Юридические исследования - ИСТОРИЯ СЕВЕРНОЙ АФРИКИ ТУНИС АЛЖИР МАРОККО ОТ АРАБСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ ДО 1830 ГОДА. Ш-АНДРЕ ЖЮЛЬЕН. (Том 2, Часть 2) -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ИСТОРИЯ СЕВЕРНОЙ АФРИКИ ТУНИС АЛЖИР МАРОККО ОТ АРАБСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ ДО 1830 ГОДА. Ш-АНДРЕ ЖЮЛЬЕН. (Том 2, Часть 2)


    «История Северной Африки от арабского завоевания до 1830 года» Ш.-А. Жюльена является непосредствен­ным продолжением «Истории Северной Африки с древ­нейших времен до арабского завоевания» и составляет второй том его капитального труда по истории Магриба. В предисловии к первому тому говорилось о характере этого труда, его структуре и месте в современной бур­жуазной историографии.


    Ш-АНДРЕ ЖЮЛЬЕН


    ИСТОРИЯ

    СЕВЕРНОЙ

    АФРИКИ

    ТУНИС АЛЖИР МАРОККО

     

    ОТ АРАБСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ

    ДО 1830 ГОДА


    Перевод с французского А.Е. Аничкоовой.

     Редакция и предисловие Н.A.Иванова


              ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

    Москва

    1961

     

     



    Редакция литературы по историческим наукам





    I. СААДИЙСКАЯ ДИНАСТИЯ. - II. АЛАВИТСКАЯ ДИНАСТИЯ


    I. Саадийская династия

    История шерифских династий. В нашем распоряже­нии почти нет марокканских архивов, позволяющих изу­чать историю Саадийской и Алавитской династий; поэто­му приходится обращаться к христианским источникам н к хроникам на арабском языке. Поиски, предпринятые полковником А. де Кастри в европейских библиотеках и архивах, позволили составить большой свод—«Sources Inedites de IHistoire du Магос». Двадцать толстых то­мов, содержащих самые разнообразные документы и источники, дают в распоряжение историков секретные договоры, переписку послов или купцов, мемуары, кон­тракты на фрахт, материалы торговых товариществ, рас­сказы путешественников, уже публиковавшиеся, но став­шие библиографической редкостью. Де Кастри снабдил их критическими предисловиями и ценными примеча­ниями. Этот значительный труд, который был продолжен П. де Сенивалем, а после его смерти Р. Рикаром, обнов­ляет наши знания о шерифском Марокко.

    Европейские источники тем более полезны, что тузем­ные хроники, как правило, нуждаются в проверке. До

    XV   века Марокко знало только педантичных граммати­стов или ревностных богословов. Упорное сопротивление чужеземцам имело следствием создание национальной историографии. В своем капитальном труде «Les histo-


    16*


    243



    riens des Chorfa» Леви-Провансаль дал ей правильную оценку, которой и следует придерживаться. Одно лишь перечисление фактов, без установления их соотноситель­ной ценности и без пронизывающей их общей идеи. Па­негирики и памфлеты в равной степени сомнительные. Плагиаты в высшей степени беззастенчивые. Историки, которых отдельные лица интересовали больше, чем собы­тия, были прежде всего официальными биографами; они видели только государя, его двор и его столицу. Ничего из того, что является стержнем марокканской истории с

    XVI   века, в частности борьба центральной власти против религиозных вождей, не проскальзывает в их трудах.

    Саадийская династия имела двух крупных истори­ков: аль-Фиштали (1549—1621 годы) —государственного секретаря, ведавшего корреспонденцией, поэта-лауреата и историографа при аль-Мансуре, труды которого не со­хранились, и аль-Ифрани (умер где-то в середине XVIII века), который, желая досадить султану Мулай Исмаилу, написал «Историю Саадийской династии в Ма­рокко» («Нузхат аль-Хади»), восхвалявшую свергнутую династию. Этот труд и поныне является лучшим тузем­ным источником. Среди всех алавитских историков вы­деляется аз-Зайяни (1734—1833 годы?), чистокровный бербер и замечательный политический деятель; в течение своей беспокойной жизни, заполненной почестями, паде­ниями, многочисленными дипломатическими поручения­ми и заданиями, он написал несколько трудов, в том числе всеобщую историю от сотворения мира и историю алавитской династии, которая служила источником заимствований для его многочисленных преемников. Ему же мы обязаны очень интересной главой о саадийской династии, отрывок из которой был опубликован Леви- Провансалем на арабском языке в его «Extraits des historiens arabes du Магос». В XIX веке один чиновник махзена ан-Насири составил всеобщую историю, не от­личающуюся особой оригинальностью («Китаб аль- Истикса»), но весьма полезную для современного ему периода, а аль-Каттани с помощью предшествующих публикаций — перечень святых Феса («Салват алъ- анфас»).

