Юридические исследования - КОЧЕВОЕ ОБЩЕСТВО: ГЕНЕЗИС, РАЗВИТИЕ, УПАДОК. Д. КШИБЕКОВ -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: КОЧЕВОЕ ОБЩЕСТВО: ГЕНЕЗИС, РАЗВИТИЕ, УПАДОК. Д. КШИБЕКОВ


    Книга посвящена исследованию природы кочевого общества как определенной формы хозяйства, основанного на скотоводстве; прово­ди тс я мысль о необходимости рассмотрения истории кочевого обще­ства в тесной связи с историей оседлых народов; рассматриваются причины его возникновения в глубокой древности, развития и упад­ка в ходе общеа венного прогресса.

    Историко-философским характером анализа проблемы обуслов­лено привлечение материалов о кожевниках не только из современных, но и из древних и поздних источников, ставших библиографической редкостью, но содержащих сведении, важные для понимания сущно­сти кочевничества.

    В работе показывается консервативность кочевого общества, мед­лительность развития его производительных сил и производствен­ных отношений и влияние их на жизнь и быт кочевников.

    Книга рассчитана на специалистов, занимающихся проблемами коневого общества.


    АКАДЕМИЯ Н А У К К А 3 А X С К О И ССР

    ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ И ПРАВА                        

    Д. КШИБЕКОВ

    КОЧЕВОЕ ОБЩЕСТВО: ГЕНЕЗИС, РАЗВИТИЕ, УПАДОК


    Издательство «НАУКА* Казахской ССР АЛМА-АТА-1984



    Кшибехов Л. Кочевое общество: генезис, развитие, упадок.— Алма-Ата Наука, 1984,—238 с.

    Книга посвящена исследованию природы кочевого общества как определенной формы хозяйства, основанного на скотоводстве; прово­ди тс я мысль о необходимости рассмотрения истории кочевого обще­ства в тесной связи с историей оседлых народов; рассматриваются причины его возникновения в глубокой древности, развития и упад­ка в ходе общеа венного прогресса.

    Историко-философским характером анализа проблемы обуслов­лено привлечение материалов о кожевниках не только из современных, но и из древних и поздних источников, ставших библиографической редкостью, но содержащих сведении, важные для понимания сущно­сти кочевничества.

    В работе показывается консервативность кочевого общества, мед­лительность развития его производительных сил и производствен­ных отношений и влияние их на жизнь и быт кочевников.

    Книга рассчитана на специалистов, занимающихся проблемами коневого общества.


    член корреспондент АН Казахской ССР А. Е. ЕРЕНОВ


    Рецензент

    доктор исторических наук X. Л. А РГ ЫН БАЕВ


    Ответственный редактор


    0505040000 094 407 (05)—84           7,М


    ©Издательство «Наука» Казахской ССР, 1984.



    ОТ РЕДАКТОРА


    История кочевничества и кочевых обществ занимает важное место в общем всемирно-историческом процессе. Переход к кочевому скотоводству означал существен­ный экономический прогресс для племен степей н пус­тынь. Ф- Энгельс считал появление пастушеских племен результатом крупного общественного разделения тру­да. Кочевое скотоводство появилось в тех регионах зем­ного шара, где климатические и почвенные условия при низком уровне развития производительных сил не поз­воляли вести другие формы хозяйства. Это относится к степям Центральной Азии, Западной Сибири, а так­же к Аравийскому полуострову, к Сахаре и др.

    Предлагаемая книга Д. Кшибекова написана в ос­новном по материалам древней истории Казахстана. Расцвет кочевого скотоводческого общества падает здесь на средние века, когда появились крупные госу­дарства кочевников, сложились определенный уклад, традиции и обычаи кочевых народов. Однако расцвет кочевого общества VI—XII вв. сменяется затем его упадком в новое время, после нашествия полчищ Чин­гисхана. В дальнейшем кочевое скотоводство, связан­ное с экстенсивным ведением хозяйства, стало тормо­зом на пути общественного прогресса.

    Изучение истории номадизма имеет не только позна­вательно-историческое, но и научно-практическое зна­чение. оно помогает правильно понять процессы, свя­занные с переходом кочевников на оседлость. Если рас-


    3



    сматривать эту проблему в историческом плане, то следует сказать, что в данной области историками, ар­хеологами, этнографами накоплен и обобщен огром­ный фактический материал. Опубликованы коллектив­ные работы, монографические исследования, посвящен­ные отдельным периодам истории, материальной и духовной культуре кочевников-скотоводов. Но целост­ное рассмотрение кочевого общества до сих пор отсут­ствовало, хотя необходимость в таком подходе назрела давно, она остро ощущается специалистами, работаю­щими в этой области.

    Необходимость исследования природы кочевого об­щества и неизбежности перехода его на оседлость обу­словлена и тем, что в настоящее время в ряде районов земного шара сохранилось кочевое скотоводство, по су- ществу, являющееся историческим анахронизмом. Этим кочевникам-скотоводам предстоит неизбежный переход к оседлому образу жизни, к интенсивным формам орга­низации хозяйства. Советский опыт перехода кочевни­ков-скотоводов на оседлость имеет для них важное зна­чение, особенно потому, что этот переход сопровождал­ся коренными социальными преобразованиями, позволившими народам покончить в короткий срок с ве­ковой экономической и культурной отсталостью.

    Предлагаемая работа Д. Кшнбекова посвящена проблеме генезиса, развития и упадка кочевого обще­ства. Автор привлек для исследования обширный фак­тический материал научной литературы, а также из пись­менных, нарративных источников (восточных, греческих, латинских и др.), переведенных на русский язык и вве­денных в научный оборот. В монографии анализиру­ется широкий круг весьма актуальных вопросов: время и причины возникновения кочевого общества, взаимо­связь кочевников с оседло-земледельческими народами, диалектика развития кочевого общества, время и причи­ны его расцвета, особенности общественно-политического строя кочевых обществ, их материальная и духовная культура, неизбежность перехода от кочевого образа жизни к оседлому. Исследуются также многочис­ленные вопросы более частного характера, но также представляющие серьезный научный интерес: о рассе­лении кочевых племен, языковой атрибуции кочевий-


    4



    ков-скотоводов, распространении ислама в кочевой сте­пи, о специфических чертах образа жизни кочевников.

    Автор сумел, на наш взгляд, объективно показать сложную природу кочевого скотоводческого общества.

    Не все положения автора этой книги бесспорны. В ней встречаются отдельные постановочные моменты, спорные суждения. Хронологические рамки работы ох­ватывают большой период —со 11—1 тыс. до н. э. и до начала XX века, в орбиту исследования вовлечены мно­гочисленные народы и племена, обитавшие на террито­рии большой части Евразии. Это весьма осложняло за­дачу автора, которому не все вопросы удалось осветить с одинаковой основательностью. Несмотря на это. рабо­та Д. Кшибекова, представляющая собой одну из пер­вых попыток целостного рассмотрения кочевого обще­ства, заслуживает, на наш взгляд, безусловной поддерж­ки. Дальнейшие исследования проблемы, несомненно, помогут углубить наши знания относительно истории и социальной природы кочевого общества, внесут, очевид­но, уточнения в концепцию автора настоящей книги.


    А. Е. ЕРЕНОВ.

    член-корр. АП Казахской ССР, профессор



    ПРЕДИСЛОВИЕ


    История кочевых народов, в том числе кочевников- скотоводов Средней Азии и Казахстана, с древнейших времен до настоящего времени получила освещение в многочисленных источниках. Это, прежде всего, пись­менные свидетельства путешественников, торговцев, по­слов, миссионеров, проезжавших в разное время через территорию Восточной Европы, Западной Сибири, Сред­ней и Передней Азии и Монголии. Главная трудность в изучении истории кочевых народов заключается в том, ■что они не имели своей письменности и не могли оста­вить письменных памятников.

    Немалую научную ценность представляют относящие­ся к истории Золотой Орды записи, оставленные арабски­ми и персидскими учеными-путешественниками, которые собрал и обработал русский исследователь В. Г. Тизен- гаузен 1258, 259]. Он изучил и опубликовал на русском языке исследования свыше 20 арабских ученых, таких, как Рукнеддин Бейбарс, Ибн Баттута, ал-Омари и др., а также более 10 персидских авторов: Рашид ад-дина, Абд ар-Реззака Самарканди и др.

    Интересные сведения о кочевниках имеются в выпи­сках из Ибн аль-Асира (Атира) о первом нашествии та­тар на кавказские и черноморские страны с 1220 по 1224 г. [272].

    Сочинения Ахмеда Ибн-Фадлана, арабского учено­го, совершившего путешествие в 921—922 гг. с посольст­вом багдадского халифа к царю волжских булгар, отли-


    6



    ^аются широтой охвата всего увиденного и осмысленного им на пути следования, яркостью описания характеров, быта и традиций кочевников [145]

    О тесных взаимоотношениях кочевых орд кыпчаков (поюзцев) с Древней Русыо до монгольского нашествия на большом фактимеском материале говорится в древне­русских летописях, а также в луб’Ь’кациях император­ского Русского географического общества [I*1] В част­ности в них сообщается об о^дечьных ханах, о^ их по­ходах I о нет сведений о жизни рядовых ко«св ihkob Денные сведения об этногенезе тюркских и монголь­ских племен мы находим в трехтомной «Истории монго­лов» персидского ученого Рашид ад дина, отлично вла­девшего арабским, тюркским, монгольским и европейски­ми языками [112]

    Из сочинений западноевропейских путешественников следует особо сказать о трудах папских послов монахов Плано Карпини и Вильгельма Рубрука, проезжавших один в первой четверти, другой в середине XIII в через коревую степь на пти следования из Европы в Карако­рум в ставку монгольских ханов [210]

    Некоторые сведения об образе жизни и быте кочевни­ков Центральной Азии приводит знаменитый вене шач- ский путешественник Марко Поло [142]

    История кочевых племен — печенегов, тюрков и по­ловцев , обитавших в южнорусских степях до нашествия татаро монголов, обстоятельно исследована в работах Н Аристова, В Г Василевского, II Голубовского, Д А Расовского и других русских ' ченых, хотя они не изучали социально-классовые проблемы

    Иторья кочевников начиная со времени образования Золотой Орды, ее падения и вплоть до современности на большом фактическом материале, извлеченном из различ­ных источников, исследована русскими и советскими уче­ными А Левшиным, И Г Георги, П С Палласом, И И Рычковым, В В Бартольдом, Б Я Владимировым, В В Радловым, А Н Бернштамом, Б Г Гафуровым, А Ю Якубовским, И Я Зтаткиным, Г Е Марковым, И П. Петрушевским, A W Хазановым, Т А Жданко, С А Птетневои, Д Е Ереминым, Б В Андриа- нозым, С И Вайнштейном, А И Першицем и др Ряд ценных трудов опубликовали ученые Казахстана А X.


    7



    Маргулан, С. 3. Зиманов, А. Е. Еренов, С. Е. Толыбеков, X. Аргыибаев и др.

    Менее исследованы древний и древнейший периоды развитии кочевого общества, хоти и в этой области за последние годы сделано немало. Учеными Ленинграда, Москвы, Киева, республик Средней Азии и Казахстана, осуществлены археологические раскопки древнейших могильников, курганов. Интересные работы опубликова­ны А. П. Окладниковым, С. П. Толстовым, С. И. Руденко, М. П. Грязновым, А. Грачем, С. С. Черниковым, К. А. Акишевым, М. К. Кадырбаевым и др.

    Находки ученых, относящиеся к железному, бронзово­му и даже каменному векам: предметы хозяйственного обихода, оружие, предметы украшения (часто из золота, изредка из серебра и меди), тонкое ювелирное искусство их изготовления, а также наскальные изображения (пет- роглиптика) говорят о высоком уровне материальной и духовной культуры древних кочевников, живших на территории современного Казахстана, восточной части Европы, Средней Азии и др.

    Эта работа еще продолжается, и можно ожидать но­вых интересных находок.

    Ценным источником изучения древнего кочевого об­щества являются свидетельства древнегреческих истори­ков Геродота, Страбона, Гиппократа, Полиена и др. В их сочинениях мы находим немало денных замечаний об об­разе жизни древних кочевников, о быте и др. Эти сведе­ния тем более важны, что мы не обладаем никакими дру­гими письменными источниками, характеризующими древнейший период развития кочевого общества.

    О древних народах Средней Азии, монголах, японцах, гуннах, усунах, юечжи, позднее — тюрках и других много сведений содержится в трехтомном труде русскогб* уче­ного И. Я. Бичурина (в монашестве отец Иакинф), в котором переведены на русский язык, систематизированы и опубликованы китайские хроники о народах Средней Азии, Монголии, Маньчжурии, Кореи, Японии, живших две тысячи лет тому назад. В этом труде, изданном в 1850 г., приведены свидетельства очевидцев: путешест­венников, специальных послов китайских правителей в эти районы [61].

    Эти документы представляют существенный интерес


    I



    для исследователей. Однако эти источники имеют и существенные недостатки. Китайских путешественников и послов мало интересовали образ жизни, быт, традиции, обычаи, культура кочевых племен. Их занимали главным образом географическое положение, границы, числен­ность, характер вооружения, союзы кочевников. В связи с этим многие исторические документы оказываются однотипными, похожими друг на друга, в них искажены многие географические названия.

    Поэтому хотя в труде И. Я. Бичурина и отражены события примерно того же периода, что и в сочинениях Геродота (V в. до н. э.), мы не найдем в них названий племен, которые встречаются у древнегреческого истори­ка: скифы, саки, массагеты, савроматы и др. Зато в этих документах встречаются кочевые племена юечжи. кап­пой, дун-ху, тюкшей и т. д. Неизвестно, другие это пле­мена или это другие наименования тех же племен, о которых писали античные авторы. Скорее всего, пра­вильным является последнее предположение, так как племена, описанные древнегреческими и китайскими историками, обитали примерно в одних и тех же геогра­фических районах.

    Материалы древних исследователей различаются не только содержанием, степенью достоверности, но и сти­лем изложения, подходом к описанию фактов. Например, сведения Вильгельма Рубрука отличаются от свиде­тельств Плано Карпини более последовательным изложе­нием фактов, умением автора, выражаясь современным языком, собирать информацию. «Он осведомлялся, где только мог, у жителей о названиях местностей, через ко­торые проезжал, и присматривался повсюду к обычаям и верованиям, наконец, он искал случая беседовать с лица­ми, раньше его бывшими в тех краях» [210, с. XII].

    Сведения персидского ученого Рашид ад-дина также свидетельствуют о стремлении автора к правильному опи­санию всего того, что он наблюдал и изучал. «Я могу засвидетельствовать, — писал он, —что не пренебрегал никакой предосторожностью, никаким старанием, чтобы узнать истину и не писать ничего ложного и на авось. Я собирал без малейшей перемены все, что заключали са­мые подлинные памятники каждого народа, самые досто­верные предания и сведения, которые были доставлены


    9



    мне ученейшими людьми каждой страны. Я рассмотрел творения историков и генеалогистов. Я определил право­писание названия каждого народа и каждого племени Я расположил свои материалы в систематическом поряд­ке, которому никто до меня не следовал и который дол­жен был сделать мое сочинение более понятным для всех моих читателей» [112, с. VI—VII].

    Вместе с тем сочинения арабских, персидских и дру­гих авторов, в том числе Рашид ад-дина. Абдулгазы и др., не свободны от воспроизведения различных сведений, имевших мифологический и религиозный характер, кото­рые принимались этими авторами на веру.

    Говоря об источниках изучения истории древнего и древнейшего периода развития кочевого общества, нель­зя, на наш взгляд, пренебрегать и таким материалом-, как дошедшие до нас пословицы, поговорки, сказки, героико­лирический эпос, песни, различные обряды и традиции кочевников, в которых отражаются их повседневная жизнь, быт, уклад хозяйства и духовная культура.

    При исследовании истории древних кочевников-ското- водов бросается в глаза наличие массы противоречивых предположений и точек зрения. Одни исследователи счи­тают. что кочевое общество появилось в глубокой древ­ности; другие утверждают, что оно возникло относитель­но недавно, примерно в VII в. до н. э. Одни исследовате­ли полагают, что общественный строй кочевников-ското- водов относится к раннему феодализму, а другие, наоборот, доказывают, что кочевое общество с самого своего возникновения было обществом классовым, феодальным. Остается неясным, для какого периода раз­вития кочевого общества характерен строй военной де­мократии В значительной степени это объясняется недо­статочной изученностью кочевого общества. Отсутствие достаточного фактического материала, естественно, по­рождало различные гипотезы. Но сейчас положение заметно изменилось. Накоплено большое количество ар­хеологических, этнографических, языковых, литератур­ных сведений, позволяющих полнее представить матери­альную и духовную жизнь древних кочевников.

    Выявляя специфику кочевого общества, нельзя абсо­лютизировать ее, сводить ее к особому «духу кочевья». Такие представления в той или иной форме еще существу­


    10



    ют. «Дух кочевья» —это пережиток гегелевского подхода к пониманию исторического процесса. Показать, что жизнь кочевников проходила в суровой борьбе с приро­дой, в результате чего ими был накоплен ценный опыт использования ее богатств, совершенствования трудовых навыков и т. д, оценить этот этап как важный историче­ский момент на пути к социальному прогрессу такова задача, которую поставил перед собой автор данной ра­боты.

    Нельзя приукрашивать кочевой быт, но в той же мере не следует рассматривать его как негативное явление. «Ведь социальное творчество, движение в будущее закономерно предполагает сохранение, обобщение всего ценного, что накоплено в прошлом» [25].

    Кроме того, знание прошлого кочевого быта, его особенностей и трудностей необходимо и для осмысле­ния всех благ и преимуществ настоящего и обозримого будущего социалистического общества.

    Кочевничество — определенная ступень развития ма­териального производства. В основе кочевничества лежат охота или скотоводство как древнейшие формы хозяй­ства Под понятием «кочевники» (номады) подразумева­ют людей, занимающихся нестойловым, передвижным скотоводством и ведущих экстенсивное хозяйство Следо­вательно, кочевничество отличается от всех других родов хозяйственной деятельности в первую очередь своей подвижностью. Л. М. Хазанов дает следующую характе­ристику некоторых существенных черт этой формы хо­зяйствования- «1) скотоводство как преобладающий род хозяйственной деятельности. 2) экстенсивный ха­рактер хозяйства, связанный с круглогодичным нестой- ловым содержанием скота на подножном корму. 3) пе­риодическая сезонная подвижность в пределах опреде­ленной пастбищной территории, 4) участие в переко- чевках большей части населения (в отличие от отгон- п0-пасгбищ1'0Г0 скотоводства), о) преобладание нату­ральных форм хозяйства (в отличие от современного ка­питалистического ранчо)» [277, с 6]. Таким образом, кочевники — это не просто какая-то масса людей, бес­цельно перемещающихся по степи, это не какая-то бро­дячая толпа или разрушительная сила, как часто изоб­ражали их в дореволюционной литературе (и, к сожале­


    11



    нию, этот взгляд до сих пор окончательно не преодолен), а это определенная часть населения, занимающаяся скотоводством, форма хозяйствования и образ жизни которого во многом детерминированы специфически- скими природными условиями.

    Говоря о кочевом скотоводстве как оптимальной форме организации хозяйства, соответствующей окружа­ющим суровым естественно-географическим условиям, директор музея этнографии в Лейпциге (ГДР) доктор

    В.   Кениг пишет: «Накопленный опыт оптимального приспособления к природным условиям явился предпо­сылкой наиболее рациональных форм использования пастбищ и, следовательно, основой для сохранения и повышения продуктивности поголовья скота» [311, S. 457].

    На протяжении своей длительной эволюции кочевни­чество пережило различные этапы. Ученые [207, с. 62— 63] выделяют три этапа кочевничества: а) таборная, или круглогодичная, форма кочевничества — самая ран­няя, древняя. В степях Восточной Европы и Западной Сибири этот этап прошли гуннские и другие племена, жившие задолго до них. Для таборной формы кочевни­чества характерно постоянное передвижение и наличие условий для этого; б) кочевание посезонное, скажем, с ранней весны до глубокой осени и зимой с временной остановкой на зимовках. Такая форма возникла в тот период, когда определились уже районы постоянного кочевания; в) самая последняя форма: кочуют только богатые, а бедные остаются круглый год на зимовках, занимаясь земледелием или ремеслом.

    Кочевое общество — особый социальный организм. Изучение его важно для дальнейшего развития теории общественно-экономических формаций. Исследование этой проблемы может также способствовать обогаще­нию представлений о взаимодействии природы и общест­ва, закономерностях развития культуры и др.

    Историческая наука накопила уже солидный факти­ческий материал о возникновении, развитии и упадке кочевых обществ. На этой основе возникает возмож­ность выявить некоторые ведущие тенденции и законо­мерности в истории кочевников, рассмотреть кочевое общество как явление на фоне всемирной истории.


    12



    В работе показано, что кочевое общество, возникшее еще в бронзовом веке, т. е. почти четыре тысячи лет то­му назад, прошло длительный и сложный путь развития, пережив свой апогей, а затем упадок. Исследуются со­циально-экономические предпосылки возникновения ко­чевого общества, естественно-географические условия его существования, общественно-политический строй, культура кочевников

    Здесь, как и в любом исследовании, важно применение методов исторического и логического Ф. Энгельс писал: «История часто идет скачками и зигзагами, и если бы обязательно было следовать за ней повсюду, то при­шлось бы не только поднять много материала незначи­тельной важности, но и часто прерывать ход мыслей Таким образом, единственно подходящим был логиче­ский метод исследования Но этот метод в сущности яв­ляется не чем иным, как тем же историческим методом, только освобожденным от исторической формы и от ме­шающих случайностей С чего начинает история, с того же должен начинаться и ход мыслей, и его дальнейшее движение будет представлять собой не что иное, как от­ражение исторического процесса в абстрактной и теоре­тически последовательной форме, отражение исправлен­ное, но исправленное соответственно законам, которые дает сам действительный исторический процесс » {Маркс К , Энгельс Ф. Соч., т. 13, с. 497).

    Автор считает необходимым отметить, что, подобно тому, как для исследования К Марксом проявлений ка­питалистического способа производства классической страной послужила Англия, так и классическими регио­нами, как нам кажется, для исследования кочевого об­щества являются Западная Сибирь, Центральная и Средняя Азия Это объясняется географическим поло­жением этих районов, выгодным для кочевого скотовод­ства их связью с оседлыми районами и той посредни­ческой ролыо, которую они выполняли в торговле между Западом и Востоком, между Югом и Севером и т. д. Поэтому в работе основной упор делается на эти райо­ны Тем более что нет чистого кочевничества [46, с 5] Оно так или иначе было связано с оседлыми народами.

    Все то, что имели кочевники, — результат заимствова­ния ими культуры оседлых людей, в свою очередь, то,


    13



    что было достигнуто кочевниками, становилось достоя­нием оседлых людей. Народы тем больше выигрывали, чем больше было у них заимствований, связей, контак­тов.

    Признавая важность и необходимость работ иссле­дователей истории кочевничества, изучающих отдель­ные его народы, скажем, гуннов, скифов, половцев и т. д., хотим подчеркнуть актуальность целостного подхо­да к истории кочевничества, рассмотрения его вообще, без относительной конкретизации, ибо такой подход в принципе возможен, поскольку между кочевниками Центральной Азии, Западной Сибири и Восточной Ев­ропы есть нечто общее. Это выражается в образе жиз­ни, хозяйственном укладе, традициях, обычаях кочевни­ков.

    Необходимость изучения места и роли кочевничест­ва во всемирно-историческом процессе вызвана не толь­ко тем, что в исторической науке имеются пробелы в этом отношении, но и тем, что в течение длительного времени у отдельных ученых еще бытет неправильное, искаженное мненье о подлинной роли кочевых народов в общественном прогрессе

    Говоря о необходимости исследования кочевничест­ва, мы исходим из важного замечания Ф Энгельса, име­ющего, на наш взгляд, методологическое значение. « Седая древность,—писал он, — при всех обстоятель­ствах останется для всех будущих поколений необычайно интересной эпохой, потому что она образует основу все­го позднейшего, более высокого развития..» [16, с. 118].

    При изучении истории кочевого, как и любого друго­го общества, автор исходил из научной диалектико-ма­териалистической методологии, которая помогает за каждым явлением видеть он ределе i гну ю тенденцию его развития, место его в системе других явлений, сопостав­лять, анализировать, видеть его прошлое, правильно оценивать настоящее и прогнозировать будущее. « .. По­дойти к... вопросу с точки зрения научной, — писал

    В.  И. Ленин, — это — не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие глав­ные этапы в своехМ развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь» [23, с. 67].


    14



    В настоящей работе кочевое общество рассматрива­ется не в региональном или чисто хронологическом раз­резах, как это делается в исторических науках, а как целостность, как сложная социальная система, включа­ющая в себя находящиеся во взаимодействии экономи­ческую, социальную, политическую и духовную сферы. Кочевое общество мы пытаемся анализировать как фе­номен всемирной истории.

    Поскольку данная социологическая работа написана на стыке исторической, археологической, этнографиче­ской и других наук, специалистам каждой из эти а обла­стей знания 'при знакомстве с ней может показаться, что данные той науки, которую они представляют, ис­пользованы слабо или что речь идет иногда о вещах достаточно известных. По в рамках стоящей перед нами цели мы должны были опираться на данные указанных наук лишь в той мере, в какой это диктовалось задачей комплексного синтетического исследования кочевого общества, которую мы пытались решить в настоящей книге.

    Было бы неправильно требовать от одного автора эн­циклопедического отражения всей жизни кочевого об­щества Это может быть сделано совокупными усилиями научных коллективов и отдельных исследователей Но в чем явственно чувствуется сейчас необходимость — это в создании сводного, обобщающего труда (и не един­ственного, конечно) по данной проблеме. Эту мысль высказывают многие исследователи кочевого общества. Так, в статье, посвященной закономерностям развития феодальных отношений у кочевых пародов, И Я. Злат- кин пишет «Нг современном уровне развития востоко­ведения становится возможным переход от локальных исследований истории отдельных этнических и полити­ческих общностей Евразии к созданию обобщающего труда по и истории в целом, в ее единстве и многообра­зии, с целью выявить основные закономерности чх соци­ально-этнического и культурного развития от эпохи первого крупного общественного разделения труда до победы социализма, а также место и роль этих народов во всемирной истории» [118, с. 255].

    Если принятая нами в этом направлении попытка в какой-то мере сможет восполнить имеющийся пробел и привлечет к указанной проблеме внимание ученых-обше- ствоведов, автор сочтет свою задачу выполненной.



    Глава 1


    ВОЗНИКНОВЕНИЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА

    Кочевое общество как явление

    Марксистская философия истории вообще, кочевого общества в частности, основана на выявлении общих и специфических закономерностей общественного прогрес­са, диалектики развития производительных сил и про­изводственных отношений, бг<зиса и надстройки обще­ства. На этой основе было установлено наличие пяти общественно-экономических формаций, закономерно сменявших друг друга. Но признание этой железной не­обходимости последовательной смени формаций не оз­начает отрицания своеобразия развития отдельных стран.

    Исторический опыт говорит о том, что отдельные на­роды могут миновать ту или иную формацию. Например, древние монголы, предки казахов, славяне перешли от первобытнообщинного строя к феодализму, минуя раб­ство. Одним из таких своеобразий в развитии человече­ского общества является кочевое скотоводческое хозяй­ство. Его развитие специфично по сравнению с оседлым хозяйством. В условиях кочевой жизни медленно разви­ваются производительные силы. Поэтому общественный строй, надстройка при кочевом обществе являются более консервативными, чем у оседлых, земледельческих лю­дей. Тем не менее кочевое скотоводческое хозяйство нельзя рассматривать изолированно, вне связи с осед­лым земледельческим хозяйством. Население, занимаю­щееся кочевым скотоводческим хозяйством, находи­лось в тесном контакте с оседлыми людьми, между ними


    16



    существовали экономические, культурные связи, торгов­ля.

    Любые общественные явления следует изучать в их исторической взаимосвязи, устанавливая общие законо­мерности и только на этой основе выявляя специфику. Такой подход является единственно верным с точки зре­ния марксистской философии истории

    Буржуазная философия истории на заре своего раз­вития также исходила из стремления выявить общие универсальные принципы общественного развития. В XVIII, XIX веках па таких позициях объяснения исто­рии стояли Монтескье, Вольтер, Кондорсе, Гегель. Конеч­но, каждый из них имел свои особый принцип истолко­вания общественных явлений, свою концепцию развития, но, несмотря на все это, их объединяло нечто большее — стремление к объективному истолкованию действитель­ности. Конечно, ни Монтескье, ни другие, будучи идеа­листами, не могли дать истинно научного объяснения картины мира из-за порочности их методологии, но их попытки целостного подхода к миру, к выявлению при­чин общественного прогресса позволяют говорить об их определенном вкладе в развитие буржуазной науки.

