человечеством, развитие культцентров и культкругов, языковых групп, человеческих рас в порядке их расчленения и последующего смешения; развитие общественных форм от мелких и простых до более крупных и сложных соединений, и многое другое. Эти основные процессы развития куЛьтуры, конечно, продолжаются и ныне и бу­дут продолжаться вечно. Также развиваются и будут развиваться материальная культура, язык, общественные формы, верования и знания.

    В процессе изучения современности или недавнего прошлого нужно строго отличать метод этнографический от метода историче­ского и не смешивать их различных уровней. Такое смешение ведет к глубоким методологическим ошибкам и к совершенно неправиль­ным выводам.

    Приведу несколько примеров.

    Оленеводство, как отрасль скотоводства, связанная, быть может, еще с мадленской эпохой позднего палеолита, где северный олень является преимущественной охотничьей добычей, имеет, вероятно, древнее происхождение и длительное развитие. Всякая попытка объяснить оленеводство последующим заимствованием у более южных скотоводческих племен является, таким образом, методологически неправильной и ведет к неразрешимым противоречиям.

    Точно также в современном христианстве нужно отличать эле­менты, исторически возникшие в последние два тысячелетня, от других, более ранних, связанных с древним язычеством и с еще более древним шаманизмом и анимизмом. Напр., в христианском предста­влении о злых духах, днавол-еатана и все его адское воинство, низверженное с неба в геенну огненную, относятся к историческому аспекту. Самое имя дпавола — греческое: oiàioÀoc■—шабрасыватель (1?леветы)». Между тем черти, живущие на земле, в болотах, в озерах, в мельничных омутах, или старый чорт, вызванный пушкин­ским Балдою пз морской глубины, — относятся к более раннему и более глубокому анимистическому представлению.

    В дальнейшем анализе мы будем иметь случай применить это различие методов исторического и этнографического.

    К вопросу о темпе развития культуры можно подойти также и с другой стороны. Можно поставить вопрос: как развивается культура в общем и целом, и указать два основных способа развития
    культуры. Первый, постепенный (эволюционный), путем медленного нарастания мелких подробностей, связывающихся вместе в одно не­прерывное движение. Это нарастание подобно восхождению вверх по весьма отлогой плоскости, по широкой спирали. Второй способ, это способ революционный, или, как принято говорить
    в биологии, мутационный, — это путь перемен внезапных и крупных, нарастаю­щих где-то внизу в глубине физиологических сплетений организма, в подсознательной психике личности, под наружным покровом со­циальной постройки. Можно говорить о медленном нарастании такой перемены, а потом об ее внезапном, и бурном проявлении. Мутационный способ развития совершается прыжками и взрывами. В отличие от способа эволюционного, мутационный способ развития подобен восхождению вверх по ступеням неровным и крупным. Мутационный способ развития проявляется в биологии, в развитии видов животных и растительных. Что касается его проявления в раз­витии рода «человек»,—это будет рассмотрено подробнее в главе XII.

    Здесь будет уместно лишь привести несколько примеров, по преимуществу социологических. Всем известны революции полити­ческие и социальные. Они совершаются в виде весьма определенных мутаций, — большей частью, с внешним разрывом общественной ткани, с рассечением частей, с ранами и кровопролитиями. Даже революции более мирные, без наружного кровавого разрыва, тоже имеют характер мутаций. Петровская реформа была, разумеется, мутацией. Также и освобождение крестьян, созревшее в глубине экономической необходимости, все же совершилось внезапно и мута- ционно. Такой же характер мутации имеют войны, завоевания, переселения народов. Так, походы Александра Македонского в бур­ном порыве создали завоеванием Востока внезапный переход от эллин­ской культуры к культуре эллинистической. Такой же бурной мута­цией было переселение народов в Западной Европе, нашествие мон­голов на Россию. Такой же мутацией было открытие Америки и последовавшее затем ее завоевание западно-европейскими народами.

    В области духовной культуры можно отметить ее мутационное развитие на смычке с культурой социальной. Так, напр., появление новых религий, независимо от наросших легенд и мифов, в основном существе имеет несомненно характер мутаций. Возникновение и победа христианства и также ислама имели характер мутации. Такой же мутацией было лютеранство, кальвинизм и другие виды протестантизма.

    Прыжковое, взрывное развитие, связанное с мутацией, ничуть не исключает предварительной стадии ее подготовки в накоплении
    новых условий и, — после взрыва мутации, — последующей стадии ее распространения и усвоения, этап за этапом и подробность за подробностью.

    Мутация, революция является в сущности только процессом про­явления наросших изменений. Самое же нарастание этих изменений производится в порядке постепенности путем эволюционным.

    Однако и мутация и эволюция являются необходимыми стадиями общего процесса развития. Можно составить следующую схему раз­вития :

    эволю i !, а я—му тещи и -даль нейшая эво. иоц ия.

    Эта трехчленная схема подобна такой же трехчленной схеме диалектического метода.

    Надо отметить, что в области культуры материальной гораздо труднее указать мутационные виды развития. Это связано, повиди- мому, с тем, что материальная культура развивается гораздо быстрее и невозбраннее, чем другие области культуры. И наклонная плос­кость ее восхождения вверх поднимается углом значительно более крупным. Таким образом, для применения скачков и взрывов как бы не остается места. Конечно, в развитии техники и экономики имеются мутационные прыжки и взрывы, но сфера их влияния более ограни­чена, чем в других отраслях культуры. Так, напр., в начале XIX века в английском текстильном производстве чесальная машина произвела мутацию, прямой переворот. Как известно, эта техниче­ская мутация сопровождалась даже рассечением общественной ткани, кровопролитием и бунтом.

    Развитие современной военной техники также является цепью непрерывных скачков мутационного характера, но с размахом более или менее ограниченным. Авиация, подводные €юдки, удушливые газы, — все эти орудия новейшей войны вырастали скачками и взрывами.

    В общем указанное выше различие темпа развития между куль­турой материальной, с одной стороны, и культурой социальной и духовной, с другой, —- осложняется таким противоречием: мате­риальная культура, развиваясь сравнительно быстро, движется впе­ред плавным и постепенным подъемом эволюции. Развитие культуры духовной и, в особенности, социальной, по существу, чрезвычайно медленное, подобное движению неподвижных звезд, все же совер­шается в порядке мутаций, прыжками и взрывами. Эти внезапные подъемы, которые нам в исторической перспективе кажутся огром-
    ними, в конце концов, опадают и в итоге поднимают социальную постройку на весьма незначительную долю миллиметра. Так, извер­жения вулканов весьма незначительно влияют на утолщение общего массива земной коры.

    В связи с мутационным способом развития человеческой куль­туры, надо указать еще так называемый закон конвергентности. Он состоит в том, что новое социальное явление, каждая новая ста­дия социального развития возникает и развивается одновременно с различных сторон, по путям параллельным и раздельным. Эти совпадающие моменты и признаки однородного развития возникают и проявляются неожиданно и многогранно. Можно указать в раз­витии явлений исторических и социологических целый ряд таких конвергентных, многогранных совпадений. Так, напр., открытие Америки испанцами (Колумбом) совпало по времени, почти год в год, с открытием Индии португальцами (Васко-да-Гамой). То было два конвергентных пути кругосветных путешествий: западный и восточ­ный. Подобно этому, целый ряд одновременных географических открытий имеет конвергентный характер, вплоть до открытия южного полюса в 1911 — '1912 гг. одновременно Амундсеном и Скоттом. Конвергентный характер имело создание первых аэропланов.—моно­планы и бипланы братьев Райт, Латама, Блерио, одновременное открытие фотографии Дагерром и Ниепсом, постройка первых аэро­статов одновременно братьями Монгольфье и Шарлем. В области явлений другого порядка, конвергентно развилось учение эволюции видов у Дарвина и у Уоллеса, — так же основы дифференциального и интегрального исчисления независимо — у Лейбница и Ньютона, формулировка законов исторического развития одновременно у Маркса и Энгельса.

    Другой вариант конвергентности состоит в том, что крупная историческая или социологическая перемена (мутация), созревая, проявляется симптомами, относящимися к различным областям, но совпадающими во времени. Так, напр., назревание последней миро­вой войны обнаруживалось различными признаками, лихорадочным ростом вооружений, технической дуэлью между пушкой и броней, обострением противоречий международных и междуклассовых, а с другой стороны, жутким настроением в литературе и в искусстве, разнузданностью нравов, особенно в общественных верхах, эпиде­мией самоубийства и пр. и пр.

    Многочисленность и разнообразие таких нарастающих симптомов может вести наблюдателя-исторпка или социолога к предвидению перемены. Уэллс, напр., предвидел мировую войну и в ряде романов


    1908 — 1912 гг. предсказал многие детали ее осуществления. Эмиль Верхарн, в своей пьесе «Зори», поэтической интуицией предвидел не только мировую войну, но также и последующую мировую рево­люцию. В общем художественная литература часто как бы предва­ряет. в своих полуфантастическнх построениях и схемах, грядущее развитие технических открытий и мировых перемен.

    Выше была указана трехчленная схема развития культуры — «эволюция —мутация;~-расширенная эволюция», имеющая довольно явно выраженный диалектический характер.

    В связи с этим надо указать и дальнейшее проявление диалекти­ческого метода в развитии и в изучении явлений социологических, этнографических и этногеографических.

    Диалектический метод изучения представляется обыкновенно как «отражение действительного развития, которое совершается в мире природы и человеческого общества и подчиняется диалектиче­ским формам». [24]

    В развитии диалектического метода за первым моментом, поло­жительным и утверждающим (тезис), следует второй — отрица­тельно-диалектический момент (антитезис), и тогда уже понятие при­миряется с своим противополояшым в новом более содержательном понятии, которое относительно двух первых представляет третий, более широкий, положительно-разумный и собственно умозрительный момент (синтезис).

    В области этнографических явлений диалектический метод проявляется весьма ярко, но по преимуществу в виде антиномии, т. е. явление развивается одновременно в виде тезы и антитезы. Го­раздо труднее найти и определить последующий синтез.

    Примеры антиномии можно указать в области материальной культуры. Напр., так называемый собирательный способ питания первобытных человеческих племен разделяется на две разновидности : лесную-сухопутную и приморскую. Для первой разновидности характерны ботокуды, для второй огнеземельцы. Отсюда создается в дальнейшем развитии два вида хозяйства : сухопутное-земле- дельческое-скотоводческое и морское-рыболовное. Обе хозяйствен­ные формы часто существуют бок-о-бок в одном и том же пле­мени раздельно и вместе — слитно, создавая антиномию. Так. у всех арктических и субарктических племен старого света, начиная от лопарей и кончая чукчами, существует два хозяйственных быта: оленеводство и рыболовство (или морская охота). У чукоч в каждой
    территориальной группе и даже во многих отдельных семьях бывают и оленеводы и морские охотники. Последние между прочим ездят на собаках, которые являются непримиримыми врагами оленей. Таким образом, оленная часть племени кочует поодаль, верст за сорок или пятьдесят от приморской, и не смеет приблизиться к ней. Тем не менее обе части тесно связаны и находятся в постоянном общении.

    Земледелие и скотоводство, в своем историческом и географиче­ском развитии, также составляют антиномию. Скотоводство рогатого скота развивается в степях и создает кочевую культуру-- номадизм. Земледелие развивается в приречных областях и создает оседлый быт. Обе хозяйственные формы меняются культурными достижениями и влияют друг на друга.

    Ранняя форма земледелия, так называемая мотыжная обработка, производится ручным способом.

    Разведение рогатого скота, позаимствованное из степей от кочев­ников племенами оседлого быта и перенесенное таким образом в при­речные местности, в конце концов, дает возможность создать новую форму земледелия, более экстенсивную, но захватывающую обширные пространства. Это — плужная форма земледелия с участием рога­того скота (или лошадей).

    Таким образом плужная форма земледелия является подлинным синтезом первобытного мотыжного способа обработки с разведением скота, заимствованным у номадов.

    Еще более яркие формы антиномии, в виде тезы, сопряженной с антитезой, — являются в области духовной культуры, в частности, в области религии. Белобог и Черногоб; Бог и Сатана; Ангелы и Демоны; Рай и Ад; Белая и Черная Магия, —- вот общеизвестные и чрезвычайно распространенные формы такой антиномии религиоз­ного дуализма.

    В борьбе религий после каждого религиозного переворота, ста­рые боги неизменно становятся демонами и вступают с новыми бо­гами в антиномическое сочетание. Вельзевул — Beelzebub —- бог- муха — древнее сирийское божество, стал для евреев демоном. Латин­ская Венера стала для христиан, начиная с VI века, дьяволицей и т.д.

    ’Другой пример, —- ;<божба» сочетает употребление имени божь­его с проклятием и богохульством. Итальянская брань: «Sporca Madonna», «Putana Madonna», — нехорошими словами ругает бого­родицу. Точно такой яе характер имеет и наша национальная божба : «в веру, кровь, крест, печенку, селезенку п т. д. «У французов дру­гой вариант: «Sapristi!» в сущности Sang Christi! — «кровь Христова» или «Crédieu» «Sacré dieu», «святый боже» и самое слово «Sacré»
    святой, — стали ругательными и неприличными словами. У англи­чан третий вариант. Слово «
    damn» — проклинать, замещено сло­вом «bless» благословить. Слово «blood»— «кровь», в ругательских комбинациях стало неприличным словом и замещено по созвучию другими более нейтральным словом — «bloom» — «цвет». Но и это последнее слово тоже стало неприличным.

    В области обрядов и жертвоприношений можно указать на два варианта изготовления жертвенных трофеев из головы убитого врага. По одному варианту трофеем служат мягкие части головы: мясо, кожа и волосы, высушенные на солнце или в дыму, или в горячем песке. Таковы скальпы северных индейцев, сушеные головы южно­американских индейцев Хпваро и т. д. По другому варианту мяг­кие части соскабливаются и трофеем служит голый и высушенный череп. Именно такой трофей печенеги изготовили из головы Свято­слава, превратив ее в чашу для вина.

    Отношение к покойникам тоже имеет явственный антиномиче­ский характер. Они одновременно являются худшими врагами чело­века, мучителями и убийцами, и также покровителями, дающими защиту и удачу.

    В области этногеографпческих явлений ниже будет указано дву­центровое развитие культурных кругов (эллипсов) и два метода вза­имных проникновений культуры, которые как бы подобны двум видам электричества, положительному и отрицательному. Положитель­ным электричеством является ассимиляция, отрицательным—война.

    Проявление антиномии в этнографических и этногеографпческих явлениях, очевидно, является частью более общей антиномии (по­лярности), проявляющейся в различных отделах н сферах бытия.

    Физические, химические и биологические антиномии обыкно­венно разрешаются синтезом, и в нем получают свое диалектическое завершение. Можно предполагать, что антиномий этнографичес!ше, этногеографические и социологические в конечном счете тоже при­водят к синтезу. Только крайняя сложность этнографических и социологических явлений и недостаточная точность наших приемов исследования делают этот завершающий синтез часто трудно нахо­димым и как бы затемненным.

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

    РАННИЕ ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ФОРМЫ.

    Экономическое развитие человеческой культуры прошло через следующие стадии, более или менее однообразные у огромного боль­шинства народов.


    Первая стадия, соответствующая палеолиту, это так называемая собирательная стадия. На этой стадии человек, не думая о завтраш­нем дне, живет непосредственным сбором добычи «из руки в рот». Он не делает никаких запасов и при малейшей заминке в естествен­ном обилии продуктов, тотчас же начинает голодать. Так ботокуды в Бразилии голодают среди пышной тропической природы и кое-как пробиваются от одного плодосбора до другого, с промежутками в не­делю или две.

    Надо считать, что стадия собирательного хозяйства соответ­ствует именно палеолиту. Правда, современные собиратели почти все перешли к более совершенной выделке камня, т. е. к неолиту и даже к железу, купленному у европейцев, но следует думать, что i; этот неолит тоже заимствован ими у соседей. Ибо люди, которые живут без запасов и без организованного хозяйства, вероятно, еще неспособны собственными усилиями вне изменения формы хозяй­ства создать улучшенную технику. Таким образом, улучшенная тех­ника, заимствованная у соседей, не ведет эти народы к улучшению хозяйственной формы.

    На стадии собирательного хозяйства находятся в Америке ботокуды, огнеземельцы, сириоио, в Африке бушмены и акка, в Азии цейлонские ведды, андаманцы, малаккские альфуры, все вообще австралийцы, вымершие тасманийцы и некоторые другие.

    Собирательная стадия имеет два варианта: сухопутный и мор­ской. Сухопутные собиратели являются плохими охотниками. Для охоты они слишком пассивны, неумелы и плохо организованы. Им недоступны коллективные охоты на крупных травоядных. Только бушмены знают отчасти такие охоты. Но в той каменистой пустыне, где они обитают, крупной дичи вообще мало. Сухопутные собира­тели бьют птицу, собирают яйца, убивают ящериц, змей, мелких гры­зунов, обезьян, собирают личинки, червей, при случае саранчу. Их основное питание состоит из растительных продуктов, плодов и орехов, кореньев, дико растущих злаков и проч. В общем диэта, похожая на обезьянью.

    Однако и здесь уже замечается естественное разделение труда, соответственно полу. Женщина занимается сбором растительных продуктов. Начатки охоты, поскольку она существует, принадле­жат мужчинам. Выделка оружия и все усовершенствования в этой области тоже относятся к мужскому труду и инициативе. Копье ипалпца, бумеранг, метательная дощечка, праща—все эти виды ору­жия вплоть до лука и стрел изготовляются и употребляются исклю-


    чителыш мужчинами. Женщина употребляет такое оружие лишь в виде исключения. У разных пленен даже простое прикосновение женщины к луку и стрелам лишает их силы и приносит несчастье. Специальное женское орудие и вместе оружие есть лопатка для копа­ния из твердого пальмового дерева. Такими лопатками женщины при случае жестоко дерутся.

    На этой стадии развития женщина является прежде всего ма­терью детей, забота о которых лежит всецело на ее плечах, даже в буквальном смысле, ибо молодая мать в вечных скитаниях носит грудного младенца на бедре иди на спине, также как самка обезьяны. H почти никогда не спускает его на землю.

    Далее, как указано, женщина является собирательницей расти­тельных продуктов, из которых и мужчина получает свою долю. Она приносит из лесу тяжелые вороха орехов и плодов. Между про­чим сладкие плоды альгаробо в южной Америке, дающие туземцам пищу и вино, собираются женщинами.

    Далее женщина является хранительницей огня и, стало быть, блюстительницей домашнего очага и семьи, поскольку они суще­ствуют. Завоевание огня, сколько можно судить по легендам, при­надлежит мужчине. Женщина носит дрова решительно у всех перво­бытных племен, большей частью на собственной спине, на севере зимою возит дрова на салазках. Так у чукоч собирание дров является делом женщин. Они выдирают по тундренным ложбин­кам жесткие зеленые кустики, собирают деревянистые корни и стас­кивают их в кучу. Дело это на тундре довольно нелегкое. Быть может, поэтому, сватовство у чукоч начинается тем, что кандидат в женихи собирает на тундре и в лесу беремя топлива и приносит его к дому суженой. И потом во все время сватовства, которое длится очень долго и в довольно стеснительных условиях, доставка дров в дом тестя лежит исключительно на женихе. Мы видим таким обра­зом начало перехода заготовки топлива от женщины к мужчине. В дальнейшей эволюции, напр., в быту оседлых земледельческих племен, в той же северной полосе, но несколько южнее, в области хвойного леса, заготовка топлива переходит к мужчине. В русском крестьянстве в лес с топором за дровами ездит, как правило, мужик, а баба—-скорее как исключение. Все лесные работы, дровяные, бре- венные, а также кустарные промыслы, связанные с деревом, прина­длежат мужчинам.

    Итак, женщина на собирательной стадии является хранитель­ницей огня. Она загребает горячие угли под золу для того, чтобы они сохранились до утра и не пришлось бы прибегать к довольно
    неприятному, а главное не всегда удачному процессу вытирания огня пз деревянного прибора.

    Также и доныне крестьянка загребает загнету в печи для того, чтобы на утро не пришлось разводить огня снова.

    Женщина является даже ответственной за сохранение огня. Римские весталки, хранившие священный огонь римской общины, не давая ему угаснуть, перуанские девы огня являются поздней­шей стилизацией этой древней необходимости во что бы то ни стало охранить огонь от угасания.

    Весталка, по небрежности давшая угаснуть огню, наказывалась смертью. Очевидно, в древнее время это было действительным не­счастьем для целого племени.

    Наконец, на собирательной стадии женщина является вьючным животным и служит для переноски всякого рода тяжестей.

    Большая часть племен на этой стадии развития не имеет опреде­ленного жилища и скитается с места на место, устраивая для ночлега простейший навес пли ширму, дающую защиту от ветра. Другие сплетают шалаш, тесный и похожий на логовище. При постоянных перемещениях женщины несут на себе весь немудреный скарб, припасы (если они есть), а также и маленьких детей. Даже молодень­кие девочки несут свою часть. Мужчины идут впереди или сзади этой вьючной процессии с оружием на готове. Каждую минуту мо­жет выскочить враг, хищник, двуногий или четвероногий и нужно защищаться, или же покажется охотничья добыча и нужно нападать. Таким образом у мужчин руки должны быть свободны и движения не связаны.

    Женщина, как вьючное животное, проявляет большую выно­сливость. Она переносит тяжести на плече, или на голове, или на спине, при помощи особой лямки, перекинутой через лоб или перетя­нутой через грудь. Постепенно создаются особые корзины, кузова и мешки для более удобного распределения тяжести. Однако на последующих стадиях культуры, с одной стороны, для переноски тяжестей применяется скот, а с другой стороны, ношение тяжестей частью переходит к мужчинам. В городских условиях востока и запада носильщиком и грузчиком является, конечно, мужчина. В южной Африке, там, где муха це-це делает невозмож­ным разведение рогатого скота и лошадей, носильщиками груза и в сущности настоящим вьючным скотом являются уже муж­чины.

    Мы видим и в других отраслях производства и труда то же пере­менное соотношение полов, как и в указанных случаях.

    Женщина была зачинательницей многих ремесел, связанных с домашним бытом и вообще с огнем.

    Так женщина была первой портнихой, поварихой, прядиль­щицей, ткачихой, горшечницей и раскрасчпцей посуды и т. д.

    Первые глиняные сосуды выделывались и раскрашивались женщинами. Но в дальнейшем, в особенности с применением гон­чарного круга, гончарное ремесло перешло от женщины и мужчине. Горшечнпца уступила гончару. Даже в поваренном и швейном деле, в конце концов, мужчина достиг наивысших успехов. Об этом сви­детельствуют газетные объявления: <'белая кухарка за повара» и дамские костюмы из парижских мастерских, сочиняемые мужчи- нами-закройщиками.

    Все это, разумеется, еще не свидетельствует о низших способно­стях женщин, а только об ее угнетенном и зависимом положении. Рождение и воспитание детей и домашнее хозяйство легли на жен­щину таким тяжелым грузом, что развитие культуры постепенно сняло с нее и сбросило все добавочные тягости. И только в формах новой городской жизни, где бремя вскармливания детей и домашнее хозяйство заметно становятся легче, женщина опять выдвигается вперед, как соперница и сотрудница мужчины.

    Сухопутная стадия собирательного хозяйства постепенно разви­вается и принимает специальные формы. Так в Калифорнии есть племя, существующее сбором желудей. Урожай желудей чрезвы­чайно обилен и в сущности это настоящее плодовое хозяйство из днкого необработанного сада. Индейцы собирают большие запасы желудей и прокармливаются ими круглый год. Они приготовляют пз желудей муку и делают печенье. Они живут в постоянных домах с утварью и разным имуществом.

    На восточной стороне Соединенных штатов есть другие собира­тельные хозяйства, относящиеся к дикому рису (zezania aquatica). Это болотный злак, с настоящим рисом ничего общего не имеющий, но ряд индейских племен питается им и собирает зерно целыми тон­нами. В XVI] и XVIII вв. индейцы в голодные годы снабжали этим зерном белых колонистов и спасали их от голода.

    Морские собиратели питаются раковинами, морскими ежами, всяческими морскими беспозвоночными, собирают мелкую рыбу и всякое морское добро по отливу, отчасти ловят рыбу у берега. Меньше способны они организовать настоящее рыболовство. Лодки их на­столько плохи, что они не отваживаются выезжать из закрытых бухт н вообще отдаляться от берега.

    Морская собирательная стадия отличается большей консерва-
    тивноетью. Как и всякое приморское питание, собирательная ста­дия здесь доставляет животные продукты, рыбу, ракушки и лишь небольшое количество морской капусты-водорослей и то не везде.

    Так и в настоящее время южно-итальянские лаццарони не хуже огнеземельцев собирают раковины, морских ежей и вообще всякие friitti di mare (морские продукты) и этим питаются.

    В дальнейшем из приморского собирательного хозяйства выра­стает постепенно рыболовство, сначала прибрежное, а потом и мор­ское, глубинное. Эта стадия хозяйства соответствует сухопутной охоте. Дальше этого приморское хозяйство не пошло. И в сущности рыбацкие флотилии, уходящие в море на ловлю сельдей и трески, со своими неводами из серого шелка сырца, длиною в километр, со сна- стями-переметами из крючьев, растянутыми на большие расстояния, все это только охотничьи группы, охотничья снасть и принадлеж­ности. Береговые народы Западной Европы, голландцы, шотландцы, норвежцы, живут рыболовством н при недоходе сельди, при неулове трески, страдают от этого так же, как страдали их отдаленные предки.

    В рыбном хозяйстве только возникшее в разных местах рыбо­водство соответствует сухопутному скотоводству и животноводству. Но искусственное разведение рыбы до сих пор имеет довольно не- значительние размеры.

    Сухопутная собирательная стадия в одном из вариантов постепен­но переходит в настоящую охоту. Эта охота производится в лесостепи и относится к крупным травоядным. Она производится коллектив­ными усилиями рода или племени и требует, таким образом, более окрепшей общественной организации. Охота производится обла­вами, загонами, часто с возведениями изгородей на многие десятки километров. Мясо добывается в большом количестве, и является необходимость приготовить его для хранения впрок. Мясо, обыкно­венно, сушится на солнце, вялится, а также коптится или размалы­вается с салом и превращается в мясной порошок,—пеммикан и т.д.

    Таким образом стадия крупной охоты требует более сложных общественных форм и приводит человека к созданию запасов пищи, к заботе о завтрашнем дне.

    На стадии настоящего охотничьего хозяйства находились, напр., многие индейские племена Соединенных штатов, которые суще­ствовали охотою на бизонов, следуя за стадами в их постоянных передвижениях. Юкагиры и чуванцы, обитавшие на северных при­токах реки Колымы, жили массовою охотой на диких кочующих оле­ней и потом, когда чукотские стада разрослись на тундре и оттеснили дикого оленя, юкагиры и чуванцы вымерли с голоду.


    К стадии крупной охоты, вероятно, еще к ее первоначальному развитию, относится приручение собаки, самого древнего домашнего животного. Впрочем собака, вероятно, не была приручена, а пристала к человеку сама, привлекаемая соблазнами общей коллективной охоты. Дикие собаки, волки, шакалы, умеют устраивать облавы не хуже человека. Мало того, нередко даже собаки перехватывают добычу человека и становятся таким образом его сотрудниками на­сильно. Также и шакалы, в поисках отбросов и плохо лежащих кусков, приходят прямо к человеку на двор, рискуя нарваться на выстрел.

    Отношения собаки с человеком до спх пор сохранили следы бы­лого равноправия. Собака является в роли помощника и друга, а не домашнего скота.

    Охотничья помощь, поноска, травля добычи, начиная от мелкой птицы и кончая медведем и лосем, вот наиболее древнее значение собаки. Охотничья собака тунгусского охотника или индейца из северо-американских лесов худенькая, подвижная, полудикая, это наиболее древний тип одомашненной собаки.

    Независимые группы собак, вроде константинопольских улич­ных собак, воспроизводят в пределах позднейшей культуры древ­нюю независимость вольных собачьих стай, сотрудничавших с чело­веком коллективно. Уличные собаки входят в городскую культуру, но они не являются домашними рабами человека. Так же точно голуби, воробьи, аисты, лебеди занимают положение приживальщи­ков культуры, не сделавшись домашними. А крысы с мышами явля­ются мелкими хищниками, паразитами культуры.

    Другой вариант дальнейшего развития собирательной формы хозяйства относится к растительным продуктам il ведет к земледелию. Главную роль в этом отношении играет опять-такн женщина. Как было указано выше, женщина является собирательницей расти­тельных продуктов. Даже на крайнем севере женщина ходит по тундре, собирая ягоды п съедобные корни.

    Любопытная чукотская сказка начинается так: «Жил одинокий мужчина на тундре, убивал тюленей и оленей, жила одинокая женщина, Собирала съедобные корни...». Следует встречай брак и со­единенное хозяйство, двойное: мясное и растительное.

    От собирания корней женщина перешла, вероятно, почти не­заметно, к их возделыванию. Исследователи рассказывают, что даже у австралийцев женщины нередко зарывают в болото куски съедобных корней, ибо они заметили, что от таких первобытных пере­садок корни улучшаются и урожай становится обильнее.

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

    ЗЕМЛЕДЕЛИЕ IL СКОТОВОДСТВО.

    Первичное земледелие и было таким разведением съедобных кор­ней с превращением их из тощих палок в мясистые корнеплоды.

    Древнейший корнеплод Европы, репа, южно-американская маниока, перуанский картофель, полинезийский ямс и проч., все это древнейшие культурные растения. Далее следуют злаки, сна­чала те, которые можно заваривать в воде, получая кашу (просо, гаолян, гречиха н проч.), а после, наконец, и те, которые можно пере­малывать в муку. Впрочем, колосья тех и других злаков перво­начально также жарили на огне.

    Орудием земледельческих работ служит деревянная палка или заостренная, или, напротив того, веслообразная, похожая на узкую лопатку для копания корней. Далее является наконечник роговой, костяной или каменный и получается мотыка или заступ. Орудия эти тождественны с теми, которые употреблялись на ранней собира­тельной стадии при выкапывании корней. Мотыка чукотской или эскимосской женщины для выкапывания корней осоки могла бы служить настоящим земледельческим орудием.

    Раннее земледелие отличается крайней пестротой и беспорядоч­ностью распаханных кусочков и клочков. Особенно в тропическом лесу разделывать приходится кусочки между неподвижными ство­лами огромных деревьев вперемежку с кустами и проч. С первого взгляда трудно даже различить возделанный участок от обыкновен­ной лужайки, от старой порубки и проч. Однако и такие участки дают плодосборы, более обнльные, чем охота и рыбная ловля.

    II.     в конце концов, семьи и роды в своем новом земледелии стано­вятся более грузными и громоздкими. У каждой семьи полу­чается по нескольку участков.