    Наряду с собственно историческими работами марок­канская литература XVI века в изобилии давала жития великих людей, религиозных особ всякого звания


    244



    и отчеты о путешествиях, перемежающиеся биографиями местных деятелей. Как в тех, так и в других источниках

    3     бездны агиографического материала можно извлечь некоторые факты, rari nantes.

    Происхождение Саадийцев. Нам представляется по­лезным более подробно остановиться на возникновении саадийской династии, поскольку в предыдущей главе мы касались этого лишь в связи с падением Ваттасидов.

    Арабское происхождение Саадийцев представляется бесспорным, но их принадлежность к шерифам оспари­валась, по крайней мере во времена их упадка. Тогда ходили слухи, что они происходили не от Пророка, а лишь от его кормилицы из племени бану саад, откуда и название «Саадийцы», которое давалось им с начала

    XVII    века и в котором заключен пренебрежительный оттенок, так как оно подчеркивало, что они не являются шерифами. Как бы то ни было, в период возвышения они несомненно рассматривались как потомки Пророка, и это самое главное. Придя из Аравии в XII веке, незадол­го, кажется, до своих двоюродных братьев — алавитских шерифов, они в конце концов вследствие каких-то неиз­вестных нам обстоятельств обосновались в оазисах сред­него Дра по соседству с нынешним населенным пунктом Загора. В течение ряда веков они вели там скромную и незаметную жизнь мелких улемов и благодаря своему происхождению пользовались известным уважением. По- видимому, во второй половине XV века (хотя точно уста­новить это невозможно) они осели в долине Суса в Тидси, на юго-запад от Таруданта, где и основали завию.

    Это была эпоха, когда, несмотря на усилия Ваттаси­дов укрепить свое положение, повсюду распространя­лась анархия. Юг Марокко почти полностью освободился от их власти; эмиры хинтата, которые царствовали в Марракеше, оказались не в состоянии распространить свое господство по ту сторону Атласа; таким образом, равнина Сус, Анти-Атлас и оазисы Дра пользовались фактической независимостью. Однако продвижение пор­тугальцев беспокоило население этих районов; благочестие побуждало его взяться за оружие; оно стихийно сплачи­валось вокруг своих религиозных вождей, которые могли ы. повести его на Священную войну. Этими вождями


    245



    были Саадийцы. Первый из них, Мухаммед ибн Абдар- рахман, которому покровительствовал местный марабут Абдаллах ибн Мубарак, уроженец Бани и ученик мисти­ка аль-Джазули, в 1511 году был назначен военным вождем для борьбы против португальской крепости Фунти (Агадир), основанной в 1505 году. С этой сторо­ны он не достиг никаких результатов, но распространил свое влияние на северный склон Атласа и умер в Афугале близ Шишавы, где был похоронен рядом с мистиком аль- Джазули. Свою власть он передал двум сыновьям: Ах­меду аль-Ареджу (Ахмеду Хромому) и Мухаммеду аль- Асгару (Мухаммеду Младшему), по прозванию Амгар (военный вождь).

    Завоевание юга Марокко. Своим наследником отец назначил Ахмеда аль-Ареджа; он взял власть, но очень широко привлекал к участию в управлении своего брата Мухаммеда. Их влиянию противодействовал Яхья-у-Та- фуфт, ставленник португальцев, который был убит в 1518 году; после этого оба брата мало-помалу распро­странили свое влияние до Марракеша, где обосновались лишь в 1525 году, признав себя предварительно васса­лами фесских Ваттасидов.