    Но современная буржуазная философия истории дав­но утратила рациональные, прогрессивные черты прош­лого. Она отказалась от идеи прогресса, от обобщения действительных исторических процессов, изучения об­щих «моментов. Современная буржуазная философия истории не признает наличия каких-либо общих законо­мерностей общественного развития» влияния уровня раз^ вития производительных сил, техники па развитие обще­ственных отношений, духовную жизнь людей, па развитие общества. Буржуазная философия истории основана на преувеличении, абсолютизации тех или иных сторон действительности. С точки зрения этой философии исто­рии все индивидуально, неповторимо, изолированно, случайно. Такой подход искажает подлинную картину общественного развития, его тенденции, движущие си­лы, перспективы. Например, автор книги «История Ев­ропы» А. Фишер пишет: «Я могу видеть лишь один не­предвиденный случай, сменяющий другой, как волна на­бегает на волну. Я могу видеть лишь один великий факт, относительно которого, поскольку он уникален, не может


    2—46


    17



    быть никаких обобщений. Существует лишь одно безо­шибочное правило для историка: он должен признать в развитии человеческих судеб лишь игру случайных и непредвидимых сил» [310, р. V].

    В своей основе эта теория не нова. По мнению Ф. Ницше, социальная действительность, реальная жизнь есть лишенное материального содержания становление, которое представляет собой последовательность разви­вающихся в бесконечную цепь ничего не значащих и ни к чему не приводящих комбинаций, «воли к власти», бес­смысленную игру сил, и мир не имеет ни смысла, ни дели. Эту предопределенность всего сущего он выразил формулой «вечного возвращения».

    Методологическая позиция буржуазной философии истории—иррационализм, отказ от признания зако­номерностей развития общества, рационального- его по­знания. Согласно их точке зрения, мир — это хаос, при котором ничего ни предвидеть, ни предсказать невоз­можно, люди должны жить, как слепые, и действовать, как в тумане.

    «Мне кажется, — пишет Р. Арон, — напрасным делом пытаться предвидеть будущее... Будущее экономических и политических режимов зависит от такого большого ко­личества факторов, что невозможно знать тип режима, который утвердится в будущем» [307, р. 369]. Филосо­фия истории английского историка А. Тойнби, автора книги «Исследование истории», тоже исходит из отри­цания единства исторического процесса. Согласно этой концепции, каждая страна — это особая цивилизация, которая возникает, развивается и достигает своего выс­шего уровня, затем идет по наклонной плоскости и гиб­нет, не имея никакой связи, никакого обмена опытом, культурой с другими странами. Таким образом, отрица­ние обшей закономерности развития всемирной истории, рассмотрение каждого общества как изолированного, самодовлеющего явления, вне связи с другими — это ос­новная цель его теории.

    В нашем исследовании будет предпринята попытка показать не только связь между кочевыми и оседлыми формами хозяйства и взаимовлияние их экономики, культуры, но и рассмотреть, как сама коченая форма скотоводческого хозяйства возникла исторически, как


    18



    она развивалась и как, достигнув своего апогея, пришла в упадок, какие общие закономерности действовали при этом, независимо от того, в каком экономическом регио­не она возникла.

    В научной литературе иной раз встречается односто­ронний, негативный подход к оценке природы и сущно­сти кочевого скотоводческого общества. Отдельные ис­следователи связывают его деятельность лишь с разру­шением, нашествием, а самих кочевников часто называ­ют просто варварами [153, с. 85]. Особенно это харак­терно для исследователей прошлого, но остатки этого взгляда не преодолены и по сей день. П. Голубовский, например, писал о половцах: «Стремление обраттъ все в широкую пустыню, в которой вольно и свободно дышалось степному наезднику, — проявляется везде. Так, с переправой половцев за Дунай, вслед за татар­ским погромом, Македония в короткое время оконча­тельно лишена была жителей и стала пустой страной. В иол не справедливо Никита Лкоминат называет полов­цев крылатой стаей, налетевшей на землю и опусто­шающей ее чище саранчи. Года не проходило, чтобы какая-нибудь местность Руси не была обращена в пус­тыню» [83, с. 82]. Конечно, все это имело место. «Если б кочевники могли, они весь мир обратили бы в пастби­ще»,— писал В. И. Масальский (175, с. 351). Но можно ли отсюда утверждать, что это происходило из какой-то агрессивной природы кочевников?

    Что касается термина «варвар», то и он требует своего уточнения, если речь идет о кочевниках вообще. Ведь известно же, что этим термином древние гре­ки, римляне называли чужеземцев, говоривших на не­понятном языке и имевших чуждую им культуру [63, т. 4, с. 298]. Как полагают исследователи, и древнегрече­ский термин «скиф», и древнеперсидский «сак» явля­лись для авторов, живших в условиях древневосточной оседло-земледельческой культуры, синонимами челове­ка другого мира, связанного с другим, чем у них, хо­зяйственным и общественно-политическим укладом. Это был для них иной мир, не греческий и не персид­ский, и потому названия своих соседних племен они часто переносили на другие, более отдаленные и мало


    19



    знакомые племена, если они, по сведениям очевидцев, чем-то напоминали их соседей [97, с. 403].

    Варвары — это иноземцы. Такими были кочевники. Сегодня это слово имеет иной смысл. Под ним стали понимать людей с низкой культурой. Особенно неспра­ведливо, когда именно в этом смысле понимают кочев- ников-скотоводов. Дж. Неру указывал на ошибочность мнения о том, что поскольку монголы были кочевника­ми, они должны были быть варварами. «Но это ошибоч­ное представление. Они не знали, конечно, многих город­ских ремесел, но у них был развитый собственный уклад жизни и они обладали сложной организацией. Если мои го ты одерживали великие победы на полях сраже­ний, то не благодаря своей численности, а благодаря своей дисциплине и организации» [93, с. 314].

    Между тем ошибки подобного рода все еще имеют хождение в научной литературе. Даже в одной книге встречаются разные точки зрения на этот счет. Напри­мер, во «Введении» к книге «Степи Евразии в эпоху Средневековья» С. А. Плетнева пишет: «Кочевники не успевали осесть, создать культуру, государство. Не­предвиденные обстоятельства меняли историческую об­становку, прежние обитатели исчезали, уходили или ра­створялись в новых этнических и политических образо­ваниях, которые так же далеко не всегда завершали сложный и длительный путь «от кочевий к городам» ,(46, с. 60].

    Но вот автор десятой главы этой же книги Г. А. Фе­доров-Давыдов пишет, что «не дикими варварами-кочев- 2? и ка ми были воины Чингисхана... Организованное государство, жестокое своей дисциплиной и поставлен­ными перед ним целями,— вот в чем была сила монголь­ского движения, перед которым все отступало» [46, с. 203].

    Знаменитый Анахарсис, признанный одним из семи мудрецов мира, как об этом писал древнегреческий путе­шественник, автор многотомной «Географии» Страбон (68—23 г. до н. э.), за необыкновенной разум и выдер­жанность, был родом из скифов, населявших богатую пшеницей Асиду (Азию.—Д. /С.), т. е. выходцем «из зем­ли номадов, справедливых людей» [69, 1947, № 4, с. 197],


    20



    прибыл в страну греков с целью изучения их обычаев и традиций, а также для ознакомления их со своими со­племенниками. Из рассказов, оставленных о нем грече­скими учеными, видно, что этот скиф с достоинством разъяснял афинянам мирный характер своих соплемен­ников. Эти удивительно интересные и ценные сведения, встречающиеся в трудах Геродота, Страбона и др., поче­му-то остались без особого внимания. Уж слишком не- привлекателен и страшен был образ кочевника в пред­ставлении оседлых людей. Ни один автор в прошлом, да и не только в прошлом, даже не пытался анализировать пи экономическую, ни хозяйственную основу так называемой воинственности кочевников. А ведь из высказываний Анахарсиса вовсе не вытекает вывод об агрессивной при­роде кочевников-скотоводов. В частности, не о разбой­ничьей природе кочевников говорится в письме № 9 Ана- харсиса под названием «Крезу»: «...Выслушай рассказ о том, чему я сам был очевидцем. Большая река протекает по скифской земле, именно та, которую называют Ист- ром. На ней однажды купцы посадили свою барку на мель и, не успев ничем помочь горю, с плачем удалились. Разбойники, заметив их несчастье, подъехали на пустой лодке, немедленно набросились на груз, перенесли с бар­ки все движимое и незаметно для себя перенесли их несчастье: барка, освобожденная от груза, поднялась и получила способность плавать, а разбойничья лодка, поднявшая ее груз, скоро пошла ко дну вследствие по­хищения чужого имущества. Это всегда может случиться с богатым. Скифы же стали вне всего этого: мы все вла­деем всей землей; то, что она дает добровольно, мы бе­рем, а что скрывает, оставляем; защищая стада от диких зверей, мы берем взамен молоко и сыр; оружие имеем мы не против других, а для собственной защиты в случае надобности; но доселе это не понадобилось: ибо мы яв­ляемся для наступающих и борцами за победу (т. е. с нас нечего взять победителям, кроме нас самих)» [69, 1947, №4, с. 172—173.

    Эту же мысль изложил Анахарсис в письме «К Ме- доку». Он пишет: «Зависть и страх суть великие доказа­тельства низкой души: за завистью следует печаль от благополучия друзей и сограждан, а за страхом — на­дежды на пустые слова. Скифы не одобряют таких лю­


    21



    дей, но радуются чужому благополучию и стремятся к тому, чего им возможно достигнуть, а ненависть, зависть и всякие пагубные страсти они постоянно всеми силами изгоняют, как врагов» [69, 1947, № 4, с. 172].

    Обращаясь к царскому сыну, Анахарсис сказал: «У тебя флейты и кошельки, а у меня — стрелы и лук. Поэ­тому естественно что ты — раб, а я свободен, и у тебя много врагов, а у меня — ни одного... Если же ты хочешь, отбросив серебро, носить лук и колчан и жить со скифа­ми, то и у тебя будет то же самое» [69, 1947, Л? 4, с. 172].

    Акад. В. В. Бартольд, подчеркивая своеобразное по­ложение людей кочевого скотоводческого общества, пи­сал: «В степи существует различие между богатыми и бедными и вытекающий отсюда антагонизм сословий, существует потребность защищать свое имущество, главным образом свои стада, от внешних врагов, про­исходит вооруженная борьба за пастбища, захватываю­щая иногда обширный район, происходят кризисы, за­ставляющие народ организовать свои силы и объеди­няться вокруг одного лица или одного рода. Вместо обычных условий жизни кочевников, при которых мож- fco говорить только об общественном, но не о государ­ственном строе, в короткое время возникает не только сильная государственная власть, ной представление о великодержавном могуществе, при благоприятных усло­виях переходящее в представление о мировом влады­честве. Для успеха такой идеи необходимо, чтобы ее представитель располагал грозной, тщательно органи­зованной силой. Будничные условия жизни кочевников мало благоприятны для таких стремлений; для сколько- нибудь прочного существования кочевой империи необ­ходимо, чтобы ее глава или путем набегов, или путем завоеваний доставлял своим подданным богатства культурных стран» [49, с. 27—28].

    Таким образом, кочевники становились грозной, завоевательной силой лишь в определенных условиях.

    Еще в «Немецкой идеологии» К. Маркс и Ф. Энгельс выделили особую группу завоеваний, связанных с раз­рушением. «До^снх пор, — писали они, — насилие, вой­на, грабеж, разбой и т. д. объявлялись движущей силой


    22



    истории Мы можем здесь остановиться лишь на глав­ных моментах и выбираем поэтому наиболее разитель­ный пример — разрушение старой цивилизации варвар­ским народом и образованиеvi заново, вслед за этим, иной структуры общества (Рим и варвары, феодализм и Галлия, Восточно-римская империя и турки) У вар­варского народа-завоевателя сама война является еще, как уже было выше указано, регулярной формой сно­шений, которая используется все шире, по мере того как прирост населения, при традиционном и единствен- ьо для него возможном примитивном способе произвол ства, создает потребность в новых средствах производ­ства» [ 1, с 21]

    К Маркс и Ф Энгельс, подвергая критике сторон­ников так называемой «теории насилия», отмечают, что война, грабеж выступают у некоторых народов формой отношений, вызванных определенными экоми- ческими и демографическими факторами Это было вызвано, на наш взгляд, следующими обстоятельства­ми Во первых, поскольку кочевники постоянно пере­двигаются, следуя всей ордой за своим скотом, они неиз­бежно сталкиваются с чужими странами, с другими на­родами, оказываются на их территории и наносят, та­ким образом, ущерб оседлому населению Скот, если он движется в составе огромного стада, уничтожает растительный покров, подвергает потраве пашни, зары­вает берега рек, заболачивает луга Это обстоятельство вызывало отпор со стороны оседлого населения, кото­рое не только защищалось, но и зачастую само напа­дало на кочевников, угоняю их скот, брало в плен их жен и детей Так было на Западе, так было и на Восто­ке, т е везде, куда передвигались со своими стадами кочевники-скотоводы

    Элизе Реклю писал о кочевниках, что они «воздей­ствовали двояким образом на изменение природы стра­ны, ее почвы и климата, — прежде всего на нее по­влияли их жестокие опустошения, уничтожение садов, рощ и лесов, затем — уничтожение земледелия и замена его скотоводством Кочевники засыпали каналы, или, по крайней мере, давали илу их занести, вместо того, чтобы регулировать течение рек, они тем, что поили свои стада по берегам, содействовали образованию бо­


    23



    лот на берегах и неправильному течению вод» [233, с. 381—382].

    В документах сыгнакского хана Абдуллы говорит­ся о жалобе Шейха Кемаль ад-дина на то, что «казахи наносили ущерб принадлежавшим ему арыкам» [53, с. 202].

    Указанные явления вытекали из характера и сущ­ности самого кочевого скотоводческого общества, из специфики его способа производства, а отнюдь не из агрессивной и жестокой природы кочевников-скотоводов.

    Между тем некоторые авторы, может, и не желая этого, изображают дело таким образом, что кочевники якобы всегда представляли военную угрозу для своих соседей, т. е. мобильную природу кочевого скотоводства переносят в адрес самих кочевников, рассматривая пос­ледних как неугомонную, агрессивную силу. Так, В. В. Каргалов в своей книге «На степной границе», описы­вая оборону «Крымской Украины» в первой половине XVI столетия, утверждает, что кочевники представляли постоянную угрозу русским, и, таким образом, видит в них лишь завоевателей. Автор даже объясняет это объ­ективными факторами развития кочевого обще­ства. Но в действительности природа кочевого обще­ства не должна порождать и не порождает с необходи­мостью завоевательные походы, хотя столкновения из- за постбищ могут возникать постоянно. Конечно, произ­водительные силы в условиях кочевого скотоводства можно было развивать естественным способом, в част­ности выведением продуктивных пород скота (кочевни­ки-скотоводы этим занимались), обводнением лугов и пастбищ (это было почти недоступно кочевникам-ско- товодам), усовершенствованием орудий труда, наконец, расширением пастбищ. Именно на почве последнего происходили столкновения интересов кочевников и осед­лых людей. Они исходили из экономических интересов содержания скотоводческого хозяйства, а следова­тельно, и сохранения своей жизни. Отсюда и мас­совая миграция кочевников, дальние переходы всем населением, ордой и т. д., которые происходили неглад­ко. К. Маркс имел в виду именно это, когда писал, что и «способ грабежа опять-таки определяется способом производства». Но крымские ханы искали путь для раз­


    24



    вития производительных сил, обогащения другим спосо­бом, а именно путем завоевательных походов. В этом отношении они повторили опыт кочевых военных сою­зов. Поэтому В. В. Каргалов пишет: «Выход из хозяйст­венных затруднений крымские феодалы искали не в раз­витии производительных сил страны, хотя природные условия Крыма были для этого очень благоприятными, а з набегах на соседние страны, в вымогании у них при­нудительных платежей — «даров» и «поминок». Граби­тельские походы были постоянным фактором в эконо­мике Крыма» [138, с. 8]. Но это уже не вытекало из природы кочевого скотоводства. То, что творили крым­ские феодалы, было не обязательным для всех кочевни­ков. В. В. Каргалов должен был отличить это, т. е. осо­бенное от общего, но, к сожалению, он этого не сделал.

    Кочевничество — своеобразный тин хозяйствования, и как всякое хозяйство, оно не предназначено для ведения войны. Природе кочевого скотоводческого хозяй­ства, интересам развития его производительных сил, ку­да входит как элемент и сам скот, противоестественны войны и разрушения. Производительные силы, созидание и война — несовместимые понятия. Кочевники-скотово­ды строили свое благополучие на содержании и размно­жении скота. Даже кочевание для содержания скота должно рассматриваться как способ развития произво­дительных сил кочевого скотоводческого общества. Скот — единственная опора их жизни. Наличие скота, его количество и качество были критерием деления ко­чевников на богатых и бедных.

    Поэтому нельзя согласиться с утверждением С. А. Плетневой, что «кочевание было распространено, как правило, на той стадии исторического развития, когда та или иная группа кочевников вступала на путь завое­вания и освоения новых земель» [207, с. 62]. Она даже указывает, что, дескать, кочевники в военные походы отправляются осенью после откорма стад, окота овец и весенних паводков [208, с. 39].

    Выходит так, что кочевники только и ждали удобного момента, чтобы напасть на соседей или отправиться в иелях наживы в грабительские походы. Между тем миг­рации кочевников происходили на чисто экономической, хозяйственной основе. Это во-первых. Во-вторых, в завое­


    25



    вательные походы отправлялись не кочевники вообще, а военные союзы. Приходится сожалеть, что некоторые исследователи рассматривают кочевников абстрактно. «Ведя подвижный образ жизни и обладая конным вой­ском, — пишет М. П. Грязнов, — они (кочевники.— Д. К.) получили значительные военные преимущества по сравнению с оседлыми племенами и сделали войну как бы постоянным своим промыслом» [44, с. 3].

    В другой статье— «Исчезнувшие народы. Половцы»

       С. А. Плетнева пытается доказать, что «нехватка пастбищ при разрастании стад, а также желание пожи­виться за счет богатых земледельцев побуждали кочев­ников не только вести с соседями грабительские опусто­шительные войны, но и отправляться в далекие, тысяче­километровые походы для завоевания новых стран и зе­мель [223, 1977, № 2. с. 47]. В книге «Кочевники средне­вековья» С. А. Плетнева, уточняя свою мысль, пишет: «К нашествию вынуждали иногда климатические измене­ния и «демографические взрывы» [208, с. 135].

    Правильна мысль автора о том, что кочевое ското­водство возникло из-за нехватки пастбищ, климатиче­ские условия, демографические факторы лишь дополне­ние к этому, но дальнейшее суждение ее неверно, когда она пишет, что кочевники имели цель поживиться за счет других народов. Совершенно несостоятельна попытка ав­тора доказать отсзттствие классовой дифференциации у кочевников-скотоводов, вернее, ее утверждение о том, что в результате войн одинаково обогащались все члены кочевого общества, потому что само кочевое скотовод- стзю — результат крупного общественного разделения труда. Это же имел в виду Ф. Энгельс, когда писал: «Яс­но, что институт частной собственности должен уже су­ществовать. прежде чем грабитель может присвоить се­бе чужое добро» [16, с. 166[. С. А. Плетнева пишет: «В периоды, когда кочевники ведут войны и обогащают­ся за счет соседей, среди них, по существу, нет бедняков, не имевших средств к кочеванию. Даже рядовые воины получают достаточное количество добычи, чтобы поддер­живать достойное вольного степняка существование» [206, с. 51].

    Это утверждение противоречит истине, объективным данным, социально-классовой природе кочевого скотовод­


    26



    ческого общества. Сказать, что в кочевом скотоводческом обществе все члены его жили в равных условиях, что не было среди них бедняков, неверно, это утверждение идет даже в разрез с высказываниями древних и средневе­ковых исследователей. Далее, является ошибочным ут­верждение, что кочевое общество основано на агрессии, захвате, грабеже. Кочевничество возникло на хозяйст­венной основе, оно таковым, и осталось. Поэтому нельзя согласиться со следующим заявлением С. А. Плетневой: «Придя на вновь захваченные земли, кочевники разоря­ли, грабили, захватывали в плен» [46, с. 5].

    Получается, что кочевничество возникло как сила агрессивная.

    С. А. Плетнева в статье «Исчезнувшие народы. Пе­ченеги» пишет: «Постоянные войны, участие в грабитель­ских походах — наиболее типичная черта этого общест­венного строя. Именно поэтому печенегов так легко мож­но было поднять в любой поход против любой страны, грабеж которой принес бы им выгоду. Чаще всего их использовали византийцы» [223, 1983, № 7, с. 30].

    Таким образом, С. А. Плетнева стоит на прежних своих позициях. Она рассматривает кочевников односто­ронне. Между тем еще византийский историк и импера­тор Константин Багрянородный писал о них более сдер­жанно. «Печенеги же, — писал он, — бежав оттуда, ста­ли бродить по разным странам, нащупывая себе место для поселения» [223, 1983, № 7, с. 27]. ’

    Действительно, именно печенеги искали место для се­бя, для содержания скота. Здесь нет и тени мысли об аг­рессивной природе кочевников-скотоводов.

    «Война была для скифов, — пишет доктор историчен ских наук Д. В. Шелов, — как и для многих других ко­чевых племен, находившихся на той же ступени социаль­ного развития, постоянным и обязательным делом, источ­ником значительных экономических выгод -она велась за захват пастбищ, скота, ценностей, пленников, прода­ваемых в рабство. С этим связаны многие обычаи скифов: они пили кровь убитого ими врага, делали чаши из чере­пов злейших противников, украшали сбрую коня скаль­пами побежденных. Скифский воин чествовался в зави­симости от числа убитых им врагов» [295, с. 35].

    Все то, что пишет Д. В. Шелов, разумеется, имело


    27



    место в скифское время. Об этом писали еще Геродот и другие древнегреческие авторы. По сказать, что война была чуть ли не ремеслом, образом жизни, источником наживы всех кочевников-скотоводов, является неверным. Между тем такую ошибочную точку зрения разделяет и С. А. Плетнева. Больше того, она противопоставляет ко­чевников оседлым людям, заявляя, что «если кочевники стремились к миру только в тех ситуациях, в которых они явно уступали в силе своим соседям, то земледельцы бы­ли заинтересованы в нем всегда» [208, с. 149].

    Известно, что у кочевников-скотоводов войны велись из-за интересов господствующих классов и что рядовые воины ценой своей жизни и лишений обогащали своих повелителей. Война приносила кочевникам-скотоводам зло, несчастье, разорение. Что касается столкновения кочевников-скотоводов с оседлым населением, то это вы­зывалось многими причинами. Во-первых, кочевники мо­гут передвигаться со своим скотом без всяких препятст­вий лишь при наличии обширных, никем ни занятых сте­пей и пастбищ. А поскольку неосвоенных территорий со временем становится все меньше и в то же время количе­ство скота, содержащегося на подножном корму, растет, то и вероятность конфликтов кочевников с оседлыми зем­ледельцами тоже увеличивается. Такие столкновения ин­тересов могут возникать не только между кочевым и оседлым населением, но и между самими кочевниками из-за пастбищ, зимовок и т. д. Чтобы этого не случилось, кочевники стремятся регулировать спорные вопросы, за­благовременно уточнять границы своих кочевий и строго их придерживаться. Необходимость этого была продик­тована самой жизнью. И лишь военные союзы кочевых племен, основным занятием которых являлись набеги, насилие и грабеж, не придерживались таких правил.

    Во-вторых, при традиционном, т. е. экстенсивном и кочевом, скотоводческом хозяйстве набеги становятся иногда средством удовлетворения жизненных потребно­стей кочевников. Бывает так, что в результате засухи и связанного с этим падежа скота кочевники оказывают­ся лишенными всяких средств к существованию. Чтобы сохранить свою жизнь, они начинают мигрировать, даже нападать на соседние оседлые народы с целью захвата произведенных ими благ.


    28



    Но грабительские набеги объяснялись главным об­разом классовым моментом. Они предпринимались круп­ными ханами в целях наживы, обогащения. Зачастую это определялось тем, что, имея много жен и детей, богачи стремились наделить всех членов своего потом­ства скотом или новым районом обитания, и добывали то и другое, нападая на соседние кочевые племена и оседлое население.

    В то же время история знает крупные военные объ­единения кочевников, которые имели в виду К. Маркс и Ф. Энгельс, когда писали о «варварском народе-завое- вателе» [1, с. 21]. К ним относится гуннский союз (IV в. до н. э. — III в. н. э.), под ударами которых в кон­це II в. начался распад ханьской империи, в начале II в. пала Парфия, в IV в. — Римская империя, в конце V в распалось Кушанское царство, союз монгольских племен (XIII в.) и т. д. Гунны и монголы разрушали и сжигали города, уничтожали посевы, устраивали массо­вую резню, угоняли в плен тысячи людей. Так, но свиде­тельству современнника событий, греческого историка Аммиана Марцелииа, гунны — «подвижный и неукроти­мый народ». По его словам, они отличались коренастым телосложением, «чудовищным и страшным видом». «Не­виданный дотоле род людей, — писал он, — поднявших­ся как снег (nivium) из укромного угла, потрясает и уничтожает все, что попадается навстречу, подобно вих­рю, несущемуся с высоких гор» [35, с. 306].

    Арабский историк Ибн-аль-Асир (Атир) (1160—1233), бывший очевидцем жестокостей монгольских завоевате­лей, следующим образом описывает их зверства: «Эти же (татары) ни над кем не сжалились, а избивали жен­щин, мужчин, младенцев, распарывали утробы беремен­ных и умерщвляли зародыши... Они (татары) оста­ются в городе лишь до тех пор, пока не разрушат всего, мимо чего пройдут, да не спалят и не ограбят его; что им не выгодно, то они сжигают. Собрав (например) шел­ку (целую) гору, они поджигают его; (они уничтожали) и другие вещи» [259, с. 2—3,17].

    И так было везде, где проходили полчища Чингисха­на. Монгольские военачальники вывозили награбленные ценности, становились наместниками в завоеванных


    29



    ими районах. В результате террора, насаждавшегося ими, воля оседлого населения была настолько подавлена, что о каком-то сопротивлении захватчикам никто и не помышлял [272, с. 653J.

    В 1237—1240 гг. татаро-монгольские полчища втор­глись на территорию русских княжеств и подвергли раз­грому Муромо-Рязанские, Владимиро-Суздальские (осо­бенно в Окско-Волжском муждуречье), Смоленские, Чер­ниговские, Переяславльские, Киевские, Галицко-Волын- скне земли, что повлекло резкое уменьшение численности их населения, упадок производительных сил [98, с. 77].

    Один из таких разорительных походов, совершенных татаро-монголами осенью 1237 г. на Русь, описал персид­ский историк Рашид ад-дин. Он пишет, что «сыновья Джучи — Бату, Орда и Берке, сын Угедей-Каана — Кадак, внук Чагатая — Буры и сын Чингисхана — Куль­ке н» совершили завоевательный поход на Русь, осажда­ли, а затем, после жестоких схваток, повлекших много жертв и причинивших разрушения, овладели городами, Арпан (по Березину и др., возможно, Рязань), Ике (возможно, Око), Макар (возможно, Москва), Переяс­лавль и др. [259, с. 36—37J.

    «Трагическую судьбу небольшого южнорусского го­рода Изяславля, лежавшего на пути монгольских войск, раскрыли также археологические раскопки под руковод­ством М. К. Каргера. Под слоем земли среди пожарищ, лежали здесь костяки погибших защитников в кольчу­гах, шлемах, с секирами, мечами и саблями. Были здесь и простые горожане, порубленные татарскими воинами»,

       пишет Г. А. Федоров-Давыдов [46, с. 231].

    Только за последнюю четверть XIII в. на Русь было совершено 14 таких разорительных походов монгольских ратей 198, с. 77].

    Однако все сказанное относится к определенному событию — чингисханскому завоеванию, а отнюдь не к кочевникам-скотоводам вообще. Война — явление клас­совое, социальное. Она затевается господствующим классом в своих корыстных интересах. Народ же не сто­ронник разрушений, он не нуждался в войнах, хотя по­следние ведутся ценой его жизни.