    Это земледелие на разбросанных клочках еще сохраняет какой- то кочевой, даже бродячий характер. Индейская семья (в Южной Америке) свободно передвигается по лесу, часто на значительные расстояния, и на каждой остановке находит поблизости какой-нибудь участок, на котором, несмотря на запущенность, все-таки что-нибудь растет, скорее всего маниока. В других случаях, напротив, разбро­санность этих участков ведет к постоянным передвижениям от одного к другому, чтоб пользоваться сборами и по возможности улучшать и возобновлять посадки.

    Урожай потребляется на месте. Излишки складываются в тай­ники, большей частью подземные, реже устроенные в крупных дре-
    вееных дуплах, или в деревянных амбарчиках, укрепленных на де­ревьях или на деревянных столбах в защиту от четвероногих хищ­ников.

    Такие же тайники и амбарчики на столбах для хранения запа­сов свойственны и другим формам хозяйства, напр., северным охот­никам или рыболовам. Здесь хранятся запасы рыбы и мяса, вяле­ного или мороженого.

    Отсюда между прочим происходит и лесная избушка на четырех столбах, лесной тип свайной постройки, которая некогда была жи­лищем лесных земледельцев на севере.

    «Избушка на курьих ножках» из русской сказки, является та­ким древнейшим жилищем какого-то лесного племени, повидимому, чуждого славянам.

    В дальнейшем семья привыкает странствовать от тайника к тайнику, оставаясь на месте вплоть до потребления запаса. Корот­кие переходы перемежаются долгими остановками, наступает полу- оседлость, а потом и полная оседлость у центрального участка и амбара.

    Таким образом человеческая оседлость возникает в связи с боль­шим запасом?пищи, который неудобно перетаскивать с места на место. Также и в рыболовном быту возникает постоянная оседлость у рыб­ных озер или у больших рек, куда рыба ежегодно входит с моря огромными тучами для метания икры.

    В зоологическом мире различные грызуны прячут на зиму за­пасы кореньев и зерен и живут постоянно вблизи этого места. Их жилище есть прежде всего кладовая, это спальня, устроенная при амбаре.

    В дальнейшем развитии этого раннего земледелия улучшается обработка земли, применяется коллективная работа. Жзнщины и дети, мужчины, старики, выходят все вместе на участок, соединен­ными усилиями размельчают землю, как пух, проводят борозды, делают грядки, протыкают Яхмки и сажают туда куски корнеплодов, зерна бобов, зернышки хлеба и проч. Вся работа происходит в руч­ную, огородным способом.

    Все же и при такой коллективной обработке женщина является главной полевой работницей. С течением времени это ручное земле­делие улучшается больше, орудия приобретают каменные наконеч­ники, проходят через неолит и бронзу и вступают в железный пе­риод. Современная мотыка, огородная лопата, заступ, это послед­ние изменения все тех же первобытных орудий для копания. Земле­делие становится единственным источником жизни. Работа в обыч­
    ном порядке развития переходит от женщины к мужчине. Насту­пает длительная эпоха огородно-мотыжного ручного земледелия, которое в некоторых и притом высоко культурных странах преобла­дает до сих нор. Таково земледелие японское, южно-китайское, малайское, отчасти индийское; также мексиканское и перуанское в доиснанскую эпоху.

    Во всех этих странах Обработка земли производилась, а отчасти производится и теперь, в ручную, без всякого участия скота.

    Сюда же относятся и паши собственные культуры, огородные н садовые. Возделывание зерновых хлебов в странах Европы и ближнего востока приняло другую форму, но возделывание овощей, плодов, виноградников, производится в ручную, притом с необыкно­венной тщательностью, несравненно более высокой, чем пашенное зерновое земледелие. Виноградник и фруктовый сад по интенсив­ности культуры гораздо выше пашни.

    Первобытное ручное земледелие зарождается в лесах, в хорошо орошенных местностях и в дальнейшем развивается в широких при­речных долинах. Леса вырубаются и заменяются посадками. Во­обще рост земледелия есть вырубание лесов и замена их искусствен­ными полевыми культурами.

    В тропических странах при расширении обработанных про­странств является необходимость в устройстве системы орошений. Ка­ждая новая канава есть расширение культуры и победа над пустыней.

    Это справедливо для Нила, для Тигра с Евфратом, для турке­станской, китайской и индийской пары рек. пс-кони обросших культурой. Везде орошение создает человеческую жизнь.

    С ранним земледелием, созданным женщиной, связано и мелкое животноводство. Первобытный охотник, постоянно воюя со всевоз­можными породами зверей, постоянно н почти инстинктивно захва­тывает детенышей живьем.

    Звериные хищники кошачьей и волчьей породы также инстинк­тивно истребляют детенышей, которые являются для них лучшим лакомым блюдом. По человек, очевидно, лишенный такой острой жажды крови, часто прикармливает и воспитывает захваченных дете­нышей. Этим утешаются девчеикп и мальчишки. Даже современные городские ребятишки возятся с кроликами, со щенятами, с ко­тятами.

    Молодые женщины вскармливают более крупные породы, вплоть до медвежат, нередко собственною грудью.

    Карл Лумгольц в своей книге «Неизвестная Мексика» описывает, как индианка вскармливает сразу двух питомцев, мальчишку и мед-

    Раснростраи. культуры на земле.     <>


    вежонка. И стоит ей присесть, как подбегает тот или другой и прини­мается совсем бесцеремонно теребить ее за грудь.

    Между прочим, известный крестьянский рассказ о том, что русские помещики в старину заставляла крепостных женщин вскар­мливать собственной грудью породистых щенят, повидимому, является отголоском древней легенды, связанной с началом животно­водства. Это не исключает того, что в XVIII веке, в расцвете крепост­ного рабства, российские помещики, действительно, осуществляли эту старинную зоотехническую легенду и делали ее живой и твори­мой.

    Обратная легенда о человеческих младенцах, вскормленных сукой, напр., о собаке, вскормившей персидского Кира, о римской волчице, вскормившей Ромула и Рема, является, очевидно, заменной и парной к вышеуказанной русской легенде.

    Фон-ден-Штейнен, описывая поселки индейцев Бакаирл на бра­зильском плоскогорий Шннгу, говорит, что каждый поселок выглядит как птичник и зверинец. На кровлях сидят попуган с подрезанными крыльями, по улицам бегают грызуны, мелкие и крупные, даже прой­дет ручной тапир и проползет аллигатор. Жители ничем не поль­зуются от своих пленных сожителей. И если они выщипывают у по­пугая несколько цветных перьев для собственного убора, то взамен они подвязывают ему под крылья цветные кисточки.

    Таким образом, все это животноводство возникает для забавы в порядке естественного содружества человека с животными. С дру­гой стороны, развитие такого животноводства предполагает, как усло­вие, оседлость и притом довольно прочную. При бродячем образе жизни, при отсутствии скота, кто бы стал перетаскивать с места па место еще и прирученных животных. Пока женщина сама остается в положении вьючной скотины, ей недоступно приручение других животных.

    К мелкому животноводству относится домашняя птица, утки и гуси, куры, индейки, голуби; дальше кролики, у перуанцев мор­ские свинки (cobaya).

    Приручение кошки примыкает сюда же. Этого изящного зверя приручили, быть может, для забавы. Ловля мышей, должно бытьт явилась уже потом в виде побочной выгоды. На критских и египет­ских фресках кошка является для человека охотничьим животным и служит для охоты за птицами. Впрочем гораздо вероятнее, что приручение кошки развилось в порядке тотемизма.

    Первобытный человек не делает особенной разницы между людьми и зверьми. Для него звери такие же люди, а люди такие же


    звери. Занимаясь постоянно охотой, он привык свое внимание сосре­дотачивать на зверях, причем выделяется какая-нибудь порода, при­влекающая наибольшее внимание. В конце концов, эта порода рас­сматривается, как родственная данному племени (тотем). Предок племени имел форму быка, сокола, крокодила, и все современные соколы, крокодилы это братья людей. В дальнейшем, в племени выделяются роды и каждый род имеет свой собственный тотем. Тотемная порода животных становится священной и неприкосно­венной и ее приручение возникает естественно в порядке ее спокой­ного сожительства бок-о-бок с человеком.

    В частности кошка была приручена в северо-восточной Африке, по всей вероятности в Египте, где было развито тотемное почитание зверей и были округа, почитавшие быка, барана, мышь, кошку.

    Богиня Башт изображалась с кошачьей головой. После смерти кошек бальзамировали, и в гробницах найдено множество малень­ких кошачьих мумий, закутанных в пелены.

    В дальнейшем мелкое животноводство начинает приносить хо­зяйственную пользу. Домашняя птица, напр., дает яйца, перо, мясо. Но ii до настоящего времени животноводство сохраняет свои основные черты.

    Во-первых, оно до сих пор находится в руках у женщин. Так птицы, яйца, даже овцы это повсеместно женская доля и женское хозяйство. Этим хозяйка распоряжается независимо от мужа. Далее в мелком животноводстве многие породы до сих пор имеют характер почти исключительно орнаментальный. Певчие птицы разных пород, вплоть до канареек, разводимых в неволе, отчасти голуб,i, мелкие куры корольки, японские длиннохвостые петухи, все это разводится для забавы, для целей эстетических и орнаментальных.

    Таково развитие ручной формы земледелия и мелкого животно­водства, связанных с женской работой и изобретательностью.

    Крупное животноводство вырастает другим путем пз охоты на крупных травоядных. Оно развивается в степи, в травянистой пустыне. В отличие от раннего земледелия оно связано с непрерыв­ными передвижениями и относится всецело к мужской работе. Жи­вотные, загнанные в изгородь при посредстве облавы, были убиваемы не сразу. Старых быков и коров сохраняли хотя бы для того, чтобы иметь подольше свежее мясо, но особенно сохраняли маленьких. И таким образом перешли постепенно от копченого и вяленого запаса пищи к запасу живому. Так из охоты загоном развилось первое при­ручение крупного скота, которое в этнографии так и называется: «огораживание» (hedging по-английски). Насколько можно судить
    по стенным картинам, у египтян в раннюю эпоху существовало именно такое огораживание, причем в обширных нх загонах, простиравшихся на многие десятки километров, содержались не только коровы и овцы, но также антилопы с длиннейшими рогами, ныне опять одичавшие.

    Сибирские крестьяне на Алтае и Саянах в последние полвека стали развивать новое животноводство, разведение марала или нзюбря, дающего драгоценные молодые рога (панты), продаваемые в Китай на лекарство. Маралов ловят живьем и содержат в обширных изгородях-пастбищах, только прикармливают сеном.

    Также п диких слонов в Индии, на Цейлоне н в Индокитае ловят, загоняя в огромные и прочные изгороди. Потом нх постепенно смиряют и приручают и дальше приучают к работе. Прирученные слоны в неволе не плодятся. Таким образом все слоны, употребляе­мые англичанами и индусами для езды, для перевозки пушек, для корчевания пней п т. п., взяты на охоте живыми при помощи загона.

    Приручение крупных травоядных возникает таким образом в степях, даже в пустынях, и от крупной охоты оно приводит нас к скотоводству. Когда огораживание не служит препятствием к размножению породы в неволе, первую стадию одомашнения можно считать преодоленной. Ограда становится излишней как для поимки новых животных, так п для сбережения старых. Охотник, отныне пастух, выходит пз ограды со своим будущим стадом и начинает свободно ходить вместе с ним по степи, от пастбища к пастбищу. Стада разрастаясь рождают скотоводческий быт, так называемый номадизм.

    Степное скотоводство, номадизм, есть особая форма культуры, параллельная ручному земледелию и мелкому животноводству при­речных долин. Оно развивается независимо от них, по собственным законам. Оно связано с постоянными передвижениями, так как, ис­пользовав траву на данном участке, нужно отправляться дальше. Мало того, крупный скот дает и средства передвижения. Развивается езда верховая и вьючная, санная и тележная. Скпфы и германцы кочевали в телегах. Скифы обитали в войлочных кибитках, постав­ленных на грубые телегн со сплошными колесами, как в нынешних кавказских арбах. В телегах ехали женщины н дети, мужчины пере­двигались верхом на лошадях.

    Скотоводство, по мере умножения человеческих родов и возра­стания стад, становится все более подвижным и даже нервным, в отличие от земледелия, которое становится все более оседлым, неподвижным. Скотоводческие племена, возрастая в численности п достигнув известной черты, выходят окончательно из равновесия,
    спекаются вместе, как живой и подвижный комок, и обрушиваются на своих земледельческих соседей, как огромная лавина. Они ведут истребительные войны и разрушают культуру древнейших городов и оседлых государств земли. С другой стороны, скотоводство соз­дает особую культуру, весьма своеобразную, особые ремесла, напр., кожевеннее, масляно-молочное, перегонку утешительницы водки пз забродившего молока. Такое производство впервые возникло у номадов и только потом перешло к земледельцам, заменив молоко мукою
    с прибавкою солода.

    Далее при подвижности своей скотоводы естественно становятся странствующими торговцами, возчиками кладей, дорожными посред­никами, устроителями сношений между народами совершенно раз­дельными п ие знающими друг друга. Это одинаково справедливо для северной тундры, среднеазиатской пустыни, Аравии, Сахары. На тундре чукотские kauralit, что означает «обратные», это чукчи приморского происхождения, которые завели себе упряжных оле­ней п постоянно странствуют между Тихим Океаном п Колымой с торговою целью, даже служат торговыми посредниками между американскими китоловами и русскими на Колыме. Бедуины в сирий­ской пустыне ii туареги в Сахаре водят торговые караваны между оседлыми народами, живущими на границах пустынь. Правда, с развитием оседлой культуры торговцами становятся люди оседлого, даже большей частью городского происхождения, которые у кочев­ников занимают скот и лошадей, берут проводников и пастухов. Именно так китайские торговцы в монгольской степи перевозят чан при содействии монголов.

    В библейской легенде измаильтяне, купцы маднамскпе, которые шли из Галаада в Египет и чьи верблюды несли стираксу, бальзам и ладан, были, очевидно, скотоводческого происхождения. Им-то сыновья Якова, тоже еврейские кочевники, продали своего брата Иосифа и таким образом он попал в Египет. Такие странствующие торговые караваны между прочим постоянно торгуют рабами, и при случае и сами их уводят силой, вообще являются не только торгов­цами, но также хищниками. Мы увидим далее, что такие же хищные свойства проявляют и морские торговцы, одновременно купцы и пи­раты.

    В конце концов, караванная торговля есть явление промежуточ­ного происхождения, результат срастания форм скотоводческих, земледельческих и собственно-торговых.

    Скотоводство, т. е. развитие крупного скота и возникающая пз него культура, с самого начала связано с мужским трудом, муж-
    скою энергией и мужскими настроениями. Оттого в скотоводстве сохраняются долго охотничьи навыки. Часто охота, смыкаясь со скотоводством как бы окрыляется, так как охотник из пешего становится конным или оленным. Тунгусский всадник на верховом олене представляет, быть может, наиболее совершенный тип охот­ника, существующий в мире. Также и в Северной Америке апач или комаич на полуобъезженном мустанге в XVIII и XIX веках являлся наиболее удачливым охотником за бизонами. Правда, потом и бизоны исчезли и самим охотникам приходится, поскольку они тоже не истреблены, переходить к земледелию.

    При более массовом развитии скотоводства, охота приобретает характер забавы, развлечения, спорта. Именно такова верховая охота в степи с соколами, с собаками, даже с гепардами кошачьей породы. Эти охоты так глубоко внедрились в человеческую психику, что от кочевников перешли к земледельцам и удержались даже у са­мых культурных народов современности, правда, лишь у правящих классов. Русский помещик с его крепостными егерями и сворами гончих, английский спортсмен из сельского дворянства с парфорсною травлей лисиц являются позднейшими представителями этой сти­лизованной страсти к верховой охоте и должны считаться в современ­ной культуре отчасти пережитком, а отчасти, быть может, формами социального вырождения.

    Английская парфорсная охота на оленей и коз, а в некоторых местностях и на лисиц, является ярким примером такой стилизации. Животные сохраняются в парках и выпускаются на место охоты лишь за несколько часов до начала ее. Главным содержанием охоты является скачка с препятствиями, причем и самые препятствия устраиваются искусственные. По окончании травли животных стараются отбить от собак живыми, для того, чтобы сберечь их для другой охоты. Но возбужденные собаки, загнав лисицу или зайца, часто мгновенно разрывают их на мелкие части. За неимением живой дичи, нередко устраиваются искусственные парфорсные охоты. Напр., охота по бумажному следу. Она производится без собак и состоит в скачке вслед за разбрасываемыми бумажными лоскутьями. Лисицу изображает передовой охотник с лисьим хвостом, привязан­ным к руке.

    Другая стилизованная охота культурных классов — стрельба по домашним голубям, нарочно для того разводимым, имеет еще более уродливые формы, жестокие и вместе бессмысленные.

    Самое отношение человека к лошади сохраняет мужской харак­тер и по мере развития культуры этот мужской оттенок усиливается
    и подчеркивается. Так французское
    chevalier, итальянское cava- liere, испанское caballero, старо-английское cavalier, в сущности «конник» от обще романского caballus, «лошадь», означает и рыцаря и дамского любезника. Верховая езда осталась не меньше охоты спортивной забавой мужчин из правящего класса и до сих пор свя­зана в народном представлении культурных масс с каким-то благород­ством, превосходством.

    Скотоводство, как и мотыжное земледелие, склонны к массовому нарастанию. Они создают возможность быстрого увеличения насе­ления и обеспечивающей его материальной продукции.

    Мотыжно-огородное земледелие создает мелкую, даже раздроб­ленную крестьянскую форму производства, часто объединенную общегосударственной крепкой политической формой, связанной, напр., с распределением воды при орошении или, как в Перу, основан­ной на экономическом моменте государственного распределения и потребления продукта.

    Скотоводство создает большие, крупные богатства, многочислен­ные стада, связанные вместе коллективной охраной и родовым вла­дением. При росте стад является острый вопрос, сперва об распре­делении пастбищ, потом об их недостатке. Таким образом возраста­ние скотоводства ведет к дальнейшему расслоению или даже к войне.

    Скотоводческие племена, сохраняя психологию убоя животных и вечную подвижность своих стад, вообще воинственны. Они гораздо многочисленнее охотников и таким образом каждое военное столкно­вение, окончившееся чьей-нибудь победой и соединением стад, вы­водит их из равновесия и заставляет катиться вперед по степи, вытап­тывая всякую траву. Таким образом рост скотоводческого населения вместе со стадами скота, роковым образом ведет к собиранию боевого сгустка, способного прокатиться далеко по степи, выйти за ее пре­делы и обрушиться на соседние народы. История скотоводческих народов изобилует такими примерами, начиная от вторжения еврей­ских кочевников пз пустыни в Ханаан и кончая бесчисленными пол­чищами и волнами турецких и монгольских народов, которые кати­лись одна за другой из Азиатской степи через восточную Европу. Самые известные из этих движений — нашествие монголов на Россию и нашествие турок на Византийскую империю. В начале XIX века кафры скотоводы в южной Африке, соединяясь под властью своих местных князей, создавали такие же лавины, которые несколько раз накатывались на буров и были остановлены только англичанами в 80-х годах прошлого века, после поражения последнего зулусского короля Сетевайо.

    В хозяйственном развитии своем скотоводство имеет две стадии, первую более первобытную, мясную и шкурную, когда стадо служит только для убоя, мясо для еды, а шкуры для одежды и шатра. На такой стадии находится, напр., чукотско-коряцкое оленеводство, ибо чукчи с коряками оленьих самок не доят и шерсти не собирают.

    Следующая стадия — молочно-шерстяная, когда основой ско­товодства служит молочное хозяйство, и население питается молоч­ными продуктами, маслом, сыром, кислым молоком, сывороткой, приготовляет кумыс и, наконец, вываривает спнртный напиток, араку. На приготовление одежды н шатровых покрышек идет шерсть, из которой сбивается войлок и ткется cÿimo.

    Эта стадия развития при полном расцвете делает убой животных ненужным и даже противным интересу и настроению скотовода. Можно указать в Индии и Среднеазиатских степях ряд скотоводче­ских племен, которые стали мирными пастырями молочного скота и также мало думают об убое, как и о войне.

    Так воинственные монголы, из бича и грозы государств, стали пассивными и мирными пастухами коров и овец. Историки объяс­няют пх умиротворение влиянием буддизма, по, по видимому, здесь имеет не меньшее значение и развитие молочного хозяйства за счет- мясного.

    Есть впрочем другая теория, которая выводит приручение домаш­него скота, как и вообще приручение животных, из тотемического принципа уважения к звериному предку и именно этим уважением объясняет отвращение многих скотоводов к убою скота. Тотемное начало, как было указано выше, несомненно играет роль не только в приручении животных, по также и в развитии скотоводства. В Египте Апис—бык и Аммон — овен являлись тотемами кланов. Но едва ли возможно такой широкий хозяйственный процесс объяснить исключительно тотемным влиянием.

    Итак, скотоводство и земледелие (вместе с мелким животновод­ством) развивались самостоятельно и параллельно, притом в различ­ных географических зонах, скотоводство в степях и пустынях, срав­нительно сухих, земледелие в лесистых местностях, приречных, хорошо орошенных, часто полных влажной сырости. Впрочем земле­делие, осушая болота, проводя канавы и превращая густые леса в открытые пашни, приводит к оздоровлению климата.

    Далее начинается взаимодействие н взаимное проникновение обеих хозяйственных форм. В этом отношении скотоводство играет более активную роль, как хозяйство более подвижное и естественно передвигающееся из степей к границам лесов.

    Крупные траволдные породы, пригодные длл приручения, обитали и в лесах, хотя и не в таком множестве, как в степях. Таким образом, пример скотоводов не остается без подражания. Первые ручные животные проникают от скотоводов к речным жителям в порядке прямого обмена. Потом начинается процесс собственного развития лесной одомашненной породы, как будет описано ниже. В конце концов, речные жители приобретают и разводят одну за другой все породы домашних животных, хотя сравнительно в небольших коли­чествах. Это не те большие стада полудиких степных животных, какие существуют у номадов. Это домашние животные в собственном смысле. Их нужно держать при доме, создать для них загон, защиту от диких зверей, которые в лесу страшнее, чем в степн.

    Приречное лесное скотоводство постепенно врастает в земле­делие и начинает оплодотворять и изменять его. Земледелец охотнее и легче всего усваивает молочное хозяйство [25] и тканье шерсти в до­полнение к более раннему тканью растительного волокна, напр., хлопка, также перевозочные средства, езду верховую и вьючную и колесную на первобытных телегах. Это имеет тем большее значение в лесах при трудностях дорог и всяких сообщений.

    Верховая езда есть изобретение степное. Относительно телеги- колесницы решить труднее. Древние формы телег встречаются у ко­чевников и также у их оседлых соседей. Скифы кочевали в телегах с кибитками, а еврейские кочевники ходили пешком или ездили на верблюдах н лошадей совсем не знали. Яков, типичный еврейский скотовод, ходил постоянно пешком, а жен и детей возил на верблюдах.

    Совершенно естественно от езды на лошадях и быках земледельцы перешли к применению тяги животных для обработки земли. Таким образом наступила последняя стадия натурального хозяйства, слож­ная земледельческо-скотоводческая, эпоха пахотного земледелия.

    Первая соха представляла просто укрупненную мотыку или даже кривую корягу с обрубком корня в виде естественного лемеха. Но соха или плуг скоро отделились от мотыки и стали самостоя­тельны. Вероятно, развитие этой новой формы земледелия шло срав­нительно быстро, быт£ может, в порядке мутации. Результаты этой мутации были неисчислимы. Правда, обработка потеряла в интен­сивности, но выиграла в экстенсивности. Земледелие получило возможность вместо прежних клочков обрабатывать обширные


    участки. Земледельческая территория выросла и по своему простран­ству и значению стала приближаться к территориям скотоводческим, конечно, с поселками несравненно более густыми.

    Таким образом эта соединенная земледельческо-скотоводческая форма хозяйства дала решительный перевес оседлому населению над кочевым. При укрупнении земледельческих территорий она же повела к созданию настоящих государств, сперва небольших, а потом и значительных. Скотоводческие соединения никогда не были проч­ными. Они приводили скотоводов к нападению на государства земледельческие и к непременному слиянию с покоренными земле­дельцами п переходу от скотоводства к земледелию. Евреи в Ханаане стали земледельцами, также и кочевники гпксы в Египте, венгры в Паннонни, узбеки в Туркестане, турки в Малой Азии, татары в Крыму и на Волге. На скотоводческой стадии ни одно племя завоевателей удержаться не могло.

    В конце концов, большие земледельческие государства включили в свой состав и настоящие степные и пустынные территории с тем же типичным для них скотоводством. Китай включил степную кочевую Монголию и Маньчжурию. Россия включила Башкирию и Киргиз­скую степь.

    Даже в недрах новейших государств рядом с городским капита­лизмом и сельским земледелием существует и растет скотоводческая форма хозяйства.

    Украинский чабан с кривым посохом, герлыгой, постоянно бро­дящий за овечьими отарами,[26] такая же типичная фигура, как и осед­лый хлебороб. В Соединенных штатах рядом с городскими заводами, обширными полями пшеничных королей-каппталистов, бесчислен­ными участками фермеров крестьян, существуют в степях миллионные стада и при них население ковбоев, по всем своим привычкам и потреб- ностям по существу скотоводческое.

    Мало того в каждой крестьянской деревне у нас, а отчасти в За­падной Европе, наемный пастух по всему его складу н быту это фи­гура скотоводческая, рядом с нанимающими его земледельцами.

    ГЛАВА ПЯТАЯ.

    ПРИРУЧЕНИЕ ЖИВОТНЫХ II ВОЗДЕЛЫВАНИЕ РАСТЕНИЙ.

    Следует сказать несколько слов о методе приручения домашних животных.

    Приручение крупного рогатого скота, лошадей и овец н, быть может, верблюдов, произошло, вероятно, в азиатской степи, турке­
    станской или монгольской, путем охотничьих загонов и описанного раньше огораживания. Отсюда бык и овца, в конце концов, распро­странились на восток и на запад. И они составляют зоотехническое основание древнейших культур, ближневосточной, вавилонской п дальневосточной, китайской.

    Приручение осла произошло, быть может, западнее, в сирийско- арабской пустыне. Приручение козы имело место в бедных на­горьях, покрытых кустарником при скудном травянистом покрове. Неприхотливая коза и в древности была скотом беднейшего номада и ныне является в оседлом быту «коровой бедняка».

    Приручение свиней относится к мокрым лесам у спуска с хреб­тов и с нагорьев. Приручение буйвола принадлежит болотистым устьям тропических рек. Приручение северного оленя — нагорным тундрам Саянского хребта, откуда оленеводство распространилось медленно на север.

    Самый метод, механика распространения домашних животных, имеет много своеобразного.

    Первые ручные животные переходили от племени к племени на стыках границ, национальных и хозяйственных, путем прямого об­мена или похищения, в результате взаимных набегов и даже завоева­ний. Так могла образоваться первая ячейка, основное ядро будущего стада. Дальше начинается новая стадия, приток обновляющей крови уже на местах, от диких животных соответственной породы.

    Самцы диких животных чрезвычайно охотно приходят в домаш­нее стадо для оплодотворения самок, проводят в стаде все время течки, иногда оставаясь и дольше или, наоборот, уходят, уводя с собой самок домашнего происхождения. До сих пор жеребец тарпан (дикая «ло­шадь Пржевальского») уводит кобыл из киргизских табунов; дикий олень самец приходит в чукотские, тунгусские, коряцкне оленьи стада, и является в стаде самым привилегированным, излюбленным владыкой гарема.

    В сущности трудно определить, чем именно домашнее стадо при­влекает дикого быка. Повидимому, под влиянием человеческого ухода время течки и время рождения телят у домашних стад наступает несколько раньше, чем у диких. Таким образом, первые дикие самцы с ранней половой пробужденностью, самые крепкие и самые ярые, не находят на воле соответствующих самок и приходят в домашние стада.

    С другой стороны, приручение, культура, влияет на половые отправления животных пород, создавая стремление к гибридности.

    Повиднмому, диких быков заражает это странное и нам не вполне понятное стремление к гибридизации, рожденное куль­турой.

    Как бы то ни было, совершенно несомненно, что каждая порода домашних животных, начавшись от маленькой привозной группы, обогатилась на месте кровью местной породы. Кровь привозная совершенно растворилась в местной. Таким образом, в конце концов, каждая порода домашних животных местного происхождения. Так. напр., в Евразии были две породы диких лошадей. Одна лесная, кос­матая и толстая с коротким туловищем и огромной головой. Живот­ные этой породы изображены на рисунках французского палео­лита. Дикие лошади лесной породы водились в Европе вплоть до XV —XVI веков, как видно из летописей. Вторая лошадиная по­рода — степная лошадь с тонкими ногами н короткой красивой головой, тоже водилась в русской степи до XVI века. Владимир Мономах говорит об охоте на этих лошадей в своем «Поуче­нии» детям. На скифских вазах изображены полуукрощенные лошади этой степной скифской породы. Лошадь Пржевальского является последним остатком этих диких лошадей в восточной степи.

    Приручение лошадей началось в степи и относится именно к степной породе. Но потом коневодство стало распространяться па юг и на запад в леса, сперва при помощи случайных покупок. У нас есть, напр., древняя картина, изображающая привоз на остров Крит лошади на судне, повиднмому, из Египта. Постепенно обога­щаясь притоком местной крови в лесистых областях Евразии, воз­никли и местные породы лесной лошади. Таковы английские и шотландские пони, толстые тяжеловозы — французские пер­шероны и русские битюги, а также и маленькие дикие косма­тые лошадки, на которых ездили древние германцы, славяне, литовцы.

    В IX веке в Дании норвежский впкинг Роллон, или Ролла, впоследствии завоевавший Нормандию, не мог найти лошади по собственному росту. Его длинные ноги доставали чуть не до земли и ему приходилось расхаживать пешком, отчего его называли Gang-Bolla — «пеший Ролла». Эти мелкие датские лошадки тоже были лесной породы.

    В русском полесье на Волыни эта лесная порода мелких конь­ков сохранилась до сих нор в полной неприкосновенности. Фран­цузский путешественник Тиссо, посетивший Волынь в восьмидесятых годах XIX века, писал, что в волынских лесах водится упряжное
    животное неизвестной породы, ростом побольше собаки. Жители зовут его: «киняка». [27]

    Арабская лошадь проникла в Аравию из средне-азиатской степи через Персию уже в историческое время. Древние арабы не знали лошадей, а ездили на верблюдах. Еврейские кочевники пришли в Ханаан, не зная лошадей, а только ослов и рогатый скот, о чем засвидетельствовано в заповедях. Девятая заповедь гласит: «не пожелай ни вола его, ни осла его, нп всякого скота его». Лошадь в этом перечне отсутствует. Конные боевые колесницы филистимлян нагоняли на евреев ужас. С другой стороны, многие народы ближне­восточной культуры, ассирийцы с вавилонянами, эллины, сирийцы, египтяне, заимствовали у восточных степных народов именно колес­ницу с упряжными лошадьми, верховую же лошадь узнали потом. Герои Гомера не знают верховой езды, а выезжают на бой в колеснице.