    Далее, история войн свидетельствует, что нападаю­щей стороной далеко не всегда были кочезникл.Ььшало


    30



    н так, что они сами становились объектом нападения со стороны оседлых людей. Так происходили исковые стол­кновения между Ираном и Тураном, описанные в бес­смертном творении Л. Фирдоуси «Шах-намэ».

    Античный автор Полнен на основании дошедших до него сакских преданий в главе XII своей «Стратегемы» (книга седьмая) рассказывает об одном эпизоде мужест­венной борьбы саков. Когда против саков направился сам персидский царь Дарий 1 во главе огромного вой­ска, к ним в лагерь явился сакский табунщик Сирак, предварительно изуродовав свое лицо, отрезав носи уши; этим он дал понять Дарию, что так расправились с ним его соплеменники, и он жаждет им отомстить. И когда те ему поверили, он взялся проводить войска Дария I по только ему известному ложному пути, приведшему вой­ска неприятеля к гибели из-за отсутствия воды и пищи. Перед казнью Сирак с громким смехом заявил: «Я выиг­рал победу, ибо для отвращения бедствия от саков, мо­их земляков, переморил персов жаждою и голодом» [215, с. 423—425].

    Подвиг, который совершил сак Сирак, поучителен. Он характерен только для выходца из народа, ведущего справедливую войну против захватчиков. На такой шаг самопожертвования ради общего блага способны люди, движимые патриотическим чувством ненависти к врагу и беспредельной преданности своему народу.

    Вот другой пример завоевательного похода против кочевников, также проведенного персами.

    Царь Ахеменидов Кир И, покорив всю Переднюю и Среднюю Азию в 539 г. до н. э., предпринимает завоева­тельный поход против массагетов, которые жили к восто­ку от Аральского моря. Но этот поход окончился катаст­рофой. В то лремя царицей массагетов была Тамирис. Она, описывается в древних источниках, не испугалась, как эго можно было ожидать от женщины, вражеского нашествия. Тамирис дала возможность войскам Кира II переправиться через Оакс (Сырдарыо), считая, что «ей легче сражаться в пределах своего собственного царст­ва, а врагам будет труднее спастись бегством через реку, преграждавшую им путь». Когда Кир II переправил войско и, углубившись на некоторое расстояние в Ски­фию, развязал войну, массагеты дали им достойный от­


    31



    пор. В этой жаркой схватке победу одержала Тамирис. По сведениям Юстина, «она уничтожила 200 тыс. персов вместе с самим царем» [299, с. 208—209].

    И здесь справедливость была на стороне кочевников- массагетов, ведущих борьбу за свою свободу и независи­мость против захватчиков и поработителей — персов. Древнегреческий историк; Арриан в книге «Поход Алек­сандра Великого» пишет: «Если про Кира, сына Камби- за, говорят, что ему первому стали воздавать поклоне­ния и что от него остался у персов и мидян этот унизи­тельный обычай, то нужно помнить, что этого Кира об­разумили скифы, люди бедные и независимые, а Дария

       другие скифы» [40, с. 276]. Следует отметить, что войска таких завоевателей, как Александр Македонский, Дарий, Кир, нередко отличались крайней жестокостью. Например, при подавлении восстания ссгдийцев в 329— 327 гг. до н. э. Александр Македонский, преследуя вос­ставших, убивает более 120 тыс. человек [78,с. 97]. Геро­дот пишет о следующем факте, весьма красноречиво ха­рактеризующем Дария I. Когда Дарий формировал вой­ско, готовясь к завоевательному походу на скифов, к не­му подошел перс Ойобаз, который просил не забирать с собой в поход одного из его трех сыновей. «Дарий от­вечал, что он любит его, Ойобаза, что просьба его скром­на, и за это он оставит ему всех сыновей. Ойобаз очень обрадовался этому в надежде, что сыновья будут осво­бождены от военной службы. Между тем Дарий велел находившимся при нем лицам казнить всех сыновей Ой­обаза. Так они были умерщвлены и остались на месте» [80, т. 1, с. 342].

    Страшными зверствами сопровождались и захватни­ческие войны (походы) Тимура. В 1387 г. при взятии Ис- фагана он приказал своим войскам обезглавить 700 тыс. мирных жителей и возвести пирамиды из их голов. В Индии в 1398 г. но его приказу было умерщвлено 100 тыс. пленников. В 1401 г. в Дамаске он дал приказание, чтобы каждый воин принес отрубленную человеческую голову. Из этих голов были сооружены пирамиды [78, с. 485].

    Грабительский характер носили походы Шайбанн-ха- на против казахов в 1509 г. и известный улутауский по­ход Абдуллы-хана II и др.


    32



    Все это говорит, о том, что захватнические войны со­вершали как кочевые военные союзы, так и оседлые за­воеватели, и жестокость их стоила друг друга. Война всегда несет разрушения. Конечно, кочевники более при­способлены к перекочевка м, переходам и а дальние рас­стояния, а потому более мобильны, маневренны, вынос­ливы. Именно эта особенность кочевников-скотоводов до появления огнестрельного оружия наилучшйм обра­зом отвечала интересам завоевательных походов. Особо важную роль играла в этом лошадь [295, с. 34]. Не слу­чайно кочевники-скотоводы чаще оказывались удобным орудием в руках отдельных завоевателей. Да и сами ко­чевники часто страдали от нападений завоевателей, в том числе кочевников. Мы согласны с точкой зрения ака­демика АН Казахской ССР А. X. Маргулана, который, возражая А. С. Семенову, видевшему в организаторах набегов только «степных хищников», постоянно творив­ших «величайшее зло» населению Мавераннахра [247, с. 23], подчеркивал, что кочевников, в свою очередь, гра­били правители оседлых стран, т. е. Мавераннахра [166, с. 6—7].

    Совершенно прав Л. И. Гумилев, который пишет: «Столкновение кочевников с земледельцами всегда со­здает острые коллизии, в которых ни те, ни другие не ви­новаты. Именно такая ситуация существовала в Север­ном Китае 111—V вв. Виноватых не было, а несчастных было слишком много» [91, с. 25].

    Завоевательные походы кочевников несли смерть и разорение не только их соседям, оседлым людям, но и самим кочевникам, поскольку эти походы были связаны с громадными жертвами, в конце концов приводившими к физическому истреблению завоевателей, социально- экономическому упадку. И это относится не только к за- воевателям-кочевникам.

    «Завоевательные народы, — писал Н. Г. Чернышев­ский в своей книге «Антропологический принцип в фило­софии»,— всегда кончали тем, что истреблялись и пора­бощались сами». Монголы Чингисхана жили в своих сте­пях в положении, худшем прежнего; но как ни дурно было состояние диких орд, пошедших на завоевание земле­дельческих государств Южной и Западной Азии и Вос­точной Европы, а все-таки вскоре по совершении завое-


    3-46



    вания эти несчастные люди, наделавшие столько вреда для своего обогащения, «подверглись судьбе более пла­чевной, чем даже та жалкая жизнь, которую продолжали вести их соотечественники, оставшиеся в своих родных степях Мы знаем, чем кончили татары Золотой Орды конечно, целая половина их погибла при завоевании России, при неудачных нашествиях на Литву и Мора­вию, остальная половина, сначала награбившая себе много добычи, скоро была истреблена оправившимися русскими» [287, с 245—2461

    Далее Н Г Чернышевскии пишет, что германцы при Таците жили намного лучше, чем монголы до Чингисха­на, но и они мало выиграли от того, что завоевали Римскую империю Остготы, лангобарды, вандачы — все они погибли, как заявляет Н Г Чернышевский, до по­следнего человека «Испанцы, опустошив Европу при Карле V и Филиппе II, cavsn разорились, впали в рабст­во и наполовину вымерли от голода Французы, опусто­шив Европу при Наполеоне 1, сами подверглись завоева­нию и разорению в 1814 и 1815 гг » [286, с 2461

    В ^казанном рассуждении Н Г Чернышевского, ко­торое, па наш взгляд, нельзя, однако, точковать как форму пи ровку некой обще социологи ческой закономерно­сти, подмечены некоторые характерные черты тех пос­ледствий, какие имели завоевательные походы для исто­рических судеб самих захватчиков

    И Я Златкин в статье «Основные закономерности развитии феодализма у кочевых скотоводческих наро­дов» пишет, что « захватнические войны не имели ниче­го общего с объективными экономически ми потребностя­ми кочевого общества Глубоко ошибочна бытующая в литературе теория, согласно которой хищнические набе­ги и вторжения кочевников объясняются специфически­ми особенностями их производства» [261, с 265] Это со­вершенно правильный, обоснованный вывод, который ставит точку многочисленным, норой бесплодным спорам на этот счет

    Разумеется, кочевники потому и называются ими, что они не находятся долго на одном месте, не ведут осед­лый или полуоседлыи образ жизни, не занимаются зем­леделием Но они не могут обходиться без продукции земледелия и городских мастеровых Все это приобоета-


    34



    лось через торговлю. Поэтому торговали не только арабские, но и среднеазиатские, приволжские, и другие кочевники. Об этом свидетельствует появление крупных населенных пунктов, городов на границах между оседлы­ми и кочевыми народами, которые служили центрами торговли и обмена товаров.

    В «Хрестоматии но историк древнего мира» под ре­дакцией академика В. В. Струве приводится выдержка из Страбона, в которой говорится: «Живут в кибитках так называемые номады, занимающиеся скотоводством и питающиеся молоком, сыром и преимущественно ку­мысом Они не копят денег, не знают торговли, умеют только менять один товар на другой» [283, с. 306]. Сперва товар обменивается на товар, затем появляется эквивалент этого обмена—деньги. У кочевников-ското­водов на известной ступени развития функцию денег приобрел скот. « . Главный предмет, которым обмени­вались пастушеские племена со своими соседями, был скот », — пишет Ф. Энгельс [19, с 160].

    Да, в истории имели место факты, когда арабы-ко­чевники нападали на соседей-земледельцев. В историй народов Востока известно вторжение гиксосов в Афри­ку, относящееся к царствованию XVII-XV династии, ко­торое потрясло царство древних фараонов. Пришельцы сжигали города, разрушали храмы, истребляли и пора- скот.. »,— пишет Ф. Энгельс [19, с. 16].

    «Нашествие гиксосов, — пишет Ю. Липпарт, — есть набег номадов, совершенно такой же, как... арийцев —в Индию, кельтов и германцев — в Европу, это, пожалуй, первое мощное проявление той своеобразной кочевниче­ской культуры, которая выросла на почве скотоводства» [161, с. 92—93].

    Конечно, арабы-кочевники (бедуины) жили общей, присущей всем кочевникам жизнью, в соответствии с об­щими тенденциями развития кочевого общества Истори­ческая судьба, образ жизни и быт кочевников Средней и Передней Азии и Восточной Европы едины, благодаря тому, что, живя в одном экономическом районе, они бы­ли связаны торговыми узами, находились в тесном кон­такте между собой. Но отсюда не следует противопоста­вление среднеазиатских кочевников арабским, а если и выделять среди них тех, кто был более связан с завое-


    3S



    нательными походами, то это арабы, поскольку пред­ставители религиозного духовенства пытались исполь­зовать их, чтобы насадить силой оружия ислам в дру­гих странах.

    Древняя Русь и половцы

    Многие дореволюционные историки извращали взаи­моотношения половцев с русскими княжествами и изоб­ражали кочевников как вековечных врагов русских кня­жеств.

    П. Голубовский, например, отмечает, что кочевники (печенеги, торки и половцы) являлись опасными врага­ми Руси» [83, с. 167]. Он пишет: «Не проходит ни одного года, когда бы не горели русские села и города» [83, с. 79] .

    Еще более отрицательно ко веем кочевникам отнесся

    В.  О. Ключевский: «Борьба со степным кочевником, ио- ловчином, злым татарином, длившаяся с VIII почти до конца XVIII в., — самое тяжелое историческое воспоми­нание русского народа, особенно глубоко врезавшееся в его память и наиболее ярко выразившееся в его былин­ной поэзии» [144, с. 73].

    В данном случае В. О. Ключевский ставит в один ряд половцев, которые вели скотоводческое хозяйство, и полчища Чингисхана. По это явно несостоятельно. Нель­зя считать всех кочевников разбойниками, хищниками.

    Конечно, поскольку половцы были кочевниками, а русские вели оседлый образ жизни, то между ними не­редко возникали столкновения из-за земли, пастбищ и т. д. Тем более что половецкие кочевья в конце XI и в XII в. как сообщается в одном из источников, «были рас­сыпаны по всему стенному пространству от Урала до Ду­ная. На севере они соприкасались с Рязанскими владе­ниями почти до реки Проии, где кочевал со своей ордою князь Ельтук. Далее по Дону... в нынешней Воронеж­ской губернии кочевала орда Шаруканова... Южнее Ша- рукановой орды, почти по самому берегу Азовского и Черного морей, даже до Днепра и за Днепр к Дунаю бы­ли кочевья Орды Боняковой» [111, с. 78].

    Половцы кочевали также в степях Предкавказья и за нижней Волгой до Яика. У лукоморских половцев кпязь-


    3G



    ями были Акуш и Тоглый, а ближе к Днестру и Дунаю кочевали Орды Котяна и Беговарса [111, с. 82]. Таким образом, половцы занимали огромные пространства, со­держа свой скот. Страна, занятая половцами (кыпчака- ми), известна была у восточных народов под названием Дашт-и Кыпчак.

    Для того чтобы оттеснить половцев и проложить торговый путь к югу и востоку, русские вынуждены бы­ли предпринимать походы на кочевников.

    П. Голубовский пишет, что «походы вглубь страны половецкой имели двоякую цель: одни — цель частную

       оттеснение кочевников от границ какой-либо обла­сти; другие — цель общую — защищать торговые инте­ресы всей Руси. Если для русской земли важны были сношения с Югом и Востоком, то и обратно большое значение придавали торговле с Русью купцы востока, запада и юга» [83, с. 166—167].

    Об одном из таких походов русских на половецкую степь в летописях говорится так: «Половцы же слышав- ше, яко идет Русь, собравшася без числа, нача думать. И рече Урусоба (половецкий князь. — Д. К.): «Просим мир у Руси, яко крепко имуть битися с нами, мы об много зла створихом русской земли» [217, с. 118].

    Походы эти против половцев были иногда удачны­ми, а иногда и неудачными. Одним из неудачных похо­дов было выступление дружин князя Игоря, прославленного в «Слове о полку Игореве». Зато ус­пешным был поход в 1111 г. Владимира Мономаха, кото­рый сумел объединить усилия всех русских княжеств против половцев и нанести им несколько поражений. А сын Владимира хНономаха Мстислав оттеснил полов­цев «за Дон, и за Волгу, и за Яик» [111, с. 77].

    В данном случае нетрудно заметить, что половцы не всегда были наступающей стороной. Этого не отрицает и текст «Слова о полку Игореве».

    Интересно отметить и такой факт: на примере Иго­ря Святославовича видно, что половецкие ханы оказыва­ли особые знаки внимания, даже уважения, пленному русскому князю. П. Голубовский пишет, что «они для безопасности только окружили почетной стражей из 20 человек, в числе которых было пять из высшего сосло­вия, но эта стража беспрекословно исполняла все при­


    37



    казания Игоря. Ему позволялось иметь при себе пять или шесть русских слуг. С ними и своей стражей он ездил свободно, куда хотел, тешился охотой. Ему раз­решено было и.меть при себе священника со всем необходимым для совершения службы» [83, с. 173].

    Вообще следует отметить, что между половцами и Русыо не всегда существовали враждебные отношения. Нередко русские князья в борьбе с иноземными захват­чиками, а иногда даже в междоусобной борьбе призы­вали на помощь половцев, так же как в свое время Они приглашали печенегов и торков. Из истории известны 34 таких факта [83, с. 173]. Так, печенеги ^участвовали в походах Игоря в 944 г. и Святослава в 970 г. на I ре- цию. В 985 г. Владимир ведет торков на Булгар [218, с. 58, 71]. В 1149 г. русские князья повели половцев в по­ход на Польшу [218, с. 378].

    Тесные взаимоотношения русских с половцами скреп­лялись иногда брачными союзами, с помощью которых обе стороны стремились укрепить свою безопасность. В результате некоторые князья всю свою жизнь провели в степи среди своих половецких родственников [218, с. 173].

    Первый случай такого брачного союза имел место в 1094 г., когда Святополк Изяславович Киевский женил­ся на дочери половецкого хана Тугорхана [218, с. 216]. Затем идут факты заключения брака между сыновьями Владимира Мономаха и Олега Святославовича с дочерь­ми половецких ханов: Юрий Владимирович женился на дочери Аэпы, внучке Осеня, а Святослав Олегович — на дочери другого Аэпы, внучке Гиргена [217, с. 120]. В 1117 г. Мономах женил своего сына Андрея на внучке Тугорхана [219, т. 9, с. 150], в 1187 г. Владимир Игоре­вич возратился из половецкого плена с женой, до­черью знаменитого Кончака. На Руси сыграли вторич­ную свадьбу, ибо она уже была совершена в степи [218, с. 659].

    Были браки не только деловые, но и носившие роман­тический характер. Так, Святослав Владимирович имел отчимом половецкого хана Башкорда. Дело в том, что его мать после смерти первого своего мужа Владимира Давидовича увлеклась степным красавцем и бежала к нему в кочевья [83, с. 173]. Так что любовь между казах­


    38



    ским джигитом Дудар и русской девушкой Марией* не исключение, а закономерное явление, истоки которого уходят к X—XII вв.

    Приведенные примеры говорят не только о добросо­седских, но и о близких родственных отношениях между половцами и Русью, отвечавших их политическим и хо­зяйственным интересам Не случайно русские летописи вместе с описаниями жизни и деятельности различных князей включают в себя множество рассказов о взаимо­отношениях русских с половцами Спустя много лет в Отечественной войне 1812 г наряду с другими народами приняли участие и представители кочевых народов

    Конечно, между интересами половецких правителей и русских князей не могло не возникать противоречий. Ко­чевники, прибывшие с Востока, теснили оседлое населе­ние; с другой стороны и славяне постоянно стремились расширить свои земельные владения в степях северо- восточной и юго-восточной Европы. Эти перекрещиваю­щиеся интересы кочевников и земледельцев сопровожда­лись взаимными нападениями и взаимными обложения­ми налогами. То славяне облагали кочевников даныо, то кочевники славян. Так. в Южнорусской летописи (X в.) записано, что конный отряд хазар подошел к Днепру и потребовал от полян, населявших эти места: «Платите нам дань’». Однако поляне вместо дани вручили хазарам обоюдоострые мечи [240, с 88]. Преемник Святослава на киевском столе «князь Ярополк в 978 г. успешно вое­вал с печенегами и обложил их даныо» [33, с. 108].

    Во взаимоотношениях кочевников с Русью имели место факты, когда за стычками следовали мир, торгов­ля и т. д., иногда сами кочевники предлагали славянам свою услугу, дружбу. Так, в 979 г в г. Киев «пришел печенежский князь Илдейи бит челом Ярополку на слу­жбу; Ярополк же принял его и дал ему грады и волости» 1219, с. 39]. Исследователи отмечают, что этим было по­ложено начало той политике, которую впоследствии си­стематически проводило древнерусское государство по отношению к кочевникам южных степей: привлекать к


    *■ Мария Егоровна Рыкнна (1887—1950) —дочь кзнеца из Кур- 1альджино Целиноградской обл, автор популярной глубоко проник­новенной казахской песни «Дударай» на собственный мотив, в ко­торой говорится о ее чистой и нежной любви к джигиту Дуйсену


    39



    себе на службу отдельные их орды, чтобы сделать их союзниками в борьбе с врагами древней Руси. В 988 г., по сообщению летописи, «пришел печенежский князь Мети гай к Владимиру и крестился» [219, с. 57]. В 991 г. принял христианскую веру печенежский князь Кучуг и «служил Владимиру от чистого сердца» [219, с. 64].

    Были случаи и убийства князей в результате сты­чек кочевников с Русыо, но эти факты не могли в целом существенно изменить или нарушить установившиеся связи Так, весной 972 г. князь Святослав был убит пе­ченегами [218, с. 61—62]. Но показательно и другое: во время борьбы за великокняжеский «стол в 980 г., когда Владимир Святославович с новгородским войском и на­емниками— варяжскими отрядами двинулся на своего брата Ярополка и изгнал его из Киева, приближенный Ярополка, некий Варяжко, советовал своему князю: «Не ходи княже (к Владимиру), убьют тебя, беги к печене­гам, и приведешь воинов» [218, с. 66]. Но Ярополк не последовал совету и действительно был убит, после чего «Варяжко бежал со двора к печенегам и много воевал с печенегами против Владимира» [218, с. 66].

    Совсем по-иному обстояло дело с отношениями меж­ду завоевателями — полчищами монголо-татар и русски­ми княжествами.

    Завоеватели выжигали огнем, сокрушали и подав­ляли мечом все, что вставало на их пути. Конечно, чингисхановские полчища — те же кочевники, но как часть общего. Это крупный кочевой союз, в основе кото­рого лежит не скотоводство, как таковое, с его интересами и заботами, а военная организация, целью которой является захват чужих земель, разорение и гра­беж их хозяйства, подчинение других племен и народов, взимание с них ясака и т. д. Такие полчища передвига­лись как вооруженные всадники, без семей и огромного населения со скотом. В отличие от них «у кочевых па­стушеских племен, — как указывал К. Маркс, — община фактически всегда собрана воедино; это — общество сов­местно кочующих людей, караван, орда, и формы субор­динации развиваются здесь из условий этого образа жизни» [ 15, с. 480].

    Но кочевничество с его подвижным характером су­ществования благоприятствовало появлению мобильных


    40



    военных союзов. Это, разумеется, способствовало ут­верждению в сознании оседлых людей предвзятого мне­ния о кочевниках вообще. Конечно, и при кочевом ско­товодстве были, как уже сказано, столкновения племен, угон скота и т. д., но это происходило на другой основе: например, взаимоотношения половцев с Русью. Не слу­чайно постоянный угон неприятелем скота и смелый по­ступок молодца вернуть его обратно —лейтмотив почти всех казахских эпосов [133, с. 270], хотя в них имеются и моменты отражения нападения кочевых полчищ.

    Итак, столкновения кочевников-скотоводов не имеют ничего общего с нашествием Чингисхана, а до него Лтти- лы и др , их надо уметь отличать. В одном случае сред­ством существования является скотоводческое хозяй­ство, в другом — нашествие, захват чужих земель, бо­гатств, гасилие.

    Кочевничество вообще, кочевое скотоводство в частности возникли не из-за особой страсти некоторой части людей к постоянному передвижению. В своей ос­нове оно имеет объективные причины. Кочевое скотовод­ство — это определенная форма хозяйствования Оно возникло из потребности содержать размножающийся скот. Для содержания скота, как уже было сказано, вой­на противоестественна. Например, в 1723 г., когда джун­гары совершили нашествие на казахские земли, э^о бы­ло страшным несчастьем для кочевников-казахов. Джун­гары убивали мужчин, забирали женщин в жены, уго­няли скот, разоряли хозяйства казахов. Последние, уце­левшие от погибели, спасались, как могли, спешно от­кочевывали к берегам Сырдарьи. Для казахов это был год скорби и печали. Один из очевидцев этого трагиче­ского события, народный поэт Кожабергсн в поэме «Елим-ай» (Ой, страна моя родрая) гозорит:

    Ел едш малды багып бейбгг жаткан, ктиеп ек жау болар деп бэле баклан Жургенде мочын журтым малый барып,

    Тосыннан калмак курды канды качпан.

    Мы люди, жившие мирно, заботясь о скоте,

    И не ожидали, что есть враг,

    Подстерегавший нас.


    41



    В то время как мой мирный народ Пас спой скот, нежданно негаданно поставил нам калмык кровавый капкан

    Занимаясь скотоводством, кочевники издревле торго­вали с оседлым населением, обменивали продукты жи­вотноводства на продукты земледелия, охотничьи тро­феи — на изделия ремесленников Они взаимообогаща- лись опытом, культурой Многие кыичаки (половцы) зна­ли русский язык, а среди русского населения были лю­ди, знавшие половецкий. Некоторые половцы принима­ли русские имена, христианскую вср Таковыми, напри­мер, были Глеб Тириевич, Роман Кзяч и др [83, с 228]. В Рязани к лету 1132 г. принял христианство половец­кий князь Амурат [219, с 158].

    Когда тагаро монгольские захватчики вторглись в Восточную Европу и, опустошив половецкую степь, на­пали на русские земли, то русские в союзе с остатками половцев, встали против иноземных поработителей С первых же дней жестоких боев с татаро-монголами в 1223 г погибли видные половецкие князья, в частности Юрий Кончакович и Данило Кобякович [219, с 8е*] В связи с вышесказанным никак нельзя согласиться с С А Плетневой, которая основу отношений половцев с Русыо видит в постоянных ожесточенных военных дейст­виях, заключающихся «в ежегодных набегах на русские земли, грабежах, угоне пленных» j 208, с. 56]

    Ибн-аль-Асир пишет: «Когда татары овладели зем­лею кипчацкою к жители рассеялись большая толта из них пошла в Русь Это обширная стоала, дчь'пмя и широкая, смежная с нами, и жители держат веру хри­стианскую Когда они пришли туда, то соединились и согласились сражаться с татарами, если они нападут на них, а татары долго оставались в кипчакии Пою л они пошли в 620 году (с 4 февраля 1223 до 24 января 1224 г

      Д К) на Русь И услышали весть о них русские и кипчаки, а сами давно уже приготовились к войне с ни­ми И пошли на путь татар, чтобы встретить их преж*< чем они придут на Русь, чтобы отразить их отсвоей зем­ли И услышали о их выходе татары и начали отступать» [272, с 620—621]

    В данном случае речь идет о западных кыпчаках, ко­


    42



    торые обитали в Восточной Европе и в русских источни­ках назывались половцами. Между тем кыпчаки нака­нуне вторжения монголов жили и в Западной Азии, за­нимая обширную территорию, протянувшуюся от запад­ных отрогов Тянь-Шаня до Дуная. Страшным бедствием как для оседлых, так и для кочевых народов Западной Сибири и Восточной Европы, было нашествие Чингисха­на, как и ровно тысяча лет назад гуннов.

    В результате чингисхановского нашествия кочевое общество кыпчаков потерпело катастрофу.

    Длительное время половецкая степь оставалась не­заселенной. Старое население ушло из этих районов почти полностью, а татаро-монгольские кочевья, заняв­шие его место, были сравнительно малочисленны и, по­скольку они эпизодически появлялись в этих местах только летом, степь эта получила впоследствии харак­терное название «дикое поле».

    Кочевое скотоводство как хозяйственно­культурный тип

    Кочевое общество возникло на определенной ступени общественного развития и носило переходный характер в развитии мировой цивилизации

    Это выражалось не только в том, что оно занимало как бы промежуточное положение между охотническим хозяйством и земледелием, ной в том, что исторически оно появилось только в тех районах, где географические условия не позволяли заниматься ни земледелием из-за недостаточного уровня развития производительных сил и отсутствия всякого агрономического знания, чтобы по­лучить урожай в пустынных и полупустынных условиях, ни скотоводством в крупных масштабах, чтобы содер­жать скот стойлово. На протяжении тысячелетий ското­водство велось экстенсивно. Исторически оно ждало мо­мента, чтобы перейти к интенсивной форме хозяй­ствования, оседлому образу жизни. Поэтому в от­личие от охотничества и земледелия, которые, несмотря на усовершенствование орудий труда, сохранили в целом характер своего производства, кочевое скотоводство объективно должно было изжить себя и уступить место более прогрессивной фор-


    43



    мс ведения хозяйства. Ыо это вовсе не означает, что об­раз жизни, материальная и духовная культура кочевни­ков носили переходный характер. Соответственно спе­цифическим условиям кочевого хозяйства они сформиро­вались на протяжении веков и тысячелетий как явление самобытное, уникальное, требующее специального изу­чения и осмысления. По этому поводу историк И. И. Ве­селовский справедливо отмечал, что «кочевая культура не представляет переходной ступени от звероловеiaa в оседлую жизнь, а составляет самостоятельное явление, как культура оседлых» [68].

    Следовательно, переходность кочевого общества на­до понимать в том смысле, что оно появилось историче­ски на определенной ступени общественного прогресса, когда произошла глубокая классовая дифференциация общества на богатых и бедных, затем оно достигло своей вершины развития, и, наконец, оно постепенно изжило себя, уступив место более прогрессивной форме хозяй­ства.