    Также и различные породы рогатого скота в лесных и степных местностях в большинстве возводятся к местным диким породам.

    В связи с этим ставится вопрос об одичании одомашненных пород. Это одичание происходит до сих пор с большой легкостью. Все три Америки — Северная, Центральная и Южная — можно ска­зать, переполнились потомством одичавших пород, вывезенных из Европы, крупного рогатого скота, лошадей, овец, коз и проч. В XVII и XVIII веках эти одичавшие стада были лучшим предметом охоты для индейских племен Америки. В XVIII веке начался огром­ный процесс приручения этих стад, несметно размножившихся на воле. До сих пор еще в западной Бразилии и Боливии удачливые скотоводы умудряются ловить, укрощать и таврить вольный скот пустыни. Также и так называемые «мустанги», дикие лошади юж­ных штатов Северной Америки, давали материал для приру­чения индейцам и белым охотникам.

    Процесс одомашнения и распространения полезных растений имеет иное течение. Число животных пород, одомашненных чело­веком, сравнительно невелико и исчисляется десятками. Собака, корова, буйвол, як, зебу, коза, северный олень, лошадь, осел, верблюд одногорбый, верблюд двугорбый, свинья, кошка, кролик, морская свинка, лама, альпака, охотничий гепард, охотничий хорек, отчасти слон; из птиц: куры, гуси, утки, павлины, фазаны,
    цесарки, голуби, индейки, канарейки, наконец, в последнее время страусы. Почти все эти породы имеют чрезвычайно широкое миро­вое распространение. Каждая особь этой породы имеет свою инди­видуальность и особую цену. Лошадь, корова, для крестьянского хозяйства основа благосостояния.

    Напротив, число одомашненных растений исчисляется многими сотнями. Некоторые полезные растения имеют мировое распростра­нение, таковы пшеница, картофель, рис, маис, табак. Другие, на­против, имеют лишь местное распространение внутри данной геогра­фической зоны: таковы финиковая пальма, хлебное дерево, маслина.

    Ценность полезных растений имеет массовый характер. Отдель­ное зернышко, волоконце льна, даже корешок моркови весьма не­значительны. Только их чрезвычайная масса создает из них ценности.

    Соответственно этому распространение домашних растений отличается от распространения животных. Местные полевые травы не имеют отношения к культуре. Их нельзя допускать на поле. Их надо, напротив, вытаскивать, безжалостно уничтожать, тем бо­лее, что в борьбе за существование сорные травы сильнее и крепче культурных растений и легко заглушают их. Таким обра­зом не может быть и речи об обновлении посева местными влияниями. Предоставленные сами себе, культурные растения не могут существо­вать. Стадо без человеческого ухода дичает и обращается в дикую породу. Поле, без человеческого ухода, глохнет и зарастает бурьяном.

    Улучшение породы растений происходит от внутренних культур­ных действий. Оно производится подбором семян, их освежением, смешением различных сортов, подбором одного выдающегося сорта.

    Конечно, и в разведении животных такие внутренние селекцион­ные действия имеют место, но там существуют и другие, более перво­бытные, самодействующие факторы.

    В сфере культурных растений только крупные плодовые деревья имеют известное сходство с домашними животными. Каждое плодо­вое дерево представляет известную ценную индивидуальность. Отдельная финиковая пальма в оазисах Сахары ценится не менее коровы. С другой стороны, плодовые деревья допускают освежение крови посредством прививки дичков, взятых пз леса. Наконец, пло­довой сад, одичав без ухода человека, может существовать, борясь за жизнь. Правда, продукция его портится, яблоки, груши, стано­вятся мелкими, кислыми. Впрочем, на Черноморском побережьи черкесские сады, оставленные без призора, после переселения хозяев, в Турцию в 1864 и 1876 гг., до сих пор дают хорошие плоды, собирав-


    мые русскими из позднейших переселенцев для продажи и вывоза. В особенности же эти брошенные плодовые рассадники годятся для выбора дичков п перевозки в новые культурные сады.

    Из этого краткого анализа можно видеть, что хотя земледелие и скотоводство возникли одновременно и параллельно, но земледелие по самому существу своему гораздо более подчинилось культурному процессу, чем скотоводство. Ибо земледелие имеет дело с беззащит­ными и слабыми былинками, сильными лишь в массе, а скотоводство смиряет отдельные и подвижные зоологические особи и не может смирить до конца.

    Главная культурная порода, крупный рогатый скот, служит до сих пор не только для молока и мяса, но также и для кровавого зрелища, боя быков.

    ГЛАВА ШЕСТАЯ.

    НАЧАЛО TOI* ГО ИЛИ.

    Подробный анализ развития материальной и технической куль­туры не входит в план моего рассмотрения. Было указано выше, что техника орудий и оружия поднимается от палеолита к неолиту, далее к медному и бронзовому веку и, наконец, к железу. Конец неолита и начало бронзового века часто совпадает с расцветом мотыжного земледелия. Дальнейшее развитие бронзы и появление железа совместны пахотному земледелию.

    Потом отмечается укрупнение маленьких ячеек и превращение их в государства н прежде всего возникновение городищ, городов, как центров племенных и географических, накопление богатства, улучшение построек, расслоение классов, начало науки и, наконец, письменность.

    Однако, прежде чем коснуться всех этих новых явлений, надо отметить еще одну основную экономическую силу, весьма древнюю, но вместе с тем действенную и непрерывно растущую до самого последнего времени. Эта сила — торговля.

    Торговля, обмен, в начале имеет междуплеменной характер. Внутри племени торговля не имеет места (за отсутствием товаров внутреннего обращения). Пища есть достояние всех, жилище тоже или общее, пли, напротив того, каждая семья приготовляет себе свой собственный приют и нет речи об уступке этого приюта другому лицу. Также и утварь каждый готовит себе сам. Когда заговоришь, напр., с коряком или чукчей о необходимом предмете домашнего обихода и предлагаешь купить его, он иногда посмотрит с удивлением и отве-
    tut: humuh-mitkin — «соответствующее мне», т. е. моим потребно­стям. — II тогда ни за что не отдаст.

    .Больше всего ценятся оружие и украшения. На это первобыт­ный человек, в особенности мужчина, затрачивает бесконечно много времени н старания. Но продать этого нельзя. Во-первых, это слиш­ком дорого, «прильнувшее к сердцу», — как говорят чукчи; во-вто­рых, продать это грешно, табу. Вместе с оружием можно продать удачу в охоте. Вместе с украшениями - -здоровье и самую жизнь.

    Оружие и украшения даже после смерти владельца погребаются вместе с ним. Таким образом они являются предметом своего рода загробной собственности.

    Однако, при всей скудности первобытных производств и ремесел, в междуплеменном обиходе рано намечаются предметы возможного обмена,.а, стало бы ть, и торга. Таковы каменные топоры и ножи или просто куски материала для их изготовления. Хороший кремень или диорит для топоров встречается не часто. Есть обширные мест­ности внутренних приречных долин, занесенных песком или глиной и совершенно не знающих камня. Таким образом каменные орудия и куски твердого камня издавна служат предметом обмена и перехо­дят при обмене через несколько племен, часто за много сотен верст от своего месторождения.

    На северо-востоке Сибири железные орудия оттеснили и вытес­нили каменные, оттого и прекратилась торговля каменными топорами. Зато уцелело собирание, выламывание и обтачивание каменных брус­ков для точения, которые продаются п уходят далеко. Раньше бруски употреблялись для оттирания каменных лезвий, теперь идут на оттачивание железа и стали.

    Далее следуют краски для раскрашивания тела, яд для отравлен­ных стрел, там где такой употребляется, каменные чашн, наконец, глиняная посуда. Гончарное искусство существует спорадически у отдельных племен. Поэтому глиняная посуда, раскрашенная ii обожженная, становится первым настоящим товаром, иногда пере­ходящим еще дальше кремневых топоров.

    Важное значение имеет материал для украшений, нефрит, янтарь и, наконец, драгоценные металлы в порошке, в зернах в кус­ках ii в готовых изделиях. Балтийский янтарь попадал по торговой дороге к Средиземному морю, вероятно, задолго до бронзы. Блестя­щие и ценные металлы переходят от народов технически развитых к технически отсталым. В Полинезии и Новой Гвинее предметом торгового обмена являются особо приготовленные ожерелья и брас­леты из округло-оттертого перламутра различных раковпн.

    На севере Евразии предметом всеобщего обмена являются шкуры домашнего оленя и готовая меховая одежда. Из Азии они переходят в Америку и ценятся несравненно выше одежд, приготовленных из шкур дикого оленя вперемежку со шкурами мелких животных и даже водяных птиц, как это в обычае у американских охотничьих племен.

    Тундренные чукчи покупают у лесных ламутов и юкагиров связки березовых брусков и жердей, подготовленных для выделки саней и т. д.

    Приморские чукчи с эскимосами взамен за оленью одежду дают жесткие тюленьи шкуры для подошвы, тюленпну для летней одежды, свитки ремней моржовых и лахтачьих (Phoca barbata. Этот крупный тюлень у русских поморов на западе называется морской заяц, а у русских колымчан и анадырцев на востоке — «лахтак»). Они дают китовую ворвань и тюленье сало в обмен за оленье мясо, языки, пуд- динги оленеводческой стряпни.

    Рыболовы выменивают у оленеводов вяленую рыбу на сушеное мясо и мороженную рыбную строганину на мороженное мясо, рыбий жир на оленье сало и т. д.

    В области Берингова моря предметом туземного обмена служат связки брусьев и жердей для остова байдары и целые подобранные остовы, гнутые ведра из широкого луба канадской сосны, летняя обувь из тюленины, непромокаемые балахоны из тюленьих, моржо­вых и медвежьих кишек, особо выделанных, водонепроницаемых и прозрачных.

    С развитием ремесленной техники предметом обмена делаются новые изделия. Оружие из железа и стали, кинжалы, мечи, украше­ния из золота и серебра, серьги, браслеты, ожерелья, ткани лучшей выделки, отделанные шитьем, различная посуда, кованая из ме­талла, оловянные кубки и драгоценнейшие серебряные вазы, напри­мер, находимые в скифских курганах южно-русских степей. Наконец, с развитием скотоводства в обмен поступает скот и раньше всего двуногий человеческий скот, рабы, военнопленные, просто продан­ные господами или схваченные чужеплеменниками.

    С самого начала торговля была стимулом к ремесленному произ­водству не только для себя, но также и для продажи. Конечно, и наоборот, ценности, вырабатываемые или добываемые племенем, рождали торговлю. Но торговля укрепляла производство, превращая случайное в обычное, частное в общее.

    То же начало производства можно наблюдать и теперь у весьма первобытных народов, имеющих некоторые ремесленные или худо­жественные навыки.

    Распростран. культуры на земле.

    Так эскимосы п чукчи на берегах Берингова моря искусны в выделке обуви из шкуры тюленя и проявляют большое художествен­ное чутье в резьбе по белой кости, моржовой или мамонтовой, а с на­чала XIX века они стали превращать эти навыки в ремесленное про­изводство. Приток золотоискателей на Американском берегу создал для обуви огромный ненаполняемый рынок. Посредниками были американские китоловы, которые охотно собирают и выменивают у туземцев такие сапоги. Они же скупают резные игрушки, фигурки, цепочки и пр. и перепродают нх в домашние коллекции американских богачей в качестве редкостен (Curio).

    К концу неолита торговля имела довольно широкое распростра­нение. Она велась но привычным торговым путям, большей частью по течению рек, соединенных волоками, позволявшими переходить из одной речной системы в другую. Таковы именно знаменитые древне­русские пути из варяг в греки и из варяг на восток с такими воло­ками, как Переволока, Волок Ламский, Волочек (Смоленский), Вышний Волочек (Тверской) и множество других (см. рис. 8, на стр. 260). В средней Европе древний янтарный путь вел с Балтий­ского моря вверх по Одеру и потом на Мораву и Дунай. Волок был у города Прерава,т. е. прорыва. «Прорыв» — это другой вариант того соединяющего «волока».

    Такие старинные торговые тропы-пути тянутся через среднюю Азию, через Сахару в Африке. На севере вдоль тундры от Обн к Енисею, от Енисея к Хатанге, к Анабаре и Лене, оттуда к Яне, Индигирке и Колыме. В приморских областях есть такие же старин­ные морские пути, напр., путь с Британских островов на берег Галлии, дорога через Берингов пролив из Азии в Америку, путь расселения полинезийских народов в Океании и многие другие.

    Механика торгового обмена вначале производится без всякого определенного мерила. Первобытный человек ценит в вещи только потребительную стоимость, а о меновой не имеет понятия. Также и потребительная стоимость часто определяется капризом или вне­запным вдохновением. В порыве такого вдохновения за полюби­вшуюся вещь первобытный человек с радостью, с восторгом заплатит в три дорога. Самый обмен производится в виде торжества, пиршества при большом стечении соседей. Он состоит из обмена взаимных по­дарков, производимого в обрядовой форме, напр., в виде особого торгового или обменного танца. Торговые ярмарки, брачные пгрища между сел, большие пнры для соседей, соплеменников и даже для гостей иноплеменников, все это соединяется вместе. До настоящего
    времени ярмарка является местом народного увеселения и привле­кает множество гостей.

    В начальной стадии отмечается даже так называемая немая заочная торговля, где два разноплеменных народа, не доверяя друг другу ii постоянно опасаясь нападения, производят обмен в темную. Продавец выкладывает свой товар на видном месте и сам уходит. Потом приходит покупатель, прикидывает оценку и кладет товарный эквивалент собственной продукции. После того продавец приходит опять и если он доволен предложенным, то забирает его и уносит. А его собственный товар достается покупателю. Если же он недоволен предложенной ценой, он забирает свое, и сделка расстраивается.

    Предания о такой торговле многочисленны и разнообразны, но местами она существует и теперь, по крайней мере существовала до сравнительно недавнего времени.

    В дальнейшем, чтоб увеличить взаимное доверие, торговля объявляется священной п требующей мира. Она производится на племенной меже или в междуплеменной полосе, п обнажать оружие во время торга считается тяжким проступком, нечестным, табу.

    По мере расширения торговли почти непроизвольно возникает одна общая единица оценки и обмена, которая является эмбрионом денег. Деньгами бывают разнообразные предметы. Напр., у малай­цев каменные топоры с затейливой орнаментацией, слишком громозд­кие для настоящего употребления, являются деньгами или по крайней мере счетными вехами богатства. Эта валюта тяжелого веса мало удобна для перевозки. Также деньгами бывают раковины и украше­ния из перламутра по их всеобщности для разных племен.

    Далее следует живой скот. Латинское pecunia, «деньги», происхо­дит, очевидно, от pecus — «скот».

    Также и в русской поговорке, «весь скот н живот», выражается то же представление о скоте, как главном предмете богатства. В древней Руси деньгами являлись дорогие меха-куны. Потом из серебра чеканились монеты с такой объявленной меновой цен­ностью: «Гривна — кун».

    В течение долгих периодов времени торговля в сущности не давала барыша. Она состояла из простого обмена п кончалась потреблением. Даже если предмет торговли переходил из рук в руки, от племени к племени, он в сущности не становился товаром. Он нес с собой ценность,не меновую,а потребительную н, достигнув назначе­ния, тоже шел в потребление, в дело.

    Не было момента накопления, момента излишних полезностей, момента богатства. Первобытная экономика и социология наполо­
    вину инстинктивно борются с принципом богатства. С одной стороны, общая жизнь на миру, общее потребление, то, что выражается в сжа­том термине: «натуральный коммунизм», а с другой стороны, неумение предвидеть, слабая забота о завтрашнем дне, мешают накоплению.

    Человек довольно поздно научился делать запасы и спасать себя, по крайней мере, от сезонного голода. Дальше этого простей­шего запаса итти было трудно.

    Мало того, общественное мнение взирало с неодобрением на каж­дое накопление богатств. Для вождя, влиятельного воина, если у него скоплялись излишние продукты, считалось делом чести собрать сосе­дей и устроить пир навесь мир. Ярче всего это выразилось в северо­американском обычае potlach, где вожди родов копят всевозможные припасы, одежду, еду, в течение года или двух, а потом созывают гостей, устраивают пиршество и все скармливают и раздают до конца.

    Они остаются после праздника бедными, но влияние их растет. Явные следы этого неодобрения богатых накоплений встречаем по­всюду. Скупость вообще считается грехом унизительным и неприлич­ным, щедрость, напротив, является главнейшей добродетелью, осо­бенно для людей родовитых. Недаром у англичан слово лорд со­кращено из hlaford и означает «раздатчик хлеба».

    Все же торговля из века в век растет и приводит к накоплению ценностей в руках и тайниках у проворных и сильных воинов, ста­рейшин племени. Вопреки распространенному мнению от торговли в начале богатели не странствующие торговцы. Торговля, как ре­месло, имела слишком неверный характер и сплошь и рядом приво­дила к разорению.

    Результаты торговли стали набухать на другом конце лестницы, в руках уважаемых и сильных старшин. Это накопление, действи­тельно первоначальное нбо — первоначальнее его не было ничего — привело к первому общественному расслоению.

    Первоначальное накопление происходило в руках старшин с та­кой неизменной и неизбежной правильностью, что вся проявляемая ими щедрость была недостаточна, чтобы уничтожить все накопление. Мы встречаем в дальнейшем во владении старшин укрепленные дворы и амбары со всяким добром, стада скота, челядинцев-рабов, погреба с припасами, домашними и привозными. В этом отношении любо­пытны перечни царских богатств у Гомера или занесенные в русскую летопись перечни домовых богатств и запасов ранних российских князей. Эти запасы, в значительной степени, созданы и собраны тор­говлей.

    Торговля как специальность, как ремесло, как призвание, воз­никла значительно позже. II то это была специальность сложная ii сборная. Торговец одновременно был странствующий воин, пи­рат, искатель приключений, часто ушедший из собственного племени или даже изгнанный, вольный человек, подобравший вольных това­рищей, такой человек, которому в старом укладе жизни было тесно пли вовсе не было места.

    Эти странствующие искатели богатства становятся в дальней­шем носителями бродила материальной и экономической культуры. Такая торгово-военная вольная группа противоположна племени. Она определяется у русских славян термином «гость», что означает одновременно «торговец», а на латинском языке уже прямо hostis — «враг». В английско-саксонском языке host, напротив, «хозяин». Противоположность интересов торгового гостя и хозяина выступает особенно четко. В руках таких торговых шаек, в особенности у их удачливого предводителя, торговые богатства накоплялись даже быстрее, чем в общинах у старейшин. Здесь возникает представление о торговом накоплении, об обороте, о купле-продаже и о перепродаже.

    Одним из важнейших товаров постоянно являются рабы — живой человеческий товар. В Африке с незапамятных времен и до конца XIX века прибрежные купцы, арабские а также и негритянские, снаряжали целые походы во внутреннюю часть страны специально за человеческим товаром. Рабы покупались у богатых владельцев, царьков и землевладельцев. Но чаще всего деревни брались при­ступом и лучшая часть населения уводилась,как добыча,вместе с его собственным скотом. От этих ужасных экспедиций пустели и ра­зорялись целые околотки и даже области.

    Таким образом, древняя торговая охота за человеческим скотом для его перепродажи дожила до современности и не исчезла даже и теперь.

    Торговля, как экономическая сила, настолько обособляется, что начинает соперничать и бороться с нормальными общественными си­лами. Бродячая торговая дружина присоединяется к племени в ка­ком-нибудь более удобном пункте, потом покоряет себе племенную ячейку, создает междуплеменной сплав и основывает новые центры. Именно так варяги Аскольд и Дир заняли и завоевали Киев и стали владеть им. Также и Олег, с дружиной, явился к Киеву под видом купцов (гостей) и в свою очередь занял Киев, умертвивши Аскольда и Дира. Таково же было основание торговых колоний финикийских, эллинских, арабских.

    Дальнейшее развитие торговли принадлежит исторической эпохе.


    ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

    ГЕ<(ГРАФИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ КУЛЬТУРЫ.

    При общем взгляде на поверхность земного шара мы видим, что из пяти континентов три — Европа, Азия и Африка — связаны вместе и составляют так называемый Старый свет. Отдельно лежит Новый свет — Америка, некогда, впрочем, связанная на севере с Азией при помощи так называемого Берингового моста, ныне разо­рванного надвое Беринговым проливом. Еще в начале четвертичной эпохи Чукотский полуостров, вероятно, сливался с западным высту­пом Аляски и Берингова пролива еще не существовало. Даже и теперь при взгляде на географическую карту бросается в глаза сход­ство очертаний и взаимная симметрия этих двух крайних выступов Америки и Азии. II Берингов пролив представляется позднее воз­никшим разрывом.

    С другой стороны, возможно предполагать, что Америка некогда, в весьма отдаленную эпоху, с восточной стороны прилегала по всей длине к Европе и Африке и составляла вместе с ними одно матери­ковое целое. Атлантический океан представляется лишь трещиной земной коры, широко раздвинутой водами моря. Если посмотреть на глобус и мысленно придвинуть Америку к Старому свету, то берег Канады и Северных соединенных штатов приляжет к северо-запад­ной Европе, западный выступ Африки войдет в Караибское море и Бразилия вдвинется ниже, в Гвинейский залив. [28] С этой точкн зрения, Атлантический океан является только промежуточным мо­рем между Европой и Америкой, «большой лужей», как называют его северо-американцы. И в конце концов, в послеколумбийскую эпоху Европа и Америка связались между собою теснейшим образоч именно в этнографическом отношении. Северная Америка является этнографическим продолжением северной и средней англо-герман­ской Европы, Центральная и Южная Америка являются продолже­нием южной Европы, латинской, итало-испанской.

    Наконец, и Австралия также цепями островов соединена с Ста­рым светом.

    Однако надо принять во внимание также и то, что в третичную эпоху расположение материков и океанов отличалось от современ­ного. Геологи предполагают существование материков в эпоху эоцена : в Тихом океане — Пацифпды (Океании), в Атлантическом —

    Атлантиды (Северной и Южной), а в Индийском — в эпоху мела и юры — Гондваны ( Лемурии),[29] ныне исчезнувших и оставивших после себя лишь несколько цепей скалистых островов и архипелагов (см. рис. 3). Эти потонувшие материки располагались преимуще­ственно по линии экватора. Трудно определить, в каком отношении находится идея об экваториальном разрастании суши с гипотезой ее меридпального расщепления, указанной выше. Очевидно, они несколько противоречивы. Вегенер даже подчеркивает, что оконча­тельное разделение материков широкими океанскими впадинами произошло лишь в четвертичный период.

    Во всяком случае, линии материков, расположенных по эква­тору, должны были иметь существенное влияние на раннее развитие человеческого рода. Образование человеческой расы из одной из­вестной и определенной группы приматов, вероятно, относится еще к половине третичного периода. Таким образом, первое разделение человеческих групп и нх расселение но поверхности земли происхо­дило, повиднмому, по линии этих исчезнувших материков. Современ­ное распространение чернокожей расы, как мы увпдим ниже, явно указывает на ее экваториальное расселение с востока на запад. Точно также, в экваториальном направлении, только в обратную сторону, с запада на восток, шло распространение расы прамалай- ской и полинезийской, может быть, даже до Южной Америки. В населении американского материка, среди элементов, прпшедшпх из Азии по Берингову мосту, и других элементов, пришедших с запада, как указано выше, по линии экваториальной, можно отли­чить антропологические признаки, напоминающие белую расу, и, быть может, свидетельствующие о переселении из Европы по линии другого экваториального материка.

    Колыбелью человечества являются, конечно, области жаркого климата, вероятнее всего, экваториальные. Современные приматы: горилла, шимпанзе, гиббон, оранг-утан, разделенные друг от друга многими градусами долготы, помещаются, однако, в одних и тех же градусах широты в довольно узкой полосе, примыкающей к экватору.

    Правда, в предыдущие геологические эпохи, напр., в камено- угольную. области жаркого климата простирались далеко на север, вплоть до Шпицбергена и Гренландии. Но в то время человеческая раса еще не существовала. В межледниковые эпохи четвертичного периода области средней Европы имели климат гораздо более теп­лый и влажный, чем ныне. И там первобытный человек обитал бок-


    Рис. 3. РАСПРЕДЕЛЕНИЕ СУШИ И МОРЯ Б ]

    <По Арльдту, Осбор! Лемурия и Гондвана относятсс


     


     

    аршшскому и др.) рхнему мелу и средней юре.


    о-бок со слоном, носорогом, гиппопотамом, гненою и львом. Но эти ограниченные области теплого климата, который к тому же сменился в дальнейшем ледниковым охлаждением, едва ли могли бы считаться колыбелью человечества. Однако, с областями центральной и запад­ной Европы, в особенности с районами, прилегающими к Пиринеям, с севера н с юга, связаны первые определенные остатки первобытной культуры человечества, добытые археологическими раскопками. Мы имеем здесь все последовательные стадии развития культуры от раннего палеолита и,может быть, даже еще от более раннего эолита, вплоть до неолита и до бронзового и железного века. Мы имеем определенные указания, что климат этих областей несколько раз менялся, переходя в течение весьма многих тысячелетий через после­довательные фазы потеплений и оледенений (см. рис. 4).

    Причины этих оледенений нам до сих пор совершенно неизвестны. Что касается влияния их на развитие человеческой культуры, они привели палеолитического человека к созданию особой культуры, по­хожей на современную полярную и, в частности, на эскимосскую куль­туру. В ледниковый период палеолитический человек обитал у за­краин ледника, быть может, на полосе низкой тундры, простирав­шейся между северным ледником и южными хребтами, или по берегу холодного моря, окаймлявшего сушу на западе или юго-западе. Эта культура, подобная полярной, вероятно, успела отвердеть и за­мкнуться в известные формы. Между прочим, как видно из остатков гарпунов, ей была свойственна охота на тюленей, производимая по льду или в открытом море из кожаного челнока. Неуклюжие формы кожаных челноков были в употреблении в Ирландии вплоть до конца средних веков.

    Последнее потепление климата и отодвигание ледников к северу, которое повлекло за собою отступление всей холодно-морской и тундренной фауны, как-то: тюленьих и оленьих стад. — быть может, увлекло за собою также и палеолитических охотников за этими ста­дами. Этим объясняется постепенное продвижение на север челове­ческих племен вдогонку за отступающими условиями обильной охоты. Современные арктические племена являются потомками этих древних переселенцев. В долгом движении на север эти охотничьи племена как бы приобрели упорный инстинкт продвижения и какой- то географический размах. Заселение Гренландии эскимосами XII —- XV вв. нашей эры является крайним этапом этого великого движения, а северные отрасли других эскимосов, угодивших в край­ние области севера (Smith Sound) до 80° северной широты, яв­ляются последним скачком и этапом того же огромного движения.


    VAV

    .vKv

    iv*v>

    Ш

    Ш

    ■ - ■. ■. w<

    *vv

    Pitc. 4. Распределение суши и моря п начале четвертичного периода (плейстоцен).

    (По Арльдту. Ланпарану и др.)

    Штриховкою показано наибольшее распространение ледников.


    Это движение направлялось в общем с юго-запада на северо-вос­ток. В Европе пути его не ясны. Однако,в последнее время все явствен­нее выделяется сходство некоторых стадий культур французского палеолита и культуры эскимосской. В частности, на XXI конгрессе американистов, имевшем место в Гетеборге, в Швеции, летом 1924 г., французский ученый Поль Риве демонстрировал кусок обработанной кости, найденной в Истуритце в пещере Enleves в Пиринеях и пора­зительно напоминающей известную полярным этнографам эскимос­скую игрушку, род бнльбоке. Никакое другое племя не имеет такой игры. [30] Антропологи указывают также на эскимосские монголоид­ные черты некоторых черепов французского палеолита. Таков, напр., череп, найденный в Шанселад (Chancelade).[31]

    В Азии, где в областях, прилегающих к Саянскому и Стано­вому хребтам, существовала такая же древняя палеолитическая культура, палеолитические охотники двигались на северо-восток вдоль линии древнесибирского (Ангарского) материка (см. рис. 3). Линия эта ведет с юго-запада к северо-востоку вдоль нынешнего русла Енисея на озеро Ессей и реку Хатангу. К западу от этой линии ныне простирается необозримая тундра через Обь и Печору до Белого моря. Тундра эта вместе с прилегающей с юга лесной равниной была до конца третичного периода покрыта морем, а потом ледником. Указанная линия поныне является весьма важной чертой разделепня северо-сибирской флоры и фауны. Таким обра­зом, расселение древних племен в северной Азии шло с юго-запада к северо-востоку. Эскимосы, как указано выше, являются его край­ним передовым отрядом. Далее следуют группы сибирских палео­азиатов и северных уралоалтайцев.

    Низменные области северо-западной Сибири и северно-европей- ской части СССР были, повиднмому, заселены позднее, после того как вслед за высыханием моря на низменной равнине наросла и развилась тундренно-лесная флора и фауна, необходимая для воз­никновения человеческой культуры.

    Однако, все заселение обширной Евразии вплоть до южных хребтов (Тянь-Шань, Гималаи, Гиндукуш, Парапамиз, Тавр, Кавказ) непосредственно связано с условиями высыхания более южной области того же самого евразийского моря, заполнявшего


    обширную Туркестанскую впадину. Эта впадина стала обсыхать, повиднмому, раньше северной равнины, и в течение нескольких тысячелетий она превратилась постепенно в безводную степь, между тем, как северная равнина до сих пор отличается обилием рек и озер, сплетающихся на крайнем севере в сплошную сеть непрерывных водных жил, а также и обилием водяных осадков в течение года. Самарская засуха и ленинградская слякоть являются наиболее резкими современными проявлениями этих климатических различий. Туркестанская впадина в период своего высыхания, вероятно, пере­живала состояние хорошо орошенной равнины, обильной лугами и пастбищами. Возможно, что эта обширная область была ареною развития и роста значительной части народов Евразии, ныне соста­вляющих белую и желтую расу. Сравнительное изучение индо­европейских языков, доисторические и полуисторнческие предания пндо-европейскнх народов указывают на две волны племенного и культурного движения индо-европейской расы — с востока на запад (славяне, германцы, кельты н др.) и с севера на юг (иранцы, индусы). Место схождения этих двух линий проходит через западную часть Туркестанской впадины.

    С другой стороны, довольно вероятно, что значительная часть желтой расы в том числе полукочевые племена Монголии и Маньчжу­рии и также племенные элементы, вошедшие потом в состав китай­ского народа, имели своим исходным пунктом восточную половину Туркестанской впадины и двинулись отсюда на восток в древнюю -эпоху, приблизительно совпадавшую с началом движения индоевро­пейских племен на запад.

    Возможно, что основы евразийской культуры, земледелия, скотоводства и техники возникли ранее такого расхождения где- нибудь в южной части Туркестанской впадины, быть может, по юж­ному берегу внутреннего моря,существовавшего там некогда и остат­ками которого являются Аральское озеро-море и другие более мел­кие озера (см. рис. 4). Тут возникла первоначальная ячейка евра­зийской культуры, влияние которой распространилось одновременно да запад и на восток. Это могло бы объяснить единство обеих куль­тур, ближневосточной и дальневосточной, общим основанием которых является в скотоводстве приручение быка и овцы (и свиньи), а в земле­делии — возделывание пшеницы.

    Центральная часть Туркестанской впадины была, повиднмому, занята третьей расой—турецкой, которая в антропологическом отно­шении занимает промежуточное место между индоевропейской белой л монгольской желтой расой.

    Турецкая раса, очевидно, могла двинуться пз пределов высыхаю­щей Туркестанской пустыни только после своих западных и восточ­ных соседей. И действительно турецкие волны прокатились на запад в Европу, после индоевропейской расы, уже в историческое время. Такие же турецкие волны катились и на восток, вступая в столкно­вение с народами расы монгольской, как об этом свидетельствуют китайские летописи.

    С другой стороны, турецкая раса осталась и до сих пор в облада­нии Туркестанской впадиной, где обитают различные турецкие племе­на, для которых туркестанская степь, очевидно, является прародиной.

    Возможно, наконец, что также и для финской расы исходным пунктом явилась северная часть той же Туркестанской впадины, в то время покрытая лесом. Отсюда финские народы продвинулись на север, следуя за лесом, отступавшим вместе с влажностью. Фин­ские народы приобрели таким образом характер северных племен, неразлучных спутников леса. Продвижение финнов на север в запад­ной части евразийской равнины совершенно'подобно более древнему продвижению палеолитических охотников за северным оленемг которые подвигались на север, следуя за отступавшими ледниками и свойственными им флорой и фауной.

    Финские племена вместе с турецкими племенами и с частью пле­мен монгольской расы, живущими в географической полосе к востоку от Туркестанской впадины, объединяются, как известно, по общему характеру своих языков в одну лингвистическую группу так назы­ваемых урало-алтайских языков. Вышеприведенный географический анализ объясняет этногеографические корни этого лингвистического родства.

    Другой составной элемент, входящий в образование много­людных дальневосточных отраслей желтой расы, как-то индокитай­ских и южнокитайских (а также и японских) народов, быть может, происходит с юга из жарких областей, примыкающих к индоне­зийским экваториальным областям. В частности, китайский народ является, таким образом, происходящим из двух племенных источни­ков: восточного и южного. Огромный Китай представляется, как двурогая матка, давшая двойное рождение китайского народа. Впро­чем, взаимные отношения обеих частей монгольской расы еще не­доступны анализу. И это раздвоение составляет одно из характер­ных противоречий, еще не разрешенных современной этногеографией, о которых я буду говорить ниже.

    Можно отметить, однако, что индонезийские области еще в на­стоящее время наполнены пестрым смешением весьма первобытных


    племен, уцелевших в недоступных горно-лесных областях больших островов и полуостровов Индонезии. Эти племена принадлежат к трем расам: негроидной, монгольской и малайской.

    Повиднмому,эта Индонезийская область является узлом каких-то весьма первобытных и древних людских расселений.

    ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

    АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ. АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ И ИСТОРИКО- ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ ЭТНОГЕОГРАФИИ.

    Географические предпосылки, определяющие географические зоны человеческого расселения, не являются единственным объектом этногеографического изучения.

    Кроме данных собственно географических, имеются еще три рода научных данных, весьма важных для этнографии и этногеографии. Таковы: 1) данные археологические; 2) данные антропологические и 3) данные историко-лингвистические.

    Археологические данные являются результатом раскопок, про­изведенных в различных странах (преимущественно в Западной Европе). Они относятся к различным эпохам человеческой культуры, начиная от эпохи железа и уходя в древность, в глубину земли, вплоть до эпохи древнейшего палеолита и даже до образования первых человекоподобных племен из расы приматов.

    Антропологические данные относятся к физическим свойствам различных человеческих народов, объединенных в общие группы и расы по родственным признакам. Эти физические признаки челове­ческих рас являются, конечно, нх основным издревле унаследован­ным свойством, так же точно, как физические признаки рас и пород зоологических.

    Лингвистические данные относятся к характерным признакам и родству языков. Язык является важнейшим орудием человеческой культуры, влиявшим на ее создание и в свою очередь изменявшимся под ее воздействием. С анализом лингвистических данных тесно свя­зан также и анализ словесных созданий человечества в области лите­ратуры, полуисторических и исторических преданий вплоть до начат­ков письменности в виде различных документов, записанных на ска­лах, на памятниках, на глиняных плитках и, наконец, на коже и бумаге. Эти исторические письменные данные, хотя и принадлежат сравнительно с предыдущими категориями к более поздней эпохе, однако, чрезвычайно драгоценны точностью и вразумительностью своих указаний.

    К сожалению, эти три рода этнографических и этногеографиче- ских данных до сих пор были предметом обособленного изучения археологии, антропологии и лингвистики (вместе с историей). И не было сделано сколько-нибудь связной попытки объединить их вместе в одно стройное целое.

    Между тем, можно указать на ряд чрезвычайно важных противо­речий между этими различными данными. Я приведу здесь лишь несколько примеров.

    1.       Археологические данные свидетельствуют, что в западной Европе, в частности, во Франции и Испании к северу и югу от Пири- нейского хребта обитали человеческие племена в течение долгого времени, переживая изменение климата, флоры и фауны. Человек обитал здесь вначале одновременно с пещерным львом, носорогом и бегемотом, охотился за разными породами бизонов, антилоп и диких коз, потом, по мере наступления ледников, стал охотиться за мамон­том и северным оленем, далее,.при новом потеплении климата, вместо северного оленя стал охотиться в степях за дикою лошадью, а в ле­сах за благородным оленем. Культура этих племен относится к после­довательным стадиям палеолита, медленно сменявшим друг друга. Сохранились многочисленные произведения палеолитического искус­ства, исполненные с большим совершенством и относящиеся к выше­упомянутым породам животных, напр., изображения мамонта на пластинках мамонтовой кости, изображения северных оленей на пластинках оленьего рога. Множество изображений сохранилось также на стенах пещер.

    Остатки человеческих костей вместе с статуэтками и рисунками, изображающими людей, дают представление о человеческих расах той отдаленной эпохи. Мы находим черепа очень первобытного строения, близкого к обезьянам. Далее, мы имеем признаки негроид­ной расы маленького, почти карликового роста и насколько можно судить по дошедшим статуэткам, — с рунообразными волосами на головах и с так называемой стеатопигией, т. е. развитием жировых отложений в области таза и бедер (на женских фигурках). Длинные бороды некоторых рисунков напоминают о кавказской расе, некото­рые черепа, как указано выше, имеют монголоидные признаки. Предметы культуры: гарпуны, метательные дощечки, также характер искусства, живо напоминают эскимосов и палеоазиатов. Таким образом, следует заключить на основании этих раскопок, что в за­падной Европе в очень древние эпохи обитали племена первобыт­ные, обезьяно-подобного вида, другие племена малорослые негроид­ные, подобные бушменам, третьи длиннобородые, подобные кавказ­
    ской расе, далее — племена монголоидные и, наконец, еще другие, подобные палеоазиатам.

    При этом разнообразии человеческих племен этой эпохи, куль­тура их, напротив, отличается своим однообразием'"!! даже единством. Особенно первые, ранние стадии палеолита совершенно однотипны не только в западной Европе, но решительно повсюду. В средней h восточной Европе и в других частях света также были производимы раскопки, хотя и не столь многочисленные. Палеолитические ору­дия, найденные там, совершенно подобны найденным в западной Европе. Человеческие кости и черепа из этих находок тоже примы­кают к вышеуказанным первобытным типам.

    Таким образом, западная Европа является как будто бы праро­диной или во всяком случае местом очень долгого обитания различ­ных человеческих рас, которые ныне здесь больше не встречаются, и остатки которых существуют в других чрезвычайно отдаленных местностях. Малорослые бушмены с признаками стеатопигни оби­тают, напр., на южной оконечности Африки; эскимосы—в Гренландии. Вопрос об исчезновении первобытных рас, населявших Европу, является загадочным. Человеческие расы вообще трудно исчезают. Даже при завоевании другими племенами, лучше вооруженными и обладающими более высокой культурой, побежденные народы сливаются с победителями, образуя низшие классы и часто, в конце концов, совершенно растворяют победителей в своей национальной среде. Даже в Северной Америке и в области Антильских островов племена американских индейцев, безжалостно истребленные испан­скими и английскими переселенцами, все же не исчезли совершенно. По новейшим изысканиям, их антропологические признаки, навыки материальной культуры, остатки фольклора и пр. сохранились до сих пор в населении метисов и креолов, в особенности, в наиболее глухих округах. В Центральной н Южной Америке по тихоокеан­скому склону население, говорящее на испанских диалектах, является в сущности все тем же индейским населением, — с примесью кавказ­ской крови,—преимущественно на социальных верхах.

    Современные французы, это латинизированные галлы; англи­чане — это смесь саксонцев и кельтов, покрытая сверху налетом французско-норманской культуры и пр. н пр.

    В частности, в области Ппринеев, где наиболее многочисленны остатки палеолитической эпохи, мы встречаем племя басков, обитаю­щее здесь очень давно и отличное по языку от всех окружающих языков пндо-европейской группы. Баски являются последним остат­ком обширного иберийского народа. Было бы естественно сблизить

    Распростран. культуры на земле.                                                                                                             8
    это полуисчезнувшее племя с палеолитическими расами древних эпох. Однако, затруднение в том, что современные баски антрополо­гически принадлежат к белой расе и ничем не отличаются от своих соседей.

    Это первое противоречие естественно приводит нас к антрополо­гическому анализу народов белой расы, населяющих Европу.

    2.          В трех основных вариантах (темноволосые, русоволосые, светловолосые) народы белой расы сплошною массой заселяют современную Европу. Светловолосые племена, северные германцы, .британцы, северные славяне, скандинавы, литовцы, латвийцы, эсты, финляндцы живут многолюдным венком вокруг Немецкого и Бал­тийского морей (Северное Средиземное море). Эти холодные области с их скудной природой являются как бы прародиной всей светловоло­сой расы. Ни в какой другой стране на всем земном шаре не встре­чается племен с преобладанием светловолосых блондинов и русо­волосых шатенов над черноволосыми брюнетами. Только в некото­рых долинах Кавказа и Памира встречаются темноволосые племена с примесью блондинов и шатенов более заметной, чем в нижних долинах тех же областей. Однако, блондины и шатены нигде не имеют преобладания и уступают в численности брюнетам.

    Так, по указанию Деннкера, «у осетин встречаются белокурые волосы (10%) ii светлые глаза (29%), сравнительно чаще, чем у дру­гих кавказцев, кроме имеретинцев, лезгинов, дидойцев и чеченцев. Брюнеты с темными глазами и волосами составляют, однако, 51— 53% всего числа осетин, а потому процент блондинов у них еще не­достаточен для причисления этих племен к светлокожим народно­стям, как делают это все этнографы от А. Марцеллина и до нашего времени. Ростом осетины выше среднего (1,68 метра) и коротко­головые (головной указатель на живых 82,6)». [32]

    Данные, относящиеся к Гималаям и Памиру, говорят о реши­тельном преобладании темноволосых над светловолосыми. Так о Кафирах в горах Кафиристана Робертсон говорит, что даже по цвету кожи они одинаково отстоят от белых и от черных рас. Впрочем у племени презупцев, одного из самых древних, в раннем возрасте среди детей часто бывают светлые глаза и русые волосы. *

    Напротив, по указанию Лушана, Тахтаджи, живущие в Тахта- Коруме, в соседних горах, совершенно одиноко и замкнуто, все без исключении являются очень смуглыми, черноглазыми. «Я никогда не замечал, даже у самых маленьких детей, светлых волос»,—пишет исследователь.—У мужчин чрезвычайно сильно выражена чернота волос. Головной указатель 82 — 91, в среднем тоже, стало быть, короткоголовый тип».[33]

    Гималайские и памирские горцы, очевидно, представляют меньше примеси светловолосого типа, чем горцы кавказские.

    Таким образом,светловолосая раса ныне всецело принадлежит северо-антлантнческим странам Европы. Однако, едва ли эти скуд­ные страны являются прародиной светловолосой расы. Происхо­ждение ее, очевидно, должно относиться к каким-то другим областям. Но мы не имеем никакого представления об этой отдаленной от нас географической возможности.

    Другая антропологическая разновидность белой расы (темно­волосые брюнеты) имеет гораздо более широкую область распростра­нения в средиземноморских странах Европы и северной Африки сквозь ближнюю Азию до северной Индии. Русоволосый тип рас­пространен в промежуточной полосе центральной Европы, и далее к северо-востоку, в европейской России и западной Сибири.

    Однако, вопрос осложняется тем, что все три антропологиче­ские разновидности белой расы: блондины, шатены, брюнеты, вместе с четвертой разновидностью — эритрейцы (рыжие) никогда не явля­ются в племенной обособленности. Каждый народ, даже каждый осколок любого народа белой расы, заключает в себе все четыре разновидности, смешанные между собою в различных пропорциях. Таким образом, разновидности белой расы внутренно связаны между собою.

    Мы постараемся ниже сделать анализ этого антропологического расщепления, пока же укажем лишь на то, что современные народы белой расы, заселяющие ныне Европу, трудно ввести в соотношение с палеолитическими племенами, когда-то населявшими те же самые области.

    Однако, в современных европейских народах попадаются особи с воскресающими признаками карликовых (темнокожих) племен палеолитического периода.

    3.       Лингвистические данные указывают на близкое родство язы­ков, существующих в современной Европе и объединяемых вместе в индо-европейскую группу.

    Языки этой группы, как указано выше, простираются на восток до Туркестанской впадины и дальше отходят на юг через Персию


    в Индию. Древние исторические данные свидетельствуют о движе­нии индо-европейских народов в указанном направлении с востока на запад » с севера на юг.

    Это движение развивалось медленными неглубокими волнами, неся с собою свою собственную культуру и заливая на западе и на юге туземные племена. Европейские народы, вероятно, являются смешением каких-то туземных народов с индо-европейскими пришель­цами с востока. Но мы совершенно не в состоянии отделить эле­менты пришлые от элементов туземных. В частности, как указано выше, мы не имеем никакого подхода к вопросу о том, являются ли светловолосые пришлым или туземным племенем.

    В области монгольской расы мы тоже встречаем ряд подобных противоречий.

    Монгольские и турецкие весьма многочисленные народы имеют вообще говоря два основных человеческих типа: монголоидный it туркоидный. Эти антропологические типы будут характеризованы ниже. Здесь мы должны указать, что каждый монгольский или турецкий народ имеет в себе эти оба человеческие типа. Они суще­ствуют рядом, не смешиваясь и выявляясь снова и снова в последую­щих поколениях, причем монгольский тип часто преобладает у жен­щин, а турецкий у мужчин. Женщина, быть может, является более консервативной хранительницей древнего антропологического типа. Напр., у белой расы в идеале женской красоты подчеркнуты золо­тые волосы, не только у русоволосых, но даже и у темноволосых пле­мен. Греческая Афродита и спартанская Елена имели золотые во­лосы. На челе итальянской красоты стояли, как известно, блон­динки. В Италии выделялись красотой венецианские блондинки, известные нам по картинам Тициана.

    Великорусская народная песня воспевает у парня русые кудри. Кому мои кудри,

    Кому мои русы,

    Достанутся расчесать.

    Украинская песня восхваляет у мужчины черный ус.

    Ой, лихо, не Петрзтсь,

    Биле лично, черный вусь.

    Но у женщин даже украинская песня восхваляет золотые волосы. . . . Там татары идуть,

    Волыночку ведуть У волыночки коса С золотого волоса.

    Дальше описывается, как золотая коса волыночки осветила темный лес и битую дорогу.

    Между прочим, идеал красоты, существующий у различных рас, имеет важное значение для определения пх антропологических раз­личий. Каждая раса и каждый народ склонны наиболее типичные черты своей наружности и телосложения в благоприятных условиях расцвета юности и силы возводить в идеал красоты. Таким образом, белокурые племена белой расы считают наивысшей красотою измен­чивый румянец белого лица — «кровь с молоком». Чукчи и другие племена с большим обилием пигмента на коже возводят в идеал кра­соты лицо красное, как кровь, пылающее как огонь, и ничего не гово­рят о молоке. Напротив того, в титул короля кафров входило такое определение: «ты, который черен».

    Также в отношении волос белокурые народы восхваляют во­лосы мужские и женские,«как чесанный лен», волосы вьющиеся,«как кольца, как змейки», обильные, как шелковый каскад.

    Негритянские песни даже в Северной Америке, несмотря на воз­действие белых влияний, восхваляют волосы, свернутые в тугие и мелкие спирали, похожие на виноградники.

    У этого молодца

    Волоса, как виноградины . . .

    Об идеале красоты см. ниже, в главе XI.

    ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЭТНОГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ЗОНЫ.

    Мы должны начать свой анализ с распределения народов земли ,.и географическим зонам и поясам, от широты к широте, от климата к климату. Ибо географическая зона и связанные с нею условия климата и состояния растительности являются той основной пред­посылкой, широкой географической базой, на которой возникла и развилась культура данного народа и расы, во всех ее отраслях и разветвлениях, материальных, социальных и духовных. С точки зрения географических шпрот земной шар представляется, как из­вестно, двухсторонним: в центре своем он опоясан экватором, на се­вер и на юг отходят соответственные зоны широты. Однако, в виду неравномерного распределения суши в северном и южном полу­шарии, соответственные зоны северной и южной широты различны по естественным условиям. Большая часть суши сосредоточена в се­верном полушарии и только здесь могут быть намечены широкие полосы, зоны с большим населением и разнообразной культурой. В южном полушарии зоны представлены отрезками суши, разделен-
    нымп пространством океана. Они суживаются по направлению к югу и сходят на нет. Приполярная зона представляется сплошным водным пространством. Антарктический материк, соответствующий Арктическому океану совершенно необитаем и потому не входит в поле зрения этнографии.

    В северном полушарии, напротив, именно приполярная зона является полосою суши почти сплошной и опоясывающей земной шар. Умеренная зона тоже должна считаться вполне определенной и выраженной явственно, хотя и с перерывом двух океанов.

    Далее к югу географические зоны широты прерываются горными хребтами и плоскогориями, которые, к распределению климата со­ответственно широте, прибавляют другое начало —- распределение климата, соответственно высоте над уровнем океана. Так напр., иод самым экватором, на горных узлах Кения и Килиманджаро, в Африке, или на Андах, в Перу, в Америке, мы встречаем все разно­образие земных климатов, начиная от вечного снега вершин и кон­чая тропическим зноем и влажностью глубоких долин.

    Климат различных географических зон земли определяется со­четанием двух элементов, порождающих жизнь — тепла и влажности. Северные широты изобилуют болотами, озерами, а в зимнее время покрыты снегами и льдами, т. е. отверделыми осадками влаги, таю­щими лишь в летнее время. Таким образом, они вообще не имеют недостатка влажности, скорее наоборот. Скудость и отсутствие жизни там определяются отсутствием тепла и развитие жизни прямо пропорционально количеству тепла. В более южных широтах, по­ближе к экватору, при щедром изобилии тепла, в степях, в пусты­нях, замечается отсутствие влажности, и развитие жизни здесь прямо пропорционально количеству влаги. Напротив того, в других обла­стях этих южных широт обилие влаги, сочетаясь с обилием тепла, создает буйную пышность жизни, растительной и животной, сухо­путной и водной. II с этим буйным развитием жизни человеческая культура до сих пор не может совладать. Таковы, наир., условия климата на средней Амазонке в южной Америке.

    Между прочим, распределение географических зон с этногеогра- фической точки зрения должно по необходимости отличаться от рас­пределения таких же зон (ландшафтных областей), принятого в общем страноведении. Возьмем, напр., известную схему ландшафтных об­ластей, данную Кеппеном и разработанную Л. С. Бергом. [34]

    А. СУША:

    1)

    зона

    тундр.

    2)

    »

    лесов умеренного климата.

    3)

    »

    лесостепей.

    4)

    »

    степей умеренного климата.

    5)

    »

    полупустынь.

    6)

    »

    пустынь умеренного климата.

    ')

    »

    средиземноморских лесов.

    8)

    »

    субтропических степей.

    9)

    »

    тропических пустынь.

    10)

    »

    тропических степей.

    И)

    >> 

    саванн (тропическая лесостепь)

    12)

    »

    тропических лесов.

     

     

    Б. ОКЕАН:

    1)

    прибрежье.

    2)   глубины.

    3)   открытое море (голомя).

    Для целей этногеографии это разделение не может считаться удовлетворительным. Так зоне тундр должна предшествовать зона полярного прибрежья, заселенного охотниками на морского зверя, которые явно тяготеют к открытому морю. Поселки своп на берего­вых мысах они постоянно устраивают с наружной стороны, там где ветер и морской прибой наиболее жестоки. Это важно для удобства охоты на тюленей, моржей и китов.

    Вторая зона — лесов умеренного климата с этногеографической точки зрения должна быть разделена на две отдельных полосы: зону субарктических лесов, населенную охотничьими племенами и зону холодно-умеренного климата, населенную лесными земледель­цами.

    Впрочем этногеография должна объединить зону лесов хвойных и лиственных, также лесостепей и ближайших степей в одну обшир­ную зону умеренного климата, с густым населением и высокой куль­турой.

    Далее этногеография имеет тенденцию соединить вместе пустыни умеренно-теплого и тропического климата, так как условия жизни племен, кочующих в этих областях, более или менее одинаковы. Гакже точно этногеография соединяет области тропических и суб­тропических широт. С другой стороны, для этногеографа важно выделение экваториальных областей, наполненных влагой и буйной растительной жизнью, как указано выше. Наконец, для этногео­графа зоны южного полушария должны быть указаны особо (ср. выше). Напр., южная оконечность Америки представляет особую
    этногеографнческую зону, не имеющую себе подобной на земле. Условия жизни первобытных племен, обитающих там, представляют своеобразное смешение навыков теплого климата с необходимостями, созданными местной суровой природой.

    Жители Огненной земли летом и зимою ходят почти совершенна нагие. В июле (средина зимы) снег падает большими хлопьями и тает на их голом теле. Они спасаются от стужи постоянным разведением костров, жмутся к огню вплотную, вплоть до постоянных ожогов. Еще Магеллан, проезжая мимо, увидел эти постоянные огни и дал острову имя «Огненная земля».

    Зоны, указанные Бергом для океана, по своей слишком общей форме не имеют никакого этногеографического значения.

    Этногеографическое значение водных пространств приблизитель­но следующее:

    Большие реки имеют значение на первоначальной стадии раз­вития человеческого рода, как возможные границы племен или пле­менных групп, которым трудно переправляться через такую реку. Такое значение имеет в настоящем Амазонка. В дальнейшем, на­против, река становится прекрасным путем сообщения и привле­кает к себе человеческие племена, как удобнейшее место для устрой­ства поселений. Для дальнейших народных и государственных организаций реки рано становятся центральной струной. Многие из современных народностей до сих пор сохранили такое прилегание к основной реке. Поляки, напр., являются искони и ныне жителями привиелянского края. Напротив того, только немногие реки пред­ставляют границу народностей и государств, как, напр., Дунай.

    Прибрежные лагуны и отмели у моря являются местом пита­ния для человеческих племен также на первоначальных стадиях развития. Собиратели приморской пищи,—раковин, моллюсков, мелкой рыбы, вырабатывают быт, отличный от собирателей пищи сухопутной. Такими морскими собирателями являлись в раннем палеолите обитатели «кьеккен-моддингов», кухонных куч, на датском побережье. В настоящее время типичными морскими собирателями являются огнеземельцы.

    Рыбная ловля рано развивается на озерах и реках, особенно на речных устьях, а на море несколько позднее из за его бурности.

    В эпоху неолита на озерах и лагунах возникает рыболовный быт, связанный со свайными постройками, дающими безопасность от враждебных нападений. Свайные поселки рыболовов некогда существовали на швейцарских озерах и до сих пор существуют в Индонезии у малайских племен.

    Приморское и морское рыболовство развивается позднее, однако, вероятно,уже в неолите и особенно в бронзовом н железном периодах. Голландцы и норвежцы до сих пор в значительной степени остались морскими рыболовными народами.

    По устьям больших сибирских и американских рек Арктического ii Тихоокеанского склона туземные племена на стадии раннего не­олита (до пришествия европейцев) осели речными рыболовами. Это рыболовство связано с периодическими появлениями огромных рыбь­их стай, входящих пз океана в реки для метанпя икры.

    На той же стадии культуры стала развиваться охота на морского зверя, которая вместе с морским рыболовством, придает некоторым племенам особые морские устремления и качества и превращает их из рыболовов в мореходов.

    Большое значение имеют внутренние моря, особенно моря раз­ветвленного средиземного типа. Они являются сперва удобными торговыми путями, потом путями расселения п колонизации. Такое значение имели и имеют средиземное море южной Европы и среди­земное море северной Европы (Балтийское с Немецким), Японское внутреннее море, Желтое море между Китаем н Японией, и вообще вся часть Тихого океана между Австралией и Азией и дальше к востоку, в областях меланезийских и полинезийских Архи­пелагов.

    Напротив того, Американское средиземное море (Караибское), не успело приобрести такого значения, так как народы, обитавшие там, еще не успели развить мореходства, даже не имеют настоящих морских лодок. Караибы только начинали своп завоевания Антиль­ских островов пред самым появлением испанцев. II до настоящего времени жители Антильских островов и ближайших побережий не сумели создать настоящего приморского быта. В Испанских крео­лах, в мулатах и метисах Антильских островов, чувствуется все то же наследство индейской культуры, пассивной и первобытно­земледельческой .

    В общем в человечестве развилось па разных шпротах несколько типов приморской культуры, отличных друг от друга. Таковы: эски­мосский тип в Арктическом океане, скандинавско-германско-кель- тический на Атлантическом прпбрежьп Европы, южно-европейскпй средиземноморский, Японский и Малайский в западной части Тихого океана и примыкающий к нему полинезийский.

    Океаны приобретают для человечества более серьезное значение только в новейшую эпоху. Они становятся все более и более путями культурных сношений и огромных расселений, сперва по отдельным
    морским бассейнам, потом по отдельным океанам, а потом и вообще для всего водного пространства земли.

    Эпоха XX в. с этногеографической точки зрения должна быть названа эпохой всеокеанской.

    Все это будет рассмотрено впоследствии.

    Из сказанного видно, что географическая зона для этногеографа есть в основе своей лишь географическая ойкумена-местообиталище племен, населяющих ее.

    После этих беглых замечаний можно указать распределение географических и климатических зон на поверхности земли.

    На северном полушарии начиная от севера к югу:

    Полярная зона. Полярной зоной можно считать пространство земель Сл ярого и Нового света, расположенное к северу от полярного круга, вплоть до берегов Северного полярного моря, разумеется, со включением всех островов в Евразии и Америке. Эта зона отли­чается большим однообразием климата и растительного и животного мира. Почти вся она покрыта тундрами, которые местами у моря прерываются группами обнаженных и диких утесов. Повсюду те же мхи и лишаи, жесткие травы, преимущественно из рода осоки, карликовые кусты; из животного мира северный олень, песец, пеструшка, полярный заяц, полярная сова, куропатки п проч. В морях различные породы сигов и лососей, тюлени и моржи, дель­фины и киты.

    К этой же зоне нужно отнести и лесотундру, северную полоску хвойного леса, так называемый на севере «Край лесов», ибо в эту полосу леса жители тундры уходят на зимние месяцы, спасаясь от невыносимых зимних вьюг и холодов. С тундры в лес уходят дикие олени и, стало быть, и преследующие их охотники. Также п олене­воды на зиму отгоняют свои стада в полосу леса. Весною, напротив, олени и люди возвращаются на тундру, спасаясь от насекомых, оводов, комаров и мошки, свойственных глухому, безветренному лесу.

    Для человеческих племен, населяющих полярную зону, можно было бы воскресить прежнее название гиперборейцев.

    Довольно вероятно, что большая часть этих племен имеет общее происхождение. Созданная ими культура имеет четыре варианта. На юге у самого края лесов-сухонутные охотники, по устьям боль­ших рек—речные рыболовы; на тундре до самого моря, в Евра­зии — оленеводы, в Америке — весьма скудные племена тундрен- ных звероловов и рыболовов ; по берегу морскому и также по морским
    островам—охотники за морским зверем (ср. выше). Впрочем, все четыре варианта полярной культуры имеют многие общие черты.

    К югу от полярной зоны, приблизительно до 50° северной широты расположена умеренная зона. Эта зона является областью наиболее высокой культуры на земле. Она занята цепью пяти главнейших культурных государств земли, каковы: Германия, Франция, Англия, Соединенные штаты, СССР.

    Сюда же, разумеется, относятся и меньшие государства запад­ной и средней Европы умеренного климата: Голландия и Бельгия, Швейцария, Дания, также Норвегия и Швеция, северными частями заходящие в полярную зону.

    Пять главнейших государств выделены особо, так как они опре­деляют линейное протяжение зоны.

    Сюда же можно с некоторой натяжкой причислить и Японию, хотя она в общем расположена южнее.

    На севере умеренная зона занята хвойными лесами, дающими место охоте, а южнее лесному земледелию, местами довольно перво­бытному, а местами достигшему относительного совершенства. Далее следует лес лиственный, лесостепь и, наконец, степь. В общем земледелие всей этой зоны характеризуется посевами ржи и пше­ницы, посадками различных овощей, разведением рогатого скота, мелкого и крупного, свиней, лошадей. В лесной области леса расчищены и заменены сплошными пашнями. Сгустки населения в больших городах и промышленных округах создали сложное тех­ническое производство. Торговля значительна и разнообразна, и распространяется отсюда по всем широтам земли. Отрезки океанов, расположенных в тех же широтах, являются местом торговых путей тех же культурных государств, культурных народов и таким образом входят в ближайшую сферу их влияний.

    Далее к югу этногеографические зоны могут быть указаны лишь частично с большими перерывами. Таковы: в области умеренно­теплого климата, примерно от 50° до 40° северной широты — Среди­земноморская зона, с мягкой, бесснежной зимой, южными фруктами, виноградом, маслиной, с прекрасными морскими путями сообще­ния, — древнее отечество культуры, по крайней мере, в Европе. В Азии приблизительно такими же климатическими условиями обла­дает Малая Азия, Кавказ и Закавказье, Персия, Южный Туркестан, северные долины Гималаев, хотя и лежащие южнее средиземномор­ской Европы, Северный Китай, Корея, Средняя и Южная Япония. В Америке часть средних и южных штатов, от Пенсильвании на востоке до Калифорнии на западе. В южном полушарии этой зоне
    соответствует: в Африке Капская земля, в Южной Америке часть Аргентины
    ii Чили, в Австралии юго-восточный берег, а также, так называемая Рнверина (ср. Средиземноморская Ривьера во Фран­ции и Италии).[35]

    Все вышеуказанные области благоприятствуют развитию садо­водства и виноделия, хотя одни пз них относятся к странам примор­ским, а другие к более континентальным. Любопытно отметить, что психический тип населения, заселяющего эти области, во многом одинаков. Так, напр., в Аргентине и Бразилии от смешения латин­ских эмигрантов пз различных областей южной Европы с примесью индейской ii негритянской крови на наших глазах вырастает новое поколение нео-бразильцев и нео-аргентинцев, которое явственно отличается по характеру культуры и быта, напр., от северных амери­канцев. В новой Аргентине и Бразилии складывается быт, совершен­но подобный быту средиземноморского населения Европы и даже, быть может, более древнему быту античного Рима и Эллады. В со­здании этого быта участвуют мягкость умеренно-теплого (а также субтропического) климата, обилие южных плодов, отсутствие необ- обходимостн в отоплении жилищ, в зимней одежде и проч.