    Прав историк М. Н. Ядринцев, который доказал, чго кочевое скотоводство существует только в условия* об­ширных пастбищных угодий, а при их сокращении ра­диус кочевания постепенно уменьшается и кочевник ста­новится оседлым [302, с. 142—144]. Кочевое скотовод­ство появляется после пастушеского полуоседлого хо­зяйства. Причиной появления как кочевого скотоводства, так и затем перехода его к оседлому хозяйству были объективные, в том числе и экономические, естественно­географические предпосылки.

    Все началось, очевидно, с обыкновенного приручения животных. Последние содержались стойлово или полу- стойловым способом, потом появилась пастушеская фор­ма содержания скота, когда основное население вело оседлый образ жизни, а скот угонялся временно на паст­бища и затем пригонялся обратно пастухами.

    Как показали археологические раскопки «Алтынде- пе» (Золотого холма), расположенного у подножья Ко- петдага (Туркменская ССР), здесь находились большие городские сооружения, население которых к концу треть­его тысячелетия (т. е. на тысячу лет раньше государства Урарту) занималось земледелием, скотоводством и са­доводством [222, 1974, 4 декабря]. Это было пасгуше-


    44



    ское скотоводство. Следы древнего орошения, относящи­еся к эпохе бронзы, отмечены в ряде районов Средней Азии, Южного Казахстана и др. Об этом свидетельству­ют развалины древних городов, крепостей, замков, уса­деб,* береговых валов, сухих каналов, искусно спланиро­ванных земельных участков, давно забытых, необраба­тываемых полей [36, с. 5, 230].

    Однако быстро размножающийся скот не мог со­держаться при пастушеском скотоводстве. Поскольку невозможно было запастись сеном или другим кор­мом для содержания большого количества скота, единственным способом его сохранения и приумножения был переход к совершенно новой форме органи зации ско­товодческого хозяйства —кочевому скотоводству, при котором кочевники круглый год следовали за скотом, пе­реходя с одного места (пастбища) на другое. Причем к кочевой форме хозяйства перешли те племена, которые обитали в степных, песчаных, малоплодородных или гор­ных малопригодных для земледелия районах.

    Один из крупных исследователей древней культуры населения Центральной Азии С. И. Руденко * пишет: «Оседлое земледельческое население Средней и Перед­ней Азии, на юге Китая, на Востоке вследствие прими­тивности земледельческого хозяйства не имело возмож­ности содержать достаточно большое количество с*<ога и постоянно в нем нуждалось, в частности, как в тягловой силе для транспорта и затем в военных целях. Спрос на домашних животных мог быть удовлетворен теми племе­нами, в хозяйстве которых земледелие имело вто­ростепенное значение. Скот при отгонной системе ско­товодческого хозяйства играл весьма существенную роль в экономике ряда племен. Такими племенами яв­лялись северные племена ... обитавшие в степях и пред­горьях южнее полосы лесов, и тайги, где условия для развития скотоводства были благопоиятными» [237, с. 196].

    В то время массовое разведение скота, главным обра­зом овец, лошадей, верблюдов, без заготовки на зиму корма было возможно лишь в определенных районах. Рашид -ад-дин пишет: «... в каждом поясе земли сущест­вует отдельное (друг от друга) население, (одно) осед­


    45



    лое, (другое) кочевое. Особенно в той области (или стране), где есть луга, много трав (в местностях) удален­ных от предместий, городов и от домов (селений), мно­го бывает кочевников...» [229, с. 73]. И далее он пишет, что такие условия были в пределах Ирана, во владени­ях арабов.

    Кочевое скотоводство берег начало в глубокой древ­ности. Но среди исследователей нет единого мнения по вопросу, когда же оно появилось. Предположения их от­носительно периода возникновения кочевого общества варьируют начиная с эпохи неолита, кончая I тыс. н. э. Так, Н. Я. Мерперт относит это ко II тыс. до н. э. [180, с. 112], С. И. Руденко —к рубежу II и 1 тыс. до н. э. [237, с. 195] и т. д.

    Археолог Бурхард Брентьес (университет им. Д1. Лю­тера в Галле (ГДР) пишет, что с VI тыс. до н. э. начи­нается процесс разделения оседлого земледелия в гор­ных районах Передней Азии и возникновения полукоче­вого скотоводства (мелкого, затем и крупного скота) в результате одомашнивания крупного рогатого скота.

    С.  И. Руденко, ссылаясь на свидетельство китайских хроник, отмечает, что среди богатых усуней были вла­дельцы табунов лошадей в 4—5 тыс. голов». Эти факты указывают на то, что во второй половине I тыс. до н. э. «как у восточноевропейских, так и центральноазиат­ских скотоводческих племен отдельные семьи владели огромными табунами лошадей» [237, с. 195].

    Арабский путешественник Ибн-Фадлан, посетивший в 922 г. огузов на пути следования в Булгарское царст­во, видел среди них не только богачей, владевших де­сятью тысячами лошадей и сотней голов овец, но и бед­няков, выпрашивавших лепешку хлеба на дорчэгах [145, с. 124].

    Содержание такого количества скота в условиях экстенсивного хозяйства могло быть обеспечено только в результате перехода от оседлого или пастушеского веде­ния хозяйства к кочевому скотоводству. К скотоводче­скому кочевому хозяйсту в первую очередь перешли наи­более многочисленные семьи, племена. Те же лица, у ко­торых скота было мало, не испытывали необходимости перехода к кочевому образу жизни.

    Определенный научный интерес представляет выяс-


    46



    пение периода образования кочевого скотоводческого общества. Некоторые исследователи считают, что коче­вое скотоводство возникло в VII в. до н. э., причем со­вершился процесс перехода к кочевому образу жизни на­селения степей якобы «в очень короткий срок, в течение нескольких десятилетий» [237, с. 197]. На такой точке зрения стоял один из исследователей истории древней культуры М. П. Грязнов. Об этом же говорит, в частно­сти, его статья «Древнейшие памятники героического эпоса пародов Южной Сибири» [44, с. 7].

    Другие не согласны с такой оценкой, поскольку не только археологические источники и наскальные рисун­ки (петроглиптика) говорят о несостоятельности такого суждения, но и сама логика истории говорит о значитель­но более древнем происхождении кочевого скотоводства.. Нельзя предполагать, что до VII в. до н. э. люди не за­нимались скотоводством, а раз так, то они не могли об­ходиться без постоянного кочевания, поскольку скот естественно размножался, содержать его стойлово при отсутствии заготовленного корма было невозможно.

    Есть ученые, которые считают, что кочевое скотовод­ство появилось с момента освоения животных в качестве тягловой силы и особенно после «овладения техникой верховой езды на лошади» [237 с. 195].

    С.  И. Руденко возражает, как нам кажется, совершен­но справедливо против этого утверждения, хотя в целом и не отрицает значения указанных фактов. «Оба эти обстоятельства, конечно, были существенны, — пишет

    С.  И. Руденко, — особенно для полукочевого и кочевого скотоводческого хозяйства. Однако можно усомниться в том, что овладение животным как тягловой силой и ло­шадью для верховой езды имело место в начале 1 тыс. до н. э. Более вероятно, что различные виды животных для транспорта первоначально употреблялись как вьюч­ные, а следовательно, и верховые, и затем уже использо­вались в упряжке — сначала в волокуше, потом и в ко­лесной повозке» [237, с. 195—196].

    Действительно, причины любого явления надо искать не во второстепенных фактах, а в главных, основных; та­ковыми являются экономические условия жизни людей, и поэтому С. И. Руденко прав, говоря о том, что причи­ны перехода к новой форме скотоводческого хозяйства


    47



    были, несомненно, иные, чем овладение «техникой вер­ховой езды». Итак, нет единого установившегося мнения относительно времени появления кочевого скотоводче­ского хозяйства.

    Мы считаем, что кочевое общество возникло значи­тельно раньше I тыс. до н. э Об этом можно судить по тому обстоятельству, что все племена, обитавшие в Цен­тральной Азии, как мы знаем из различных источников, вели к тому времени кочевой образ жизни. Это были ко­чевые племена или большие племенные союзы (скифы, саки, гунны, усуни и т. д.). Но ведь кочевому ското­водству, как уже было сказано, предшествовало пасту­шество, тоже являющееся формой скотоводческого хо­зяйства. При пастушеском хозяйстве скотоводы жили в постоянных жилищах, поселениями, занимаясь одновре­менно и скотоводством и земледелием. Об этом сви­детельствуют раскопки древних курганов и поселений, при которых археологи обнаруживают в большом коли­честве остатки костей животных (лошадей, баранов, ко­ров и т. д.) [171, с. 218], с одной стороны, а с другой — остатки оросительных сетей, арыков, по которым по­ступала вода, или плотин для задержания вешних вод и т. д, относящихся к эпохе бронзы [36, с. 230—231] Лю­ди занимались скотоводством еще в каменном веке, в бронзовом веке оно получило дальнейшее развитие. Наскальные или пещерные рисунки и т. д. также гово­рят об этом.

    На рубеже II-—I тыс. до н. э. на территории Казахста­на появилась и колесница. Это именно то время, когда по южному полюсу Евразии и в Египте распространя­ется колесница с лошадиной запряжкой [203, с. 131]. Археологами обнаружены изображения древних на­скальных рисунков в урочище, называемом Койбагар ( в горах Каратау недалеко от Сузакского районного центра Чимкентской области), на высоте 700 метров над уровнем моря. Здесь открыта целая серия из 20 ри­сунков с изображением колесниц [45, с. 132]. По утвер­ждению специалистов, эта петроглиптика по некоторым своим особенностям (схематическим изображениям жи­вотных, запряженных в нее) дает основание сравнивать эти изображения с символическими изображениями ко­лесниц в ииьской [250, 1973, №1, с. 159] иероглифике, а


    48



    ременные крепления, приведенные на рисунках, очень сходны с ременными креплениями на концах ярма египетской колесницы времен Нового царства (XVI— XIV вв. до н. э.), о чем говорят экспонаты Египетского музея в Италии [146, с. 19].

    Таким образом, уже тогда население широко исполь­зовало различного рода транспортные средства, приме­няя в качестве тягловой силы лошадей, верблюдов и т. д. Можно полагать, что немало времени понадоби­лось, чтобы не только приручить животных, но и приру­чить их в качестве тягловой силы, и чтобы изобрести колесницу, сыгравшую великую роль в истории культур­ных контактов между странами. А к этому времени одо­машненный скот уже размножился настолько, что воз­никла необходимость содержания его путем постоянного передвижения в полсках достаточного для него корма. Отсюда и появилось кочевое скотоводство.

    Переход к кочевому скотоводству происходил посте­пенно и не везде в одно время. Быть может, даже в пе­риод атасуских поселений где-то рядом параллельно су­ществовало кочевое или полукочевое скотоводство. Но с той лишь разницей, что от кочевого скотоводства не ос­талось почти ничего, если иметь в виду древние могиль­ники, а от древних поселений — остатки жилищ. Некото­рые из них относятся к бронзовому и даже каменному веку.

    С И. Руденко правильно отмечает, что владельцам крупных табунов лошадей и стад овец при отыскивании необходимых пастбищных угодий, особенно зимой во время больших снегопадов и буранов, приходилось встречаться с громадными трудностями. «Совершенно очевидно, что прокорм больших табунов лошадей и отар овец был связан с необходимостью освоения обширных полупустынных пространств, до того не использованных для скотоводческого хозяйства. Процесс этот, сопровож­давшийся неизбежными жертвами, несомненно, был медленным и исчислялся не десятилетиями, а столетия­ми» [237, с. 197].

    М II. Грязнов, пытаясь объяснить причины массово­го перехода оседлых племен к кочевому образу жизни, утверждает, что воинственные кочевники с их неулови­мой конницей стали бичом окрестного оседлого населе­


    4-46


    49



    ния, п, чтобы, «защитить ссбя от грабительских набегов кочевников, а также получить возможность самим совер­шать грабительские набеги, их оседлые соседи также вы­нуждены были перейти к кочевому образу жизни, к ко­чевому скотоводству» [87, с. V].

    Здесь мы видим, как экономическая обусловленность важного социального явления подменяется субъектив­ным ti факторами, причем кочевникам приписывается прирожденная агрессивность По мнению проф. Вернера (ГДР), стремление господствующей знати кочевого об­щества (XI в.) к обогащению усиливало присущую ко­чевникам жажду экспансии за счет земледельцев.

    Кочевое скотоводческое хозяйство появилось в тех районах, где климатические условия, растительный по­кров и другие факторы не позволяли плодотворно вести оседло-земледельческое .хозяйство. То, что скотоводче­ские племена, бросив насиженные места, перешли к ко­чевому образу жизни, объясняется потребностями сохра­нения от гибели размножающегося скота, содержать ко­торый при оседлом или полуоседлом образе жизни было практически невозможно. Поэтому нельзя согласиться с сомнением Г. Е. Маркова относительно правильчости существующего в литературе предположения о том, что «рост поголовья стад может вызвать перерождение ком­плексного хозяйства в кочевническое» [172, с. 279]. Тем более что через несколько страниц он противоречит се­бе: «Скот — богатство кочевого хозяйства: увеличива­лось его поголовье — возрастала потребность в пастби­щах» [172, с. 299].

    Итак, кочевничество появилось в глубокой древности, о чем свидетельствуют многочисленные прямые и косвен­ные факты. Например, мифологический образ—кентавр (человскоконь) в своей основе, как полагают ученые, имеет прямое отношение к кочевникам. Этот широко распространенный странный и страшный образ (наезд­ник настолько сливался со своим скакуном, что они рассматривались слитно) был создан оседлыми людьми, чьи посевы, сады, луга уничтожались, как уже сказано, кочевниками, очень давно. У вавилонян легенда о полу­людях н полуживотных, т. е. кентаврах, появилась в XIII в. до н. э. [206, с. 47]. Отсюда, надо полагать, что са­мо кочевничество, образ которого отражен в мифологии,


    50



    возникло еще раньше. Не могла же копия появиться раньше оригинала. Появившиеся в глубокой древности первые города-крепости, окруженные зубчатыми стена­ми, глубокими и широкими рвами, наполненными водой, может быть, вызваны также этими обстоятельствами, хотя понятно, что эти города защищались и от своих оседлых соседей. Конечно, кочевники-скотоводы могли приносить вред, проникая в зоны плодородного земле­делия в поисках лучших пастбищных угодий, вызывая, естественно, отрицательную реакцию у оседлых людей.

    Наконец, о древности существования кочевого обще­ства свидетельствуют вековые обычаи, традиции, образ жизни кочевников, сложившиеся на протяжении тысяче­летий. У кочевников, например, все приспособлено к суровым условиям кочевой жизни. В образе их жизни не было ничего лишнего, все подогнано, продумано, вывере­но тысячелетним опытом. К. Маркс отмечал зависимость всех форм отношений, традиций от господствующего способа производства [7, с. 733].

    Особое значение у кочевников имело коневодство: ло­шади неприхотливы, зимой они сами добывали себе корм из-под снега, мясо их питательно и легко усвояемо. Осо­бенно ценилось казы — особым образом приготовленная колбаса. Вильгельм Рубрук писал, что из кишок лоша­дей кочевники «делают колбасы, лучше, чем из свинины» [210, с. 73]. У казахов по сей день эти своеобразные кол­басы являются одним из лучших деликатесов. Из глу­бокой древности до нас дошел и кумыс — напиток, при­готовленный из кобыльего молока и имеющий целебные свойства. Кумыс употребляли еще скифы. Его пили и другие кочевники: гунны, саки, печенеги, тюрки, полов­цы, усуни, казахи, киргизы и др. На протяжении тыся­челетий он являлся одним из самых распространенных напитков у всех кочевников-скотоводов, которые называ­ли его богатырским напитком. Другим таким напитком у кочевников-скотоводов был шубат, приготовленный из верблюжьего молока.

    Но главное, конечно, заключалось в том, что конь в условиях кочевой жизни — самое лучшее и удобное средство всякого передвижения. Поэтому кочевники-ско- товоды считали его священным животным. Конечно, бы­строходная, маневренная конница, быть может, до иояв-


    5i



    ления огнестрельного оружия была .неуязвимой в сраже­ниях, и эта ее особенность давала некоторые преимущест­ва кочевникам перед оседлыми людьми. Но это обстоя­тельство также не должно приводить к выводу о том, что причиной появления кочевничества является конни­ца, ибо последняя сама есть следствие скотоводства вообще.

    Кочевники-скотоводы вынуждены были приспосабли­ваться к окружающим природным климатическим усло­виям, зачастую весьма суровым, так что им приходилось ограничивать круг потребляемых ими продуктов в основ­ном той пищей, которую им доставляло животноводство.

    «Вообще-то в жизни, — отмечает П. Голубовский на основе арабских источников, — кочевник был весьма не­прихотлив. Главным образом его пища состояла из мяса, молока, проса. Мы не знаем, сеялось ли просо самими кочевниками. Может быть, это был единственный про­дукт их собственного земледельческого труда. Просо бросали в кипящую воду. Затем, изрезав мясо на кусоч­ки, клали в этот отвар» (83, с. 220].

    У кочевников все было подчинено необходимости по­стоянного передвижения. Из всех злаковых культур они действительно сеяли главным образом просо, потому что оно быстро созревает, нетрудоемко при выращива­нии, требует мало влаги и поэтому растет даже на пес­чаной почве [282, с. 200]. К условиям кочевого быта бы­ла приспособлена и вся домашняя утварь кочевников. Она состояла из небьющейся деревянной посуды и ко­жаных мешков для хранения воды, молока и кумыса.

    Свежий воздух, кумыс, мясо способствовали тому, что кочевники росли здоровыми, физически крепкими и выносливыми, если не иметь в виду различные инфекци­онные болезни, перед которыми они были практически беззащитны Арабский путешественник Ибн Баттута пи­шет, что «кипчаки народ крепкий, сильный и здоровый» [259. с. 283].

    Как уже отмечалось, кочевое общество и в более поз­днее время, вплоть до XX в., сохранило немало черт об­раза жизни и быта древних кочевников. Вот так, напри­мер, описывается жизнь казахов-кочевников в «Обзоре Семипалатинской области за 1910 год»: «Как ни прими­тивно скотоводство в киргизских степях, оно до последне­


    о2



    го времени удовлетворяло вполне все жизненные по­требности кочевника. Летнее (всегда), а иногда и зимнее жилище киргиз (на юге) делается из кошмы (войло­ка), ежегодно заготовляемой в больших количествах из овечьей шерсти. Для одежды киргизы приготовляют ар- мячину (ткань из верблюжей и овечьей шерсти) и тон­кий плотный войлок, из которого шыотся халаты. Из ов­чин и шкур молодых жеребят приготовляются шубы. Шапку киргиз почти всегда носит меховую, по преиму­ществу из мерлушек, а иногда из шкур молодых жере­бят. Посуда для хранения и квашения молочных продук­тов приготовляется из выкопченных кож. Скот доставля­ет также топливо (кизяк), которое киргизы употребляют даже там, где легко можно было бы топить дровами. Главную пищу кочевников летом составляют молочные продукты в квашеном виде: кумыс, приготовляемый из молока кобылиц, и айран — из коровьего и овечьего мо­лока, из которого делаются еще особого рода сыры (курт, еремчик). Во время зимы киргизы большой частью едят соленое и конченое мясо, главным образом лошадиное, и баранье. Наконец, скот и избытки продуктов скотовод­ства, частью в сыром виде (кожи, шерсть), частью обра­ботанном (войлок, волосяные и шерстяные веревки, ар- мячина и т. д.) составляют предметы торговли киргизов на рынках и ярмарках оседлых населений» [192, с. 34].

    Многие исследователи считают, что у казахов в этот период было натуральное хозяйство. Это, конечно, так, но в то же время казахи торговали с оседлым населени­ем, в их быт проникали предметы земледелия и ремес­ла, они приобретали утварь, золотые украшения и т. д. В условиях кочевого быта приходилось пользоваться та­кими предметами, которые со стороны казались менее для этого пригодными, чем другие, но зато более соответ­ствовали специфическим потребностям кочевника. Автор «Обзора Семипалатинской области за 1910 год», напри­мер, пишет о том, что кочевники топят кизяком даже при наличии дров. Но это имело свое объяснение. Во-первых, кизяк имелся везде, куда перегонялся скот, чего нельзя сказать о дровах. Во-вторых, стремясь сохранять расти­тельный покров, кочевники не хотели уничтожать дере­вья, оголять степь.

    Весьма практичными являются и предметы одежды у


    53



    кочевников казахов — сапоги (сокпа), внутри которых имеются своеобразные, длинные войлочные чулки; зим­няя шапка (тумак), которая шьется из лисьего меха и сверху покрывается бархатом и др.

    В быту кочевников были широко распространены ковры 'И кошмы, которые служили украшением и одно­временно использовались для утепления юрты.

    Конечно, кочевники приобретали и тюбетейки, и хро­мовые сапоги, и шелковые ткани и т. д., но все же предпо­чтение они отдавали тем вещам, которые наилучшим образом были приспособлены к суровым условиям коче­вого быта. Говоря о натуральном хозяйстве кочевников- скотоводов, нельзя забывать и об этих особенностях кочевого общества.

    Заслуживает внимания тот факт, что существует мно­го общего между кочевниками различных времен и ре­гионов. Это общее выражалось не только в образе жиз­ни, но и в сходстве языка, обычаев, традиций и т. д.

    Вот как происходила, к примеру, оборона от неприя­теля у скифов. Геродот пишет, что «никакой враг, вторг­шийся в страну скифов, не может уже спастись бегством, не может и настигнуть их, если только они сами не поже­лают быть открытыми, потому что скифы не имеют ни городов, ни укреплений, но передвигают свои жилища с собой, и все они конные стрелки из луков, пропитание се­бе скифы добывают не земледелием, а скотоводством, и жилища свои устраивают на повозках» [80, IV, 46].

    Торки, которые жили почти через тысячу лет после скифов, вели такой же образ жизни, как скифы.

    П. Голубовский, ссылаясь на греческие источники, пишет: «Когда сражение не удавалось, или перед торка- ми были большие неприятельские силы, которых они не надеялись одолеть, они устраивали подвижные укрепле­ния. Они ставили в круг свои телеги, покрывали их бычь­ими шкурами, сажали на них жен и детей и отбивали приступы. Трудно было разбить эти преграды; страш­ных потерь стоило разбить эти телеги и проникнуть в се­редину этого оригинального укрепления. Когда неприя­тель решался их осаждать, они видоизменяли несколько способ защиты: раздвигали немного телеги и делали между ними извилистые проходы. Часть торков занима­ли телеги. Из проходов выносились неожиданно их отря­


    54



    ды, нападая на неприятеля, и снова скрывались внутри круга» [83, с 216]

    Можно привести другой пример, показывающий об­щность обычаев и традиций у кочевых скифов и позд­нейших кочевников

    Вот как совершался обряд побратимства у слпсЬов и у половцев

    Историк Лукиан Самосатский приводит следующий рассказ скифа Токсариса об обряде побратимства «Мы приобретаем себе друзей не ьа пирушках, как вы (т е греки —Д К), и не потом}, ч о известное л/цо явля­ется нашим родственником ти соседом, но, увидев ка­кого-нибудь человека хорошего и способного на великие подвиги, мы все устремляемся к нему, и то, что вы дела­ете при браках, мы делаем при приобретении друзей усердно сватаемся за пего и во всем действуем вместе, чтобы не ошибиться в дружбе или не показаться неспо­собным к ней И когда какой нибудь избранник сделает­ся уже другом, тогда закиочается договор с великой клятвой о том, что они и жить будут вместе, и в случае надобности умрут один за другого И мы действительно так и поступаем, с того времени, как мы надрезав пальцы, накаплем крови в чашу и, омочив в ней концы мечей, отведаем этой крови, взявшись вместе за чашу, ничто уже не может разлучить нас» [69, 1948, 1, с 308] Надо полагать] что имя Токсарис —это грече­ская транскрипция тюркского слова Тохсары У казахов но сей день встречаются имена Тохсейт, Ансары, Жанса ры и т д

    Г1 Голубовский пишет об этом обряде у половцев « половец прокалывает себе палец иглой и выступаю­щую кровь дает сосать тому, кого избирает себе в посто­янные спутники и друзья, после чего сосавший кровь своего товарища становится для него как бы собствен ностыо, его кровыо и телом Иногда употребляется и другой обряд Желающие вступить в побратимство на полнили напитком медный сосуд, имеющий подобие че ловеческого лица, пили из него оба, собирающийся в путь и его спутник, и после этого уже никогда не изме­няли друг другу» [83, с 222—223] *

    Обычай побратимства, который назывался тамырст- вом, существовал и у казахов «Тамыры, — пишет Н И



    Гродеков, — обнимают друг друга через обнаженную саб­лю или через коран, который потом целуют. Дети тамы- ров, продолжая дружбу, называются ата тамыр. Сваты называются сюяк тамыр (потомственные друзья)» [86, с. 41].

    Тамыры — преданные во всем друзья. «У доса (тамы- ра.— Д. К.) можно уносить вещи без спроса», — пишет Н. И. Гродеков [86, с. 41].

    О том, что между различными кочевыми народами, в том числе между кочевниками-казахами и, например, кочевниками сакского периода было много общего, сви­детельствуют многочисленные факты. Об этом говорят асыки (абстрагали)—своеобразные бараньи косточки, найденные археологами при раскопках атасуских посе­лений, относящихся к бронзовому веку [97, с. 207], т. е. по крайней мере ко II—I тыс. до н. э., а быть может, к еше более раннему периоду.

    Асыки (абстрагали) как игральные предметы в куль­туре быта казахов занимали исключительное место. Су­ществуют различные способы игры в асыки. Ими забав­лялись дети и взрослые. Нет почти ни одной сказки, где бы не встречались эпизоды с игрой в асыки. Много по­словиц и поговорок сложил народ об этой игре. Находка асыков в раскопках, относящихся к бронзовому веку, го­ворит о том, что в это время животноводство было уже высоко развито.

    Или такой момент. Гуннские военные подразделения делились на тумены, тысячи, сотни и различались ма­стью лошадей (черные, рыжие, серые) [37, с. 45]. То же самое имело место спустя 1000 лет в войсках Чингисхана.

    Археолог А. К. Амброз пишет, что бытовая утварь: деревянная посуда, столики, детские колыбельки обыч­ного в этнографии Средней Азии типа с костяной трубоч­кой для отвода мочи и др., которые иногда находят при раскопках курганов, как это имело место, в частности, в курганах Киргизии, показывают, «что эти вещи мало различались во всем кочевом мире» [46, с. 18]. Некото­рые из этих вещей встречаются в быту казахов, кирги­зов и других народов по сей день. Весьма заметное сходство имеют также религиозные верования древних и поздних кочевников.



    Например, до проникновения ислама религией ко­чевников было язычество. Оно сохранилось и после при­нятия ислама. Кочевники поклонялись солнцу и огню как прообразу Солнца. О том, что они поклонялись Солн­цу, видно из послания царицы массагетов Тамирисцарю Ахеменидов Киру II, захватившему ее сына: «... Воззрати мне моего сына и удаляйся из нашей страны... Если же не сделаешь этого, клянусь Солнцем, владыкою масса­гетов, я утолю твою жажду кровью» [80, 1, 212].

    Массагеты-кочевники жили в начале нашей эры на территории Сырдарьинских степей. Их культура была близка культуре других кочевых племен древнего Казах­стана, о чем свидетельствуют многочисленные археоло­гические находки, в частности погребение вместе с покой­ным его лошадей, ибо последнее считалось наилучшим подарком богу Солнца (а до приручения лошадей свя­щенным животным считался олень). За быстроту движе­ния уподобляли их Солнцу.

    Геродот писал о массагетах: «Из богов чтут очи толь­ко Солнце, которому приносят в жертву лошадей Смысл этой жертвы тог, что быстрейшему из всех богов подо­бает быстрейшее животное» [80, 1, 216]. О поклонении Солнцу свидетельствуют и каменные гряды в курганах, всегда открытые «входом на Восток» [171, с. 432]. Об этом говорит, например, относящийся к1—II вв н э. мавзолей Домбаула, что находится на берегу р. Кара- кенгир в Джезказганской области. Он имеет куполооб­разный вид, сделан из пластиночного сланца и обращен входом к Востоку, что свидетельствует о доисламском его происхождении. О том, что казахи наряду с исламом придерживались язычества и поклонялись Солнцу, пи­сал Ч. Валиханов.