    В Евразии на шпроте 55°— 45° между Доном и Волгой, Волгой и Уралом и далее к востоку до северного Туркестана может быть отмечена первая область полубезводных пустынь. Географические и климатические свойства области пустынь настолько характерны, что их можно объединить вместе, не обращая внимания на различие широт. Сюда относятся, кроме указанного выше пространства, пу­стыня Гоби в центральной Азпн, Сахара в Африке, внутренние пу­стыни Аравин и Сирии, пространства внутренней Австралии, пустыня Калахари в южной Африке и другие более мелкие простран­ства на различных континентах. Напр., в Северной Америке, к во­стоку от Скалистых гор пустыня У та у Соленого озера и дальше к юго-западу пустыни Могавская и Гила, в особенности их части, изобилующие калийными солями и называемые Алкали; в Южной Америке, в Чили, пустыня Атакама, Патагонская степь и так далее.

    Зона пустынь отличается скудостью влаги, местами доходя­щей до полного безводпя, в других местах, напротив того, включаю­щей ежегодный дождливый период, более или менее короткий. В без­водных частях растительность является чрезвычайно скудной. В ме­нее безводных частях пустыня в известное время года покрывается
    пышцым травяным покровом. Таким образом пустыня незаметно сливается со степью. Пространство пустынь пригодно для разведе­ния скота, они являются издавна местообиталищем пастушеских народов, кочевников, номадов.

    Умеренно-теплая зона незаметно переходит в субтропическую и дальше в тропическую (от 40° сев. шир. до северного тропика п несколько южнее). Эта зона, в особенности южная ее половина, в общем, имеет два времени года: — знойное — сухое (лето) и влаж­ное — обильное дождями (зима). Дождливое время обусловлено тягою пассатов и муссонов и наступает периодически правильно. Летняя засуха неблагоприятна развитию жизни и в этом соответ­ствует северной зиме, дождливая и теплая зима соответствует по плодородию северному лету. Таким образом в климате этой зоны более северный холод замещен южною засухой. Эта обширная зона тоже более или менее сплошная, с некоторыми перерывами, является древним отечеством культуры на земле и первым поприщем ее ран­него развития. И в разных областях этой зоны культура преем­ственно сохраняется вплоть до настоящего времени.

    В хозяйственном отношении тропическая зона характеризуется: культурою риса, хлопка и сахарного тростника, различными видами пальм, финиковой, кокосовой, дающими фрукты и масло, бананами, тропическими плодами, которые от плодов умеренно-теплой по­лосы отличаются тем, что вырастают в лесах без всякого ухода. Ря­дом с культурными пространствами имеются влажные болота, ро­ждающие лихорадку и другие заразные болезни. Вместе с развитием разнообразнейшего скотоводства еще существует обилие диких жи­вотных, местами конкурирующих с домашним скотом человека в борьбе за пастбище и водопой. Очевидно, природа, несмотря на древ­ность человеческой культуры, все еще не стала окончательно под­властной человеку.

    Южные тропическая и субтропическая зоны, в общем, соответ­ствуют северным, но, согласно указанному выше, территории их тес­нее и значение их меньше.

    Экваториальная зона отличается климатом до крайности влаж­ным и знойным, подобным пережитку исчезнувших древних эпох, напр., каменноугольной. В мокрых и черных лесах, в озерах и болотах, здесь обитают последние породы древних животных, архаи­ческих и явно вымирающих, от гиппопотама п крокодила до оранг­утанга и горнллы. Напротив, человеческое население до крайности редко и скудно. В экваториальной полосе можно отметить область средней Амазонки в Америке, область озер Альберт h Виктория,


    озеро Танганайка, озеро Чад в Африке; там же бассейны рек Нигера, Замбези, Конго; в Индонезии прибрежья больших островов от Су­матры до Новой Гвинеи. Все эти области должны считаться послед­ними резервными пространствами земли. Современная культура еще недостаточно сильна и организована, чтобы справиться с буйной и мощной природой, осушить и спустить чрезмерно обильные воды, вывести вредных насекомых и заразные болезни, разделить густые леса и заменить их планомерными культурами.

    В общем не лишне указать, что поверхность экваториальной, двух субтропических и двух-умеренно-теплых зон, примерно вплоть до 40г—45° широты северной и южной, составляют более чем три пятых всей поверхности суши и, таким образом, значительно пре­восходит сумму поверхности умеренно-холодной и полярной зон, со всеми расположенными там пустынями и тундрами. Таким образом, земля в сущности все еще не вышла из стадии теплого климата. Тем более удивительно перенесение высшей культуры на север, на­стойчиво и быстро, в туманную и скудную область 55°—60° се­верной широты.

    Анализ этого перенесения будет сделан ниже.

    Южнее субтропической зоны южного полушария следуют, все более суживаясь по пространству, зона умеренно-теплая и зона уме­ренно-холодная.

    Расположенные на южных клиновидных частях Южно-американ- ского, Африканского и Австралийского материков, эти зоны, в об­щем, имеют характер степной и сравнительно мало разнообразны. Впрочем, некоторые отрывки этих зон юяшого полушария, напр., Капское побережье в южной Африке и Риверина в Австралии, как указано выше, напоминают умеренно-теплую зону северного полу­шария. Огненная земля с прилежащими архипелагами составляет, как указано выше, совершенно особую и своеобразную зону. Она отличается обилием ветров, часто переходящих в настоящие морские штормы: густая и жесткая растительность в постоянной борьбе с бу­рями смыкается в непроницаемый покров, вечно зеленый даже и в зимнее время. Вся природа этой зоны имеет странный характер тропической природы, попавшей в суровые условия и приспособи­вшейся к ним после значительных потерь и сжиманий. Также и человеческие племена, обитающие здесь, являются, очевидно, пересе­ленцами с тропиков.[36] сохранившими в суровой обстановке перво­
    бытную беспечность, отсутствие одежды и жилища. Мало приспо­собившиеся к этим суровым условиям, они с величайшим напряже­нием могут поддерживать самое скудное и неустойчивое существо­вание. Арктический обитатель, эскимос или самоед, в своем тройном панцыре из плотно прилаженного меха, и обнаженный Алакалуф с Огненной земли, подставляющий холодному дождю обнаженную спину, представляют два крайних выражения приспособленности и неприспособленности первобытных человеческих племен к суровой обстановке и климату.

    В южном полушарии, взятом как целое, надо отметить соответ­ствие зимнего сезона нашему летнему сезону и наоборот. В конце XIX ii в начале XX вв. это перекрестное взаимоотношение времен года получило довольно заметное влияние на судьбы заокеанских отхожих промыслов,оседающих,в конце концов, в виде переселений.

    Из Италии, Испании, а также из восточно-европейских областей: из Польши, Литвы, Белоруссии в начале XX в. до самой войны ты­сячи крестьян, управившись с полевыми работами собственного климата, уезжали на зимние заработки в Аргентину и Бразилию, как раз к сезону тамошней жатвы.

    Это любопытное явление быстро росло и принимало массовый характер. В крестьянских слоях довольно отсталых областей воз­никала как будто бы новая порода людей, не знающих вовсе зимы и в течение многнх годов переезжавших с севера на юг и с юга на север, в трудовой погоне за убегающим и набегающим летом.

    Фантастические мечтания социологов и романистов о том, что в грядущем счастливые верхи человечества будут иметь возможности на огромных дирижаблях перелетать ежегодно через экватор, пре­вращая для себя двустороннюю землю в вечно подвижный сенаторий, заменились в действительности более прозаической формой трудовых переселений. Земледельческие пчелы оказались проворнее цве­тистых мотыльков. Мировая война оборвала это естественное пере­ливание трудового человечества из Европы в Аргентину и обратно, но можно полагать, что через несколько лет оно восстановится снова.

    ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

    ОТДЕЛЬНЫЕ ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ КУЛЬТУРЫ.

    Помимо этого распределения человеческих народов и созданной ими культуры по географическим зонам можно выделить более част­ные группы народов и созданных ими культур соответственно харак­теру местности. Так, в высокогорных областях, на различных
    континентах, можно указать на горные народы, живущие в долинах более или менее замкнутых и восходящих снизу вверх.

    Эти горные народы отличаются своеобразными свойствами. Физически, — это люди статные, сильные, с хорошо развитыми лег­кими, сухим мускулистым телом, выносливые к суровости горного климата, к бурям, холодам, к вечным опасностям от блуждания по узким тропам над обрывистыми пропастями. Они являются часто образцом красоты мужской и женской. Так, именно, кавказркне горцы дали свое наименование целой кавказской расе, ибо они якобы являются лучшими представителями благородного белого типа (Блюменбах). Такя^е точно и карпатские горцы, польские горали и русинские гуцулы, албанцы с гор Пин да, считаются лучшими физи­ческими представителями соответственных народов.

    Горные народы отличаются неукротимою храбростью, любовью к независимости, умением ориентироваться среди опасностей и житей­ской инициативой. Однако, они никогда не являлись завоевателями. Для этого они слишком разобщены и привязаны к своим уединенным разрозненным долинам. Завоевателями среди горцев являются только порою жители нижних долин и предгорий, близких к равнинам.

    В области материальной л социальной и духовной культуры, горные народы являются чрезвычайно консервативными и упорно «охраняют весьма первобытные древние стадии или их явные остатки и следы. В расовом и национальном отношении в горных областях сохраняются народы, оттесненные пз нижних долин и равнин более поздними пришельцами, стало быть, —- более ранние пришельцы ii аборигены данных областей. При обширных движениях и пересе­лениях народов, которые нередко переливались через горные страны: Альпы, Кавказ, Гималаи, —- в горных долинах и ущельях остава­лись клочки и отдельные части проходивших народов, отставшие от массы или задержавшиеся в горах по каким-либо частным причинам. Таким образом, каждая горная область составляет конгломерат различных племенных отрывков, более пли менее древних, п таких же первобытных остаточных культур, часто перемешанных в пестром беспорядке. Однако, в течение многих столетий и тысячелетий, эти обрывки племен, проникая в горные долины, одни за другими, составляли своеобразные национальные смеси, отличные от смешений, возникших на окружающих равнинах. В мелких горных племенах, эти последовательные народные слон часто выявляются чрезвычайно отчетливо. Так, напр., в кантоне Граубюнден, в Швейцарии, есть группы жителей, говорящих на романских наречиях, — так называе­мые романши, или ладины. А дальше, к юго-востоку — фриульцы. Эти
    отрывки романизированного населения являются потомками
    ретий- пев, которые, в свою очередь, были древним населением Швейцарии еще до пришествия кельтов. Кельты (гельветы) оказались недоста­точно сильны, чтобы ассимилировать население Граубюнденских долин. Но римская культура, пришедшая в швейцарские горы с юга, около второго века до нашей эры, сумела романизировать одинаково гельветов и ретнйцев. В эпоху переселения народов, аллеманская волна, залившая Швейцарию с севера, германизировала гельветов, но не могла докатиться до южных Граубюнденских до­лин и германизировать ретнйцев. Таким образом, для ретийцев, романский (латинский) язык, более древний, чем современный алле- манский язык северных долин Граубюндена, оказался только пати­ной, [37] сохранившей еще более древний народный элемент и культуру ретнйцев.

    Таким же точно сложным и древним образованием, быть может, должны считаться и пиринейские баски. Если считать, что баски являются частью более обширного иберийского народа, который некогда занимал Ппринейский полуостров и южную Францию, и.если причислить иберийцев к древнейшей средиземной отрасли белой расы: хамитской или яфетической, то мы могли бы построить гипотезу, что, несмотря на всю свою древность и уединенное положение, баск­ский язык является патиной, покрывающей еще более древнюю на­циональную стихию пиринейского населения. Нижним слоем баск­ского племени, быть может, являются потомки пиринейских обита­телей различных эпох палеолита: ориньякской, солютрейской мадленской, азильской, — которые оставили здесь такие обильные следы и потом как бы исчезли. Народы вообще не исчезают. Они только накатываются друг на друга, как мелкие волны или как тон­кие и вязкие слои, и медленно сливаются и смешиваются в новое обра зование.

    Такие своеобразные смешения встречаются также на Кавказе. В Дагестане до сих пор сохраняются явные следы влияния арабской культуры. В Сванетии устные богослужебные формулы являются смешением сванских и древне-грузинских лингвистических элемен тов с примесью не менее древних греческих слов, не говоря уже о первичной яфетической основе. Это—пример смешения культурных элементов, который, быть может, возник вне прямого племенного сме­шения. В восточных Гималаях племя гуркасов является свое­образным сочетанием племенных элементов белой и желтой расы.

    Племенные элементы горных племен вообще мало исследованы. Их предстоит расслоить в дальнейшем более подробным изучением.

    В области материальной культуры: скотоводства, земледелия, торговли, — горные области являются часто ареной своеобразных передвижений, создающих племенную п хозяйственную черес- полосноеть. В нижних долинах развивается земледелие и скотовод­ство. Пастбища высоких плоскогорий, — альпы, яйлы, планыны, — являются чрезвычайно удобными для скотоводства, преимущественно в летнее время. Таким образом, обитатели нижних долин отгоняют своп стада на горные пастбища. Так поступают до сих нор тирольцы и швейцарцы, карпатские горцы, русинские и польские. В этих областях деревенская молодежь или особые группы специалистов пастухов уходят на лето в горы со стадами овец и коров. Осенью люди и стада спускаются вниз, принося с собой молочные скопы (масло, сыр). На Малом Кавказе это передвижение имеет характер междуплеменной. Курды, обитающие в нижних долинах, отгоняют стада свои на горные пастбища мимо армянских селений, расположен­ных в среднем поясе. Такой же чересполосный характер имеют торговые сношения. Сванские князья в Нижней Сванетин запирали немногие проходы, ведущие в верхнюю республиканскую Сванетню

    и,     таким образом, прерывая торговлю, принуждали свободные сванетские общины к платежу дани. В азербайджанской области горные проходы часто были заняты с одного выхода татарским по­селением, а с другого — армянским. В первой и второй революции, во время гражданской войны, татары и армяне поочередно отнимали друг у друга торговую дорогу и таким образом принуждали против­ника к покорности.

    В общехм можно сказать, что горные области имеют население своеобразного склада и своеобразной культуры.

    Однако, эти горные культуры не имеют особого творческого значения для роста культуры на земле. Можно привести только один пример творческого влияния высокогорной культуры. В южной Америке, около экватора, зачинателями культуры явились племена, жившие на высоком плоскогорьи Пуна. Здесь — роднна домашнего картофеля, приручения ламы, которая до сих пор осталась животным непригодным для жизни в долинах.

    Тем не менее, в дальнейшем, культура, возникшая на плоско­горьи вокруг озера Титикака, отчасти скатилась к востоку в более низменные области, а отчасти спустилась к западу в глубокие до­лины роскошного тропического климата, вплоть до самого морского берега.

    Более широкое значение имеет культура приморская, возни­кающая в местностях, экономически и географически связанных

    о   морскими 'побережьями, островными архипелагами и широкими открытыми морями.

    В ранней собирательной стадии хозяйственной культуры мор­ские собиратели с самого начала являются особой разновидностью. От собирания раковин и мелкой рыбы но отмелям они переходят к рыбной ловле сперва вдоль берегов, а потом и в открытом море. Возникает особая приморская культура, связанная вначале с рыбо­ловством. Даже в настоящее время среди самых культурных наро­дов есть многочисленные поселения рыбаков. Норвегия, Шотлан­дия, Голландия существуют почти на половину ловлей сельди. Французские бретонцы, обитающие на прибрежьях, существуют ловлей трески как отхожим промыслом в Нью-Фаундленде и у бе­регов Исландии. В северной Америке прибрежные жители Новой Шотландии ii штатов Новой Англии тоже уходят на ловлю трески к Нью-Фаундленду. В северной России таким же рыбачьим населе­нием являются мурманские и архангельские поморы, на юге — крым­ские греки, астраханцы, азовцы и проч.

    Из рыболовства вырастает и развивается особая морская куль­тура. Она связана прежде всего с судоходством, с ездой по морям, ближним и дальним. Морские торговые пути не менее древни, чем сухопутные. Правда, внутренние жители боятся моря и даже купаются в море неохотно. Но население, выросшее у воды, смело выезжает в море, даже в открытой лодочке. Морская езда тесно связана с торговлей. Море соблазняет и манит, не дает покоя. И, вероятно, уже в неолите начались далекие морские плавания с целью отыскания новых стран и выгодных мест для торговли

    Так, в Одиссее Нестор обращается с вопросом к Телемаку и его спутникам:

    Странники,

    Кто вы, скажите? Откуда к нам прибыли влажной дорогой?

    Дело ль какое у вас? Иль без дела скитаетесь всюду,

    Взад и вперед по морям, как добычники вольные мчася,

    Жизнью играя своей и беды приключая народам?

    (Одисс., III, 71-—74.)

    Древняя торговля на суше и на море была связана с авантю­ризмом, с пиратством, с грабежом (см. выше, в главе о Торговле, стр. 101).

    Чукотская сказка начинается так: «Был человек, захотел по­сетить неведомые земли. Сделал себе кожаную лодку. Гребет,
    а сверху птицы летят, он не может их догнать. «О, — говорит, — тяжелая лодка». Изломал, сделал другую. Гребет, а птицы летят. Равняется с ними, но этого мало. Сделал третью лодку. Стал грести, взвилась вверх и полетела наравне с птицами. Тогда подобрал себе товарищей и поехали в неведомые страны».

    Дальше морская торговля развивается с особенной стремитель­ностью и совершенно затмевает сухопутную. В настоящее время, несмотря на мощное развитие железных дорог, морские пути и мор­ские торговые сношения все я;е преобладают. Мало того, весь со­временный период истории может быть назван всеокеанпческим пли всемирным, что, в сущности, одно и то же.

    Морские культуры представляют несколько вариантов, соответ­ственно различию климатов.

    1.        В северной зоне, в полярном океане и отчасти в Беринговом море, на прибрежьях северо-восточной Азии и арктической Америки, возникла культура, основанная на охоте на морского зверя. Типич­ными создателями и носителями ее являются эскимосы.

    Вся жизнь эскимоса связана с морем. Летом и зимою, своим костяным гарпуном из-подо льда пли из открытой воды, из самой глу­бины морской, он должен вылавливать себе пищу, одежду, отопление и освещение. Все это совмещается для эскимоса в тюлене. Приспо­собления, созданные эскимосами для этого звериного промысла, многочисленны и разнообразны. Хотя эскимосы металлов не зналп и получили их лишь от европейцев, их каменная и костяная техника отличается точностью и разнообразием, которые по духу родственны скорее европейской ремесленной технике, чем обычному каменному веку. Некоторые из эскимосских изобретений и приспособлений, наир., метательный гарпун, заимствованы всеми соседними племенами и даже китоловами Европы и Америки. Суровый характер северного моря, жестокие бури, морозы, ледяные горы, ничто не устрашает эскимоса. В утлом челноке-каяке, обтянутом тюленьей кожей по деревянному остову, с двуручным веслом в руках, эскимос вы­езжает на охоту в такую погоду, когда и пароходы стремятся спря­таться в безопасную бухту. Челнок его, как кожаный пузырь, всплывает вверх. Он держится на поверхности воды, как вечный спасательный круг.

    Эскимосские поселки ставятся у самой воды, под высокими уте­сами, которые врезались в море. Здесь течение такое быстрое, что море не замерзает почти до полу-зимы. И это для охотника удобно. В других местах эскимос пробивает для ловли своей нетяжелой пеш­ней слой льда в четыре аршина толщины.

    Эскимосы — постоянные странники и приморские кочевники. В своих больших открытых кожаных лодках, так называемых «жен­ских»,—-ибо мужчина предпочитает ехать в челноке,— эскимос со всею семьей пускается в дальние плавания, переселяется иногда за сотни верст на новые места. Именно благодаря своим постоянным переселениям эскимосы заняли такую огромную территорию на се­вере Америки. Эскимосские охотники в кожаных лодках смело пускаются в открытый океан и отъезжают от берега на день и на два дня расстояния. В запасах они не особенно нуждаются, кроме неболь­шого количества воды. Убитый по дороге тюлень потребляется сырьем. В случае нужды ледяные кристаллы, подобранные на каком- нибудь обломке морской льдины, могут представлять средство для утоления жажды. Верхние осколки выветрившегося морского льда бывают сравнительно не солоны.

    Также и зимою эскимосы бесстрашно уходят по ледяным полям до самого внешнего края, так как тюлени любят держаться поближе к открытой воде. И если ветер дунет от берега, нередко отрывается часть ледяного поля и уносится в открытое море. Не проходит зимы, чтобы кто-нибудь не погиб. Другие спасаются при трудностях совершенно баснословных. Но если спасутся, то на будущую зиму снова выходят на лед на поисках промысла. Ибо без промысла на море жить невозможно и нечем.

    На открытой воде охотничье уменье эскимосов совершенно исклю­чительное. Европейские китоловы охотно нанимают эскимосов на свои суда в гарпунщики и даже в матросы. Ибо в убое и свежева­нии добычи европейские моряки не могут сравниться с туземцами. Из эскимосов выходили прекрасные матросы даже для пароходов, — так прекрасно приспособляются они ко всякой морской работе. И уже не говоря о Гренландии, куда цивилизация проникла довольно давно, в эскимосских поселках на Аляске попадаются люди, побы­вавшие в Сан-Франциско и на Сандвичевых островах, даже зимова­вшие на самом экваторе. Я встречал таких же бывалых путешествен­ников в азиатских поселках 30 лет тому назад, напр., в большом поселке Унгазик на мысу Чаплина.

    Мало того, в последнее время эскимосы стали заводить соб­ственные китоловные шкуны, покупая их у американцев и европей­цев за дорогую цену. Уплата производится мехами и китовым усом и иногда собирается и копится в течении десятилетия. Но купив такую шкуну, эскимосы в состоянии владеть ею, пожалуй, не хуже европейцев. На моей памяти в 1893 году семья эскимоса Кувара в вышеупомянутом Унгазнке купила у американцев небольшой
    клипер. Но в то же лето русские военные суда конфисковали этот клипер, как морскую контрабанду, и увели его в Владивосток. Там клипер был продан с публичного торга в качестве приза и выручен­ная сумма поделена между счастливыми поимщиками.

    Надо прибавить, что при всем своем знании моря и любви к во­дяной стихии, эскимосы чуждаются воды, как таковой. Они никогда не купаются и плавать не умеют. Температура воды и воздуха к ку­панию отнюдь не располагают. Случайно опрокинувшись в воду в своем неизменном меховом наряде, они вылезают на лед, как мешки, и тогда раздеваются, выкручивают воду из меха, выжимают послед­нюю влагу тыльной стороной большого поясного ножа и одеваются снова, как нн в чем не бывало. Сырая одежда досыхает на их теле.

    2.        Тропикам и жаркому экватору принадлежит морская куль­тура. тоже совершенная, но во многом диаметрально противополож­ная полярной морской культуре. Бесчисленные архипелаги Полине­зии п Меланезии, прибрежья больших островов Индонезии, похожих на материки, создают культуру тропического моря. Малайцы и по­линезийцы, японцы и меланезийцы, отчасти китайцы и приморские жители Индии, являются носителями этой морской культуры.

    В отличие от эскимосов ее предварительными условием и базой является личная телесная близость с водой. Тропический моряк полжизнн проводит в купании. Он плавает как рыба, во всяком случае искуснее и неутомимее, чем любое сухопутное животное. Европейские путешественники в южных морях могут видеть, как при каждой остановке с берега выплывают навстречу голые маль­чишки и, плавая вокруг парохода, ожидают подачки. Если любо­пытствующий пассажир бросит в воду монету, они бросаются за ней вперегонку, вертлявые как рыбы, и кто-нибудь ловит ее просто ртом.

    Такие пловцы не имеют причины бояться моря. Случайно опрокинувшись вместе с лодкой, они легко и свободно выплывают на берег. Лодки этих полунагпх пловцов построены иначе, чем эски­мосские. Полинезийцы скатываются с берега по возвратной волне прибоя, стоя на доске, что является в сущности чудом эквили­бристики . Потеряв равновесие и свалившись в воду, человек рискует быть убитым или искалеченным той же доской. В случае нужды островному жителю служит челноком просто бревно,*на которое садятся верхом и гребут обрезанными ветками дерева. Это так называемый катамаран, полу-плот, полу-челнок. В другом варианте к простейшему долбленному челноку приделываются с боку или с обоих боков наружные бревна, вроде широко рас­ставленных полозьев. Полученное сооружение плохо повинуется
    веслам, но зато оно не опрокидывается даже в большие бури. Ехать приходится на парусе, что при обилии ветров не представляет затруднения.

    С другой стороны, те же малайцы и полинезийцы строят длин­ные гребные челны на 20 и 30 человек, которые являются быстрыми и подвижными гребными судами, лучшими, чем были эллнно-рпмские триэры и позднейшие галеры. Малайские «прау>> являются лучшими туземными судами всей Индонезии. Малайские н китайские пираты на этих прау осмеливаются нападать даже на небольшие пароходы.

    Культура тропических морей развивает у населения смелую склонность к путешествиям. Так. заселение полинезийских архи­пелагов, согласно преданиям, произошло в последние века от одной островнон системы к другой, нередко на расстоянии нескольких сотен миль. Плавание предпринимали целые флотилии, которые решались отыскивать себе новое отечество на каких-то отдаленных и неведомых землях, известных по смутным легендам.

    В других случаях первыми переселенцами на новые острова были просто рыбаки, подхваченные ветром и течением и унесенные вдаль. Эти отдаленные и неведомые странствия свойственны не только лю­дям. но и растениям. Так, в Индийском океане на Сейшельских остро­вах растет пальмовое дерево, сейшельская ladoicea, которое приносит орехи, обыкновенно двойные, в полпуда весом и полтора фута длины. Дерево ladoicea чрезвычайно твердое, и орехн сохраняются месяцами в воде освершенно неповрежденными. Морские течения уносят эти орехн на восток вплоть до берегов Индии, даже до Явы в Малайском архипелаге. Эти морские дары считаются в таких отдаленных странах приносящими счастье. Они по праву принадлежат князьям, сохра­няются нз рода в род и ценятся чрезвычайно дорого. На один такой орех не так давно можно было купить большое имение и даже целое село. Жители называют их морскими кокосами и верят, будто они растут на дне морском и оттуда всплывают наверх.

    Морская культура теплых стран имеет два варианта. На при­брежьях материков или больших островов приморская культура полу­чает значительное развитие. Население от рыболовства переходит к торговле, сперва береговой, а потом п настоящей морской. Раз­вивается промышленность. Вырастает активная и сильная государ­ственность. Лучшим примером такой морской культуры является Япония, которая во многих отношениях не уступает даже Англии. Японцы представляют, вероятно, смешение двух расовых стихий, малайской и монгольской. Но и чистые малайцы представляют расу мореходов. На всех европейских пароходах, которые ходят
    в Индийском океане, экипаж состоит почти сплошь пз так называемых ласкаров — малайских и отчасти индийских матросов.

    На группах небольших островов, разбросанных в необъятном океане по экватору и тропикам, приморская культура останавливается в развитии, застывает на ранней стадии. За отсутствием металлов техника не выходит из раннего неолита. За отсутствием крупных животных пород не может развиться не только скотоводство, но даже и настоящая охота. Дикие свиньи и козы имеются на островах, но и то не везде. На большом двойном острове Новой Зеландии не­когда водилась исполинская птица моа, но и та была истреблена еще до появления европейцев, и единственным объектом сухопутной охоты оставался человек. Таким образом невозеландскпе маори были жестокими каннибалами.

    Помимо этого, главную животную пишу доставляет море; это —- рыбы различных пород, черепахи. Главное занятие жителей есть рыболовство. Лучшая забава — рукопашная схватка с акулою. Нападение акулы страшнее нападения тигра, тем более, что даже наплучшпй пловец чувствует себя в воде немного связанным. Но полинезейский пловец дерзко хватает акулу за передний плавник и поражает ее ножом в сердце.

    Растительный мир таких островов необычайно богат и пышен. И кроме собирания естественных продуктов тропического леса, жители занимаются мотыжным земледелием довольно развитого типа. Нужно отметить еще заброшенность и уединенность, связанную с такими островами. Жители остаются даже и ныне оторванными от всего мира. Сношения ведутся только между ближайшими островами одного и того же архипелага. Плавание на другие группы является и трудным и бесцельным. Раньше на такие острова никто не приезжал, ни друзья, ни враги. Теперь через промежутки, исчисляемые неде­лями и месяцами, приходит почтовый пароход.

    Пышная природа, обилие цветов, краскн тропического моря, мягкий климат, постоянное купанье и игры на песке и в волнах придают населению большое очарование. Полинезийцы, рослые и силь­ные, при желании легко усваивают европейскую культуру. К ним относится этногеографпческое прнсловие, сочиненное европейскими мореплавателями: «Полинезиец наполовину бог, наполовину ребенок». Относительно меланезийцев с темною кожей, темпераментных, зло­памятных и более независимых, европейцы сложили прнсловие менее лестное: «Меланезиец—полу-демон, полу-зверь». Конечно, мелане­зиец при всей своей жестокости не демон и не зверь. Но он оказы­вает гораздо больше сопротивления натиску белых авантюристов.

    Так же ii на дальнем востоке европейские цивилизаторы до на­чала китайской революции снисходили к китайцам, но жестоко ненавидели японцев, неуступчивых и вероломных конкурентов. Они сложили об японцах (по-английски) такое же злое присловие: «В Япо­нии плоды без вкуса, цветы без запаха и женщины без добродетели».

    Оценка эта довольно правильная. Но европейские авантюристы, в большинстве крещеные сифилисом и все-таки ищущие в Японии женской добродетели, конечно, смешны.

    В общем приморская культура Океании, заброшенная в пусты­нях океана, вместо активности вырабатывает пассивность. Поли­незийцы, напр., при всей своей одаренности, физической и духовной, бессильны пред европейским торгашеством и хитростью, пред бес­церемонностью миссионера, пред болезнями, спиртом и всеми бла­гами и пороками культуры. Пред лицом культуры они просто вы­мирают и очищают место не столько европейцам, сколько японским кули, китайским переселенцам. На Сандвичевых островах, захва­ченных Соединенными штатами, значительную часть населения со­ставляют ненавистные американцам японцы. Впрочем, в последнее время на Тонга и Таити вымирание полинезийцев, наконец, останови­лось.