    Страбон пишет: «Большая часть скифов, начиная от Каспийского моря, называется даями, живущих далее к Востоку зовут массагетами и саками, а прочих называют вообще скифами, но каждое племя имеет и частное имя. Все они ведут по большей части кочевую жизнь» [254, IX, 7, 1]. Примечательно, что названия казахского рода адай, жившего в тех местах, и древнего племени дай созвучны.

    У казахов есть поговорка: «Бастан кулак садака», что означает «Отдать уши в жертву голове». Думаем,


    57



    470 это выражение существует с периода саков. Тогда отрезание ушей было формой наказания. Это лучше, чем смертная казнь с удалением головы (у кочевников не было тюрьмы, не было зиндана (подземелья), куда мог­ли бы помещать наказуемых. Поэтому единственное средство наказания, в отличие от смертной казни, это отрезание ушей). Отсюда понятно, почему Дарий легко поверил саку Си раку, который, изуродовав себя, заявил, что с ним это совершили соплеменники.

    У казахов до недавнего времени был обычай пугать детей за озорство предупреждением: «Кулагыц кесем!» («Отрежу уши!»). Есть и другие обычаи у кочевников, которые при сравнительном подходе дают основание по­лагать, что возникновение их относится к седой древно­сти. Геродот пишет: «Так как скифская земля очень бедна лесом, то скифами придуман следующий способ варенья мяса: содрав с животного кожу, очищают от мя­са, затем кладут его в котлы туземного изделия (речь идет о бронзовых скифских котлах, известных из архео­логии. — Д. /.), зажигают кости животных и на них варят мясо; если котла не окажется, то закладывают все мясо в желудки животных, подливают воды и зажигают ко­сти; они горят отлично, а очищенное от костей мясо легко умещается в желудке» [80, IV, 64]. О том, что кочевни­ки-скотоводы в то далекое время для приготовления пи­щи в качестве топлива сжигали кости животных, свиде­тельствуют раскопки жилищ атасуских поселений [171, с. 212]/

    Но уже позднее, как уже сказано, кочевники сжигали, как и в последующие века, кизяк, а не кости животных. А вот способ готовить мясо в желудке животного просу­ществовал и до начала XX в. Сказанное говорит о древности возникновения многих, давно устано­вившихся обычаев и традиций кочевников-скотоводов.



    Глава 2


    ЕСТЕСТВЕННО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ

    СУЩЕСТВОВАНИЯ И РАЗВИТИЯ КОЧЕВОГО СКОТОВОДЧЕСКОГО ХОЗЯЙСТВА

    Закономерности миграции кочевников-скотоводов

    В основе появления кочевого скотоводческого хозяйст­ва лежит приручение животных. С этим связано выделе­ние особой категории людей, которые в отличие от охот- ничества или других форм хозяйства, занимались «одо­машниванием» ранее диких животных, размножение которых служило естественной предпосылкой увеличения благосостояния скотоводов. Как уже отмечалось, внача­ле люди занимались приручением животных, ведя оседлый, затем полуоседлый образ жизни. Постепенно скотоводы стали переходить к кочевому образу жизни. Поскольку быстро размножающееся поголовье скота требовало соответствующего ухода, заготовки кормов, а в условиях низкого уровня развития производительных сил и скудного растительного покрова такая возмож­ность была исключена, единственно возможной формой

    содержания большого количества скота стало постоянное передвижение скотовода и подножное содержание жи­вотных. Д. Е. Еремеев уточняет, что пастбищ не хватало не кочевникам вообще, а кочевой знати, в руках которой была сконцентрирована огромная масса скота, требовав­шая расширения пастбищных угодий [102, с. 77]. Это и послужило объективной основой перехода от традицион­ной оседлой к кочевой форме хозяйства. На такой же точке зрения стоит С. II. Толстое [268, с. 89, 101].

    Сперва кочевание носило, видимо, временный, сезон­ный характер. Такую форму скотоводства, как уже гово­рилось выше, называли пастушеством. Появление пасту­


    59



    шества Ф. Энгельс назвал первым крупным обществен­ным разделением труда.

    «У некоторых наиболее передовых племен, — писал Ф. Энгельс в книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства»,— арийцев, семитов, мо­жет быть и у туранцев —- главной отраслью труда сдела­лось сначала приручение и лишь потом уже разведение скота и уход за ним. Пастушеские племена выделялись из остальной масы варваров—это было первое крупное общественное разделение труда» [19, с. 160]. Под туран- цами Ф. Энгельс подразумевал кочевников Средней Азии.

    Однако к кочевому образу жизни перешли не все ско­товоды. В первую очередь это сделали племена, обитав­шие в тех районах земного шара, где естестве:п’о геог­рафические условия благоприятствовали этому Конечно первоначально, когда зависимость людей от географиче­ских условий была сильной, переход к кочевому образу- жизни был массовым. Но затем, когда люди научились заготовлять сено и создавать другие условия для стойло­вого содержания скота, значительная часть скотоводов стала возвращаться к оседлому образу жизни. Поэтому удельный вес кочевников на ранних ступенях обществен­ного развития, надо полагать, был более значительным, чем в последующие периоды. Так, многие европейские народы в прошлом, в том числе и древние германцы, бы­ли скотоводами, а некоторые из них вели кочевой образ жизни. Но в дальнейшем кочевничество как тип хозяй­ства сохранилось в районах степной зоны.

    Автор главы «Восточноевропейские и среднеазиат­ские степи V — первой половины VIII века» коллектив­ной монографии «Степи Евразии в эпоху средневе­ковья» А. К. Амброз пишет: Кочевникам, несомненно, принадлежит подавляющее большинство могил в степи. О безраздельном господстве кочевников в степной зо­не сообщают письменные источники. Поэтому каждое степное захоронение с конем и оружием можно уверен­но считать кочевническим» [46, с. 12].

    Обычно, когда речь идет о кочевничестве, то имеют в виду районы южнее Алтайских гор до Каспийского моря, от Черноморских степей до Китая. Это связано лишь с определенными климатическими и географиче­


    60



    скими условиями многих из этих районов. Здесь скот круглый год мог находиться на подножном корме. Не­глубокий снежный покров позволял животным в зим­нее время находить себе корм. С другой стороны, пре­обладающий здесь низкий, а местами редкий травостой не позволял людям заниматься заготовкой сена в большом количестве, чтобы стойлово или полустойлово содержать скот. В степных просторах и на плоскогорь­ях этого региона заниматься другой формой сельского хозяйства, кроме кочевого скотоводства, было в то вре­мя практически невозможно.

    А.  Хазанов в статье «Пешие и конные» допустил од­ну неточность. Он полагает, что во II тыс., когда во многих странах появились колесницы, совершившие своебразную революцию в ведении боя, в степях Евра­зии появились всадники. Автор пишет: «Произошло это, примерно, в середине II тыс. до н. э. А еще спустя приблизительно половину тысячелетия жители степей, забросив все остальные занятия, окончательно перешли к кочевому образу жизни. Лошадь была для этого не­заменимым животным. Очень скоро выяснилось, что она незаменима и для военного дела» [74 ].

    Выходит, неведомо из-за каких причин жители сте­пей, вдруг забросив прежние занятия, перешли к коче­вому образу жизни. Далее, кочевничеству, выходит, предшествовало всадничество. Это значит, что верховая езда послужила причиной появления кочевничества. Конечно, лошадь, верховая езда сыграли решающую роль з быстрейшем передвижении людей [203, с. 131], следовательно, и в военном деле. Однако вывод о том, что причинами появления кочевничества были коневодство и верховая езда, является неубедительным. Самое глав­ное, это утверждение не учитывает влияния экономиче­ских факторов.

    Необходимость перекочевания с одного места на Другое определяется потребностями скотоводческого хозяйства. Гиппократ (460—377 гг. до н. э.) писал о по­стоянном следовании кочевников-скотоводов за скотом: «На одном месте они остаются столько времени, пока хватает травы для стад, а когда ее не хватит, перехо­дят в другую местность. Сами они едят вареное мясо, пьют кобылье молоко и едят «иппаку» (это сыр из ко­


    61



    быльего молока). Слово «иппак» может быть «апиак» (белый). У казахов всякое лакомство из молока называ­ют агарган (белое. — Д. К.). Таков образ жизни и обы­чаи скифов» [69. 1947, № 2. с. 296].

    Н. Я. Бичурин о стране усуней сообщал, что их «земли ровные и травянистые; страна слишком дожд­ливая и холодная. На горах много хвойного леса. Усунь- цы не занимались ни земледелием, ни скотоводством, а со скотом перекочевывали с места на место, смотря по приволыо в траве и воде» [61, т. 2, с. 190]. Если выпа­дал снег, скот на водопой не гоняли. Поэтому скот зимой часто угоняли в безводные места.

    Говоря об особенностях быта кочевников-скотоводов, венецианский посол Амбросий Канторини, проезжав­ший через кочевые районы Ирана в 1473 г., писал сле­дующее: «В ночь весь лагерь поднимается и направля­ет свой путь к избранному становищу, назначенному большею частью в местах, обильных пажитями и во­дою» [150, с. 166]. Такой же способ содержания скота существовал издревле в Дашт-и Кыпчак.

    «Когда мы пересекли ее (гору), — писал Ахмед Ибн-Фадлан в начале X в. н. э., — мы выехали к (ко­чевому) племени тюрок, известных под названием гузов. И вот они, кочевники... Ты видишь их дома то в одном месте, то те же самые в другом месте, в соответствии с образом жизни кочевников и с их передвижением. И вот они в жалком состоянии» [145, с. 125].

    При коревом образе жизни даже состав поголовья зависел от определенных естественно-географических условий. Так, в* степных и пустынных районах почти не содержался крупный рогатый скот, а болсс приспособ­ленными к этим условиям были кони, верблюды, гру­бошерстные овцы. Особое внимание при этом уделялось коневодству. При этом развивалась такая порода ло­шадей, которая отличалась своей выносливостью, не­прихотливостью, и приспособленностью к суровым климатическим условиям Центральной Азии и Запад­ной Сибири. Нежелание кочевниками разводить свиней вызвано не только религиозными соображениями (зап­рет наложен исламом). Этот обычай берет начало с глубокой древности и вызван особенностями кочевого быта, когда содержать свиней невозможно. Не разззоди-


    62



    дили свиней не только казахи, киргизы, башкиры и др., но и монголы.

    Наличные географические условия определяли и характер самого кочевания. Интересы скотоводческого хозяйства требовали, чтобы кочевники расселялись вда­ли друг от друга небольшими селениями или аулами. Это было вызвано тем, что большое количество скота, которое перегонялось с места на место, требовало зна­чительной территории для обеспечения его прокор­ма.

    «Киргизы (казахи.— Д. Л'.), — пишет А. Е Алехто- ров, — редко живут большим числом в одном месте; стадам их было бы очень тесно, они составляют, так сказать, небольшие общества из нескольких семейств, связанных родством или взаимными выгодами, их sra ленькие селения называются аулами, количеством ки­биток иногда пятнадцать-двадцать. Аул всегда называ­ется по имени главного человека; кибитки разных, друг от друга не зависящих людей, хотя бы совершенно близких один к другому, считаются разными аулами» [31, с. 2].

    Так было в XIX в. По почти такой же характер, на наш взгляд, носило кочевание и тысячу, и две-три тысячи лет тому назад. Еще печенеги, саки кочевали неболь­шими передвижными селениями во главе с родовыми и племенными вождями, старейшинами. Такая разбросан­ность не мешала им в нужный момент под предводи­тельством своего племенного вождя объединяться в определенный союз и превращаться в кочевую орду. Кочевники, расселяясь небольшими аулами на рас- тоянии 10—15 км друг от друга, занимали значитель­ную территорию, и при постоянном передвижении их многочисленные стада двигались лавиной, поедающей весь растительный покров на своем пути, что, естествен­но, наносило большой ущерб земледельческому населе­нию. Кочевник-скотовод при временных остановках для пастьбы скота ставил свою юрту не где попало, а в наиболее благоприятных для жизни людей и скота местностях, и чтобы рядом с юртой была какая-то воз­вышенность или сопка, куда он мог взбираться утром и вечером и обозревать окрестность в радиусе 10—15 км. Не случайно в период образования казахского народа


    63



    территория его трех жузов превышала 2,7 млн. кв. км при крайне незначительной плотности населения.

    При кочевом скотоводстве для обеспечения людей жизненными средствами на одного человека требуется значительно больше земли, чем в условиях земледель­ческого хозяйства, если даже качество земли оказывает­ся одинаковым. Так, по данным Н Г. Чернышевского, «кочевой народ нуждается в 1,5 десятины земли на душу, а земледельческий народ, даже при примитив­ном земледелии — 0,78 десятины» [286, с. 23]. Таким образом, на душу населения при кочевом хо­зяйстве требуется почти в два раза больше земли, чем при оседлом. Конечно, расчеты Н. Г. Черны­шевского приблизительны, поскольку количество скота на душу населения у кочевников разное, значит, разме­ры земельных площадей тоже. Если местность пустын­ная или полупустынная, с редким растительным покро­вом, то земли потребуется в несколько раз больше. Но в высказываниях Н. Г. Чернышевского схвачена суть вопроса, и это главное. Подсчитано, что средняя семья кочевника-скотовода могла существовать, имея 24— 25 лошадей. Для такого количества скота требова­лось от 2 до 3 кв. км пастбищ [119, 1974, № 10, с. 16].

    Причин, вызвавших непрерывное передвижение ко­чевых скотоводческих племен на новые территории, мно­го: перенаселенность, засуха, эпидемии, но главные ко­ренились в экономических факторах, в особенностях их способа производства. К. Маркс писал, что у племен, занимавшихся скотоводством, охотой и войной, «способ производства требовал обширного пространства для каждого отдельного члена племени.. Рост численности у этих племен приводил к тому, что они сокращали друг другу территорию, необходимую для производства. Поэтому избыточное население было вынуждено совер­шать... полные опасностей великие переселения...» [2, с. 568].

    Кочевники объединялись в различные орды и коче­вали не в одиночку, а племенами, в случае необходимо­сти они отражали нападки захватчиков, вступая с ними в бой, отстаивая свой скот, свои права на территорию кочевания.

    Не случайно почти весь героический эпос казахов,


    64



    как и других скотоводческих народов, повествует о том, как они освобождают от вражеского плена своих род­ных, близких, угнанный скот и т. д. [133, с. 270]. Види­мо, вполне естественное чувство возмездия за нанесенные обиды у кочевников было умело использовано отдель­ными степными захватчиками. Так, видимо, и появились некоторые военные союзы кочевников, основой жизни которых является не скотоводческое хозяйство, а грабеж и насилие, каковыми были гунны, орды Чингисхана и т. д. А страдал от этого, прежде всего, простой, ни в чем неповинный народ.

    Так, гунны постоянно воевали с китайцами, в резуль­тате, как отмечает Н. Я- Бичурин, «срединное (т. е. китайское. — Д. К.) государство изнурилось, истощи­лось, но и хунны получили глубокие раны» [61, т. 1, с. 107].

    Вот как описывается в китайских источниках кар­тина такого боя с кочевниками: «Отец сражался впе­реди, сын умирал назади, слабые женщины стояли на пограничных притинах (т. е. на пограничных точ­ках.— Д. К.), малолетние дети плакали на дорогах; престарелые матери и вдовы приносили тщетные жер­твы и, обливаясь слезами, обращали взоры к теням павших в песчаных степях» [61, т. 1, с. 126].

    Для защиты от кочевников китайцы в IV—III вв. до и. э. воздвигли Великую стену длиной в 6 тыс. км, вы­сотой 10 метров и толщиной у основания 6 метров. Эта стена имела не только военное, но и хозяйствен­ное значение, ибо она спасала страну от песчаных за­носов из пустыни [263, с. 177].

    Если одна часть кочевников двинулась на юг в сторону Китая, то другая стала продвигаться в проти­воположном направлении, на север в тайгу. Основ­ное население Якутии имеет много общего с кочевни- ками-тюрками. Это видно из языка якутов. Якуты себя н аз ива к л' «саха», что напоминает имена кочевни- ков-саков и означает «настороженность», «бдительность» или, возможно, «зрелый», «опытный».

    Якуты — это самый северо-восточный из тюркских народов. Ученые полагают, что они оказались в этих краях в эпоху неолита и, сблизившись с местным на­селением, стали заниматЕ>ся кроме скотоводства зем­


    5-46


    65



    леделием и охотой. О том, что якуты пришельцы с юга, говорят не только языковые, но и этнографические, фольклорные и другие особенности.

    «В этнографии якутов, — пишет известный антро­полог В. П. Алексеев, — нашлись своеобразные черты, роднящие их с южными народами — бурятами и мон­голами, в сказаниях-воспоминаниях о жизни вокруг Байкала и на Южной Леке» [30, с. 273].

    Возникает предположение, что, может быть, При- ленская тайга обладала несколько тысячелетий назад теплым климатом и богатой растительностью и это способствовало миграции кочевников-скотоводов дале­ко на север.

    Так или иначе, то ли по хозяйственным причинам, то ли из-за притеснения других племен, предки якутов, ос­тавив свои насиженные места где-то в районе Алтая и Байкала, а может быть, еще ближе к югу, перекочевали глубоко на север, в тайгу, где и остались жить постоянно. При этом какая-то часть, возможно, направилась на восток. Например, тюркские могильники археологами раскапывались и в Туве. В основном, это были остатки богатых погребений кочевников-скотоводов.

    Известно, что Западная Сибирь с древнейших вре­мен населялась предками нынешних угорских и само­дийских народов — ханты, манси, а также ненцы, эн- цы, нганасаны и селькупы. Но лингвисты, изучаю­щие местные географические названия, обнаружили, что некоторые из этих названий не находят объяснения в угорских и самодийских языках. Например, такие на­звания, как Уренгой, Сургут, Тура, Тюмень и др., носят ярко выраженный тюркский характер. «Это означает,

      считает М. Косарев, — что когда-то, в далеком про­шлом, на Западно-Сибирскую равнину приходили пере­селенцы из далеких южных стран. Но им не суждено было сохранить на долгое время свой язык и самобыт­ную культуру: они полностью или почти полностью растворились в среде местного западносибирского на­селения. Память о них хранится в дошедших до пас древних названиях рек и озер, гор и урочищ. И еще о них, об исчезнувшей культуре рассказывают древние поселения и могильники, что раскапывают археологи». [119, 1974, № 10 с. 16]. Но подавляющее большинство


    66



    кочевников-скотоводов, как уже было сказано, лавина­ми, поэтапно стало продвигаться на Запад, т. е. в Сред­нюю Азию, а затем оттуда за Яик (Урал), за Едил (Волгу), Приазовские и Причерноморские степи, часть

       в Малую Азию начиная с IV—V вв. и кончая XII — XIII веками. Пришельцы из Средней Азии смешались с другими этническими общностями Малой Азии, сохра­няя много специфических черт в образе жизни, языке и т. д. [101, с. 6]. Об этом говорит анализ тюркской то- ионимики.

    Скифы-кочевники, сарматы, саки, массагеты, огузы гунны, печенеги, торки, половцы и т. д. в разные пери­оды своей истории волнами переселялись в Восточную Европу из Средней и Центральной Азии: «В массе на­родов/— пишет Г1. Голубовский, — двигавшихся в сред­ние века из Азии в Европу, последними явились... печенеги, торки и половцы. Шествие, впрочем, оконча­тельно завершилось татарами, нахлынувшими в XIII ст». [83, с. 33].

    Саки, по Геродоту, — народ Азии скифского племени [80, VII, 64].

    Скифы-кочевники, вытесняемые массагетами, как полагает Геродот, пришли в Восточную Европу из Азии, перейдя Араке [80, IV, 11]. Конечно, и до прихода ко­чевых племен Причерноморские степи представляли собой район, где обитали различные племена, занимав­шиеся охотой, земледелием, торговлей и т. д. Скифы, как полагает Геродот, вытеснили из Причерноморья ранее обитавший здесь народ [295, с. 25]. Причем ха­рактерно, что скифы появились здесь почти за 1000 лет до гуннов, а гунны —за столько же лет до татаро-мон­гольского нашествия. В промежутках между этими пе­риодами, разумеется, была масса мелких передвижений печенегов, гуннов, половцев и т. д.

    Восточная Европа, т. е. степная полоса между Днепром, даже Днестром и Уралом, ограниченная на се­вере полосой лиственного леса, а на юге Черным и Каспийским морями, прельщала кочевников из пустын­ных районов Азии богатством своей природы, обилием трав и водопоев. Особенно их привлекали долины До­на, Терека, Волги, Днепра и т. д. Не случайно восточно­европейские степи, где находились половецкие кочевья,


    67



    привлекали первоначально скифов, затем гуннов и др. [91, с. 6]. О том, что кочевники прибыли в эти районы в разное время из Азии, свидетельствуют многочислен­ные факты, в том числе то обстоятельство, что раньше в этих районах стояли дремучие леса с богатой фауной, которые с приходом кочевников-скотоводов с их много­численными стадами постепенно стали редеть, а в не­которых местах исчезли совсем. Г1. Голубовский пишет, что «еще во времена Геродота мы застаем в наших сте­пях кочевников-скифов, но затем на виду истории при­ходят гунны, авары, венгры, печенеги, торки, половцы, а в заключение явились татары. Каждое из этих племен оставляло след в убыли лесов» [83, с. 3—4].

    Скот, когда он содержится в большом количестве, подвергает потраве местность, щиплет молодые поросли деревьев, ломает ветки, разрушает естественные стоки вод. Все это отрицательно сказывается на состоянии леса. Об истреблении лесов [143, с. 64], об обеднении животного мира [174, с. 350] в отдельных районах Восточной Европы в результате проникновения кочев­ников-скотоводов сообщается в ряде источников.

    О том, что кочевники пришли с Востока, свидетель­ствуют названия различных племен. Например, некото­рые исследователи полагают, что «печенег» — назва­ние печенего-угорское и происходит от слов «Лах» че­ловек и «Petsen» сосновый, что означает сосновые лю­ди [100, с. 4], т. е. люди, прибывшие из сосновых лесов. А может быть, «печенег» происходит от тюркских слов «пешене» (судьба) или«песене» (скупая теща) и т. д. Возможно, это даже не собственное имя племени, а прозвище, данное другим. Ф. Энгельс писал, что «наз­вания племен, по-видимому, большей частью скорее возникали случайно, чем выбирались сознательно, с те­чением времени часто бывало, что племя получало от соседних племен имя, отличное от того, которым оно называло себя само...» [19, с. 93]. Ахмед Ибн-Фадлан о печенегах пишет, что этот народ у тюрок, они идолопок­лонники и имеют много овец [145, с. 152].

    Несколько иная этимология слова «куман» —в ви­зантийских источниках так называли кыпчаков (полов­цев).

    Этимология слова «хунну» также не может счи­


    68



    таться раскрытой. «Хунну», — пишет Н. Я. Бичурин,

       есть древнее народное имя монголов. Китайцы при голосовом переложении сего слова на свой язык употре­били два слога: хун—злой, ну — невольник. Но мон­гольское слово «хунну» есть собственное имя и значения китайских букв не имеет» [61, т. 1, 39].

    Мы не имеем сведений о том, как себя называли гун­ны. Ясно лишь одно, что гунны — это большое племен­ное образование, куда вошли многочисленные кочевые племена, в том числе и такие, которые говорили по- тюркски. На основании произведенного учеными анали­за лингвистических данных можно утверждать, писал

    А.  Н. Бернштам, что «единого гуннского языка не суще­ствовало. Гунны говорили на различных языках и ди­алектах, из которых развивались тюркские и, может быть, монгольские языки» [59, с. 55]. Но этимология многих гуннских слов носит ярко выраженный тюркский характер. В. П. Алексеев отмечает, что гунны говорили на одном из тюркских язы­ков. Он считает это авторитетным мнением современной науки [30, с. 272].

    Название племени «канглы» некоторые исследовате­ли ведут от тюркского слова «канк» (скрип). Это пле­мя, как передает легенда, когда-то придумало телегу, которая сильно скрипела. Отсюда и пошло его название. Рашид ад-дин пишет, что члены этого племени «по соображению собственного ума сделали повозки» [229, с. 84]. У кочевников-скотоводов арба упоминает­ся с древнейших времен. Об этом говорят различные ли­тературные источники, данные археологических иссле­дований [211, с. 69; 112 с. 404; 258, с. 282].

    Венгерские сказания упоминают о далекой от голу­бого Дуная прародине, где кочевали предки этого ныне центральноевропейского народа [222, 1975, 23 марта]. Многочисленные письменные, археологические и другие источники говорят о том, что в этот район, на террито­рию нынешней Венгрии, кочевники мигрировали не только после разгрома их татаро-монгольскими пол­чищами, но, может быть, и еще раньше, в связи с поис­ками лучших пастбищ.

    Близкие к венграм по языку, традициям, бытовому укладу кочевники жили когда-то на Каме, Вятке, Печо­


    69



    ре (марийцы, удмурты, коми), на Оби (ханты и манси и др.) [222, 1975, 23 марта]. И в эти края кочевники попали из Центральной Азии, которая являлась клас­сической прародиной кочевого общества. Население Балкан, по мнению Д. Е. Еремеева, сохранило много об­щих черт с тюркскими племенами, пришедшими сюда из южнорусских степей [101, с. 2].

    При раскопке древних могильников на территории Татарской АССР обнаружены конские кости, принад­лежности сбруи — удила, уздечки, украшенные серебром или бронзой, стремена, железные сабли в ножнах с се­ребряными обкладками, наконечники стрел, детали лу­ков и колчанов, кожаные ремешки, украшенные фигур­ными накладками и др А::алогичные предметы обна­ружены в древних могильниках дунайских венгров, от­носящихся к IX—X вв. и. э. [222, 1975, 23 марта]. На основании найденных катакомб при раскопках археоло­гами Чингульского кургана в Запорожской области в 1981 г. ученые пришли к выводу о проникновении этой культуры в Северное Причерноморье не позднее IV—II тыс. до н. э. из Передней Азии в результате миграции кочевников-скотоводов, поскольку время зарождения катакомбной культуры относится к VIII—VII тыс. до и. э., а ее исчезновение с арены падает на середину II ты с. до н. э. [119, 1982, № Ю, с. 20—23].

    О том, что все кочевники, жившие в степях Восточ­ной Европы, пришельцы с Востока, свидетельствуют не только археологические находки в могильниках [43, с. 22], но и обычаи, фольклорно-эпическая традиция.

    Распространенный у народов Средней Азии, Кавка­за лирико-героический эпос «Кор оглы» своими корня­ми также уходит к кочевым народам, жившим в глубо­кой древности в районе Орхоно-Енисея, о чем свидетель­ствуют ономастические и тог(онимические понятия, встречающиеся в этом эпосе. По утверждению доктора филологических наук А. Конратбаева, таковыми явля­ются, например, «Хоркин» (что следует читать как Ор- хон), «Сары Озек» — Желтая река (Хуанхе), «Аудак Кол» —озеро Хуадак (Варахш,) Хорхарун (Карако­рум) и т. д. [129, 1974, 20 сентября].

    Интересным является и такой факт: все кочевники, жившие в Восточной Европе, — печенеги, торки, полов­


    70



    цы имели обычай брить головы, подстригать усы и боро­ды [83, с 189] Этот обычай в конце XIII в стал сильно распространяться и в Венгрии [83, с 189—190], у сред­неазиатских кочевников оч существовал вплоть до 20— 30-х гг XX в

    Может быть, печенеги, торки и половцы — названия близких между собой по характеру хозяйства, образу жизни и говорящих на одном языке разных кочевых племен? Ест и даже они мили в разные истерические пе­риоды и вторглись в Европу в разное время, то их по­томки затем сосуществовали, это способствовало выра­ботке у них единого образа жизни, общих традиций и т д Рашид ад-дин пишет «Разтичные ветви тюрков, которые известны в настоящее время, имеют между со­бой близкое родство» [229, с. 75] Не случайно в рус­ских летописях названия их упоминаются рядом, путем простого перечисления [218, с 196], скажем, какой-то русский князь заключил союз с потовцами, печенегами, торками, чтобы совместно выступить против кого-то

    Наконец, о том, что все эти кочевые народы — при­шельцы с Востока, свидетельствует тот Факт, что у ко­жевников южнорусских стспей и состав стад был азиат­ским Это кони, верблюды, овчи В летописи встречают­ся среднеазиатские виды скота, напоимер верблюд (или вельбиод, как это та.м написано) [219, с 283—284]

    В СкпсЬпи встречались и лошади другой породы, а именно более крупные, с тонкой, красиво изогнутой ше­ей, высокими стройными ногами Эти лошади напоми­нают современных ахалтекинцев, что также даст осно­вание полагать, что они попали в причерноморские сте­пи из Средней Азии [295, с 341

    В исследовании истории пришлого огромное значе­ние nveoT этимология слов, естественные географиче­ские названия местностей, хогя некоторые времена ми менялись или передавались в искаженном виде Многие из них имеют древнее происхождение Например, Торго}т — собственное имя главного монгольского племени. Но это же слово встречается и на казахском языке Тогыз санды Торгауьп» (т е девятый по счету Торгоут) Например, у казахов, есть такая поговорка, связанная с упоминанием географических названий да­леких мест: «¥лы ьюымга. кызы цырымга кет» («Сына


    71



    отдали в залог, а дочь в Крым», т. е. в рабство).