    Меланезийцы в качестве негроидных [38] не отступают пред натис­ком белой культуры, во всяком случае не вымирают. На новых европейских плантациях, разводящих по преимуществу кокосовый орех, тысячами работают черные кули, меланезийцы и папуасы, полу-рабы, завлеченные силой и обманом в заведомо невыгодную сделку. Но, в конце концов, они забирают свой заработок и ухо­дят обратно живые.

    3.       Третий вариант морской культуры принадлежит умеренной климатической зоне, по преимуществу Западной Европы. Он раз­вился сперва в Средиземном море в бесконечных каботажных плава­ниях без компаса, на весьма несовершенных судах, потом как будто перебросился на север, в другое средиземное море, связанное, как и южное, с Атлантическим океаном. Здесь, на севере, он широко раз­вернулся ii захватил целые страны. В античную эпоху главной море­ходной нацией южного средиземья были эллины. В новейшую эпоху мореплавателями по преимуществу являются, конечно, англичане.

    Эволюция приморской культуры и здесь происходила по плану уже изображенному. Сперва рыболовство, потом каботажное мелкое
    плаванне, фактории, колонии, возрастание богатства, развитие про­мышленности. Античное мореплавание не вышло из пределов юж­ного средиземья и за Гибралтарский пролив почти совсем не попало. Римляне называли свое средиземное море «Наше море» — Маге
    Nostrum. Ранее того эллинские мореходы остановились на еще более ограниченном пространстве восточно-средиземного бассейна. Любо­знательность Одиссея не пошла дальше баснословных лестрнгонов ii циклопов. Беспокойство античного духа сочеталось в мореплава- нпях с бесчисленными суевериями, с идеен о том, что мир — это плос­кая равнина или высокая гора, окруженная со всех сторон океаном.

    Античные моряки, финикийские, эллинские и римские, выхо­дили неуверенно и робко из Гибралтарского пролива, тех «Геркуле­совых столбов», которые когда-то раздвинул Геркулес, и отважива­лись исключительно на каботажное плавание. Они шли на север вдоль берега Испании но бурному Бискайскому заливу до пролива, разделяющего Галлию н Британию, п так дошли до болотистой Бата- впн (Голландии).

    На юге они плыли, огибая скалистую и знойную Африку, вплоть до того пояса (на экваторе), где день вечно равен ночи. Финикий­ские моряки, судя по сообщениям древних писателей, быть может, обогнули черный материк. Эллинские не сделали и этого. Но п те ii другие боялись открытого моря.

    В открытое море вышли люди более северной расы, обитатели западно-европейских приморских областей, которые расположены в непосредственной близости к океану и бесчисленными островами и полуостровами врезываются прямо в него. Норвегия п Британия обращены к океану лицом, грудью. Отсюда некуда больше иттп, как в открытое море. Таким образом, британские кельты и скандинавские норманны по самому географическому положению своему были море­ходами. Здесь море было более суровым, чем на тропическом юге, но не настолько подавляющим, как на полярном севере. Оно не исключало купанья, плавания, физического общения.

    Британские кельты держались прибрежных морей; мореходами открытого моря стали по преимуществу норманны, норвежские н дат­ские морские витязи, морские короли, впкпнгп, грабившие и коло­низовавшие все европейские берега Атлантического океана, осно­вавшие колонии в Англии, Шотландии, Ирландии.Северной Франции, проникшие даже в Средиземное море и завоевавшие Неаполь и Сици­лию. Норманны под именем варягов принимали, как известно, участие в образовании первых русских государственных центров на Волхове и Днепре.

    Они выходили далеко в океан и плавали к неведомому западу. Лейф, сын Эрика Красного, в XI веке открыл Америку и опередил Колумба на 300 лет. Компаса у норманнов не было. Их корабли, с открытой палубой, — «морские драконы», — были хуже эллин­ских трнэр. Но нх смелость была больше эллинской смелости.

    Помимо скандинавских норманнов, бискайские китоловы, гол­ландские и английские рыбаки еще не отваживались на очень далекие плавания. 11 средние века должны считаться упадком морской ини­циативы ii предприимчивости.

    На, исходе средних веков географическое положение сделало на время мореходами открытого моря испанцев и португальцев, ибо они обитали на самом краю средиземья и вместе в океане. Порту­галия являлась даже как бы океанической колонией того же среди­земья, ибо вся она лежит уж за пределами Гибралтарского пролива, но ее население и культура и самая природа представляет во многом подобие другого Иберийского берега восточной Испании — в Ва­ленсии и Мурсии.

    Помимо географического положения в- данном случае влияли причины социальные и экономические. Объединение Испании в XV веке вызвало стремление к новым завоеваниям, к более широким и смелым предприятиям. Испанцы одновременно покорили богатей­шие области и страны в Европе, Нидерланды, половину Италии, и пустились в заморские плавания. Прекращение внутренних войн в Испании, в частности прекращение войны с окончательно побежден­ными маврами, сделало безработным целый класс рыцарей-воинов, хищных, бесстрашных и грубых, которым пришлось искать новую арену для своего закаленного толедского меча.

    Спд-Кампеадор, любимый герой испанского рыцарского эпоса, в своей исторической жизни переходил бесцеремонно от мавров к христианам и наоборот, соответственно лучшим возможностям наживы и грабежа. Фердинанд Кортес, завоеватель Мексики, яв­ляется его достойным преемником н продолжателем.

    Вышло так, что первые достижения нового мореплавания были сделаны иберийскими народами. Плавание Колумба и плавание Магеллана представляют два драматических момента новейшей победы над морем, созданных один итало-нспанцем, быть может, даже с примесью еврейской крови, а другой — португальцем на службе у Испании. Как будто для этого подвига было необходимо смешение всех лучших народных стихий западного средиземья.

    В обоих путешествиях выдвигаются выпукло одновременно дерзость и боязнь. Боязнь неизвестных пространств, безгра­


    ничного моря, ii дерзкое упорство для преодоления этих труд­ностей...

    Тем не менее, несмотря на свои морские завоевания, на плава­ния Васко да Гамы и Колумба, Кабраля, Альбукерка, Магеллана и многих других, испанцы с португальцами все-таки не стали настоя­щими мореходами. Со всеми своими заморскими колониями в Африке и Америке, в Индии и на островах, они все же остались при прежней сухопутной и даже захолустной культуре. И теперь, когда их коло­нии частью отвоеваны другими европейскими народами, частью же стали самостоятельными государствами, поражает отсутствие мор­ской предприимчивости, сравнительная слабость флота торгового и военного не только в Европе, но и в Америке. Аргентина с Брази­лией и Чили с Мексикой, несмотря на свои обширные морские гра­ницы, мореходными народами не стали и для торговых надобностей обслуживаются чужими кораблями, в первую очередь англо-кельт­скими *— английскими и американскими.

    Морская инициатива перешла к англо-кельтам, к этому смешан­ному племени, которое соединило в себе элементы кельтические, частично оплодотворенные влиянием латинской культуры, потом элементы германские (англо-саксонские и норманские) и, наконец, нормано-французские. Все эти племенные элементы с глубокой древности связаны с морем. Таким образом, английская культура является морской как бы в квадрате и в кубе. Богатство и счастье Англии существует на море.

    В морской культуре современной Англин можно отметить не­сколько последовательных периодов или наслоений. Во-первых, пер­вобытный подготовительный период, связанный с рыболовством, каботажным плаванием и отчасти пиратством, с деятельностью в довольно узкой сфере Северного моря, Ирландского моря, Ламанша и ближайших частей Атлантического океана. Период этот кончается шестнадцатым веком, п разделительной вехой является поражение испанского флота, так называемой «Непобедимой армады», у берегов Англии в 1588 году. С этого поражения начинается упадок испан­ской морской мощи и возвышение английской.

    XVII ii XVIII века должны считаться основным периодом раз­вития английской морской силы. К этому периоду относятся англий­ские морские открытия, которые постепенно оттеснили и затмили морскую удачу других европейских народов, плавания по преимуще­ству заморские, по всем океанам земли, усиленная колонизация в Северной Америке, в Австралии, в Южной Африке и на бесчислен­ных островах, разбросанных решительно повсюду, завоевания вое-


    точных колоний и во главе нх Индии, далее, огромное развитие тор­говли и торгового флота, усиленное судостроение п, наконец, раз­витие промышленности, которая в английской экономике создана в значительной степени развитием торговли.

    В конце этого периода морские пути мира стали наполовину английскими. На морских берегах повсюду возникают английские конторы и фактории и вокруг них население английское или англизированное. На земные моря и океаны была как бы наброшена английская сетка. В результате получился парадокс: англичане остались, как нация, замкнуты в себе и чужды иностранным влияниям, но вместе с тем стали всемирными. Англичанин стал только всемирным, по не стал международным. Английский язык, напр., на морях совершенно господствует. Норвежские и датские, голландские и фламандские моряки решительно все двуязычны. И торговые флоты этих наций в сущности являются в роде отделов английского торгового флота. Даже русский матрос, выходя на всемирную арену, напр, на Тихом океане, как бы заражается английской стихией, английской речью п пр. Это дает возможность англичанам не обращать внимания и вовсе пе признавать других языков, кроме собственного.

    Девятнадцатый век и начало двадцатого вплоть до мировой войны характеризуются появлением, ростом и укреплением парового флота. Корабль механизируется, превращается в машинную орга­низацию, в огромный пловучий завод. Вместе с тем существенно изменяется характер мореходства. Исчезает морская романтика, дерзость и риск. Море покорено. И плавание в океане стало столь же безопасным, как сухопутная поездка. Сокращаются сроки мор­ских переездов, и матросы, моряки проводят при частых остановках больше времени на суше, чем прежде. От морских неудобств остается лишь морская болезнь.

    Мало того, исчезает морское искусство, уменье крепить па­руса, лазить по вантам, «морские ноги» на зыбкой палубе, морские руки на снастях. Современный большой пароход совсем не имеет снастей старого типа или сохраняет их скорее как украшение, как экстренный придаток на случай несчастья. Для морского парохода типичными являются не боцман и матрос, а механик с кочегаром. На больших пароходах иной матрос, пожалуй, не умеет и лазить по вантам.

    Старые морские навыки отступили в перевозку тяжелых и гро­моздких не портящихся грузов, напр, леса и железа, которая до спх пор производится на парусных судах, так как ветер дешевле угля,
    но и здесь паровой флот делает из десятилетня в десятилетие новые завоевания.

    Машинизация парового флота сделала мореходство лишь частью мирового капитализма. Пз области торговли мореплавание пере­ходит в область промышленности. Возникает сплетение морских синдикатов и концернов с железными и угольными, морских компа­ний с железнодорожными.

    С другой стороны, работники флота, машинисты и матросы на судах, грузчики в портах, входят в организацию профсоюзов на­циональных и международных. Вспыхивают, напр., раньше совершен­но немыслимые стачки моряков и грузчиков, поддерживаемые между­народными сочувствием и содействием пролетариата.

    Машинизация парового флота в конце XIX в. дала возможность и другим европейским народам приобрести морское могущество. Германия стала морской державой в военном и торговом отноше­ниях в какую-нибудь четверть века. Правда, морское могущество Германии уничтожено Англией, но, быть может, лишь временно.

    Другая новая морская держава, Соединеинные штаты, является английской по языку н источникам культуры. Но ее эко­номическая база совершенно иная, пбо Соединенные штаты, конечно, в основе своей держава сухопутная как в земледелии, так и в про­мышленности. Американская промышленность связана с внутренним рынком, английская—с внешним.

    Морское могущество Америки основано больше, чем где-либо, на механизацин. Американский флот является частью американского капитализма.

    В недавнюю военную и послевоенную эпоху романтика, дер­зость и искание переходят от мореходства к авиации. Даже геогра­фические открытия последние, какие остались на земле, стали со­вершаться воздушным путем, с легкостью, ранее недоступной.

    Массовых форм авиация до сих пор не создала, и торговое зна­чение ее ничтожно. Однако, можно предвидеть возрастание авиа­ции за счет мореходства. В авиации шансы всех народов и стран равны, ибо воздушный океан облекает землю равномерно. В част­ности, в Европе в авиации выдвинулись французы, народ сухопут­ный ii до сих пор привязанный к родине. В экспедиции Амундсена неожиданно выступает итальянец Нобиле. [39]

    С полным завоеванием и укрощением океана окончится море­ходная эпоха культуры, преобладание наций приморских над сухо­путными. Железнодорожное сообщение связывает страны не хуже морского, и великие железнодорожные линии севера- и южно-амери­канские, сибирская линия, ново организуемая африканская, буду­щая среднеазиатская, даже в торговом отношении, соперничают , морской перевозкой. Пассажирское движение, избегая морской болезни и стремясь к скорости, перемещается на сушу. Таким обра­зом новая эпоха общения и роста мировой культуры явится сме­шанной, сухопутно-воздушно-морской. Значение моря не исчез­нет. но только потеряет свою исключительность.

    В морской культуре можно отметить особый вариант—-культуру островную. Выше говорилось об изолированности архипелагов и островов Океании. Но такая же изолированность, хотя и не столь интенсивная, свойственна жителям всех островов, даже прилегаю­щих близко к материку. Море не только соединяет, но также и разъединяет. По морю плавают беспокойные мужчины, но женщины, напр., постоянно остаются дома. На мелких рыбачьих островах, прилегающих с запада к Бретани, попадаются старухи, которые никогда не были на материке, не видели лошади, коровы. Жены п невесты бретанскнх и английских моряков и рыболовов скорее нена­видят море, которое их кормит, ибо оно постоянно забирает и уно- • пт их близких. В редкой семье нет погибших на море.

    Островная изоляция народов создалась тысячелетиями, и период новой культуры слишком краток, чтоб изгладить ее воздействие на экономику и психику. Так, вездесущий британец все-таки такой же островитянин, исключительный и замкнутый. Во многих отноше­ниях Англия — отрезанный ломоть западной Европы. Даже во взаимной политике великих держав Англия до сих пор говорит и своей блестящей изоляции (splendid isolation).

    Островные государства меньше боятся нападения врагов. Они сами нападают и уходят в пиратские набеги, но защищаться нм приходится реже. Так, древнейшие города Крита, как обнаружено раскопками, напр., Кносс, не имели защитных стен, башен, ворот. Их самозащита состояла в том, что они отодвигались от берега на два-три десятка верст.

    Так же и Англия до последнего времени своей лучшей защитой считала пенистое море. Вильгельм Завоеватель с противополож­ного берега Франции пришел с флотом и завоевал королевство англо­саксов. Но высадки, предпринятые французским революционным правительством и потом Наполеоном, кончались довольно бесславно,


    л Германия в последнюю войну не дерзнула организовать ин одной высадки.

    Также и Япония на своих островах вполне безопасна. И куль­тура ее остается островной, отличной и отдельной от материка.

    ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ РАСЫ.

    Не менее важен и второй принцип распределения человечества по его основным частям, связанный с различной группировкой чело­веческих рас. Все человечество но цвету кожи и некоторым другим привходящим признакам можно разделить на три главные расы: бе­лую, желтую и черную. Однако, это различие цвета кожи является более сложным и совсем не покрывается такими простыми опреде­лениями. Если представить себе скалу цветовых оттенков кожи, начиная от самого светлого с просвечивающими румянцем и путем постепенных изменений переходя к смуглым, коричневым, бронзо­вым, кофейным и бархатисто-черным оттенкам, и всю эту схему по­том разделить на 100 отдельных определителей цвета, то на долю белой расы в различных ее вариантах пришлось бы до 40 начальных номеров (1—40 АгА1»), на долю желтой расы—-40 средних номеров (30 — 70 №№) ii на долю черной расы — 40 последних номеров (60 — 100). Таким образом у всех трех рас есть смежные, чересполосные оттенки. Темные брюнеты, причисляемые к белой расе, тожде­ственны по цвету с более светлыми оттенками желтой расы или даже превосходят их густотою пигмента. Коричневые племена, причи­сляемые к желтой расе, совпадают с коричневыми оттенками (№№ 60 — 70) черной расы. Из этого явствует также, что название: белая, желтая, черная расы— довольно условно.

    Различие окраски производится большей или меньшей густо­той пигмента, просвечивающего снизу сквозь кожу. Помимо пиг­мента, цвет кожи — белый с несколько молочным оттенком от при­меси желтого пигмента в самой ткани кожи.

    Красящие пигменты тоже бывают различного цвета. Темный пигмент в отдельных зернышках бывает цвета сепии, в более сплошных участках — совершенно черный.

    Желтый пигмент совпадает с лимонно-желтым красящим веще­ством, липохромом, которое находится в жире и в самой коже позво­ночных ii даже многих беспозвоночных. Этот желтый пигмент за­метен в окраске народов желтой расы. У негров он также обилен, но затемняется резкостью и густотой черного пигмента. Зато у мно­
    гих мулатов он выступает чрезвычайно явственно. Отсюда и про­истекает американское название для этих мулатов — «желтые негры».

    Четвертый элемент окраски человеческой кожи составляет кровь кровеносных сосудов.

    Оттенок окраски человеческой кожи определяется тем или иным сочетанием красящих элементов. Таким образом бывают монголы и калмыки, китайцы и японцы светло-бронзового, кирпичного и коричневого цветов. И таких же оттенков встречаются американ­ские индейцы, малайцы, индийские дравиды, даже южные индо­европейцы.

    Тем не менее коричневый оттенок индейцев часто разнится от коричневого оттенка монголов. Иохельсон упоминает о различии цвета настоящих монголоидов Сибири, напр., тунгусов, от типичных американондов коряков. Тело монголоидов светло-желто-лимон- ного цвета, тело американоидных коряков более густого красновато- коричневого цвета. [40]

    В его монографии о коряках помещена фотография, изображаю­щая борьбу двух полуголых мальчишек, тунгуса н коряка. Даже на нераскрашенной фотографии явственно выступает различие от­тенков. Тело тунгуса кажется более бледным и вялым, чем тело коряка.

    Впрочем, в цветовых определениях различных рас встречаются неточности и недоразумения еще более важные. Так, американ­ская раса, которая оттенками цветов совершенно совпадает с ука­занной желтой расой и в общем составляет одну из ее подрас, — не­редко называется расой краснокожей. Это название произошло оттого, что американцы, наряду с многими другими первобытными народами, любят окрашивать кожу в различные цвета для выступле­ний боевых и обрядовых, любовных и парадных. В этой раскраске красный цвет занимает почетное место. Навстречу европейским путешественникам, особенно в первые годы, американские туземцы выходили раскрашенные в красное. Помимо этой раскраски крас­ного цвета кожи вообще не существует.

    Для более точного определения цвета кожи различных племен, особенно во время экспедиции, применяется печатная или стеклян­ная таблица с определенной скалой оттенков, которые следует сравни­вать с кожею данного.племени, отмечая в записях указываемый цвет
    просто номером таблицы. Такие таблицы для практического упо­требления имеют гораздо меньше оттенков, чем было указано выше. Напр., таблица проф. Лушана
    —36 №№. Существуют такие же таблицы для определения цвета глаз (1—16 №№ проф. Мартина), волос (1—30 №№, таблица Фишера).

    Более или менее густая пигментация кожи, глаз и волос, оче­видно, находится в связи со степенью тепла и влажности климата стран, бывших первоначальной родиной или позднейшим место- обиталищем данной расы. Не следует, однако, представлять себе это взаимоотношение в упрощенном виде, вроде следующего : — на юге человеческая кожа загорает и темнеет, на севере белеет. Оттого на севере блондины, на юге брюнеты, а подальше у тропика и у самого экватора —- негры.

    Это обобщение совершенно неверно. На крайнем севере обитают эскимосы, самоеды, чукчи, которые имеют черные глаза и волосы и пигментацию кожи более значительную, чем даже темноволосые европейцы. Большинство народов и племен, живущих на земле, имеют пигментацию смуглых и темных оттенков. Только северные европейцы имеют светлую пигментацию. Правда, в настоящее время народы северного европейского типа размножились и путем колони­зации заняли лучшие страны. Но три тысячи лет назад их террито­рия была узка и культура низка. В то время значение северного типа было не велико.

    Что касается типов со смуглой или темной пигментацией, то их распространение не соотносительно температуре или градусу шпро­ты. На экваторе живут темнокожие негры (в Африке), смуглокожие малайцы (на Яве), полинезийцы и меланезийцы (на островах Океа­нии), коричневые и бронзовые аровакп и караибы (в Южной Америке), далее многочисленные потомки испанских и португальских креолов, довольно смуглолицые, но в общем не-темнее итальянцев.

    Что же касается загара европейцев под тропическим солнцем колоний, то сколько можно судить по различным наблюдениям, «загар» этот, действительно, существует. Кожа брюнетов загорает до бронзового оттенка, темнее, чем было на севере. Кожа блонди­нов принимает меднокрасный оттенок светлого типа, грубеет, покры­вается веснушками. Светлые волосы на солнце не темнеют, а ско­рее выгорают, как кудель. Так точно выгорают волосенки у рус­ских деревенских ребятишек.

    Такой именно краснолицый, веснущатый тип с рыжими или вы­горевшими волосами часто попадается в северной тропической Австралии у потомков английских колонистов.

    Белую расу также называют кавказской, желтую монгольской, а черную негритянской. Эти определения одновременно устарелы и неточны. Белая раса названа кавказской потому, что кавказские черкесы, грузины, чеченцы являются будто бы ее наилучшими образ­цами. Однако, чеченцы, грузины и проч. кавказцы могут счи­таться только представителями темноволосого типа белой расы. Для светловолосого типа надо искать типичных представителей, как указано выше, среди северных германцев и северо-западных кельтов, литовцев и славян.

    Желтую расу назвали монгольской по монгольскому племени, которое стало знакомо европейцам еще с тринадцатого века во время нашествия полчищ Чингиз-хана, а потом в четырнадцатом веке во время походов Тамерлана. Это название прямо ведет к недора­зумениям. Ибо приходится рядом говорить то о монгольской расе, то о собственно монгольском племени, обитающем в современной Монголии, наконец, о монгольской группе языков (буряты, мон­голы, калмыки).

    Неграми вообще называют, но преимуществу, чернокожие на­роды Судана и народы к югу от экватора (Банту и др.). Таким обра­зом, негров относят к Африке. Однако, помимо негритянских наро­дов к темнокожей расе относятся меланезийцы, папуасы, австра­лийцы, ныне вымершие тасманийцы, также малорослые бушмены и карлики акка, обитающие в Африке, и мелкие осколки племен на азиатских прибрежьях океанов Индийского и Тихого, тоже большей частью малорослые, негрпто и негрильйо («маленькие негры», — с испанского). Все этп группы темнокожих племен сильно отли­чаются по типу одна от другой.

    Таким образом, в распределении рас по цвету кожи еще не уста­новлено точной терминологии.

    Другие антропологические признаки, характеризующие разли­чие рас, могут быть определены только приблизительно.

    Для белой расы: волосы на голове цвета различных оттенков от белокурого до черного. Форма волос — прямая, волнистая, вью­щаяся, курчавая. Разрез волос иод микроскопом овальный, эллип­тический. Волосы на лице у мужчин более или менее обильные. В идеал мужской красоты входят густые усы, а в более зрелом воз­расте густая бррода. Волосы на теле: под мышками и на половых частях у мужчин и у женщин довольно обильные. Женские волосы на голове Дгтшнные, мягкие, обильные, часто шелковистые.

    Глаза: с прямым разрезом, довольно большие; оттенки цветов: голубой, серый', зеленоватый, карий, черный, а также и смешанные.

    Слезного века (plica—-маленькое поперечное веко, прикрывающее слезную железу) не существует. Бровп: ясно обозначенные, — дугообразные, у брюнетов нередко косматые, сросшиеся на перено­сице.

    Нос: хорошо обозначенный, выдающийся вперед, прямой или с горбинкой. Форма лица овальная. Умеренно выдающиеся скулы. Губы средней полноты, не вывороченные наружу.

    В пределах белой расы существуют четыре варианта; бело­курый (блондины), русый и л it каштановый (шатены), темноволосый (брюнеты) ii рыжий (эрнтрпческий). Все разделения, подгруппы и породы белой расы, как было упомянуто выше, представляют сме­шение четырех указанных вариантов. Однако, у северных народов (скандинавы, северные славяне, шотландцы, северные германцы) преобладают блондины — 50 — 60%. Русые составляют 30 — 25%; темноволосые 20 — 15%. Y народов центральной Европы, сравни­тельно преобладают каштановые—40 — 45%. Блондины 30 — 25% и брюнеты 30 — 20%. В южной полосе Европы и в передней Азии преобладают темноволосые (брюнеты) — 60 — 70%; русые 20 —15% и белокурые 20 — '15%. Рыжие разбросаны отдельными семьями и единицами среди всех племен и в общем доходят до 2—5% (см. табл. на след, стр.)

    Антропологические признаки желтой расы: волосы на голове жесткие, прямые, черные, впрочем, у различных народов—темно- русых каштановых волос до 10—15%. Разрез волос под микроско­пом круглый. Волосы на лице у мужчин скудные, поздно вырастаю­щие и сравнительно поздно седеющие. Идеал красоты требует у мужчин выщипывания волос на лице, что производится особыми щипчиками, а также удаления волос на теле у женщин. Волосы на теле у мужчин скудные, у женщин почти отсутствуют.

    Глаза: цвета карего или черного, узкие в разрезе, косо поста­вленные и с приподнятым наружным углом. Имеется третье веко (слезное) в виде крошечной поперечной заслонки.

    Бровп слабо обозначенные, тоже с приподнятым наружным углом.

    Нос: широкий—• расплюснутый — с седлообразным перено­сьем. Лицо лунообразное, сильно выдающиеся скулы.

    При более резко выраженных признаках, линейка, приложенная к скулам, поднимается над переносьем. (У белой расы, напротив, линейка, приставленная к носу, совсем не прикасается к скулам).

    Желтая раса представляет два антропологические варианта: монголоидный — резко выраженный и туркоидный — смягченный


     

    № 9—20

    № 4 — 8 темный

    № 1 — 3

    !

    Наблюдатели

    j

     

    светлый

    темно-

    русый

    1ерный

    рыжий

    Датчане.

    Школьные ученики: М......

    83,2

    14,2

     

    2.6

    Sören Nansen

    Ж........................

    80,3

    16,9

     

    2,8

    »

    Норвежцы.............................

    7't ,4

    25,6

     

    Arbo

    Швейцарцы (кантона Шафгаузен) Школьные ученики .

    68,9

    37,1

     

    1,0

    Schwerr

    Шотландцы ! Школьные ученики .

    68,2

    26,4

     

    5 3

    Beddoe

    Англичане (графства Серрей). Школьные ученики: М......................................

    49,3

    47,9

     

    2,9

    Friese

    Ж..............

    45,8

    52,5

     

    1,8

    »

    Великорусы ..........................

    36,1

    43,6

    16,3

    3,2

    Смирнов

     

    Украинцы .............................

    35,2

    42,4

    18,9

    3,2

    »

    1 Русские:

    М........................

    27.0

    31.0              28,3

    71.0

    68.0              /1,7

     

     

    Вяземский

    Ж........................

     

     

    i

    Греки (6 — 15 лет) . . .

     

    ?

    Ватев

    Татары (6—15 лет) . .

    25,0

    75,0

     

    »

    Болгары (6-25 лет). .

    29,3

    70,6

     

    0,08

    »

    Болгары :

    М.......................

    17,0

    82,0

     

    Вяземский

    Ж........................

    16,0

    82,0

     

     

    »

    Сербы:

    М.......................

    15,0

    84,0

     

     

    »

    ж.

    18,0

    17,7

    79,0

     

    ____

    »

    Украинские евреи:

    М.......................

    78,3

     

    3,9

    Гринцевич

    Ж........................

    13,7

    83,4

     

    3,0

    »

    Евреи Америки (Нью- Йорк :

    М.......................

    14,0

    83,5

     

    2,5

    Фпшберг

    Ж........................

    16,1

    80,2

     

    3,7

    »

    Румыны .................................

    2,7

    95,6

     

    1,7

    Pittard

    Армяне .................................

    4,8

    30,7

    59,1

    4,8

    Смирнор

    Цыгане...................................

    6,6

    94.0

     

    -

    Pittard

    Японцы .................................

    0,0

    13,7

    86,1

    Colignon

    J Таранчи и Дунганы (Китайский Турке­стан) ......

    16,0

    12,0

    72,0

     

    Topinard

     

     


    и в некоторых чертах как бы переходный к белой расе, хотя в сущ­ности самостоятельный и очень устойчивый. К желтой расе, кроме того, отчасти примыкают две другие подрасы: .малайская и амери­канская.

    Малайская раса имеет, сравнительно с желтой, несколько более темные оттенки кожи, и не столь выдающиеся скулы.

    Американская раса имеет большие глаза прямого разреза и хо­рошо очерченный нос, нередко, прямой или орлиный, как у белой расы.

    Между прочим следует указать, что у этих обеих подрас, точно также как и у монгольской расы, в идеал мужской красоты входит безволосое лицо. Американские индейцы, точно так же, как и ки­тайцы и якуты, выщипывают волосы на лице особыми щипчиками; некоторые племена (в Южной Америке) выщипывают даже рес­ницы.

    Темнокожая раса имеет несколько вариантов, довольно уда­ленных друг от друга. Во первых, по росту, — с одной стороны, выде­ляются крупные мускулистые африканские негры, напр., кафры, масаи и проч., —с другой стороны, малорослые африканские бушмены и карлики акка, в Индонезии негрпто и негрпльйо.

    Среди народов белой и желтой расы рост не составляет опреде­ленного расового признака. Высокорослые, среднерослые и мало­рослые народы встречаются в разных подгруппах, живут черес- полосно или смешанно.

    По форме волос темнокожая раса разделяется на две подгруппы. Первая шерстисто- или руно-волосая; волосы на голове и отчасти на теле шерстистые, курчавые, закрученные мелкими кустиками или более крупными штопорообразными завитками, прн этом часто довольно длинные, встающие на голове высокой свалявшейся коп­ной. Средне-африканские и южно-африканские негры, бушмены и карлики акка имеют такие шерстистые волосы. Разрез волоса под микроскопом сплюснутый, лентообразный. Волосы на лице доволь­но скудные, особенно у карликов, однако волос не выщипыва­ют. Волосы на теле скудные. Нос расплюснутый, однако не столько, как у желтой расы. Губы толстые, вывороченные. V буш­менов и у живущих по соседству готтентотов, иод влиянием бушмен­ской примеси, существуют вторичные половые признаки (женские), не имеющие себе подобных ни у какой другой расы. Это — стеато- ппгия — жировое разрастание зада и отчасти ляшек и живота и пе­редник «готтентотской Венеры» — разрастание малых губ. Между прочим, признаки эти попадаются на человеческих статуэтках, про­
    исходящих из французского палеолита магдаленского и мас-д’азиль- ского периодов. [41]

    Папуасы на Новой Гвинее и часть Меланезийцев на Тихоокеан­ских островах имеют такие же шерстистые волосы, но вместе с тем густые и обильные бороды и усы, обильную растительность на теле. Некоторые из этих племен, напр., фиджийцы превосходят волоса­тостью европейцев. Сахалинские айны, наиболее волосатый из зем­ных: народов, примыкают в этом отношении к меланезийцам.