    Изучение исторических фактов, археологических данных в сочетании с этнографическими наблюдениями, пословицами, поговорками помогает понять смысл многих сложных проблем.

    Как показывают исторические данные, кочевники Орхоно-Енисея говорили на тюркском языке, на этом же языке до гуннов говорило и население Сред­ней Азии и Казахстана. Н. К. Антонов считает, что тюркский язык мог выделиться из алтайской группы языков во II тыс. до н. э. [37, с. 16]. Об этом свидетель- ют и названия местностей (топонимия), рек, озер и т.д., а также этимология слов. Например, рунические надпи­си орхоно-енисейских тюрок, Кодекс куманикус и др. на­писаны на тюркском языке. Такие слова, как «апа» (се­стра), «ага» (брат), «ене» (свекровь), «куда» (сват) и т. д, существовали на языке орхоно-енисейских тюрок еще в I тыс. до н. э. Эти же слова издревле существовали в языке населения Приаральских и Прикаспийских сте­пей. Многие географические названия на Алтае, как и в Западной Сибири и Восточной Европе, имеют тюркское происхождение. Так, название реки Енисей происходит от древнетюркских слов «Ене-сай», что означает «мату­шка лощина», название оз. Байкал — от древнетюрк­ских слов «Бай-Кол», что значает богатое озеро; Сара­тов происходит от «Сары-Тау» — желтая гора и т. д.

    Говорили по-тюркски не только кыпчаки (половцы). В. П. Алексеев считает, что язык хазар и караимов — тюркский, религия — иудаизм [30, с. 284, 285]. Как уже сказано, государственным языком не только Золо­той Орды во главе с Батыем, но и хуннской орды во главе с Аттилой, был тюркский язык. Следовательно, тюркский язык такой же древний, как само кочевое общество.

    Об этом свидетельствуют имена людей, отдельные слова, названия местностей, донесенные до нас путе­шественниками через иностранные транскрипции. У пе­ченегов, например, были имена Кучук (собачонка), у найманского хана тоже было такое имя, Куел (тотем), Куркут (пугач), Темир (железо). У них был богатырь, которого звали Темир Хозы [219, с. 160]. У огузов то­же есть такие имена, например дядя Куркут, или Ватан,


    72



    Илдей (Родина) и др. [219, с. 39, 57, 64, 68]. Имена аварских послов, такие, как Кандик (ханство), Солах (левак), Кок (синий) [223, 1982, № 11, с. 56], носят тюркский характер.

    Такие же тюркские имена встречаются у хуннов. Вот исторические имена хуинеких вождей: Едиге (наставник Аттилы, Верих (Берик), Ойварси, Актар, Мыизык и др. Имена жен и детей Аттилы тоже тюркские, как и имя самого Аттилы (Едил): Эллак, Ескалма, Узынтура, Емназар, Оте, Тениз, Ернак [198, с. 23]. То же самое мы говорили уже об имени скифа Тохсарис (тохеари), которое имеет ярко выраженный тюркский смысл.

    Мы не знаем, на каком языке говорили саки. Но ес­ли иметь в виду, что тюркский язык сложился при­мерно во II тыс. до н. э., то можно предположить, что саки, жившие в то время, даже позднее его, и на терри­тории, где позднее жили тюрки, говорили па языке, в котором имели место элементы тюркского языка. Это относится не только к топонимике — «Жез-казган» (медь копал), «Кой крылган кала (город падежа овец), существование которых относится к сакскому времени.

    У Геродота и других авторов встречаются такие названия рек в стране массагетов и саков, как Лик, Оар, Сиргиз [80, IV, 23, 57]. Их, как полагают ученые, надо читать соответственно как Елек, Ор, Иргиз [69, 1947, Ко 2 с. 282], встречающиеся на территории Западного Казахстана.

    Арабский путешественник Ахмед Ибн-Фадлан, проезжавший через земли Западного Казахстана из страны Хорезма в страну Булгарского царства 20 мар­та 922 г., перечисляет названия рек, которые оч форси­ровал; в частности, упоминаются реки Оленти, Анкаты, и т. д. Эти реки так называются и по сей день. Что же касается этимологии этих наименований, то трудно сказать, когда они были названы и на каком языке Мо­жет быть, «Оленти» слово тюркское, что означает «пе­сенное», ибо река была многоводная и текла, наверное, с шумом. В таком случае «Анкаты» также имеет тюркское происхождение, тем более что автор упомина­ет об оз. Шал ка р. Значение этого слова «широкое». Но не всегда так легко обстоит дело. Есть отдельные слова, имена людей, смысл которых нам неизвестен.


    73



    Из всего сказанного вытекает, что и миграция ко- чевкнков-скотоводов из Центральной Азии происходила во всех направлениях, начиная с самой глубокой древ­ности Говорили они, очевидно, по-тюркски или на близ­ком тюркской группе языке [129, 1980, 15 февраля].

    Взаимосвязь кочевого и оседлого хозяйства

    Кочевое скотоводческое общество не представляло собой замкнутой системы, изолированной от других со­циальных и этнических групп, общностей людей Сама миграция являлась формой контактов.

    Кочевники-скотоводы не могли обходиться без об­мена продуктами своего хозяйства с оседлым населени­ем, так же как последние, и свою очередь, нуждались в постоянных торговых связях с кочевыми народами. По существу, такой обмен вытекает из природы первого крупного общественного разделения труда — отделения пастушеских племен от земледельческих, отделения ремесла от земледелия, города от деревни. Взаимный обмен продуктами между кочевым и оседлым хозяйст­вом восходит к глубокой древности. Уже в те времена он составлял существенный элемент производственных от­ношений. Кочевники не могли обходиться без многих предметов одежды, хозяйственной утвари, предметов роскоши, изготовляемых людьми, ведущими оседлый образ жизни. В свою очередь земледельцы нуждались в животноводческих продуктах и сырье. Эта была естест­венная потребность, взаимная экономическая тяга друг к другу. Обмен продуктами земледелия и живот­новодства осуществлялся в караван-сараях, на ярмар­ках, базарах и т. д., где велась бойкая торговля. По мнению средневекового поэта и мыслителя Юсуфа Ба- ласагуни, ни город, ни степь не могут обойтись без об­мена и продажи необходимых продуктов потребления В советах правителю в отношении кочевников-скотово­дов он пишет: «Что они просят, то дай. Возьми то, в чем ты нуждаешься» [300, с. 666].

    В гех местах, где постоянно осуществлялись торго­вые операции, как уже отмечалось, появлялись насе­ленные пункты, очаги культуры и т. д. Именно таковыми


    74



    были города, возникшие в низовьях Сырдарьи: уже упомянутые Отрар, Сыгнак, а также Ясы (Туркестан), Собран (Сауран), Тараз, Дженд (развалины его на­ходятся к югу от Кзыл-Орды), Янгикент (развалины его расположены к iorv от Казалинска) и др. [48, с. 234, 235, 236].

    «Хотя мы империю получили сидя на лошади, —гово­рится в одной из монгольских хроник, — но управлять ею сидя на лошади невозможно» [120, 1976, 28 марта]. Как видно из этой хроники, кочевники отчетливо осоз­навали необходимость связи между оседлым и кочевым хозяйствами, и в данном случае ее административный аспект.

    Но еще важнее экономическая сторона этой связи

    Например, о Каракоруме — столице монгольской империи — в источниках говорится, что он «разделялся на несколько частей. Один из них, который назывался кварталом сарацинов (сартов. — Д. К.) представлял собой обширный базар славкой» [120, 1976, 28 марта].

    Раскопки древнего города Отрара, которые ведутся сейчас, показывают, что он был не только администра­тивном центром, но и центром оживленной торговли между кочевниками-скотоводами и оседлыми людьми На городской рынок пригонялись из кочевой степи кони, верблюды и другие животные. О характере этой торгов­ли говорят не только найденные при раскопках города осколки гончарных изделий, но и сохранившиеся кости крупных животных.

    На вырученные в результате продажи скота деньги кочевники приобретали обувь, одежду, предметы укра­шения, быта, посуду, конскую сбрую, оружие, зерно, му­ку, сушеные фрукты и т. д Такие центры торговли обычно возникали в пограничных между кочевыми и оседлыми населениями районах. Так было на Западе, на Востоке и на Юге кочевой степи.

    В долине реки Талас торговыми центрами были го­рода Джикиль, Барсхан, Бехлу, Атлах, Хамукет и др.

       всего десять.

    Крупным торговым и культурным центром был го­род Сыгнак. Развалины древнего города холмом возвы­шаются над окружающей равниной вблизи ж.-д. ст. Тюмень-Лрык. Похоже, что здания в городе были по­


    75



    строены из жженого кирпича и камней. Город был окру­жен 20-метровым рвом.

    В сочинении «Михман-намэ-и Бухара» (книга бу­харского гостя), которое относится к началу XVI в., име­ется любопытное свидетельство о Сыгнаке. В нем он рассматривается как «самый крайний город в низовьях Сырдарьи. Здесь кончается культурная полоса (орошен­ные земли) и дальше на север тянется песчаная степь». В прежние времена Сыгнак, по мнению автора, был очень большим и имел хорошие пашни и постройки. Он даже называет его «бандаp-и Дашт-и Кыпчакч-, т. с. гаванью кыпчакской степи. Подчеркивая, что культур­ные земли шли узкой полосой, он сообщает, что они оро­шены каналами, выведенными из Сырдарьи. Несколько ниже тот же автор говорит, что узбекские ханы из рода Шайбани устроили себе невдалеке от Сыгнака кладби­ще называемое «Кок-Кесене», где находился их некро­поль (могилы и гробницы). Когда кто-нибудь из них умирал, то прах перевозили сюда и «на мазаре» его вы­страивали высокий «г>нбаз» (купол) [84, с. 307 —308]. Рассказывают, что Кок-Кесене был священен потому, что здесь якобы похоронена когда-то Гульбаршин — жена эпического героя Алпамыса. Еще в начале нашего сто­летия путешественники отмечали наличие его развалин. Сейчас эти места не выделяются. Из местных жителей никто lie знает, где находился Кок-Кесене. Следует от­метить, что даже сам Сыгнак до сих пор по-настоящему не подвергался археологическим раскопкам. Что таят в себе заросшие кустарником холмы древнего Сыгнака

       крупного торгового города и столицы Белой Орды, пока мало известно.

    Сыгнак начинает упоминаться в арабских источни­ках чаше всего в связи с историей хорезмшахов Атсыза и Мухаммеда (XII — начало XIII в.), которые вели оп­ределенную политику за присоединение этого и других городов к своим владениям [84, с. 307], затем как сто­лица Белой Орды [84, с. 311, 312, 313, 321].

    Однако утверждать, что появление этих городов от­носится к XI или XII вв. или что они появились в связи с мусульманскими переселениями IX—X вв., было бы неверно, хотя такая точка зрения, как отмечают Б. Д. Греков и А. Ю. Якубовский, прочно существует в лиге-


    76



    ратуре [84, с. 307]. Дело в том, что и до нашествия ара­бов города здесь были, поскольку на территории Казах­стана издревле существовали кочевые племена и они вели, как уже отмечено, торговый обмен с оседлым населением. Например, Отрар существовал до арабско­го нашествия. Но позднее, после арабского завоевания, он был переименован в Фараб. Возможно, то же прои­зошло с Сыгнаком и другими городами, которые появи­лись задолго до арабов, о чем свидетельствуют хотя бы их тюркские, а следовательно, кыпчакские названия

    Среди местного населения существует предположе­ние, что название Сыгнак происходит от двух тюркских слов: «су» и «нак», что означает «вода будет непремен­но, точно». Город возник у предгорья Каратау. Это обеспечило его водой, за счет весенних паводков. Кроме того, город находился недалеко от реки Сырдарьи, от которой к нему был проведен канал, который получил название Тюмень-Арык (Нижний арык).

    В начале XX столетия В. В. Бартольд приезжал в тюмень-арыкские места; он писал, что видел остатки этого арыка и развалины Сыгиака. «Об арыке Тюмень говорится, — пишет В. В. Бартольд, — что он вытекает из Сырдарьи, как известно, этот арык сохраняет свое название до сих пор» [53, с. 202].

    В 1940 г. здесь был построен Главный Чпилийский канал; всегда полноводный, он является основой высо­ких урожаев риса в этих местах.

    Недалеко от Сыгнака находился большой город Джупан-ана, расположенный в 8 верстах от устья реки Кенгир, впадающей в Сарысу. Развалины его были вид­ны еще в конце XVIII в, где П. И. Рычков обнаружил пять полуразрушенных мечетей и развалины других построек. Местные жители говорили ему, что «тут бы­вало жилище некоторого ногайского хана» [243, с. 261 — 262].

    На берегу той же Сарысу был другой большой го­род— Белян-ана (может быть Баян-ана.—Д. К. ), развалины которого занимали 6 верст в длину и с версту в ширину, что позволяет судить о его размерах [243, с. 261—-262]. П. И. Рычков пишет о развалинах города Татагай, расположенного неподалеку от устья реки Ну- ры, впадающей в озеро Кургальджино, и другого боль­


    77



    шого города на реке Карасу, впадающей в Ковду, кото­рый казахи называли «астана» (т. е. столица.— Д. К.) и т. д.

    Среднеазиатский историк Хафиз-и-Таниш, описывая улутауский поход Абдуллы-хана II, упоминает о городах Сарайлы и Тураилы, расположенных в долине реки Кенгир, и о мавзолее Джучи-хана, находившемся вблизи Сарайлы [72, с. 308]. Купол мавзолея последнего разру­шился, но стены и крыша его сохранились, хотя они и не защищены от пагубного воздействия ветра, солнечных лучей и атмосферных осадков.

    На берегах рек Кенгир и Сарысу археологи обнару­жили множество других архитектурных памятников- (развалины Келин-тама, Кара-Мола, Джансейт-тама, Кийкбай-тама, Шимбая, мавзолея, Талмас-ата, Алаша- хана, Тимур Кутлуга и др.) [165, с. 46—47].

    О том что, еще в глубокой древности на склонах Ка- ратау, в долинах Каратала, Чу и др. существовали го­рода с торговыми центрами и оседлым населением, сви­детельствуют и другие факты. 3 Каратауском оазисе, например, было множество городских поселений, наибо­лее крупными из которых были древние Кумкент, Сау- дакент и Сузак, расположенные на большом караванном пути. Они еще в средние века как торговые города яв­лялись главными пунктами для сбыта продукции как кочевого, так и оседлого земледельческого хозяйства.

    Вот еще один характерный пример. На территории сахарного завода в г. Талды-Кургане археологами обна­ружены следы древнего города Еки-Огуз [166, с. 4, 55], где летом 1253 г. побывал Вильгельм Рубрук, ouv„ы- ший его [210, с. 105].

    Г1о долине Сырдарьи много разных «тюбе» (•. е. холмов), или, как их называют, «оба». В большинстве случаев это остатки древних городов, существовавших, очевидно, до Сыгнака, Отрара, Саурана. Косвенно об этом можно судить по свидетельствам древнегреческих историков. Например, Арриан пишет, что против Алек­сандра возмутилось население сакских городов, распо­ложенных на левом берегу Яксарта [41]. Видимо, это были города, названия которых не дошли до нас. Архео- ологами раскопаны могильники Уйгарак и Тегис.чен, расположенные на одном из древнейших притоков Сыр-


    78



    дарьиьской дельты — Инкар-Дарье (на территории со­временной Кзыл-Ординской области), курганов Бесша- титр на реке Или и Аржан в Туве, которые относятся к г. а чалу I тыс до н э

    По сообщениям греческих историков, а также пер­сидских клинописных надписей, пишет известный восто­ковед Г В Григорьев [85, с 58], « низовья Сырдарьи в VI—II вв до н э были населены саками — скифским народом»

    Кочевники скотоводы, как уже отмечалось вышС имели свои районы кочев»я, которые деинчсь зимов­ку и летовку В районе зимовки очи обычно оставляли сво-^х бедных сородичей, которые занимались хлебопа­шеством, заготовкой сена и т д Берега рек Сырдарьи,. Чу, Яик, Едил использовались имечко дчя этих цетгеп Поэтому здесо находят следы орошения, земледельче­ской культуры, хотя трудно точно сказать, когда воз­двигались эти земледельческие поселения

    Многие путешественники отмечали, что окрестость Согнала когда-то утопала в садах Земледечъчсская культура проникла и на север — туда, где имегксь nol- мы рек Так, русский исследователь А Левшии оставил ценный материал об оросительных сгс^емах низовьев Сырдарьи и Иргиза, которое свидетельствуют о давнем существовании поливного земледелия в этом районе [160, с 200—205] Другой исследователь В А Ката- vp, совершивший инспекционную поездку в начале XX в в район левобережья Сырдарьи, видел здесь стеды со­хранившейся древней ирригационной системы, занимаю­щей значительную площадь зе^ли [135, с 73]

    Г С Загряжский, посетивший в 1874 г казанские селения, расположенные в долинах Сырдарьи и Ч, ос­тавил цеьнье сведения о характере жизни, бь'та у хо зяйствоваг’п •' населения этих мест По его сведе «иям, между Каратау и Сырдарьей, между Арысом и Турке­станом существовало поливное .земледелие Орошение осуществлялось из горных потоков Бугун, Чаян, Бурд- жар и Икан, вытекающих из Каратауских гор За г Туркестаном также были земли, удобные для оседлой жизни и земледелия, которые шли двумя полосами (ши­риной по 10—15 км), постепенно расширяясь до Джуле- ка «От станции Тюмень-Арык, — писал Г С Загря­


    79



    жский, — идут две большие оросительные артерии, к которым присоединяется скоро третья, берущая свое на­чало верстах в трех ниже станции; эти три больших ка­нала несколько далее распадаются в целую систему арыков, оканчивающихся у развалин Сунак-Ата, древ­него кишлака, сохранившего следы улиц, садов, огоро­дов, клеверных полей и т. д. В ширину эта система ары­ков охватила почти все пространство между плодонос­ными полосами... Арыки до сих пор еще совершенно хо­рошо сохранились» [110, с. 1].

    Эту третью оросительную систему, которая была создана в конце XIX столетия, в довоенные годы наблю­дал и автор данной книги. Она называлась Большой Чиилинкой. Сейчас ее нет.

    В тех местах, где невозможно было орошать пригод­ные к земледелию поля посредством канала, — продол­жает В. Г. Загряжский,— люди устраивали своего рода водоподъемные «машины»—чигири [110, с. 3; 136, с. 118]. Они имеют длительную историю — 3—5 тыс. лет и существовали как простейшее и доступное средство оро­шения. Эти чигири сохранились в здешних местах вплоть до коллективизации сельского хозяйства.

    Трудно согласиться с Г. А. Федоровым-Давыдовым, когда он возникновение городов в кочевых государст­вах объясняет исключительно волевым фактором. Оч пишет: «Пока была сильна центральная власть, города процветали. Но стоило этой власти пошатнуться и ос­лабнуть— они сразу пришли в запустение. Их неспособ­ность пережить ослабление политической власти была следствием того, что они строились на пустом месте, на привозных материалах и людских ресурсах, не были связаны с окружающими их кочевыми степями, искус­ственно поддерживались правительством. Золотоордыи- скае города, пышно расцветавшие в XIV в., оказались историческим «пустоцветом» и в XV в. не оставили пос­ле себя ничего, кроме величественных руин и воспоми­наний.

    В оседлых районах (в Крыму, Волжской Болгарии) культура золотоордынских городов оказалась более ус­тойчивой, пережила Золотую Орду и составила важный компонент более поздних культур Казанского и Крым­ского ханств» [46, с. 232].


    80



    Нельзя так прямолинейно делать вывод о судьбе го­родов, возникших в кочевой степи. Эти города, как уже сказано, возникали на границах кочевых и оседлых ре­гионов из-за необходимости обмена товаров, и жизнь их была тесно связана с существованием экономической, культурной и торговой связи, и как только кочевье приходило по тем или иным причинам в упадок, угаса­ла и торговля, питавшая жизнь этих городов. Такова судьба всех городов, возникших на границе между ко­чевым и оседлым хозяйством как в Восточной Европе, так и в Западной Сибири, Центральной и Средней Азии.

    Следует отметить, что все вещи, которыми пользова­лись кочевники-скотоводы, изготовлялись мастерами прикладного искусства (зергерами), ведущими оседлый образ жизни. 11р*! этом характерно, что они использо­вали сюжеты из жизни кочевников. Зсргеры еще во вре­мена скифов или саков отделывали тонким узором седла, удила, стремена, сабли и др., для инкрустации они использовали золото, серебро, бронзу, кость и т. д. Например, иод курганом № 2, в могильнике Тасмолы V, что в Центральном Казахстане, была обнаружена вме­сте с семью конскими черепами также часть уздечек в виде стремевидных бронзовых удил, роговых трехдырча­тых псалий, прорезанных колокольчиков, пронизов и других предметов, датируемых временем не позже VI в. до н.э. [128, с. 319, 323, 396].

    В кургане № 3 этого же могильника Тасмолы V, на одном из лошадиных черепов найдена золотая барель­ефная бляшка в виде профильной фигуры хищника с длинным закрученным на конце хвостом В зубах лоша­ди были бронзовые стремевидные удила с остатками пластинчатых железных псалий, украшенных зигзаго­образным орнаментом из накладного золота [128, с. 324—325; 43, с. 24—28]. Все эти вещи, украшения изготовлялись различными мастерами, живущими в го­родах и имевшими свои мастерские.

    Но с другой стороны, на этих предметах часто изо­бражались дикие и домашние животные — голова лоша­ди, горб верблюда, рога барана и др. Характерно так­же, что различные городские строения в то далекое вре­мя заканчивались куполообразным верхом (гумбаз), напоминающим купол юрты кочевника. Все это не слу­


    6-46


    81



    чайно, здесь мы видим следы обратного влияния куль­туры кочевого общества на оседлые народы.

    В могильниках гуннов археологами обнаружено много вещей китайского происхождения: зеркала, моне­ты, лакированные чашечки и др. Особенно много их найдено в наиболее богатых могильниках, таких, на­пример, как Найнулинский курган [59, с. 2728].

    Существует сходство неолитической посуды и деко­ративного искусства низовьев Амударьи (V—III тыс. до н. э.) с керамикой и орнаментами неолитического насе­ления окрестностей Салехарда [151, с. 16].

    Итак, сходство в орудиях труда, в различном инвен­таре (конской сбруе), орнаментике между различными племенами Алтая, Казахстана, Восточной Европы не только по горизонтали — в пространственном распрост­ранении, но и по вертикали — в глубь веков объясняет­ся в первую очередь близостью их хозяйственного ук­лада. Не случайно корни казахской орнаментики, — пи­шет М. С. Муканов, — уходят в глубь веков, имея сход­ные черты с орнаментом прикладного искусства периода андроновской (II тыс. до н. э.) и бегазы-дандыбаев- ской (начало I тыс. до н. э.) эпохи бронзы Центрально­го Казахстана [186, с. 27].

    Кочевники имели с оседлыми людьми не только эко­номические, но и культурные связи. Например, искусст­во северокитайских кочевников, вопреки клеветниче­ским утверждениям тех, кто отрицал наличие культуры у кочевников [222, 1975, 10 января], оказало сильней­шее влияние на южный оседлый Китай, в котором в противовес сухому геометрическому орнаменту Чжоу- ской эиохи в ханьское время возникает реалистический стиль, появляется реалистическое изображение живот­ных, рыб, всадников и т. д. [59, с. 27—28].

    Культура населения Передней и Средней Азии ока­зала благотворное влияние и на культуру греков, про­никших на Восток как завоеватели. В развитии эллини­стической культуры значительную роль сыграла и куль­тура народов Средней Азии, в том числе многовековая культура кочевников-скотоводов.

    Как свидетельствуют археологические данные, не­которые основополагающие принципы эллинистического градостроительства, например попадамова система го­


    82



    родской планировки, восходят к идеям, развившимся на Востоке задолго до эпохи эллинизма. Многие греческие мифы своими корнями уходят в страны Востока; напри­мер, мотивы рассказа об ослеплении циклопа, который приводится в «Одиссее», имели место у многих тюрко­язычных народов Кавказа, Средней Азии, Западной Си- бири, Алтая, Монголии (например, в огузском эпосе «Коркуте», киргизском эпосе «Манас» и др.)* этом основании, в частности, Е. Д. Турсунов считает (и не без основания, на наш взгляд), что этот сюжет «Одис­сеи» взят из сказок Азии [270, с. 36].

    По сведениям Геродота, образ Геркулеса взят грека­ми у скифов, у которых он назывался Таргитай. Культ Аполлона также проник в Грецию из Малой Азии.

    Существовали, разумеется, различные формы взаи­мовлияния кочевых и оседлых народов. Чем больше контактов между ними, тем благоприятнее, естественно, были возможности для торгового и культурного обмена между ними. В зависимости от конкретных условий это взаимовлияние могло быть пассивным или активным.

    Развитие различных транспортных средств в эпоху бронзы значительно облегчило передвижение на дале­кие расстояния людей, вещей и идей и тем самым сни­зило тормозящее влияние географического фактора [203, с. 131]. Взаимовлияние культур кочевых и осед­лых народов имело место и в условиях монгольского на­шествия. Один из крупных исследователей проблем кочевого общества акад. В. Я- Владимирцов писал; «Ушедшие на запад монголы довольно скоро подверглись отуречению, вообще растворились в окружающей эт­нической среде, более или менее им близкой.

    Но процесс усвоения монголами «мусульманской» культуры в Средней Азии протекал медленнее, чем в Персии, так как в Средней Азии монголы оказались отчасти посредине этнически близких им тюркских кочев­ников. В Афганистане монголы, как известно, сохрани­лись до наших дней, сберегли свой язык. Денационали­зация монголов в западных улусах началась с господ­ствующего класса, в особенности когда разные монголь­ские феодальные синьоры приняли ислам и стали посте­пенно усваивать «мусульманскую» городскую культуру»


    83



    [73, с. 126]. В ряде районов Анатолии, где турки чис­ленно преобладали, начиная с XV в. происходила турки- зация остального населения [102, с 174].

    Арабский писатель первой половины XV в. ал-Омари характеризует процесс смешения, т. е. ассимиляцию, монголов с тюрками-кочевииками следующим образом. «Кипчаки сделались их (т. е. монголов.—Д. К.) под­данными. Потом они (татары) смешались и породни­лись с ними (кипчаками), и земля одержала верх над природными и расовыми качествами их (татар) и все они стали точно кипчаками, как будто они одного (с ни­ми) рода, оттого, что монголы (и татары) поселились на земле кипчаков, вступили в брак с ними и оставались жить на земле их» [259, с. 235].

    Известно, что монгольские племена к XII в. занима­ли территорию между Алтаем и озером Кукын-Бугыр и от Байкала до верховьев Енисея и Иртыша, до Южных окраин пустыни Гоби. Свое название «татар», как они обозначаются во многих арабских, персидских, русских и других источниках XIII—XIV вв, монгольские племе­на берут от имени одного из монгольских племен Но в XIII—XIV вв. в Монгольскую империю входили кроме монголов уйгуры, тангуты, туркмены, кыпчаки, найма- ны и другие, уже местные племена [98, с. 75].

    Ш. К. Сатпаева пишет, что «в богатом казахском фольклоре, где сконцентрирована вся духовная жизнь народа, сохранены многие следы его культурных свя­зей с другими народами, и прежде всего с народами Востока» [244, с 7]. В кочевой степи появились даста- ны, кисса, распространяемые первоначально устно, за­тем и в рукописях, такие, как «Жусип— Злиха», «Лей- ли—Межнун», «Сейфуль-малик», «Бозжигит», «Шакир

       Шакрат, «Мунлык — Зарлык», «Рустем-дастан» и др., в которых в своеобразной форме пересказывались сюжеты множества арабо-иранских сказок.

    В. В. Бартольд писал, что «персы мусульманской эпохи создали поэзию, имевшую влияние не только на поэзию других восточных народов, в особенности турок, но и на классических поэтов Европы» [52, с. 249].

    Академик Б. Д. Греков пишет, что «мы не можем отрицать наличия в русском языке многих восточных слов, относящихся к политической, общественной и бы­


    84



    товой сторонам жизни, — базар, магазин, чердак, ал­тын, сундук, тариф, тара, калибр, лютня, зенит и т. д. Но связывать появление этих слов в русском языке с монголо-татарскими словами было бы очень рискованно. Нам хорошо известно, что сами татары очень много заимствовали от народов среднеазиатских, кавказских, южноевропейских. Нам известно, что язык и культуру этих последних они усвоили, и в весьма значительной степени. Такие слова, как базар или магазин, могли идти к нам и от арабов через Западную Европу, а с другой стороны, многие восточные обычаи и термины имелись у нас и в дотатарский период истории: обычай сидеть на коврах, восточные мотивы в орнаменте и ар­хитектуре, восточная посуда...».

    Все это объясняется из хорошо нам известного фак­та весьма древних связей с восточными странами и народами задолго до появления в нашей стране татар­ских полчищ.

    В языке тюрков-кочевников и монголов есть много общих слов. Например, «урух» (семя), «керуен» (кара­ван), «мерген» (стреляющий метко, охотник), «елшЬ> (посол), «баатур» (богатырь), «нокер» (дружинник) и т. д. Далее в словарном фонде кочевников-тюрков есть и арабские, а также такие персидские слова, как «калам» (карандаш), «зулым» (коварный), «мульк» (имущество) [257, с. 36, 48, 59, 74] и т. д.

    Местное кочевое население находилось в тесной связи с городом, с городской культурой как стран Во­сточной Азии, так Центральной, Средней и Передней Азии. Больше того, города находились не только на границах кочевого и оседлого населения, но и в глубине самих кочевых районов.

    Одной из форм влияния оседлых народов на кочев­ников в средневековом Казахстане явилось распростра­нение среди них мусульманской религии. Но кочевники, имевшие соседями народы, придерживавшиеся других

    вероисповеданий (например, христианства), заимствова­ли эти вероисповедания. Так, кыпчаки на Балканах ста­ли перенимать католицизм, другие кочевые народы — восточное христианство (в Северном Причерноморье), иудаизм (в Хазарии), буддизм (на Востоке), ислам, а


    85



    до него — зороастризм, буддизм, манихейство и нестори- анское христианство (в Средней Азии).

    Миссионерскую политику среди населения кочевой степи проводили, как об этом будет сказано, священно­служители городов. Именно здесь располагались церк­ви, мечети, синагоги, духовные учебные заведения. Мис­сионеры разных вероисповеданий направлялись в степь, чтобы приобщить кочевое население к своим религиям. Большую миссионерскую работу проводили, например, папские послы. Такую же деятельность в кочевой сте­пи задолго до них осуществляли армянские и другие миссионеры. Они построили церкви в Самарканде, Яр­кенде и в других местах [48, с. 85].

    В начале X в. багдадский халиф снарядил и отправил огромное посольство в Булгарское царство и в другие районы Поволжья для обращения местных жителей в ислам [145].

    Даже когда образовалась казахская народность, ислам в ее среде распространялся через служителей культа, которые выезжали в кочевую степь из Казани, Туркестана, других городов. Они обучали местное на­селение предписаниям шариата и собирали с населения религиозный налог (фитр).

    Широкие экономические и культурные связи кочевых и оседлых народов были преобладающими в их отноше­ниях, хотя они и нарушались периодически поенными столкновениями. Одновременно следует отметить, что в составе кочевого населения некоторая часть его зани­малась в той или иной степени земледелием. Это было отмечено в свое время К. Марксом, который в письме к Ф. Энгельсу от 2 июня 1853 г. писал, что «у всех во­сточных племен можно проследить с самого начала истории общее соотношение между оседлостью одной части их и продолжающимся кочевничеством другой ча­сти» [12, с. 214]. К тому же нет чисто кочевого общества. Некоторая часть кочевников время от времени пере­ходит к оседлому образу жизни, занимаясь земледели­ем и ремеслом для удовлетворения собственных потреб­ностей.

    Совершенно прав был Г. В. Григорьев, обследовав­ший Келесскую степь, когда писал: «Вообще, по-види­мому, «чистых» кочевников не бывает: в той или иной


    86



    мере всякие кочевые народы знают земледелие» [85, с. 57]. Эту же мысль подчеркивает А. Бернштам в своей книге, посвященной социально-экономическому строю орхоно-енисейских тюрок VI—VIII вв.: «Исходя из дан­ных письменных и этнографических источников, —пишет он в своей работе, — мы знаем, что нет чистого кочев­ничества, у кочевников есть всегда повседневная связь с земледелием и охотой, т. е. мы должны искать архе­ологический материал, доказывающий последнее поло­жение. Мы знаем также, что обедневшая часть кочев­ников «ложится» на землю (джатачество; «джатак»

       буквально «лежащий»); естественно ожидать, что на­ряду с вещественными памятниками, характеризующи­ми кочевничество, должны быть следы оседлости и т.д.». [58, с. 66]. Поэтому естественно, что население кочевой степи наряду с овцеводством и коневодством имело дело с разведением крупного рогатого скота [282, с. 46].

    Мы показали все эго на примере городов, располо­женных вдоль Сырдарьи, низовья которой испокон ве­ков были центром цивилизации, лежащей на границе ко­чевого и оседлого мира, и то, что имело место здесь, вполне характерно и для других подобных районов.

    Наконец, следует подчеркнуть, что будет правильно говорить не об одностороннем влиянии оседлых народов па кочевое, а о взаимовлиянии, ибо, как было выше сказано, оседлое население перенимало у кочевого и от­дельные приемы ведения хозяйства, и элементы культу­ры, устного народного творчества, мифологии и т. д. Все это было результатом тесной экономической, поли­тической и культурной взаимосвязи двух типов обще­ства — кочевого и оседлого.

    Расцвет культуры на стыке кочевых и оседлых наро­дов вполне естествен, ибо здесь происходит своеобраз­ное столкновение двух образов жизни, каждый из кото­рых, имея свою специфику, влияет друг на друга, про­исходит взаимообмен опытом, взаимообогащение. Вообще в истории имело место немало фактов, когда при столкновении культур происходит своеобразный взрыв, скачок в развитии. Так появился, например, эллинизм в древней Греции.

    Надо полагать, результатом такого взрыва культуры на основе столкновения кочевой и оседлой форм хозяй­


    87



    ства, быта, образа жизни людей является появление таких шедевров культуры, как Тадж-махал в Индии, архитектурный ансамбль в Самарканде или сказки «Тысячи и одной ночи», а также поэтический дастан «Шах-намэ» А. Фирдоуси и многие другие. «Насколько бедней бы стала русская музыка, — пишет Д. Шостако­вич,— без половецких плясок Бородина, «Исламея» Балакирева, «Плясок персидок» Мусоргского, «Шехе- резады» Римского-Корсакова и многих других страниц русской музыки о Востоке» [296, с. 14]. Появление этих шедевров русской музыкальной культуры, несомненно, результат взаимовлияния культур России и Востока.

    Великий ученый аль-Фараби, выдающиеся мыслители и ученые аль-Жаухари, Рудаки, аль-Бируни, Саади, аль-Хорезми, Ибн-Сина (Авиценна), Юсуф Баласагуни, жившие в разное время, тоже появились в этом регионе как бы на «стыке» кочевой степи со Средней Азией, Ираном, т. е. в промежуточных регионах между Тура ном и Ираном.




    АПОГЕЙ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА

    Кочевое общество представляет собой сложное со­циальное образование. Оно развивалось своеобразно, противоречиво. С одной стороны, оно созидает, выращи­вает скот, производит продукты питания и сырье, занима­ется хозяйством, с другой — из-за пастбищ оно вступает в конфликт с оседлыми племенами. Иногда из среды ко­чевников образуются завоевательные военные союзы. Это обстоятельство затрудняет изучение кочевого обще­ства, раскрытие его сущности. Не случайно поэтому о природе кочевого общества высказаны различные, а по­рой противоречивые точки зрения.

    Как было сказано, оно появилось в глубокой древ­ности, имеет более чем четырехтысячелетнюю историю. За это время появились различные кочевые племенные образования, которые, пережив свой расцвет, стали резко терпеть упадок в результате истощения пастбищ, падежа скота, вымирания, наконец сходили с историче­ской арены. Кочевое общество поднималось по шкале общественного прогресса очень медленно. Крайне мед­ленно развивались его производительные силы. Такие принадлежности кочевого образа жизни, как седло, уз­дечка, аркан и др., в течение многих веков и тысячеле­тий не претерпели особых изменений, остался прежним и сам тягловый, вьючный, мясной и молочный скот.

    «Узда древних горноалтайцев, — пишет С. И. Руден­ко,— за исключением некоторых деталей, ничем су­щественным не отличается от современных узд. Пред­


    89-



    шественником современных узд был недоуздок, узда без удил» [237, с. 224].

    Первые удила появились в долине верхнего Иртыша примерно 2800 лет назад, — заявляет известный совет­ский археолог С. С. Черников,—они были бронзовыми и очень быстро окислялись. А через 400—500 лет их стали изготовлять из железа [225, 1963, № 5, с. 122].

    Образ жизни кыпчаков XII в в своей основе мало чем отличался от образа жизни кочевников-казахов на­чала XX в И даже бронзовые удила сохранились у ко­чевников-казахов вплоть до коллективизации сельско­го хозяйства. Это говорит о том, что тот хозяйственный образ жизчи и быт людей, который сложился в период расцзета кочевого общества, в своей основе остался у кочевников-скотоводов без существенных изменений на протяжении последних семи — восьми веков В частно­сти, несмотря на существенные расхождения в класси­фикации типов скотоводческого хозяйства, большинство исследователей справедливо отмечают относительную стабильность хозяйственных форм и традиции кочевнн- ков-скотоводов в разные исторические эпохи [282, с. 36]. То же самое имел в виду Ф. Энгельс, когда писал: «Вос­точный деспотизм и господство сменявших друг друга завоевателей-кочевников в течение тысячелетий ничего не могли поделать с этими древними общинами...» [16, с. 166].

    Арабский путешественник Ибн Баттута (XIII в.), говоря о своей поездке в половецкую степь, отмечает, что в качестве топлива кыпчаки используют кизяк [259, с. 289] Известно, что кизяк использовался у кочевников- скотоводов для этой цели и в бронзовом зеке [171, с. 212]. Он же в качестве топлива применялся кочевника- ми-скотоводами в Казахстане и в начале XX в. Или та­кой момент: дышловой способ запряжки скота в телегу в V—IV вв. до н. э. был вытеснен более удобным огло­бельным способом, который сохранился без существен­ных изменений вплоть до наших дней [282, с. 57]. Уже с кыпчакского периода сложились стандартные типы и ныне существующего конского снаряжения и т. д.

    Не произошло за последнее тысячелетие особых изменений и в характере пищи кочевников-скотоводов.

    Акад. АН Казахской ССР A. X. Маргулан считает,



    что многочисленные бытовые, обрядовые и другие обы­чаи казахов, такие, как повеление высокопоставленных особ, принятие решений, сватовство, аменгерство, упла­та куна за убийство человека, порядок рассаживания гостей (по чину) в различных сходках, на праздниках, соблюдение траура после смерти человека, коленопрел- лоненче перед высокочтимой особой- феодалом, беком и др — существуют с периода кыпчаков, огузов, гуннов [129, 1982, 12 ноября]. Как указывает акад В А Гор- делевскнй, многие социально-бытовые обычаи казахов, такие, как деление пастбищ на летовки и зимовки, поря­док кочевания с соблюдением различных бытовых тра­диции и ритуалов, берут начало с седой доевности, с периода гуннов, усуней, огузов и кыпчаков (половцев) {129, 1982, 12 ноября]

    Тем не менее кочевое общество не представляло со­бой какого-то застойного явления И производительные силы, и производственные отношения хотя и медленно, но развивались

    Нельзя согласиться с мнением о том, будто коревое общество не было способно развиваться далее раннеклас­сового уровня без влияния оседлого населения А М Ха- занов пишет- «В последнее время было высказано еще одно мнение, согласно которому самостоятельно кочев­ники достигают только раннеклассового уровня, а их дальнейшее развитие во многом определяется взаимо­отношениями с оседлыми земледельческими обществами» [277, с 5] Такое мнение в известной мере является раз­витием уже давно высказывающейся идеи о том, что кочевников нельзя изучать изолированно, в отрыве от оседлого земледельческого и городского населения [49, с 28] Но, на наш взгляд, из правильного утвержде­ния о взаимовлиянии людей кочевых и оседлых обществ в ходе исторического развития не следует девать одноз­начного вывода о том, что движущей силой развития кочевого общества является его связь с оседлым, хотя последняя играла немаловажную роль В кочевом обще­стве имела место, если можно так выразиться, своя дви­жущая сила — противоречие между производительны­ми силами и производственными отношениями Скот в кочевом обществе в зависимости от конкретных обстоятельств выступал то как средство труда, то как предмет труда



    Изменение выражалось в развитии субъекта произ­водства— людей, главной производительной силы коче­вого общества.

    У кочевников-скотоводов накапливался опыт по ухо­ду за скотом, совершенствовались навыки труда. Ко­чевники с глубокой древности занимались скрещиванием скота и выведением его новых пород — красивых, более выносливых, быстроходных или мясных, словом, при­способленных к условиям суровой кочевой жизни.

    История знает не одно общество, которое между своим возникновением и исчезновением имеет наивысшую точку развития (свой апогей); например, время наиболь­шего в истории Индии подъема рабовладельческих отно­шений падает на IIIИ вв. до н э [191, с 235], наи­высшая точка развития феодализма в Китае — I в до н. э [191, с. 226].

    Трудно сказать, к какому этапу развития относится апогей кочевничества в делом. Ведь каждое племя имеет свой апогей. Например, есть наивысший расцвет скиф­ской материальной и духовной культуры [295, с 37]. Однако условно это можно определить.

    Нам представляется, что периодом расцвета кочево­го общества Средней Азии, Казахстана является истори­ческий отрезок времени примерно между VI—XII вв , который последовал за распадом гуннского союза и продолжался до начала монгольского нашествия.

    Все познается в сравнении. Конечно, кочевое ското­водческое общество в VI—XII вв. стояло в целом на низкой ступени социально-экономического развития, но и эта ступень по сравнению с предыдущим периодом означала значительный шаг вперед. Больше того, в этот отрезок времени кочевое скотоводческое общество, возможно, достигло такого уровня развития, на которое вообще было бы способно подняться. Это и умение более оптимально вести скотоводство в условиях кочевничества, и сложение определенного, устойчивого кочевого образа жизни со всеми вытекающими отсюда последствиями, и классовая дифференциация, и определенный обществен­но-политический строй и т. д. Но есть и другое сравне­ние. Военные кочевые союзы разрушили Рим, покончили с рабством и этим было положено начало для развития в Европе феодализма. Разумеется, в это время (IV—


    92



    V вв н э ) рабство изживало себя, находилось в состоя­нии упадка, рабы не были заинтересованы в развитии производительных сил Кочевое скотоводческое общест­во вообще не знало рабства как общественно-экономи­ческой формации, хотя с самого начала своего зарожде­ния оно предполагало деление общества на богатых и бедных Вообще кочевое скотоводство как специфиче­ский тип хозяйства одинаково уживалось в многовеко­вой своей истории и с рабством, и феодализмом, и с капитализмом, хотя каждая из этих формаций накла­дывала на него свой отпечаток Даже феодализм у ко­чевников-скотоводов прошел поэтому разные стадии развития

    Подобный сравнительно-исторический подход вполне уместен « Что касается до вопроса о медленности или быстроте развития капитализма в России, —писал В И Ленин, — то все зависит от того, с чем сравнивать это развитие Если сравнивать докапиталистическую эпоху в России с капиталистической (а именно такое сравнение и необходимо для правильного решения во­проса), то развитие общественного хозяйства при капи­тализме придется признать чрезвычайно быстрым Если же сравнивать данную быстроту развития с той, которая была бы возможна при современном уровне тех­ники и культуры вообще, то данное развитие капита­лизма в России действительно придется признать мед­ленным» [22, с 601] Это указание В И Ленина имеет важное методологическое значение при оценке конкрет­ных исторических периодов и в жизни кочевого общест­ва В VI—XII вв кочевники достигли такого уровня развития материальной и духовной культуры, которого вообще способно было достичь кочевое общество

    VI—XII вв были не только периодом наивысшего развития внутренних возможностей кочевого общества, но и временем его наибольшего территориального разде­ления В степи кочевало огромное количество племенных объединений Кочевое общество занимало обширное пространство от берегов Тихого океана до Балкан VI— X вв С А Плетнева считает периодом образования и расцвета каганатов [208, с. 107]

    Почти на всей полосе от Охотского моря на востоке до Каспийского моря на западе искони обитали кочевые


    93



    скотоводческие народы Они «вели тот же самый образ- жизни, какой ведут потомки их по прошествии 2000 лет, находились в тех же пределах, в которых и ныне живут, с небольшим изменением в пространстве» [61, т 1, с 12]

    В период расцвета кочевого общества кочевники уже хорошо разбиралась в особенностях домашних живот­ных, в способах ведения скотоводческого хозяйства Они прекрасно знали, где и когда пасти скот, когда поспе­вает, достигает своей полной зрелости та или иная трава ит д, хорошо разбирались по приметам в слож­ных природных условиях, свободно ориентировались в безбрежной, однообразной степи по небесным светилам и т д

    Опи совершенствовали способы разведения скота, уделял г большое внимание его содержанию и условиям улода за ним О том, что кочевник i Западной Сибири задолго до монгольского нашествия сумели вывести бо­лее продуктивные породы животных (верховых коней курдючных баранов и др), свидетельствуют археологи- 4evF'*e раскопки из Пазырыка, Тасмолы (Центральный Казахстан) [172, с 415] Не только поздние кочевники, но и скисЬы умели заботиться об улучшении пород своих коней, могли производить искусственное скрещивание или ьастрацию животных [295, с 34]

    В этот период произошла относительная стабилиза­ция кочевых племен Определились районы кочевания каждого рода, родовых объединений, подродов, аулов. Конец XI в, по уьеиию С А Плетневой, «знаменуется ограничением территорий кочевья и четким определени­ем границ кочевок» [208, с 56] Уменьшились факты бес­порядочного кочевания, случаи захвата чужих земель или угона скота ит д Например, в обычном праве кочев- ников-казахов определялась необходимость соблюдения границ районов обитания Семейные земельные споры (жеар дауьт, жер дауы) становятся предметом особого рассмотрения Кочевники строго соблюдали установлен­ный порядок освоения и использования пастбищ Они отлично определяли районы своих кочевок (летовок, зимовок), охраняли их и вели относительно устойчивый образ жизни, т е кочевали, как уже было сказано, лишь по определенному маршруту, обитали лишь в районах


    94



    своих постоянных кочевок. Этот обычай посезонного-' использования пастбищ сохранился вплоть до начала XX в. Это было необходимо. «Призимовочные пастбища кочевники сберегают очень тщательно от потравы и других повреждений, — говорится в «Обзоре Семипала­тинской области за 1910 г., — потому что на таких пастбищах их скот должен пережить тяжелое время года — зиму» [192, с. 32].

    Итак, к XII в. в Западной Сибири, Приаральской и Прикаспийской степях и в других степных районах оп­ределились той сЬормы кочевания [173, с. 298— 299].           ^

    Первое и основное — это «мер^ш*енальное» кочева­ние, когда кочевники, перегоняя оштг'следовали летом на север, в прохладные места, а зимой — на юг, в теп­лые края. Обычно такая перекочевка на Север начина­лась с ранней весны в зависимости от конкретных кли­матических условий, в конце августа она продолжалась в обратном направлении, на юг. Так двигались кочев­ники, жившие в восточной части Европы. Аналогичными были пути движения кочевников-скотоводов Централь­ной и Западной Азии. Вильгельм Рубрук писал о кочев- никах-скотоводах, в частности о половцах, что «именно зимою они спускаются к югу в более теплые края, ле­том поднимаются на север в более холодные. В местах, удобных для пастбища, но лишенных воды, они пасут стада зимою, когда там бывает снег, так как снег служит им вместо воды» [210, с. 69]. Марко Поло отмечал: «Зимою татары живут в равнинах, в теплых местах, где есть трава, пастбища для скота, а летом в местах прох­ладных, в горах да равнинах, где вода, рощи и есть пастбища» [142, с. 88].

    Арабский историк Ибн аль-Асир, описывая жизнь кыпчаков XI в., указывал, что в них летние кочевки начинались из района Булгар (Эдил) и завершались к зиме в районе Баласагуна, где они останавливались на зимовку. Персидский историк XVI в. Фазл-аллах Ибн- Рузбихан сообщал, что у казахов расстояние между летним пастбищем и зимовкой занимало шесть тысяч фарсан, что примерно составляет 3500—4000 км [132, т. 6, с. 55]

    Не только в далеком прошлом кочевники-скотоводы


    95



    вели такой образ жизни. Как пишет проф. Л. Гусссль (ГДР), в пустынных и полупустынных районах Мали господствующая форма кочевания — меридиональная; ко­чевники-скотоводы начиная с сезона дождей совершают кочевки со своими стадами, направляясь к северным границам Сахеля, а с наступлением сухого сезона воз­вращаются в южные районы страьы, хотя такие дальние переходы при дефиците воды и трав к концу засушливого периода доводят скот до критического предела.

    Далее, существовало «пустынное» кочевание, когда скотоводы следовали от колодца к колодцу или пасли свои стада вокруг колодца. Такая форма кочевания характерна для безлюдных, песчаных массивов (Кызыл­кумы и др.).

    Наконец «вертикальное» кочевание с зимних паст­бищ, расположенных в долинах, на летние высокогорные пастбища, где имеются альпийские луга. Эта форма ко­чевания особенно характерна для районов, расположен­ных вблизи Тарбагатайских, Заилийских, Каратауских и других гор, если речь идет о Казахстане. При отгонном животноводстве скот перегоняли посезок- но на пастбище (скажем, летом, на два-три месяца на альпийские луга), а в остальное время содержался по- лустойлово. Следовательно, пастух или чабан — эго не кочевник-скотовод.

    Этнограф Хассаи Исмаил Обейд (Судан) считает, что в их стране, в отличие от пустынных районов, где преоб­ладает «меридиональное» кочевание, в южных района^ напротив, практикуется «вертикальное» [195, с. 53]. Таким образом, веками сложившаяся практика ведения кочевого скотоводства выявила определенные законо­мерности, которые повторяются и в других странах.

    О расселении кочевников мы знаем по сведениям Ге­родота, из ряда других источников. Кочевники занимали территорию Северного Причерноморья, Аральского и Каспийского морей, вдоль рек Сырдарьи и Амударьи до Алтайских гор. Здесь жили в разные времена (а некото­рые в одно и то же время) крупные кочевые союзы пле­мен— скифов, савроматов, массагетов, саков, печенегов, усунсй, кыпчаков, гузов, канглов и др., сменявших друг друга или покоряемых другими, более сильными коче­выми племенами, начиная с древнейших времен и кончая


    96



    средневековьем. Местных кочевников нередко вытесняли или порабощали иноземные кочевники.

    К периоду выделенного нами апогея кочевого обще­ства не только было покончено с прежним беспорядоч­ным кочеванием, но у людей сложились определенные обычаи, традиции, приметы, связанные со скотоводством. Например, необходимость вычислять периоды подъема и спада воды у Нила, смены времен года для я&стуше- ских и земледельческих народов вызвала к жизни аст­рономию [18, с. 500]. Необходимость лечения больных привела к созданию медицины. Точно тшх же необходи­мость ухода за скотом развила у кочевников наблюда­тельность, умение по незаметным на первый взгляд при­метам предвидеть погоду.

    Казахи по новолунию определяли, какая погода бу­дет в новом месяце Кроме того, казахи за день-два также могли с точностью определить погоду. Они гово­рят: «Ай котанданса, айырыцды сайла, кун котандаиса, курепнии сайла» — «Если ореол образуется вокруг луны — к бурану, непогоде, потому готовь вилы, а если ореол образуется вокруг солнца — к снегу, слякоти, по­тому готовь лопаты» и т. д.

    Единица измерения времени у кочевников-скотоводов также была связана со скотоводством: ет nicipiM уакыт (время варения мяса), бие сауым уакыт (время доения кобылиц), сут nicipiM уакыт (время кипячения молока), или расстояния: шакырым жер (расстояния слышимости голоса), ат шаптырым жер (расстояние одной скачки), 6ip кеш жер (расстояние одной кочевки) и т. д.

    Кочевое скотоводческое хозяйство требовало от ко­чевников точного знания времени и понимания периодич­ности явлений природы, годовых циклов и т. д. Кочевни­ки внимательно наблюдали за движением небесных све­тил, хорошо по ним ориентировались в бескрайней и безбрежной степи. Например, при появлении Шолпан (Венеры) — утренней звезды кочевники начинали пере­кочевку или выходили в путь.

    «Я знаю, по крайней мере, — писал В. Даль, — что кушюлы — птичий путь, то есть млечный путь, и темир-ка- зык — железный кол, то есть полярная звезда, вокруг которой, по мнению кайсаков (казахов.—Д. К.), ло­


    7-46


    97



    шадь— медведица ходит на приколе...» [220, с. 302]. Б частности, по полярной звезде кочевники определяли направление своего движения, по расположению осталь­ных звезд — время ночи. Казахи говорят: «Жет! карак- шыны таиыгаи, жетi карацгы тунде адаспас» («Кто определит Большую медведицу, тот не заблудится и в темной ночи»). Многие сказки казахов, уходящие свои­ми корнями в глубокую древность, отражают астроно­мические наблюдения тогдашних кочевников. К ним от­носятся сказки: «Жет! алы л» («Семь исполинов»), «Ертесик», «Кырык ©Tipiic» («Сорок небылиц»), «Алып- тар туралы ацыз» («Легенда о великанах») и др. Во всех этих сказках главными героями выступают люди или животные, птицы, предметы быта, под которыми подра­зумеваются астрономические явления, звезды, планеты и т. д. Немалыми знаниями должны были обладать ли­ца, которые создавали такие абстрактные, своеобразные «астрономические» сказки. Может быть, этим в какой- то мере объясняется то, что Средняя Азия в раннем средневековье стала родиной великих астрономов: аль- Жаухари, аль-Фараби, аль-Бируни. Улугбек был их последователем.

    Определенное влияние на процесс развития кочевого общества и, в частности, на то, что именно VI—XII вв. стали эпохой его расцвета, оказали и внешние факторы, в первую очередь подъем экономики и культуры Средней и Передней Азии на почве посреднической мировой торговли. Будучи тесно связанными с оседлыми наро­дами этих районов, кочевники Западной Сибири и Во­сточной Европы также включились в процесс этой тор­говли, представляя для этой цели продукты своего хозяйства и приобретая товары земледельческого и ре­месленного характера.

    Мировая межконтинентальная торговля, в которой Средняя и Передняя Азия играли посредническую роль, подхватила и подстегнула и кочевую степь. Она способ­ствовала возрождению экономики и культуры Ирана, заглохших тысячу лет назад в результате разрушения Александром Македонским Ахеменидского государства. Это возрождение начинается примерно в 750 г., т. е. с созданием Багдадского халифата, и завершается в 1258 г., т. е. в период, когда чингисхановские полчи-


    98



    ша разрушили Багдад до основания и покончили с остат­ками халифата [93, с. 321].

    Следует отметить, что некоторые внешние проявле­ния жизнедеятельности кочевого общества не соответ­ствовали его действительной социальной сущности. Кочевники жили общинами, делились на роды и подро- ды во главе с родовыми вождями, старейшинами. Изве­стно, например, что кочевники Средней Азии и Казах­стана до массовой коллективизации сельского хозяйства и оседания жили по родо-племенному принципу. Обычаи и традиции, господствовавшие в обществе, способство­вали закреплению в сознании людей их родовой принад­лежности. Это обстоятельство порождало у исследовате­лей, путешественников ложное представление о наличии у кочевников родового строя, об отсутствии у них соци­альной дифференциации.

    Сельскую (или земледельческую) общину К. Маркс считал «первым социальным объединением людей сво­бодных, не связанных кровными узами» [8, с. 418]. Та­кую же роль играла и кочевая община.