    Другая часть меланезийцев, а также племена Австралии и вымер­шие тасманийцы имеют волосы на голове волнистые, вьющиеся, курчавые, однако, не шерстистые; волосы на лице и на теле обиль­ные и в этом отношении приближаются к белой расе. Также и нос у них хорошо очерченный, прямой.

    Глаза у всей темнокожей расы большие с прямым разрезом. -Лицо овальное. Скулы не выдаются.

    Кроме этих основных рас, существуют еще как бы промежуточ­ные, переходные. Таковы между желтой и белой расой финские и ту­рецкие пародности, между белой и черной расой темнокожие хамиты восточной Африки. Впрочем, взаимоотношение между монголь­скими и турецкими народами далеко не выяснено. Турецкий, турко- идный тип, который нам представляется как бы смягченным монголь­ским типом, имеет, как указано выше, самостоятельное существова­ние. Оба типа: монгольский и турецкий попадаются рядом как у монгольских, так л у турецких племен, но в различных пропорциях. Выше мы попытались представить монгольский и турецкий типы, как естественное расщепление общего типа желтой расы.

    Финская группа народов, объединенная родством языка и сходством культуры, антропологически, заключает в себе два совер­шенно несходные типа: белокурый тип белой расы и туркопдный тип желтой. Эсты и финляндцы мало похожи на вогулов, остяков, самоедов. Эти противоречия относятся к вышеуказанным противо­речиям археологических, антропологических и лингвистических данных.

    Рассматривая всю совокупность признаков и вариантов челове­ческих рас и распределяя эти расы в виде опахала или веера, в кото­ром середину занимает желтая раса, а края белая и черная, мы ви­дим, что во многих отношениях именно крайние расы, белая и чер­
    ная, имеют сходные признаки, напр., волнистые волосы на головег волосатое лицо, широкие глаза с прямым разрезом, хорошо очер­ченный нос. И обе эти расы отличаются наибольшим разнообразием типа. Напротив того желтая раса, самая многочисленная из всех, является сравнительно однообразной, гомогенной.

    Несмотря на различие рас и вариантов, человеческий род в об­щем, вероятно, является одним зоологическим видом. По крайней мере, отдаленные друг от друга человеческие группы способны к по­ловому смешению и дают плодовитое потомство. Можно указать, напр., в Южной Африке на две группы смешанных племен, Грикасов и Бастардов, представляющих помесь голландских буров с готтен­тотами. Самое имя «бастарды» французского корня и означает «незаконные дети» (украинское «байстрюки»). Бастарды произошли от незаконных связей мужчин буров с готтентотскими женщинами. В Америке существуют разнообразные группы метисов (помесь индей­ца с белым), мулатов (помесь негра с белым), кафузо и замбо (по­месь индейца с негром). В Сибири распространен карымоватый тип (помесь русского с сибирскими туземцами). Обширные и сильные народности земли, каковы англичане, северные американцы, велико­русы имеют весьма смешанное происхождение.

    Возможно, что физические признаки человеческих рас во всех вариантах должны считаться не столько первичными, сколько вто­ричными, возникшими под влиянием развития культуры. Одежда, огонь, атмосфера, жилище, изменение питания, верховая езда вместо пешего хождения, более или менее оседлая жизнь, должны были оказать глубокое действие на внешние покровы человеческого тела, на волосы и кожу, а также и на более глубокие органы, напр., на кишечник, на функции желез.

    Нужно отметить, что под влиянием культуры животные, а от­части и растения, изменяют внешние покровы и цвета, аналогично таким же изменениям у человека. Рельефнее всего расщепление основного цвета на белый и черный, так называемый «главкизм» и «меланизм».

    Дикне породы имеют постоянную окраску, не допускающую вариантов. Чаще всего эта окраска однообразная, бурая, мыша­стая, серая, приспособленная к окружающей среде. На северной тундре большая часть видов белеет зимою, вероятно, как проявле­ние ассимиляции, рожденной психическим влиянием (зрение), но пртГнявшей материальные физические формы. С другой стороны^ это—мимикрия, защитный цвет, дающий безопасность. В других случаях именно приспособленность вызывает пеструю окраску.

    Все львы песочно-желты, тигры одинаково полосаты, леопарды пят­нисты. Полосы тигра сливаются с резкими тенями ровной бамбу­ковой чащи, пятна леопарда сливаются с пятнами солнца меж листьев в вершинах дерев. Ведь тигр крадется по земле, а леопард ищет добычу свою на дереве.

    Во всяком случае эта пестрота — постоянного рисунка, одина­ковая для всех индивидов. Культура вносит расщепление цвета, колебание, вариант. Являются белые и черные особи, белые и воро­ные лошади, коровы и овцы, собаки и кошки, утки и гуси, куры и го­луби. Часто расщепление цвета имеет чрезвычайно резкий характер. У черного пуделя не только шерсть, но и кожа под шерстью, слизи­стая оболочка, даже самое мясо, все черное. Расщепление цвета касается также культурных растений; об этом свидетельствуют белые сливы и чернослив, белые и черные тутовые ягоды, белые и черные фиги. Наконец, у коконов шелковичного червя бывает во­локно то совсем светлое, то довольно темное, меланистпческое.

    Следующее расщепление цвета дает рыжий, красный или русый оттенки. Сюда относятся красные коровы, рыжие собаки и кошки, русоволосые, серые и пепельные овцы. Бывают сочетания трех, четырех цветов. Напр., кошки с серыми, черными, белыми и крас­ными пятнами.

    Расщепление цвета рождается единственно культурой. В слу­чае если порода дичает и возвращается к вольной жизни, расщепле- ные цвета сливаются в общий первоначальный цвет. Дикие кро­лики — серого цвета. Домашние, напротив, черные, белые, пятни­стые. Но когда кроликам случается снова одичать, они через два- три поколения, теряют свои пятна и возвращаются к сплошному серому цвету. Если вернуть их в одомашненное состояние, они снова будут давать белые и черные варианты.

    К расщеплению цвета примыкает изменение шерстистого покрова, Культура из короткого, густого, прямого волоса создает то длинный шелковистый, как у ангорских коз и кошек, то шерстистый, руно­образный, как у овец-мериносов, пуделей. При возвращении к при­роде эти варианты исчезают. Дикие породы овец не имеют руна. Одичавшие овцы через два или три поколения теряют курчавое руно и заменяют его жесткой шерстью. Вместе с тем их мясо получает привкус дичи, они приобретают особый запах, воспринимаемый если не людьми, то охотничьими собаками. За овцой или коровой, за­блудившейся в лесу, охотничья собака по следу не погонит. Но при условии одичания, через поколение или два, вольный скот становится дичью, и собака берет его на дух и гонит по следу.

    Наконец, у домашних овец надо отметить жировые разрастания, так называемые курдюки, иногда достигающие до пуда и больше. У диких или одичалых пород курдюков не бывает.

    Расщепление и изменение внешних признаков домашних жи­вотных напоминает варианты человеческих рас.

    Белые и негры, четыре варианта, белой расы, темноволосые, светловолосые, русые и рыжие, все ото явные примеры расщепления цвета.

    Варианты человеческих волос, длинные шелковистые волосы европейских женщин, шерстистое руно негров, соответствует шелко­вистому волосу ангорских и кашмирских коз и руну мериносов и шленских (силезской породы) овец. Наконец, овечьим курдюкам соответствует стеатопигия — «жирнозадне» бушменских и готтен­тотских женщин.

    Очевидно, действие культуры на окраску кожи, на окраску и форму волоса и на отложения жировых образований одинаково у человеческих рас и у домашних животных.

    Далее, различные породы диких животных имеют меланичеекнй и главкический варианты, индивидуальные и очень редкие. Таковы черные лисицы и черные зайцы, белые слоны. Те и другие рождаются от родителей нормального цвета, рядом с нормальными братьями и сестрами. Наконец, различные породы диких животных имеют аль- биносский вариант, который отличается полным отсутствием вся­кого красящего пигмента вплоть до радужной оболочки глаза. Впрочем альбиносы попадаются и в человеческой среде, напр., меж белыми и неграми. Белые крысы-альбиносы и человеческие альби­носы, европейцы н негры, имеют одинаково белую кожу и красные глаза. Многие зоологи считают и флавизм (рыжий цвет) вариантом альбинизма. Действительно, рыжие кошки часто имеют голубые глаза, рыжие мужчины и женщины имеют чрезвычайно чистый, лишенный пигмента, цвет кожи. В связи с этим рыжие легко заго­рают и покрываются веснушками. Золотые рыбки также считаются флавическим вариантом и нередко имеют голубые глаза.

    Нужно, однако, кроме сходства, указать и различие. Породы животных в одомашненном виде, проявляя расщепление цвета, склонны принимать смешанную, пегую, пятнистую, черно-белую, черно-желто-белую, черно-серо-желто-белую окраску. Черная ло­шадь в белых чулках, серая в яблоках, черная собака в белом гал- стухе — таковы примеры смешанной окраски.

    Напротив того, пегих человеческих рас совсем не существует. Только альбиносы у негров иногда попадаются пегне. Также из­
    менения формы волос у животных касаются но преимуществу внеш­него длинного волоса, оставляя в стороне короткий внутренний пух. Человеческий волос не имеет подпушка и, быть может, потому его варианты более четки, чем у домашних пород. Однако, х^урчавое руно мериносовых овец точно также почти не имеет подпушка.

    Антропологи придают большое значение измерению черепного указателя и стараются делить земные пароды п расы соответственно этому признаку на широкоголовых (брахикефалов), среднеголовых (мезокефалов) и длинноголовых (долихокефалов).

    Черепной или головной указатель выражает взаимоотношение длины п ширины черепа. Длина черепа вообще всегда превосхо­дит ширину. Если принять длину за 100, то ширина выразится числами в пределах 75 — 90.

    При этом длинноголовым считается головной указатель X — 75,9.

    среднеголовым »           »     >>   76,0 — 80,9.

    широкоголовым »           »     »    81.0 — 85 Л.

    Выше этого головной указатель 85,5 —90,0 считается чрезвы­чайно широким, «гипербрахикефалическим». Отдельные случаи головного указателя в 91 иногда называются равноголовыми, «изо- кефалическими».

    Эти указания заимствованы из Мартина. [42] Другие антропо­логи дают цифры, несколько отклоняющиеся, но в общем того же характера.

    Так у Брока:

    Длинноголовый указатель      X — 77.,00

    Переходный широкоголовый   77,01 — 79,77

    Среднеголовый               79.78 — 82,00

    Переходный широкоголовый   82,01 — 85,33

    Широкоголовый               85,34 — X.

    По головному указателю монгольские и монголоидные народы являются широкоголовыми ; однако эскимосы, в общем резко монго­лоидные, по головному указателю весьма длинноголовы. Белая раса представляет вообще смешение длинноголовых, среднеголовых и широкоголовых в различных пропорциях. Впрочем, ряд новейших измерений живых человеческих рас, а также ископаемых черепов указывает как будто на то, что головной указатель не является по­стоянным признаком и изменяется пз века в век, даже от поколения к поколению. Так в Северной Америке детп эмигрантов евреев (широкоголовых) и итальянцев (длинноголовых), по измерениям Боаза и Фишберга, имеют головной указатель, отличный от роди­


    телей, причем дети евреев приобретают менее выраженную широко- головость, дети итальянцев — менее выраженную длинноголовость, в общем те и другие приближаются к среднеголовому типу.

    Однако, при классификации человеческих рас и народов, череп- ной указатель считается важным фактором.

    Так различные антропологи, вплоть до Осборна, делят населе­ние Европы на три основные расы:

    Homo sapiens europeus nordicus — северо-европейскии человек.

    Homo sapiens europeus alpinus-— (средне)-европейский альпийский человек-

    Homo sapiens europeus mediterraneus — (южно)-европейский средиземно­морский человек.

    Термины эти имеют,таким образом, не только антропологическое, но и географическое значение.

    Северно-европейский тип характеризуется как высокий, светло­волосый, голубоглазый, длинноголовый, узколицый.

    Средне-европейский альпяйскпй тип среднего роста, темно­волосый, с серыми или карими глазами, широкоголовый, широко­лицый. [43]

    Средиземноморский тип—среднего (пли малого) роста, черно­волосый, черноглазый, длинноголовый, узколицый.

    Среди черноволосых, рядом со средиземноморским типом, отме­чается *далее к востоку, в передней Азии, арменопдный тип с характерным носом, широким и горбатым. Тип этот встречается у армян и у различных семитических народов передней Азии, в частности у евреев, также у анатолийских турок и т. д.

    Для северного типа характерными будут скандинавы, длн средне- европейского—французы, для средиземноморского—неаполитанцы.

    Это разделение встречает, однако, много возражений и трудно­стей. Так распределение цвета глаз в Европе имеет характер более неправильный, чем распределение цвета волос, и одно далеко не всегда соответствует другому. Серые и зеленоватые глаза часто со­четаются со светлыми волосами, голубые глаза с каштановыми и темнорусыми волосами.

    Население средней Европы, от западной Франции до восточной России, имеет вообще смешанный характер и не подходит ни под одно из указанных определений. Здесь распространены черепные


    указатели среднегодовые, но есть много длинноголовых и широко­головых. Светлые, каштановые и темные волосы в разных пропор­циях сочетаются с голубыми, серыми, зеленоватыми, карими и чер­ными глазами.

    Антропологи отделываются от этих трудностей общими фра­зами, вроде, напр., следующей:

    «Азиатское происхождение славян не остается без возражений. Большое количество блондинов в их среде приводится как аргу­мент против их азиатского происхождения, хотя его можно совсем просто объяснить последующим смешением с северно-европейскими длинноголовыми блондинами». (Лушан. Народы, расы и языки, Л. 1925, стр. 152.)

    В науке надо остерегаться «совершенно простых» объяснений, ибо они неизбежно впадают в обывательский тон. И стремление отделить славян от западной Европы каким-то антропологическим барьером, конечно, является покушением с негодными средствами.

    Далее это разделение совершенно отбрасывает в сторону финские народы, которые, однако, являются для северо-восточной Европы автохтонами, т. е. основными туземными обитателями.

    По антропологическим признакам финнов следует причислить к кавказской расе и даже к ее северной разновидности. Волосы у финских племен каштановые или светлые, глаза серые, зеленова­тые, карие, голубые. Форма глаз и носа, волосатость лица соответ­ствуют признакам кавказской расы. Впрочем, нередко встречаются широкие скулы и косо-поставленные глаза.

    По языку финны составляют одну из подгрупп обширной урало­алтайской группы языков, куда входят, кроме финской подгруппы, еще турецкая, монголо-бурятская и тунгусо-маньчжурская под­группы.

    Культура народов финской группы, как известно, уступает культуре белых народов индо-европейской группы, но в то же время очень отличается от культуры трех других урало-алтайских под­групп.

    Указанное различие, однако, остается существующим исключи­тельно в сфере лингвистической и культурно-исторической. Тем не менее антропологи на основании этих культурных и лингвистиче­ских признаков отделяют финские народы от западно-европейских и причисляют их к азиатской прямоволосой группе и даже еще проще к желтой или монгольской расе.

    Дальше этого смешение признаков антропологических и лингви­стических итти не может.

    Между прочим и на карте Европы, изданной в Ленинграде срав­нительно недавно в государственной картографии, под редакцией проф. Ю. М. Шокальского, и включающей изменения послевоенные и революционные, внизу помещена маленькая этнографическая карта, настоящее чудо невежества. Достаточно того, что финляндцы и эстонцы, калмыки и турки одинаково причислены к монгольскому племени.

    Ученый этнограф, сочинивший эту карту, очевидно, не имеет представления о том, что монгольское племя и монгольская раса вещи совершенно различные. Монгольское племя обитает в Монголии и к нему нельзя причислить не только эстонцев, но даже и китайцев.

    Еще лучше термин: «романское племя», вместо термина «роман­ские народы». Автор, очевидно, считает французов, португальцев и румын братьями по крови, рожденными от Ромула и Рема.

    Далее этот же ученый авторитет изобрел еще другой термин : «древние племена», и причисляет сюда одинаково басков и шотланд­цев и всяких иных кельтов, албанцев и греков, кавказские народы

    и,   повиднмому, персов.

    Было бы желательно, чтобы в новых советских изданиях, да еще выходящих- под такой авторитетной редакцией, этнографические сведения давались в более грамотном виде.

    На другой карте, помещенной в книге Н. И. Огановского: «Популярные очерки экономической географии СССР» М., 1925, обозначены нижеследующие народы СССР.

    Особо — палеазиатские народы (тунгусы, самоеды и др.) и осо­бо— другая неведомая группа: чукчи, айны, гиляки. Далее, осо­бо— пгюрко-татары и особо — якуты. На Кавказе вообще обо­значены кавказцы. Монгольские народы: буряты, калмыки зачер­чены вместе с тюрко-татарами.

    Не знаю, нуждается ли эта карта в каких-либо коммента­риях. Тунгусы и самоеды совсем не принадлежат к палеоази­атам. Чукчи, айны и гиляки это и есть самые настоящие палео­азиаты. Якуты относятся к «тюрко-татарам», а буряты и калмыки к таковым не относятся и т. д.

    Таким образом две этнографических карты Союза ССР благо­получно изданы. Надо ожидать, что появится и третий вариант.

    На деле население Европы антропологически следовало бы раз­делить на следующие группы:

    1.        Северная группа с преобладанием белокурых или каштановых волос, серых, голубых, зеленоватых и карих глаз, частью длинно­головая, частью среднегодовая, по признаку роста — включающая


    высокорослых шотландцев (кельтов) и скандинавов (германцев), среднерослых немцев (германцев), славян и литовцев и низкорослых финнов, по географическому признаку w-обитает в областях, приле­гающих к Немецкому и Балтийскому морям.

    2.        Южная средиземноморская группа, которая включает пле­мена темноволосые, отчасти длинноголовые, отчасти среднегодовые, по признаку роста—малорослые, среднерослые п даже велпко- рослые. Эта группа на востоке сливается совершенно незаметно с та­кой же темноволосой группой белой расы, обитающей в передней Азии с тем указанием, что к востоку смуглый цвет и чернота волос становятся интенсивнее.

    3         Среднеевропейская группа народов с преобладанием каштано­вых волос, по головному указателю — средние и широкоголовые, по росту всех трех разновидностей. Эта группа наиболее смешан­ная из всех. Сюда относится часть англичан и французов, большая часть немцев, славян, также такие более мелкие народности, как бретонцы и ирландцы, швейцарские немцы и романцы, в том числе граубюнденские остатки древних ретпйцев, говорящие ныне на романском наречии, далее венгры, европейские турки, казан­ские татары и пр.

    В антропологическом отношении эта группа совмещает преобла­дание шатенов и значительный процент темноволосых и светловоло­сых, при самых разнобразных оттенках глаз, при разнообразии роста и черепного указателя.

    Кроме того, относительно черепного указателя надо сделать та­кое дополнение. Большое количество черепов из кладбищ средней Европы различных исторических эпох, но в общем за последние две тысячи лет, отличаются но головному указателю от черепов современ­ных людей. Это объясняется, с одной стороны, постоянным измене­нием племенного состава и переселением народов, какие происходили в Европе за этот период, а с другой стороны, быть может, изменением условий культуры, жилища, питания, работы.

    Во всяком случае мы можем только констатировать факт, что в Галлии и южной Германии несколько раз широкоголовые черепа уступали среднеголовым и наоборот.

    Надо сказать несколько слов о так называемой «нордической расе» (//ото .sopiens eiiropem nordkus по указанной выше класси­фикации).

    В минувшие полвека в Европе среди англичан, скандинавов и немцев, в северных штатах Америки, в Канаде, появляется стремле­ние объявить эту нордическую расу главным носителем культуры
    на земле. Эта идея имеет вообще характер вульгарный и воинствую­щий: в Германии она направлена против французов, славян, в Аме­рике против негров, итальянцев и евреев. Она находится в тесном родстве и союзе с фашизмом. К сожалению, Италия, отечество фа­шизма, не может похвастать обилием «нордического» элемента.

    Еще ближе связана нордическая доктрина со свирепым антисеми­тизмом. Иные из ее представителей доходят до того, что пытаются установить нордическое происхождение самого Христа, на основании его светлых волос, о чем сообщают предания. Галилеяне объявляются блондинами и индоевропейцами, а настоящие евреи брюнетами и вра­гами Христа.

    Оставляя в стороне христианство, нет никаких оснований счи­тать белокурых блондинов носителями высшей культуры. Эллины и римляне были брюнеты, немцы в большинстве имеют каштановые или темные волосы. В Англии культурным бродилом скорее являются темноволосые южные кельты.

    На основании измерений, произведенных различными» иссле­дованиями, человеческим расам приписывается различная длина верхних и нижних конечностей. Так, желтая раса отличается более длинными и крепкими ногами. У многих племен индийской, полинезийской, монгольской и других рас, преимущественно на первобытных стадиях культур, кисть и стопа отличаются малым размером и изящною формой, особенно у женщин.

    Человеческие кости, представляющие опору и скелет человече­ского тела, в сущности имеют только механические функции и в слож­ном обороте живых человеческих сил не имеют особого значения. Живая протоплазма, все низшие живые организмы, вовсе костей не имеют. Напротив того выясняется, что внутренние секреции, выде­ление различных желез, расположенных как скромные придатки к внутренним человеческим органам, имеют огромное значение. Возможно, что различные признаки рас, как, например, цвет кожи, связаны с воздействием той пли другой железы.

    В новейшее время выдвинулось разделение человеческих рас по био-химическому указателю крови. Определение указателя крови связано с реакцией агглютинации крови.

    Если кровяную сыворотку животного одного вида смешать с кровью животного другого вида, то красные кровяные шарики (эритроциты) склеиваются друг с другом и образуют кучки. На­ступает агглютинация, т. с. склеивание. Этот факт давно был известен ученым, но в последние годы получил широкое приме­нение в биолого-медицинской практике.

    Опыты Уленгута дали возможность путем применения сыво­ротки кролика, которому предварительно вспрыскивалась кровь че­ловека, различать человеческую кровь от крови животных, в це­лях судебного следствия.1

    Беринг доказал, что кровяная сыворотка лошадей, которым постепенно было привито большое количество яда, выделенного дифтеритными бациллами, по введении ее в тело человека, боль­ного дифтеритом, действует, как противоядие против этих дифте­ритных бацилл.

    Склеивание шариков при смешении крови животных различ­ных видов называется разно-склеиванием — гетеро-агглютинацией. В дальнейшем было определено наличие агглютинации внутри одного и того же вида, в частности внутри вида «человек». Та­кое склеивание, получаемое внутри вида, называется равно-скле- пванпем — изо-агглютинацией. 2

    В начале изо-агглютинация наблюдалась при воздействии кро­вяной сыворотки больных на красные шарики здоровых. Ланд- штейнер определил взаимную изо-агглютинацню крови также у здоровых людей. В дальнейшем было определено четыре типа нзо-агглютинации крови:

    I.          Кровяные шарики первой группы не склеиваются сыво­ротками всех других групп.

    II.           Кровяные шарики второй группы склеиваются сыворот­ками первой и третьей группы.

    III.           Кровяные шарики третьей группы склеиваются сыворот­ками первой п второй группы. Сыворотка третьей группы склеи­вает шарики второй группы (но не первой).

    IV.          Кровяные шарики четвертой групп склеиваются сыво­ротками трех предыдущих групп. Сыворотка четвертой группы не склеивает шариков трех остальных групп.

    Агглютинация крови определяется микроскопическим исследо­ванием капли крови, взятой у исследуемого субъекта, животного или человека, и обработанной сыворотками. Указание агглюти­нации отличается большим постоянством.

    При этом из большого количества собранных фактов обнару­жено, что народы ii расы земли вообще представляют смешение всех четырех групп в различных пропорциях. Так у европей­ских народов, англичан, французов, итальянцев, славян и т. д.—

    ' Ф. Брикнер, Расы и народности человечества. СПБ. 1914. Стр. 311 и след.

    -       Б. II. Вишневский, Раса и кровь. «Природа», 1927, I. Стр. 22 и след.

    Распростран. культуры на земле.     11
    1-ая группа составляет 47— 40" 0, 2-ая группа составляет 43 — 31%, 3-ья группа составляет 7 •• 21" 4-ая группа 3 — 6%.

    В общем среди европейских народностей 1-ая группа дает 35 — 46%, среди азиатских народностей только 25 — 35%.

    С другой стороны, австралийцы обнаруживают «ультраевро- пейский» тип крови: I—57%, II-—38,5%, III—3.0%,. IV—1,5%.

    Малайцы Филиппинских островов имеют большое преоблада­ние 1 группы — 64,7%. Индейцы С. Америки даже 77,7" ,, I группы.

    На основании этого составлены таблицы био-химпчеекого ука­зателя крови, свойственного различным народам. Эти указатели тоже обладают постоянством.

    Так в Венгрии в долине Тисы живут бок-о-бок немцы, мадьяры и цыга­не. Из них немцы имеют указатель, отнюдь не сходный с соседями, венграми или цыганами, но совершенно одинаковый с указателем немцев Средней Гер­мании (Гейдельберг), откуда вышли эмигранты в 1700 году. Цыгане выказы­вают сходство опять-такн не с ближайшими соседями, а с индусами. Предпо­лагают, что цыгане вышли из Индии не позднее 1200 г. и появились в Ев­ропе около 1400 года. [44]

    Чуваши, по исследованиям Б. Н. Вишневского, имеют указа­тель крови отличный от русских и близкий к указателю финских и монгольских групп.

    Последними работами Ландштейнера установлено, что у выс­ших обезьян (оранг и шимпанзе) существуют различные кровя­ные группы, подобные человеческим. На основании опытов Ланд- штейнера можно думать, что гцювяные группы образовались еще до расхождения стволов человека и антропоидов. Однако, делать выводы из этих наблюдений о точном различии человеческих рас было бы преждевременным.

    Далее человеческие расы и народы отличаются различной восприимчивостью к заразным болезням. Часть этих различий, вероятно, приобретена наследственным приспособлением. Так, напр., жители болотных местностей менее подвержены лихорадке и малярии и даже, заболев лихорадкой, переносят ее легче и выздоравливают скорее. В тропических местностях негры страда­ют от желтой лихорадки гораздо меньше белых. Напротив того, сонной болезни негры подвержены больше, чем белые. Другая часть различий заболеваемости зависит, вероятно, от более глу­бокого воздействия культуры, от большей привычки к влияниям культурной жизни. Таким образом, первобытные племена различ­


    ных рас являются совершенно беспомощными перед заразными болез­нями белых люден, приходящими вместе с культурой.

    Сифилис, оспа, инфлуэнца, даже невинная корь, попадая к си­бирским туземцам арктической зоны, к полинезийцам, к индейцам — производят между ними ужасные опустошения. Белые креолы, рож­денные в тех же местностях, страдают от заразы меньше, а немногие пришельцы из культурных стран обычно совсем не поддаются заразе.

    Впрочем и здесь, кроме объяснений, связанных с приспособляе­мостью, существуют также и более глубокие расовые различия. Напр., чернокожая раса, даже находясь на весьма первобытной культурной стадии, поддается вредному воздействию культурных заимствований и, в частности, привозным болезням меньше, чем расы малайская, полинезийская, индейская (американская). В связи с этим американские плантаторы могли заменить быстро вымира­вших индейцев упорными к жизни негритянскими рабами. Также на тихоокеанских островах полинезийцы вымирают от соприкосновения с цивилизацией, а меланезийцы поддаются гораздо меньше ее вред­ному влиянию. Однако, тасманийцы и австралийцы вымирали и вымирают от воздействия цивилизации не меньше, чем полине­зийцы .

    Помимо того, человеческие расы различаются между собою и более тонкими физиологическими признаками, напр., запахом и также психическими свойствами. Но в сущности физиологическое изучение рас едва начинается. Оно должно включать, напр., изме­рение температуры, пульса, реакции внешних чувств, анализ выделе­ний и пр.

    ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

    ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОДА.

    Вопрос о происхождении человеческого рода от той или другой группы приматов подлежит особому рассмотрению.

    Ныне существующие виды приматов, человекообразных обезьян, указанные выше, горилла, шимпанзе, оранг-утан и гиббон, являются родственниками человека и притом довольно отдаленными, но вместе с ним происходящими от одного общего корня.

    Наиболее древние черепа, найденные в археологических раскоп­ках, как, напр., знаменитый тринильскийчереп, найденный на Яве доктором Дюбуа в 1892 г., череп, найденный в Родезии, в Южной Африке в 1921 г., пильтдаунская челюсть, найденная в Англии, и другие черепа и остатки черепов, найденных в Крапине, Спи и
    других местах Западной Европы, — свидетельствуют о том, что в раннюю эпоху, до первых начатков культуры, на земле существо­вала раса пли расы, настолько близкие к человекообразным обезья­нам, что им принято давать названия
    Pithecanthropus — обезьяно­человек. Так, тринильекую расу доктора Дюбуа называют Pithe­canthropus erectus, «прямоходящий обезьяно-человек». Среди евро­пейских первобытных рас надо отметить неандертальскую расу, по черепу, найденному в Германии, близ Дюссельдорфа, в Неандертале—- долине Неандера, — в 1856 г. Все эти расы отличались массивными, выдающимися вперед и косозубыми челюстями при отсутствии под­бородка, массивными, выдающимися вперед надбровными дугами и массивным же черепом, плоским на темени с покатым убегающим назад лбом. Сколько можно судить по остаткам костей, рост и физи­ческая сила этих первобытных человеко-обезьяньих и человеческих рас не имели ничего исключительного и не превышали современной человеческой силы и роста. Таким образом, эта порода приматов ■сильно отличалась от могучих горилл и оранг-утанов. При ходьбе они держались вертикально,—■ даже наиболее близкий к обезьянам тринильский обезьяно-человек.

    Что касается роста и силы, то в первобытных слоях найдены также остатки карликовых рас, напоминающих нынешних бушменов и акка.

    В более поздних палеолитических слоях попадаются скелеты и черепа другого человеческого типа с прямозубыми челюстями, хорошо очерченным подбородком, сводчатым черепом и вертикальным лбом при слабом развитии надбровных дуг. Эту расу принято назы­вать кроманьонской по черепу, найденному в Кроманьоне, во Фран­ции, в 1868 г.

    В последние годы многие исследователи принимают, что неандер­тальская и кроманьонская расы представляют две особые человече­ские разновидности, из которых первая вымерла, а вторая дала про­исхождение современному человеческому роду.