    Сохранению родовых обычаев и традиций способст­вовал сам кочевой образ жизни, при котором люди могли объединяться в различные общины, выходить из них и объединяться в другие. Этим они отличались от оседлых жителей, общины которых носят устойчивый характер.

    В условиях кочевой жизни своеобразной формой прикрепления людей к определенной общине являлись родовые, племенные традиции.

    Скотоводство требует меньше рабочей силы, чем зем­леделие, кочевое тем более. К. Маркс писал, что «в жи­вотноводстве, когда оно ведется в крупных размерах, мас­са применяемой рабочей силы очень мала по сравнению с постоянным капиталом в виде самого скота» Г11, с. 327].    1

    Это при оседлом скотоводстве. А если скоту не надо готовить сено, кошары и если скотопас только следует за скотом и сторожит его, то тем более необходимо мало людей. Здесь люди имеют относительно больше свободного времени, что располагает их к обстоятель­ным разговорам, беседам.

    У кочевников-скотоводов пользовались уважением


    99



    люди, способные интересно рассказывать, играть на домбре (иметь домбру в каждой семье было добрым обычаем), спеть песню, импровизировать стих, уметь слушать, говорить образно, иносказательно. На торже­ствах по случаю, скажем, рождения ребенка, свадьбы, приезда гостей молодежь затевала свои игры на наход­чивость, остроумие, импровизацию и т. д. Словом, уст­ное народное творчество стояло на первом месте. Это воспитывало людей, и человек считался неполноценным в культурном отношении, если он не обладал одним из этих талантов.

    Б. И. Даль пишет: «У кайсаков ничто не делается без краснобайства, без лишних речей, в коих обыкновен­но берет верх тот, кто всех перекричит и, не дав никому опомниться, оглушает все собрание полчаса сряду, без роздыха, без расстановки диким криком своим, и, отко­вав таким образом все умы по своему чекану, увлекает их за собой. Люди умные, одаренные кроме голоса еще и даром слова, умеют им пользоваться: они заводят окольную речь, в которой никак не ожидать такого рез­кого конца, и неожиданность эта и поражает, и увле­кает всех, заставляя смеяться и соглашаться» [220, с. 107—108].

    В кочевом обществе в период апогея складывается феодализм со всеми его атрибутами. Однако это обще­ство сочетало в себе пережитки и дофеодальных отно­шений, которые связаны с особенностями развития ко­чевого общества, не знавшего рабства. Отсюда возника­ет вопрос об азиатском способе производства, ибо последний представляет 'собой особый переходный тип производственных отношений, он образуется при пере­ходе от первобытнообщинного строя к феодализму, ми­нуя рабство. А был ли у кочевого общества азиатский способ производства — это вопрос открытый, ученые спорят по этому поводу уже не одно десятилетие.

    Но способ производства кочевников-скотоводов от­личается от азиатского способа производства оседлого населения.

    В.  Н. Никифоров в книге «Восток и всемирная исто­рия » отрицает не только азиатскую формацию, но и ази­атский способ производства [191, с. 73—74, 283—284]. В части отрицания особой азиатской формации мы


    100



    с ним полностью согласны, но спорным является отрицание им азиатского способа производства. Ведь в обществе иногда могут существовать несколько спосо­бов производства, но не все из них образуют формацию, а лишь господствующие, и если это так, то особый, так сказать, азиатский способ производства может сущест­вовать, если иметь в виду то обстоятельство, что Восток имеет некоторые свои особенности, т. е. не все страны Востока обязательно прошли все известные обществен­но-экономические формации, некоторые из них не знали рабства в классической форме, а перешли от первобыт­нообщинного строя через определенные переходные ступени к феодализму. Имеются различия и между ко­чевой и оседлой формой хозяйства. Для кочевого обще­ства вообще немыслимо рабство как формация. Коли иметь в виду все это, то существовал и не мог ке суще­ствовать на Востоке особый азиатский способ производ­ства. В чем это выражается, попытаемся рассмотреть на примере кочевого общества.

    Прежде всего, кочевое общество миновало рабство не потому, что оно появилось, как иногда утверждают, после разложения рабства. Кочевое общество появилось почти параллельно, по соседству с рабством. Однако рабство здесь не могло утвердиться из-за кочевого образа жизни. Поэтому оно до определенного периода своего развития оставалось обществом военной демок­ратии, раннего феодализма и т. д.

    Необходимо также отметить, что в кочевом обществе не было и так называемого восточного деспотизма, а если нечто подобное и имело место, то оно проявлялось не в столь жестоких формах, как в земледельческих странах Востока. Деспотизм в этом обществе мог уста­навливаться лишь в исключительных случаях как явле­ние сугубо временное, ибо природа кочевого общества не давала возможности для его развития. По словам Ф. Энгельса, «восточный деспотизм был основан на общей собственности» [16, с. 647]. Но эта общая собст­венность могла быть лишь удобным прикрытием и ус­ловием жестокой эксплуатации людей. Например, в оседлых районах Востока особое значение приобретает вода. Без воды земля пустует, жизнь прекращается, а вода — в руках феодалов: ханов, эмиров, халифов,


    101



    султанов. Воду достать — дело рук многочисленных людей, целого селения, племени, эмирата, находящихся во власти феодалов. Они роют канавы, колодцы, строят плотины. Поэтому рядовой человек невероятно зависим от их произвола. Все это возвышает роль правителей. Это и есть основа деспотизма. В условиях кочевой жизни зависимость от господствующего класса проявляется не­сколько своеобразно. Здесь скот мог иметь практически каждый, и не было личной зависимости. Поэтому не было той тупой жестокости по отношению к подчи­ненным, как у земледельческих народов Востока. Клас­сики марксизма, говоря об истоках восточного деспотиз­ма, указали на два момента: на наличие общинных традиций и собственности на воду [3, с. 132, 135; 20, с. 221, 229]. В условиях кочевой жизни общинные тради­ции были живучи, ко собственность на воду в такой форме, как это имело место в Передней и Средней Азии, отсутствовала. Этим объясняется специфика кочевого скотоводческого общества, где восточный деспотизм не привился.

    В научной литературе относительно патриархально­феодальных отношений сложились две точки зрения. Согласно одной из них, основой производственных отно­шений и у кочевников-скотоводов в эпоху феодализма является земля. На такой точке зрения стоят И. Я. Злат- кии, А. И. Першиц, С. 3. Зиманов, А. Е. Еренов, Б. А. Ахмедов и др. Другие ученые: С. Е. Толыбеков, А. Кар- риев, А. Ю. Якубовский, В. П. Шахматов — считают, что основой феодальных отношений у кочевников явля­ется собственность только на скот.

    Не отрицая роли земли в способе производства фео­дального общества вообще, кочевого в частности, нель­зя не признать наличия специфических особенностей кочевого общества. У кочевников-скотоводов скот всег­да служил основой социальной дифференциации лю­дей. Он служил и основой кочевого хозяйства, и сред­ством обмена товаров, выполняя и функцию денег. Вся жизнь, надежды и чаяния кочевников были связа­ны с содержанием и размножением скота. Особенность кочевого скотоводческого общества состоит в наличии собственности на скот как основы патриархально-фео­дальных отношений. У кого было много скота, тот


    102



    практически был обладателем и земельных просторов. Поэтому борьба за землю, пастбище определялась раз­мерами частной собственности на скот.

    Ф. Энгельс писал: «На средней ступени варварства у пастушеских народов мы находим уже имущество в виде скота, которое при известной величине стада ре­гулярно доставляет некоторый излишек над собствен­ной потребностью; одновременно мы находим также разделение труда между пастушескими народами и от­ставшими племенами, не имеющими стад, следователь­но, две рядом стоящие различные ступени производства и, значит, условия дтя регулярного обмена» [19, с. 165].

    Постепенно размножающийся прирученный скот стал основой богатства одних и бедности других, т. е. тех, кто не имел их. «Стада были новыми средствами про­мысла» [19, с. 162].

    Но скот, как уже сказано, выполнял и роль денег, служил предметом обмена между различными племена­ми. «..Скот сделался товаром, писал Ф. Энгельс,— ... скот приобрел функцию денег и служил деньгами уже на этой ступени» [19, с. 160].

    Скот требовал сильных мужских рук. В семье гла­венствующую роль стал играть мужчина. Даже переход от матриархата к патриархату, перемена власти в семье связаны с приручением животных. Разведение скота совершило революцию в семье [19, с. 161].

    Таким образом, если наличие собственности на скот определяет богатство или бедность членов общест­ва, служит средством обмена, да еще и непосредственно влияет на семейную структуру, то это значит, что соб­ственность на скот является и основой патриархально­феодальных отношений Однако отношения господства и подчинения часто проявлялись завуалированно, под прикрытием патриархально-родовых отношений. Здесь вместо классовой борьбы на первый план выступали межродовые распри Господствующий класс в этом был заинтересован.

    Говоря о живучести патриархально-родовых пере­житков у кочевников-скотоводов, Ф. Энгельс все же от­мечал: «... между тем постепенное разрушение их сти­хийно сложившейся домашней промышленности, вызы­ваемое конкуренцией продуктов крупной промышленно­


    103



    сти, все больше и больше разлагает эти общины» [16, с. 166].

    Итак, производственные отношения, господствовав­шие в экономике кочевников-скотоводов в дореволюци­онном Казахстане, называются патриархально-феодаль­ными. В этом сказываются особенности скотоводческого хозяйства но сравнению с земледельческим хозяйством. Известно, что в основе производственных отношений лежат характер и уровень развития производительных сил. У кочевников-скотоводов к элементам производи­тельных сил относились земля и скот (они же в зависи­мости от конкретных условий выступали как предметы труда), затем традиционные орудия труда: кнут, узда, седло и т. д. и, наконец, сами люди — главная произво­дительная сила общества.

    Кочевое общество нуждалось, хотя и в ограниченном количестве, в зависимых людях, которые ухаживали бы за скотом, пасли и сторожили его, постоянно следуя за ним. У кочевников не было крепостного права, не было и рабства в классическом смысле этого слова, но людей тем не менее надо было закрепить за каждым байским хозяйством. Единственным способом для решения этой задачи у кочевников-скотоводов были патриархально­родовые традиции, когда феодально-зависимые люди выдавались за родственников, сородичей. Патриархаль­но-родовая идеология закрепляла в сознании масс эту традицию. Способствовали этому также различные меж­родовые распри, свадьбы, поминки (асы) и т. д. С дру­гой стороны, сами бедные кочевники не могли обойтись без «помощи» крупных скотовладельцев, без молока, шерсти, мяса и т. д. Все это доставляет людям скот, а последний находится в собственности феодала. Та­ким образом, бедняк-сородич, работая на своего феодала, ухаживая за его скотом, все больше по­падал в зависимость от него. В литературе та­кую форму эксплуатации называют «саун», «кел1*к маны», «жун беру» и т. д.

    Но в глубокой древности у кочевников-скотоводов прикрепление людей осуществлялось грубо. Например, у скифов существовал обычай ослеплять рабов [80, IV, 2]. М. И. Артамонов считает, что ослепление рабов у скифов —это не просто жестокость, как полагают нс-


    104



    которые исследователи, а необходимость, вытекающая из их кочевого быта [42, с. 81].

    Скот у кочевых людей пасся в общем стаде. Богатые люди, имевшие много скота, не могли обходиться без помощи других, т. е. бедных одноаульцев, сородичей, которые вкладывали столько труда, сколько было необ­ходимо для содержания огромного количества скота. При этом все это выдавалось за родовую взаимопомощь. Никаких трудовых соглашений не существовало. Это создавало возможность для появления скрытой формы эксплуатации чужого труда. Но это вовсе не означает, что кочевники-скотоводы жили в условиях доклассового общества. Но поскольку патриархально-родовые отноше­ния были очень живучи, они не могли не оставить своего отпечатка. Это тем более примечательно, что и азиатский способ производства, с одной стороны, порож­дает классовый строй, с другой — сохраняет пережитки родового быта, из которого он вышел. При этом зависи­мость родовых кочевников от феодалов не носила такой обнаженно острой формы, как у оседлых людей стран Ближнего Востока.

    В условиях кочевого скотоводства в основе патриар­хально-феодальных производственных отношений, как уже сказано, лежала собственность на скот и на землю. Что касается роли скота, то все, кажется, понятно, ибо без скота нет и скотоводческого хозяйства. Но вот с решением вопроса о собственности на землю дело об­стоит гораздо сложнее. Часто собственность на землю определяется собственностью на скот, что и порождает мнение, согласно которому отрицается роль собствен­ности на землю в условиях кочевого хоз5шства. Между тем появление самого кочевого скотоводства связано с характером земли, пастбища. Даже то, что в условиях кочевого скотоводства развиваются не все виды скота, а лишь определенные из них, скажем, кони или верблю­ды, овцы, говорит о том, что нельзя сбрасывать со сче­тов наряду с собственностью на скот и роли собствен­ности на землю в условиях патриархально-феодальных отношений. Давно известно их взаимовлияние. Скажем, земля, если на ней просто пасти скот, может служить лишь как объект труда; но если иметь в виду и то об­стоятельство, что земля (пастбище) определяет и ха­


    105



    рактер скота и само скотоводство, то в этих условиях она превращается в средство производства. То же можно сказать о роли собственности на скот: если его просто пасти, он служит объектом труда, но если сделать сто источником обогащения (путем купли, продажи и т. д ) или заниматься улучшением его породности и увеличе­нием поголовья скота, то в таких условиях он превра­щается в средство труда.

    Таким образом, в кочевом скотоводстве в зависимо­сти от конкретных условий меняется роль как земли, так и скота. Даже у оседлых людей нетрудно заметить такие превращения. Например, у оседлых людей Сред­ней Азии в основе богатства и бедности лежит собствен­ность на движимое и недвижимое имущество, т. е. соци­альная дифференциация зависит от наличия или отсут­ствия хозяйственного строения, участка земли, садов и т. д. Но все это в конечном счете ничего не стоит, если пет воды, которой орошается эта земля [136, с.. 199]. Очевидно, этим объясняется известное высказывание К. -Маркса о том, что «в основе всех явлений на Востоке (имеются в виду Турция, Персия, Индостан.—Д. К.) лежит отсутствие частной собственности на землюъ [12, с. 215]. Здесь частная собственность на землю оп­ределяется через собственность на воду.

    Следовательно, у оседлых земледельческих людей Средней Азии в основе феодальных производственных отношений лежала собственность и на землю и на воду. Потому ничего особенного нет в том, что в условиях ко­чевого скотоводческого хозяйства в основе патриар- хальчо'феодальных отношений лежала собственность и на землю и на скот одновременно.

    Что касается классовой структуры кочевого ското­водческого общества, то. прежде всего, следует отме­тить, что оно состояло из крупных феодалов-скотовла- дельцев (баев-богачен) и кедеев (бедняков): койшы (овцепасов), жылкышы (конепасов), малаи (слуг), кул (рабов), кун (рабынь), байгус (нищих) и т. д. Это в социальном отношении. В политическом отношении в обществе были господствующие классы: ак-суйек (бе­лая кость) и зависимые люди: «кара-суйек» (черная кость), «букара» (бу — эта, кара — черный), буквально ото черный, чернь, простолюдин. Соответственно бы­


    106



    ли: ханы, султаны, старшины, бии, подданные, подат­ные, например, туленгуты (теренд! к г, т. е. служи сво- ему господину), прислужи1* кь, дружинники и т. д. Кроме того, были особый класс торговцев, купцов (саудагсры), а также служители культа, муллы (с принятием исла­ма), баксы (шаманы) и т. д. Например, знаменитый Коркут, живший до проникновения в кочевую степь ислама, считался одним из духовных предков шаманов на территории Казахстана.

    Наконец, из всего сказанного вытекает, что общест­венный строй у кочевников-скотоводов, по крайней мере к началу нашей эры, носил характер раннефеодального строя, подвергаясь на протяжении почти двух тысяч лет лишь небольшому изменению. Даже политический строй кочевого общества, достигший определенного развития в период монгольского нашествия, после военных похо­дов снова возвращался к старому положению. Так, войска Чингисхана строились по родовому признаку. Это была свободная форма, основанная на военком на­силии. Но даже родовой принцип организации у ко­чевников в тот период носил лишь внешний характер.

    История кочевых племен связана с историей обра­зования и упадка различных крупных и малых полити­ческих союзов и орд. И на территории Казахстана, Северного Причерноморья, Алтая издревле жили мест­ные кочевые племена со своими древними обычаями и традициями, хотя в разное время их относительно спо­койная жизнь, как уже сказано, прерывалась вторже­нием различных иноземных захватчиков.

    Так, средневековье характеризуется нашествием на Восточную Европу кочевых тюркоязычных народов: пе­ченегов, торков, половцев, как их называют в русских летописях. В византийских источниках они именуются соответственно пацинаками, узами и куманами, в араб­ских н персидских — баджнак, гузами, кыпчаками. С. А. Плетнева пишет: «Все три народа, несомненно, близко- родственны, все три пришли из азиатских степей, все три во время нашествия на Восточную Европу стояли на одной стадии экономического и общественного раз­вития. Наконец, эти народы имеют один антропологиче­ский тип, хорошо прослеженный благодаря материалам, полученным из стенных курганов» [206, с. 47].


    107



    У кочевых народов, даже в условиях апогея их об­щества, наиболее обездоленной была жизнь женщины. Ее считали собственностью семьи, рода, продавали и покупали, как скот. Это положение закреплялось зако­нами ислама и адата (обычное право). Женщина не имела права постоять за себя, действовать наперекор мужу, выступать в качестве обвинителя или свидетеля.

    Постоянное кочевание, межродовые распри, воору­женное отражение нападения врагов чрезвычайно воз­высили роль мужчины в обществе, при этом в ущерб женщине. Эта неравноправность закреплялась и в пси­хологии общества, в обычном праве. Так, после смерти своего мужа женщина не имела права по своей воле вы­брать себе мужа или возвратиться в родительский дом. Она могла стать женой лишь члена рода, откуда про­исходил умерший муж.

    О том, что женщина не выбирала себе мужа, за нее это делали другие, т. е. тот, кто платил или получал выкуп, свидетельствуют такие реакционные обычаи, как калым, аменгерство, раннее сватовство и т. д. В женщине ценились безропотность, кротость, покорность, полней­шая зависимость от -мужа. Ее единственный удел — се­мейный очаг и дети, ее обязанности — служить мужу, угождать ему и всем старшим, и младшим в семье, со­здавать домашний уют и т. п. Самым страшным оскорб­лением для мужчины было, если его назовут женщиной.

    Униженное положение женщин в кочевом обществе определялось и другими моментами. В условиях коче­вого скотоводства население распадалось на мелкие аулы, находившиеся друг от друга на значительном расстоянии. Иначе содержать огромное количество скота, т. е. концентрировать его на одном месте, было практически невозможно. Интересы размножения скота постоянно выдвигали на первый план потребность в дополнительных рабочих руках для содержания живот­ных и ухода за ними. Поэтому кочевник-скотовод был заинтересован в выдаче замуж малолетних девочек или в женитьбе мальчиков 13—14 лет на взрослой девушке и даже женщине, чтобы удовлетворить потребность в рабочих руках. Кроме того, из-за быстрого размножения скота аулы постоянно дробились на ряд подаулов Это делалось двояким способом. В одном случае кочевник-


    108



    скотовод выделял женатому сыну определенное количе­ство своего скота и феодально-зависимых людей, чтобы он, образовав самостоятельный аул, кочевал в составе большого аула, придеживаясь определенного интервала. В другом случае феодал, т. с. богатый скотовод, сам женился на очередной своей жене (второй, третьей и т. д.), поскольку он имел возможность уплатить за нее калым и содержать каждую из них отдельно в ка­честве самостоятельного аула со своим хозяйством. Это делалось в основном для того, чтобы лучше содержать огромное количество скота. Но полноправным собствен­ником всех этих аулов с их скотом был глава патриар­хальной семьи — феодал-скотовод.

    Интересами содержания хозяйства и наличием калы­ма был вызван у кочевников обычай родовой экзогамии

       левират, который существует с глубокой древности. Плано Карпини отмечал: «Жен же каждый имеет столь­ко, сколько может содержать: иной сто, иной пятьдесят, иной десять, иной больше, иной меньше, и они могут сочетаться браком со всеми вообще родственниками, за исключением матери, дочери и сестры от той же матери. На сестрах же только по отцу, а также на женах отца после смерти его они могут жениться. А на жене брата другой брат, меньший, после смерти первого или иной младший из родства обязан даже жениться. Всех остальных женщин они берут в жены без всякого разли­чия и покупают их у их родителей очень дорого. По смерти мужей жены не легко вступают во второй брак, разве только кто пожелает взять в жены свою мачеху» [210, с. 5].

    Конечно, к высказываниям Плано Карпини по дан­ному вопросу нужно относиться критически, но некото­рые его свидетельства носят объективный характер. Например, женитьба на мачехе или на жене братьев после смерти их мужей существовала еще у гуннов, за­тем у ухаиьцев.

    Гунны, по сведениям китайских источников, «по смер­ти отца женятся на мачехе, по смерти братьев женятся на невестках» [61, т. 1, с. 40].

    Известно, что к господствующему укладу хозяйства приспосабливаются и другие институты — семья, ее быт, обычаи людей, традиции к т. д. Неслучайно укочевни-


    109



    ков сильно развито чувство священности родственных уз, обязательное почитание младшими старших.

    Положение женщины в кочевом обществе определя- лялось и тем, что в условиях кочевой жизни не было домостроевского порядка. Здесь просто невозможно су­ществование института затворничества женщины, па­ранджи, гарема и т. д. Женщина в кочевом обществе имела относительную свободу и самостоятельность, Она, если речь идет о женах богатых скотоводов, могла са­мостоятельно принимать гостей, высказывать свое мне­ние, объявлять публично свое решение, хотя все это делалось от имени мужа. Это обстоятельство несколько выделяло роль женщины в обществе кочевников и во­спитывало соответственно этому и психологию людей.

    «...В Приаралье, к северу от Хорезма, византийские послы в XI в. застали тюркские племена, управляемые женщиной» [267, с. 13].

    Значительная часть хозяйства у кочевников держа­лась на плечах женщины [210, с. 78]. Женщина плела, шгла. вязала, чинила, выделывала кожу, мыла, краси­ла, теребила шерсть, готовила пищу, кумыс, сбивала молоко, сушила мясо, делала курт, а при перекочевках вьючила верблюдов, ставила и снимала юрту, подавала мужу одежду, коня и т. д.

    Чтобы понять, насколько изменился образ жизни ко- чевников-скотоводов, живших в первой половине XIII в., т е в период нашествия Чингисхана, сравним его с обра­зом жизни кочевников, скажем, начала XX в. Не трудно заметить, что изменений особых за последние семь-во- семь веков не было. Значит, то, о чем писали Плано Карпини и Вильгельм Рубрук, сохранилось без особых изменений до начала 30-х гг. XX в.

    Вот, к примеру, что писал о команах (половцах)

    В.  Рубрук: «Из коровьего молока они сперва извлекают масло и кипятят его до полного сварения, а потом пря­чут его в кожах баранов (мес.—Д. /(.), которые до этого сберегают. Хотя они не кладут соли в масло, оно все-таки не подвергается гниению вследствие сильной варки. И они сохраняют его на зиму. Остальному моло­ку, которое остается после масла, они дают киснуть, насколько только можно сильнее, и кипятят его; от ки­пения оно свертывается. Это свернувшееся молоко они


    110



    сушат на солнце, и оно становится твердым, как выгор- ка железа; его они прячут в мешке па зиму. В зимнее время, когда у них не хватает молока, они кладут в бурдюк это кислое и свернувшееся молоко, которое на­зывают гриут (гурт, кур т.—Д. К.), наливают сверху теплой воды и сильно трясут его, пока оно не распустит­ся в воде, которая делается от этого вся кислая; эту воду они пыот вместо молока. Они очень остерегаются, чтобы не пить чистой воды» [210, с. 75].

    Все это ничем не отличается от уклада жизни кочев­ников начала XX в. Следовательно, если за семь веков, в образе жизни кочевников мало что изменилось, то во­зникает, вопрос: когда же появился такой способ приго­товления продуктов? Не мог же он мгновенно появиться в середине XIII столетия и стать на многие века устой­чивым. Несомненно, все это уходит в глубь веков.

    Немало красочных описаний различных обрядов ко- чевников-казахов (помолвка, женитьба и др.) мы нахо­дим в лирическом эпосе «Кыз-Жибек» и других эпиче­ских поэмах казахов. Героико-лирический эпос ка­захов «Кыз-Жибек» появился до образования казахской народности, ибо не встречается в нем понятие «казах». Джигит Тулеген едет за своей невестой за тридевять земель, преодолевая шестимесячный путь. Весьма харак­терен знаменитый народный кюй «Аксак кулан», отно­сящийся к концу 20-х it. XIII в., в котором рассказыва­ется, как музыкант сумел с помощью кюя сообщить хану трагическую весть о гибели его сына на охоте, причем^ так сообщить, чтобы не навлечь на себя гнев хана. Такому способу передачи мыслей предшествовал длительный период эволюции культуры народа. Мы придерживаемся мнения, что кочевое общество после XIII в. не получило дальнейшего развития и было об­речено на медленное угасание. Все, что оно могло дать, сложилось именно до монгольского нашествия.

    В период расцвета кочевого общества устное народ­ное творчество обогащается многими новыми песнями, сказками, лирическими и героическими поэмами. Совер­шенствуется прикладное искусство.

    Кочевники очень высоко ценили ораторские способ­ности, природное остроумие и юмор. У казахов шашены (ораторы) пользовались особым уважением, известно, на­


    111



    пример, что шашен Каздаусты Казбек в тридцать лет был избран бием, выиграв трудный судебный процесс. Хо­тя у казахов, как и у всех народов Востока, женщина бы­ла бесправна, но если она владела искусством образной, логичной и убедительной речи, то это получало одобре­ние у окружающих. Видимо, отсюда происходит казах­ская поговорка: Эзшц жарасса, атанмен ойна» — «Если шутка твоя уместна, то можешь пошутить с са­мим свекром».

    Характерно, что во время различных торжеств, праздников, на свадьбах, когда устраивались состяза­ния на лучшую песенную импровизацию (айтыс), это поэтическое соперничество происходило нередко между мужчиной и женщиной.

    Высоко ценится у казахов иносказательность речи, способность искусными намеками и полунамеками дать понять собеседнику ту мысль, которую говорящий по какой-либо причине не может (или не хочет) выска­зать прямо.

    Многие обряды также уходят своими корнями в се­дую древность. А. Левши и сообщает, что казахи «зары­вают вместе с телом оружие, конскую сбрую и убор умершего... некоторые зарывают вместе с мертвым по­суду, ему принадлежавшую» [160, с. 111].

    Но мнению С И. Руденко ритуал «топырак салу» (землю сыпать на могилу) у казахов — отголосок риту­ала древних кочевников возводить огромные курганы (холмы) на могиле знатных людей.

    Охога у кочевников в тот же период получает широ­кое распространение, в том числе и как средство раз­влечения [48, с. 523].

    Тактику охоты монголов В. Рубрук описывал так: «Когда они хотят охотиться на зверей, то собираются в большом количестве, окружают местность, про которую знают, что там находятся звери, и мало-помалу прибли­жаются друг к другу, пока не замкнут зверей друг с другом как бы в круге и тогда пускают в них стрелы» [210, с. 76]. Монголы же, согласно предположениям не- торых ученых, заимствовали у местного кочевого на­селения тактику облавной охоты на диких животных, которая явилась для них и своеобразным методом обучения войск.


    112



    Русское слово «ура» в свое время заимствовано у монголов Тс, в свою очередь, возможно, заимствовали его у местного тюркского населения, что происходит от тюркского слова «ора», т. е. завертывай, окружай. Видимо это слово возникло первоначально на основе облавной охоты.

    Долгое время охота у казахов являлась любимым занятием и одновременно доходной статьей «Хотя большая половина сих богатых и праздных скотоводцев,

       пишет И. Г. Георги, — упражняются в звериной лов­ле только для забавы, одна кож промысел сей, доставляя им дичину и мягкую рухлядь, приносит великую пользу» [81, с. 128] Об этом же сообщает Паллас П С [201, с 585]

    Однако появилась она в кочевом обществе в период VI—XII вв Вилг>ге1ьм Рубрук писал о кыпчаках, что «охотой очи добывают себе значительную часть своего пропитания» [210, с 76]

    Экстенсивное