    Это разделение можно принимать только с большими ограниче­ниями. Во-первых, в кроманьонскую эпоху и позднее, в средние века, вплоть до настоящего времени, среди самых культурных наро­дов попадаются отдельные черепа весьма первобытной «неандерталь­ской» формы. Среди тех же культурных народов встречаются дру­гие особи, напоминающие о древней карликовой расе. Это свидетель­ствует о том, что ни одна из наиболее ранних рас не вымерла совер­шенно. Взаимная плодовитость всех существующих ныне человече­ских народов, указанная выше, повиднмому, существует с незапа­
    мятных времен. Действие ее было, вероятно, достаточно, чтобы с са­мого начала объединять и перемешивать различные человеческие группы.

    Вопрос о том, возник лп человеческий род только в одном, или в нескольких географических пунктах, остается открытым. Теории моногенизма (однозарождения) и полигенизма (многозарождения) имеют своих сторонников. Из вышеизложенных фактов и соображе­ний вытекает, что теория моногенизма является более вероятной. Человеческий род развился из рода приматов в одной географической области, и оттуда распространился в разные другие области. Тем не менее, не следует себе представлять, что человеческий род произошел от одной пары предков или от нескольких пар, или даже от одной орды, в ограниченном, узком районе. Более вероятно, что развитие человеческого рода совершилось на довольно широком пространстве, п. быть может, с самого начала одновременно шло в направлении нескольких разновидностей, нескольких человеческих рас.

    Исследуя приручение и одомашнение различных животных пород, мы постоянно наталкиваемся у самого корня этого процесса на несколько разновидностей взаимно плодовитых не только в одо­машненном, но даже при случае и в диком состоянии. Многие пз видов животных в диком состоянии переливаются разновидностями, почти неуловимо различными и более или менее взаимно плодови­тыми. Так, совершенно невозможно разграничить различные по­роды пантеры, леопарда и барса, разбросанные на огромных геогра­фических пространствах, но часто чересполосные, соседящие друг с другом. Тоже можно сказать о различных породах зебр (hippnfig- ris Burchclli, hippotigris Chapmanni, hippotigris Greyi и так далее), диких ослов, буйволов и пр.

    Однако, по наблюдениям путешественников, в диком состоянии на воле каждая разновидность зебры держится особыми стадами и как бы избегает друг друга. Это совершенно понятно, ибо только таким путем такие весьма близкие друг другу разновидности могут продолжать отдельное самостоятельное существование. Но, поста­вленные в другие условия, напр., в обстановку неволи, различные породы зебры спариваются между собой и даже с лошадьми и ослами.

    Природа действует как бы автоматически и подхватывает, воспроизводит, закрепляет и продолжает любой вариант, даже без отношения к условиям полезного отбора. Нельзя, разумеется, думать, что различное расположение полос у зебры ВигсЬеГя и у зебры Chapman’а имеет какое-либо отношение к их безопасности, тем более, что обе эти породы существуют рядом и в одних и тех же условиях.

    Условия неволи, воздействие человеческой культуры, влияют, напротив, синтетически, сплавляя вместе различные породы и расы и создавая из них новый гибридный вид, который, в свою очередь, распадается на разновидности, но постоянно сохраняет это синтети­ческое свойство, возможность и стремление ко взаимному оплодотво­рению различных пород.

    В одомашненных породах это гибридное смешанное начало высту­пает совершенно ясно. Домашняя кошка, повиднмому, произошла от смешения двух разновидностей: Felis maniculata и Felis chaus. Смешение самых разнообразных пород и разновидностей среди до­машних собак совершенно очевидно. Эта способность взаимной пло­довитости развивается тем невозбраннее. что одновременно плен и культура изменяют физические свойства и отправления данной по­роды животных, уменьшают быстроту, хищность и бдительность, изменяют пищу и самую длину кишечника.

    Таким образом, культура создает из нескольких близких разно­видностей дикого вида новую домашнюю гибридную и смешанную породу. Повиднмому, такой же характер носило и возникновение" человеческого рода. Порода «человек» возникла и развилась с изме­нением географической обстановки, физических привычек, пищи, а после появления огня — с изменением температуры окружающего воздуха. Таким образом, не имеет значения, возник ли человеческий род из одной или нескольких разновидностей приматов. Под влия­нием культуры из всех этих разновидностей создался тотчас же сме­шанный, гибридный человеческий род, взаимно плодовитый и в то же время продолжающий в себе старые разновидности или создаю­щий новые.

    У нас нет никаких данных относительно внешнего вида и образа жизни той породы приматов, от одной или нескольких разновидностей которой произошел человеческий род. Но мы можем построить о ней представление на основании различных соображений, а также па основании сравнений с современными приматами.

    Человеческий примат обитал, очевидно, на деревьях в тропиче­ском лесу. Об этом свидетельствуют его конечности, даже в их совре­менной форме. Австралийские и южно-амерпканскпе племена еще не утратили цепкости нижних конечностей и способны взбираться на деревья с ловкостью, совершенно недоступной европейским народам. С другой стороны, клоуны и фокусники наиболее культурных наро­дов способны пробудить в своих низших конечностях ту же полу- угасшую цепкость. У безруких от рождения или просто потерявших руки от несчастной случайности нижние конечности часто развивают
    способности н свойства рук, вплоть до самых тонких и быстрых мани­пуляций, в роде бритья, вдеванья нпткн в иголку, шитья и пр. Далее- свойственное детям стремление лазить по деревьям должно считаться атавизмом, эмбриональным прохождением древней истории челове­ческого рода.

    С другой стороны, даже современные приматы не могут счи­таться вполне четверорукими. IIx задние конечности отличны от передних. Тяжеловесный горилла имеет ступню, отличную от кисти п. ио новейшим наблюдениям, охотнее держится на земле у подно­жия деревьев, чем на древесных вершинах.[45] Во всяком случае, человеческий примат держался в глубине густого тропического леса, обитал на деревьях, охотно спускаясь на землю к их подножью, питался плодами и древесными побегами. В дремучих лесах по эква­тору, в Африке и Америке, еще и теперь обитают человеческие пле­мена. тесно связанные с лесом. Таковы акка в Африке, витото — в верховьях Амазонки и снрионо в Боливии. Они никогда не выхо­дят на опушку. Открытое пространство, залитое солнечным светом, пугает их и даже угрожает им солнечным ударом. Нрав их угрюмый, меланхолический, замкнутый в себе, и совершенно соответствует такому же угрюмому нраву орангов и горилл.

    Между прочим, по некоторым наблюдениям, горилла, шимпанзе и оранг-утан, обитая в дремучих лесах, питаются плодами, преиму­щественно кислыми и горькими, и держатся пассивно ц угрюмо. Однако, попадая в неволю, молодые шимпанзе и гориллы быстро привыкают к пище иной, смешанной и состоящей сначала из сладких плодов и далее из мяса, хлеба, жиров, в общем подобной диэте чело­века. Они отвыкают от своей первоначальной лесной дпэты. Вместе с тем изменяется их нрав в связи с изменением пищи. Они становятся более активными и веселыми, склонными к множеству проказ и в то же время менее свирепыми.

    Впрочем, по другим наблюдениям, обезьяны-прпматы имеют склонность также к мясной пище. Они ловят птичек, выпивают яйца. Для шимпанзе лакомое кушанье крысы. Горилла с своей сто­роны охотно собирает дико растущие злаки. В общем в пшце прима­тов по этим указаниям выступают элементы всеядности, признаки так называемой собирательной стадии хозяйства и питания, какие свой­ственны ранней человеческой культуре.

    Однако, современные лесные племена, вероятно, не являются типичными для самой первоначальной стадии развития человеческой


    Глава двенадцатая ____________________ !_________

    породы и культуры. Строение человеческой ступни даже у самых первобытных племен свидетельствует о том, что предок человека спу­стился с деревьев на землю, твердо ходил и бегал по гладкой земле и постепенно приспособился физически и психически, материально и духовно к этому роду передвижений. Это случилось, конечно, не в глубине леса. Это могло произойти только на опушке, в лесо­степной области, которая и должна считаться истинным отечеством породы «человек».

    Современные лесные народы, быть может, должны считаться обратными переселенцами пз лесостепи в лес.

    В современных тропических зонах лесостепные области и ныне являются наиболее обильными, богатыми, разнообразными по своим естественным продуктам и наиболее пригодными для жизни челове­чества. Лесостепные пастбища изобилуют породами жвачных, быков, антилоп, лошадей и оленей. Эти дикие стада часто превосхо­дят по численности домашние стада соседних скотоводов. Еще и теперь, несмотря на внедрение белой культуры с магазинным ружьем и даже пулеметом, голубая антилопа в лесостепных пространствах Южной Африки во время своих переселений собирается стадами, исчисляемыми сотнями тысяч. В траве держатся множество различ­ных грызунов, степной птицы, ящериц п пр. Рощи и лесные острова обильны сладкими плодами, напр., в Южной Америке algarobo. из которого индийцы Бороро приготовляют сладкий и хмельной напи­ток. Созревание algarobo связано с ежегодними брачными праздне­ствами. Приречные пространства изобилуют съедобными корнями и дикими злаками. Жизнь первобытных народов в лесостепных обла­стях тропической зоны протекает наиболее сыто, легко и счастливо.

    Какая причина могла побудить человеческих приматов выйтп за лесную опушку в пределы лесостепи? — Так как человеческий примат питался ростительной пищей, то эта причина должна была иметь географические и вместе ботанические свойства. Вероятно, изменился самый характер первобытного тропического леса. Быть может, лесостепь вырастала за счет высыхающих лесов.

    Высыхание дремучих н влажных тропических лесов было, вероятно, связано с постепенным изменением климата земли. Так, напр., оно могло быть соотносительно нарастанию ледникового периода и постепенному отвердению в приполярных и умеренно- холодных областях земли значительных масс влаги. Ледниковый период, вероятно, осушал-тропическую влажность земли подобно тому, как зимний мороз сушит болота и моховые топи.

    Такое осушающее действие климата должно было суживать пло­щадь тропических лесов и расширять область лесостепи. Это изме­нение могло побудить какие-нибудь группы человеческих приматов изменить свое местообитание, а вместе и образ жизни.

    В какой географической зоне произошло это изменение привычек ii жизни примата? Это могло произойти в современной экваториаль­ной или в современной тропической, или даже в современной уме­ренно-теплой полосе, климат которой еще в половине третичного периода был знойным и влажным.[46] Немногие обрывки указаний, которые мы имеем по этому поводу, опять-такн не сходятся вместе. Расселение рас по земле указывает, повиднмому, на древние эквато­риальные линии, в частности на линию Гондваны.[47] Тринильский череп на Яве н Broken НШ’ский в Родезии связаны с той же линией распространения. С другой стороны, черепа, находимые в Европе, свидетельствуют о том, что в этих шпротах некогда обитала челове­ческая раса, почти столь же примитивная, как тринильский обезьяно­человек. Мы не можем судить, была ли эта раса автохтонна в третич­ной Европе, или она переселилась сюда из более южных областей.

    Лесостепь, как местообитание, прежде всего должна была подей­ствовать на способ передвижения. В этом отношении современные приматы находятся в странном положении. С одной стороны, они как-будто уже несколько тяжелы для вполне свободного движения по вершинам деревьев. Десятипудовый горилла, конечно, не может соперничать в этом с вертлявой мартышкой и легкой макакой. С дру­гой стороны, руки и ноги гориллы п оранга плохо приспособлены к передвижениям по ровной земле. Походка современных приматов чрезвычайно неуклюжа, почти беспомощна, хотя и не особенно мед­ленна. Гориллы ходят, опираясь об землю боковой стороной ладони, гиббоны шагают неуверенно, подпираясь своими длинными руками или скрещивая их на голове в виде балансира.

    Спустившись на твердую землю, человеческий примат прежде всего должен был освободиться от этой неуклюжей, промежуточной н смешанной походки, выработать себе широкие, плоские ступни,
    развить вертикальные бедра, прямой позвоночник, твердо уравно­вешенный
    h опертый на них. Обезьяно-человек прежде всего стал прямоходящим.

    Уже у тринильской породы взаимоотношение костей, взаимное положение черепа, позвоночника, таза и голени было, очевидно, совершенно человеческое. Получив свою современную поступь и фигуру, первобытный человек глубоко изменился психически. С одной стороны, перед ним открылся широкий горизонт лесостепи, залитый радостным солнцем и не закрываемый и не затемняемый лесною стеной. С другой стороны, новая поступь и фигура подняли его над землею, выпрямили его стан, подняли его лицо и самый взгляд и к объективной ширине лесостепного горизонта прибавили субъективное свойство человеческого взгляда естественно погру­жаться в эту ширину и измерять ее до крайних пределов. Именно тогда человек получил особенное свойство взгляда, действующего даже на самых свирепых хищников. Укрощение львов и пантер осно­вано на этом воздействии человеческого взгляда.

    Вероятно, ii высокая прямая фигура человека стала с самого начала беспокоить и пугать четвероногих хищников и травоядных.

    С открытым горизонтом лесостепи и прямою вертикальною осан­кой связано, быть может, также изменение душевных настроений, замена лесной меланхолии счастливым и легким весельем.

    Тон жизни современных первобытных племен—в общем жизне­радостный, веселый. Это справедливо одинаково для суданских нег­ров, для бразильских караибов и для гренландских эскимосов, спра­ведливо для всех, за исключением нескольких упадочных, полу- истребленных соседями племен, опять-таки, лесных, каковы бото- куды. Свое легкокрылое веселье, рожденное взглядом в лесостеп­ной горизонт, человеческий род донес до современности, в глубину городов, затененных небоскребами темнее, чем древесной стеной.

    Вместе с открытым горизонтом, под такими же открытыми небе­сами, в созерцании заката и восхода, вероятно, родились поэзпя, искусство, наблюдение светил, космогония.

    Не менее важно изменение пищи, естественно возникшее в новых условиях жизни. Выйдя пз области леса, человек не мог оставаться на прежней плодоядной дпэте. Лесостепные животные имеют двоя­кую пищу. Одна половина травоядная, другая — плотоядная, пи­тается мясом травоядных. Человек не мог стать травоядным и еще не успел развиться в плотоядного хищника. По необходимости, он должен был стать всеядным, собирателем всякой пищи, плодов в лесных островах, диких злаков и съедобных корней, птичьих
    яиц и птенцов, мелких грызунов, ящериц, змей, насекомых, моллюс­ков на отмелях, рыбы в озерах и реках.

    Однако, постепенно лесостепной обезьяно-человек стал улуч­шать свою непостоянную диэту мясом более крупных травоядных, питаясь от дикого скота, подобно тигру и льву, и постепенно превра­щаясь в хищного охотника.

    Для того, чтобы сделаться охотником, обезьяно-человек, лишен­ный естественных орудий нападения, а главное — лишенный быст­роты, должен был развить ряд приспособлений и орудий, которые составили основу человеческой культуры.

    Впрочем обитание на открытой лесостепи имело н свои невыгод­ные стороны: Обезьяно-человек, превращаясь постепенно в охотника, в то же время являлся лакомой добычей для хищников лесостепи. В дремучих лесах на деревьях, в гнездах-жилищах, он имел безопас­ный ночлег. Современные приматы строят, как известно, древес­ные платформы для ночлега. Лесные племена Амазонки строят в вершинах деревьев настоящие гнезда-дома.

    Лесостепные н полустепные обитатели из более первобытных племен не имеют постоянного жилища и устраивают времен­ный ночлег каждый раз на новом .месте под защитой навеса из листьев. Главную защиту от хищных животных дает им, однако, огонь.

    Знакомство с огнем является истинным началом человеческой культуры. Прямоходящий обезьяно-человек стал настоящим чело­веком, только преодолев свой естественный стихийный страх огня, ознакомившись с его свойствами и употреблением и научившись применять его на службу своим нуждам.

    Рядом с этим не менее важное значение имело сперва употребле­ние, а потом h изготовление орудий. Вертикальная походка обезьяно­человека одним пз важнейших последствий имела освобождение его передних конечностей, и таким образом создала возможность даль­нейшего развития их хватательной способности и ее перехода на новую творческую фазу.

    Очень многие животные, даже помимо обезьян, хватают и держат пищу передними оконечностями. Обезьяны, в частности, и не только приматы, но также и более мелкие породы, способны хватать и пус­кать в ход также н грубейшие орудия, камни и палки. Известны рассказы о том, что многие породы обезьян защищаются от хищных зверей и также от охотников, бросая в них сучья и тяжелые орехи. В Индии существует лесной промысел собирания орехов при помощи особо дрессированных обезьян, которые взбираются на высокие
    деревья и сбрасывают с них орехи хозяину. Это подтверждается, между прочим, фотографиями новейших путешественников.

    Любопытные опыты, организованные немцами незадолго до мировой войны на антропоидной станции острова Тенерифа, указы­вают на способность современных приматов пользоваться палками, как орудиями, в довольно сложной обстановке. Шимпанзе оказа­лись, напр., способны составлять длинные шесты из двух полых кусков бамбука, наткнутых на общую палку. Такими рычагами они доставали фрукты, положенные перед нх клеткой довольно далеко от решетки. [48] Однако, не нужно забывать, что такне опыты произво­дились в измененной обстановке, под непосредственным воздействием человеческой культуры и выучки.

    Первое употребление орудий обезьяно-человеком, очевидно, не могло создать сколько-нибудь заметной перемены. И сами ору­дия, камни и древесные сучья, были для этого слишком грубы и не­совершенны. Однако, их систематическое применение в растущем массовом объеме, из поколения в поколение, вызвало, путем постепен­ной эволюции, сперва появление, а потом нарастание творческого момента. Употребление орудий стихийно и естественно перешло в нх усовершенствование, т. е. в изготовление орудий. И в этом усовершен­ствовании стал проявляться острее и определеннее разумный момент. Обезьяно-человек, отточивший прямую древесную ветвь, как копье, отбивший кусок кремня, чтоб создать острие, очевидно, совершал разумное действие, которое является существенным свойством куль­туры ii отличает ее от проявления биологических инстинктов.

    Нужно, однако, указать, что употребление и изготовление ору­дий имело, очевидно, характер медленный, растущий незаметно в долгой эволюции.

    Рядом с этим возможно говорить о пороге и грани культуры, об ее более быстром и бурном развитии. Источником такого бурного развития культуры, стимулом культурного скачка, был огонь.

    Применение огня было первой революцией в самом начале раз­вития человеческой культуры. Применение огня явилось мутацией культуры, как это будет объяснено ниже.

    Ilo этому поводу Фробениус говорит: «... Я предпосылаю положение: «Все люди знакомы с огнем». Это есть то достояние, кото­рое отличает культуру самых низших народов от животной культуры. Есть животные, строящие себе дома; есть животные, занимающиеся
    скотоводством и земледелием, животные с целым государственным строем, — но нет таких животных, которые могли бы беречь огонь, которые умели бы постоянно им пользоваться. На лестнице нашей культуры добывание и употребление огня означает первую нз трех ступеней: эпоха огня, эпоха пара, эпоха электричества . . .

    «Подразделение человеческих культур основывают на употре­блении железа, бронзы и камня, и таким образом отличают каменный век, бронзовый век и железный век. Наступит время, когда с боль­шим правом будут говорить про до-огненный век, огненный век. эпоху пара, эпоху электричества и другие, пока неизвестные. Потому что использование этих природных сил имеет для культуры очень большое значение, гораздо большее, чем употребление сырых мате­риалов, напр., камня или железа». [49]

    В жизни человечества, от ее первобытного начала до нашего XX века, огонь имеет многоразличные применения, все более слож­ные, и трудно указать, какие из них были основные и какие производ­ные. Во всяком случае, потребность защиты огнем была одной из более основных и элементарных. Даже в настоящее время европей­ский путешественник в Африке и в Индии защищает свой ночлег от хищных животных оградою огня. Звери боятся огня, пугаются света, шипения, яркости искр. Хищные звери охотятся ночью; огонь, как искусственное солнце, превращает ночь в день. Для современных первобытных племен огонь дает защиту не только от зверей, но также ii от духов. Бесчисленными духами, жестокими, свирепыми, более хищными, чем львы или тигры, кишит темнота. Духи, кишащие в пространстве кругом человека, составляют самую сущность перво­бытной религии. Начало религии — ужас.

    Трудно сказать, когда именно родилось у обезьяно-человека это представление о духах, о невидимых врагах, наполняющих воздух, нападающих сверху из воздуха и снизу из-под земли. В ранней стадии обезьяно-человек, вероятно, еще не был спосо­бен к идеям анимизма, к идеям религии. Он не различал микрокосма от макрокосма, окружающую природу от собственной жизни, как не различает ее цветок или дерево. Ибо жизнь его носила пассивный, полурастнтельный характер. Только развив в себе большую по­движность и живость телесную, а также духовную, первобытный чело­век научился чувствовать раздельно природу и собственную жизнь, отделять себя от видимого горизонта, от воздуха, от хищных вра­гов. И первым ощущением этой раздельности был ужас перед не­


    объятною природой, панический страх перед нападением врагов, зримых и незримых. Религия является, как сказано, квинтэссенцией этого страха. Возникшая культура является орудием защиты, прежде всего материальной, но также и моральной. Она порождает не только безопасность, но также и самоуверенность.

    Оттого от защиты против видимых хищных зверей культура неминуемо восходит к защите от невидимых духов. С самого начала п по самой своей сущности культура всегда богоборна, враждебна религии.

    Между прочим на северной лесо-тундре, лишенной зверей, спо­собных напасть на человека (медведь никогда не нападает первый), одинокий охотник на ночлеге панически боится нападения духов. Он защищается от них огнем, заклинаниями, соседством бдительного друга-собаки и пр.

    Другим основным применением огня в начале человеческой куль­туры является тепло. Нам, современным культурным европейцам, перевьюченным тяжелою и сложною одеждою и обувью, трудно пред­ставить себе, насколько страдает от холода голый первобытный чело­век, даже в экваториальном климате. Элементарное ощущение евро­пейца от тропического климата есть нестерпимый зной: можно сго­реть, обжечь свои ноги в песке, свариться в воде, истаять и истечь пятнами едкого пота. Тропический туземец, для которого солнеч­ный зной является нормальной атмосферой, страдает от каждого пони­жения температуры, хотя бы незначительного, напр., от ночного охлаждения, довольно ощутительного, напр., в песчаных пустынях, под самым экватором, Ботокуды по ночам жестоко страдают от холода, нагие ребятишки сбиваются в груду и греют друг друга, как щенки. Индейцы Амазонки прячутся в хижины и спят у огня, никогда не угасающего, как-будто в эскимосской землянке. В предрассветный час они даже просыпаются от холода и с нетерпением ожидают солнечного восхода.

    Не имея огня, обезьяно-человек даже в тропическом климате должен был страдать от ночного холода. Если даже он имел часть той терпеливой выносливости, которую проявляют к холоду полярные народы, то ему приходилось тратить на это слишком большую долю своей телесной и духовной силы.

    Выше было указано, как страдают от холода нагие огнеземельцы. Без огня они несомненно погибли бы.

    Огонь, дав человеку тепло, уничтожил необходимость этого край­него напряжения выносливости к холоду, огонь создал искусствен­ную атмосферу, мягко-воздушную оболочку, и облек человека этой


    оболочкой, как одеждой. Первой одеждой человека было тепло. . . И первым жилищем было место у приветного костра, дающего защиту и домашнее удобство. Огонь был первым очагом, первою основой человеческого дома, началом оседлости, и вместе важнейшим усло­вием, создавшим возможность расселения по всем областям земли. Только под знаком, под защитою огня, человек мог продвинуться с юга на север, занять области сперва умеренного климата, а потом ii холодного вплоть до Арктического океана.

    Таким образом возник один из наглядных парадоксов первобыт­ной культуры. Голый от природы человек, совершенно беспомощный перед каждым понижением температуры, стал обитателем льдов и сне­гов. куда не заходят и дикие звери, защищенные от стужи густым волосистым покровом.

    С вопросом о значении тепла связан, очевидно, н другой вопрос —- о шерстистом покрове человека. Все современные человеческие расы, и сколько мы можем судить, и все первобытные расы, были безволосы. Волосы на голове, на лице и на теле производят впечатле­ние как бы остатков шерстистого покрова, вылинявшего от неизвест­ных причин. Распределение волос среди человеческих рас весьма неравномерно. Самые культурные народы, и другие весьма перво­бытные, напр., итальянцы н также папуасы, волосаты в одинаковой степени. Впрочем, эта волосатость весьма относительная. Даже фиджийцы и айны от волос, растущих на их теле, не имеют защиты против холода и вообще не получают от них никакого удобства.

    Почти все породы млекопитающих животных и, в частности, обезьяны, включая современных приматов, покрыты сплошным воло­сяным покровом, дающим защиту от холода. Однако, у приматов воло­сяной покров почти не имеет подпушка и потому не столь действите­лен. У шимпанзе грудь голая. Некоторые антропологи высказывали предположение, что человеческий примат утратил волосяной покров за ненужностью его в условиях культуры. Это предположение при­ходится оставить, как ни на чем не основанное. Волосяной покров явился бы для человека таким серьезным преимуществом даже среди удобств современной культуры, что решительно нельзя представить себе, почему бы он мог быть утрачен. Было также высказано пред­положение, что волосяной покров заменен и отчасти просто вытерт одеждой. Но первобытные народы, особенно на тропиках, ходят на­гие и шерстью оттого не обрастают. Другие высказывали мнение, что воздействие тепла на кожные покровы могло вредно повлиять на волосяные корни и вызвать облысение. Это, конечно, возможно. С другой стороны, почти ни одно из домашних животных, которые
    тоже подвергаются воздействию культуры и тепла, не утратило шер­стистого покрова. Влияние культуры на животных сказывается только расщеплением цвета шерсти и кожи. Далее, в самых древних человеческих преданиях нет никаких воспоминаний о прежней воло­сатости. Напротив того, есть ряд указаний, что бог или дух создал человека голым. С другой стороны, относительно огня, который является началом культуры, есть ряд преданий до того определен­ных, что они являются почти историческими воспоминаниями. Легенда о Прометее, похитившем огонь с неба, зажегшим его от колесницы Гелиоса-Солнца, или от молнии Перуна-Зевса, или заимствовавшим его от кузницы Гефеста-Вулкана, спрятавшим его в пористую дудку растения шильника
    (Nartex sp.), воспроизводит ряд любопытных указаний, имеющих определенное этнографическое значение. В преданиях человечества легенда об огне есть легенда

    о   начале культуры. Никаких воспоминаний о волосатости с ней не связано.

    Даже Осборн в одной из своих последних статей, разбирая вопрос о волосатости различных рас, совершенно запутался в своих определениях.[50] Так, давая описание европейских отделов белой расы, он называет северную белокурую нордическую расу и среднеевропей­скую альпийскую расу весьма волосатыми, имеющими густые бороды, что будто бы дает им защиту от северного холода. Я могу, однако, засвидетельствовать по личному опыту, что на крайнем севере борода от холода защиты не дает, напротив, покрывается льдом и смерзается в большую сосульку. Таким образом, безбородым тунгусам гораздо удобнее, чем бородатым русским.

    Далее, Осборн средиземную расу, напротив, определяет, как безволосую и гладкую в соответствии с южным теплым климатом Средиземья.

    На деле, однако, средиземные народы,—греки, итальянцы, испанцы, —- гораздо волосатее белокурых северян.

    Деникер заявляет без всяких доказательств: «Позволительно предположить, что первобытный человек был весь покрыт волосами».i

    Пз преданий о волосатости можно упомянуть, разве, библейское предание о косматых руках охотника Исава, старшего сына патриарха Исаака. Брат Исава, Иаков, говорит: «брат мой человек косматый, а я человек гладкий». Гладкая безволосая кожа азиатских семитов


    также не вполне соответствует действительности. Семиты вообще волосаты. Впрочем, легенда о волосатости Исава по времени происхо­ждения далеко отстает от легенды о сотворении Адама. Иаков и Исав фигуры более поздние.

    Пластинка оленьего рога из Laugerie Basse в южной Франции — палеолитического происхождения — имеет рисунок человеческой фигуры, ползущей за бизоном. Бедра и голени этой фигуры покрыты черточками, которые одно время получали толкование, как указатель волосатости. Но потом это отпало, и эти черточки теперь прини­маются за простую штриховку.

    Далее, волосатость эмбриона на четвертом — седьмом месяце указывает, очевидно, на более древнюю зоологическую ступень.

    Человеческий эмбрион в течение очень короткого времени имеет гладкую, совершенно безволосую кожу, напоминающую амфи­бий. Приблизительно с сотого дня появляются у зародыша первые волоски под глазками и вскоре затем на лбу и на верхней губе. Это — так называемый пушок (Lanugoкоторый появляется то отдельными волосками, то характерными группами и вскоре покрывает всю верх­нюю поверхность тела за исключением ладоней и ступней, красного края губ и крайних частей половых органов.[51]

    Если бы человеческий род потерял волосатость иод влиянием культуры, вероятно, следы эти являлись бы на более поздних стадиях развития. Ребенок бы рождался волосатым и терял бы волосяной покров в дальнейшем развитии. Так стремление лазить по деревьям проявляется в позднем детстве вплоть до 12 —- 14 лет.

    Отбросив предположение о потере волосяного покрова под влия­нием культуры, следует допустить, что человеческий примат уже был безволосым. Это был особый безволосый вариант, безволосая порода приматов. Если человеческий примат на какой-то стадии своего раз­вития, действительно, вылинял, то этот процесс мог быть только болез­ненным процессом.

    Человеческий примат представляется довольно загадочным и в другом отношении. Между тем как горилла и оранг-утан имеют огромную силу, подобную львиной, узловатые руки и грозные клыки, первобытные народы земли не отличаются ни силою, ни статностью, ни ростом. Многие из них малорослы, худощавы, тонкоруки и далеко уступают культурным народам в борьбе и в ношении тяжестей, пре­восходя их ловкостью и тонкостью чувств. Высокий рост и физиче­ская сила распределены в человечестве весьма прихотливо. Англи­


    чане и шотландцы, патагонцы и кафры-зулусы, маньчжуры, полине­зийцы и туареги, вот самые крупные и сильные народы земли. Кар­лики акка, бушмены, ботокуды, огнеземельцы, юкагиры, тунгусы и другие первобытные туземцы являются щуплыми и слабыми, с ногами без икр, с очень маленькими женственными кистями рук и ступнями ног. Человеческий примат, таким образом, был, повиди- мому, не только безволосым, но также физически слабым, беспомощ­ным. Ископаемые кости первобытных человеческих рас, как ука­зано выше, ничуть не говорят о силе и массивности их обладателей. Мало того, эти немногие остатки первобытных представителей рода «человек» тут и там показывают странные следы и извращения болез­ненного свойства. Нагляднее всего об этом свидетельствует костный нарост на бедре триинльского обезьяно-человека, который имеет как бы ревматический характер.

    Напрашивается мысль, что человеческий примат был подвер­жен каким-то физическим влиянием, невыгодным и вредны