    Несмотря .на эту умеренность и благоразумие, борьба между Фесским и Марракешским государствами была неизбежной. Военные действия открыл в 1528 году Ах­мед аль-Ваттаси, который чуть было не взял Марракеш, но не смог довести дело до конца из-за мятежа в тылу. После безрезультатной битвы в Тадле он решился на переговоры. Это, однако, было лишь перемирие: Ахмед аль-Аредж, сильный своими связями с марабутами, при­влек на свою сторону действенные симпатии нескольких вождей братств и завий и тем самым все туже затягивал петлю на шее ваттасидского государя. В то же время Ах­мед аль-Аредж не предпринимал решительных дей­ствий— возможно, в силу свойственной ему осторожно­сти, а также потому, что не хотел, чтобы его считали несправедливым обидчиком. В 1537 году он счел момент подходящим и двинулся на Фес, но несколько марабутов выступили в качестве посредников, и он снова пошел на мировую.

    Поскольку основной целью Саадийцев, оправдывав­шей их существование, была Священная война, они на-



    пали на португальскую крепость Агадир и, овладев ею в 1541 году, заставили португальцев оставить также Сафи и Аземмур. Однако они не смогли сразу же исполь­зовать этот крупный успех, столь сильно повысивший их престиж в глазах марокканцев, так как между братьями начались раздоры. Сторонники аль-Ареджа и привер­женцы Мухаммеда, который переделал свое берберское прозвище «амгар» в арабское — «шейх», столкнулись сразу после взятия Агадира. Первые были побеждены, и Ахмед аль-Аредж удалился в Тафилалет, а Мухаммед аш-Шейх сосредоточил в своих руках всю власть.

    Утверждение в Фесе. Саадиец перешел в наступление, как только представился подходящий момент: в 1545 го­ду на берегах уэда аль-Абид он взял в плен фесского султана Ахмеда. Тем временем Бу Хассун принял на себя управление в Фесе, попытался вовлечь в свою игру местных марабутов, а главное — признал верховенство Сулеймана Великолепного; последний тотчас- же напра­вил в Марракеш посла с требованием упоминать в пят­ничной молитве имя халифа Константинополя. Мухам­мед аш-Шейх отказался; турки и Саадийцы на долгое время стали врагами. Саадийское наступление возобно­вилось в 1548 году; в осажденном Фесе в борьбе за влия­ние столкнулись две марабутские клики: Шазилия, под­держивавшие Саадийцев, и Кадирия, поддерживавшие Ваттасидов и их покровителей турок; учащиеся Феса, которые группировались вокруг благочестивого и знаме­нитого богослова Абд аль-Вахида аль-Ваншариси, хра­нили верность существовавшей власти. Мухаммед аш- Шейх приказал умертвить Ваншариси и в 1549 году , овладел Фесом. После этого он сразу же начал прежде­временное и закончившееся полной неудачей наступле­ние на Тлемсен, который не был еще в руках турок, за­тем на турецкий гарнизон в Мостаганеме. Однако он переоценил свои силы, тем более что Марокко еще не полностью перешло на сторону династии. Бу Хассуну Удалось привлечь на свою сторону пашу Алжира Салаха Раиса и испанцев Орана; во главе небольшой армии из магрибцев и турок ему удалось в самом начале 1554 го- Да^ вернуть Фес, разбив Мухаммеда аш-Шейха под Та- 3°и, а затем у ворот Феса. Но поскольку турки вели се я, как в завоеванной стране, Бу Хассуну пришлось


    247



    спровадить их, и он оказался без ресурсов и без армии перед лицом Саадийца, отнюдь не сломленного ударами судьбы. Хотя Ахмед аль-Аредж перешел на сторону Ват- тасидов и поднял оружие против брата, Мухаммед аш-Шейх вновь перешел в наступление и в сентябре 1554 года снова, на этот раз уже прочно, обосновался в Фесе. Марокко было за ним, но находилось под угро­зой турок Алжира и под бременем португальской и испанской ипотеки, хотя португальцы и пошли на попят­ный в 1541 году.

    Шериф, который носил халифский титул со времени первого взятия Феса, не остался в этом городе; он чув­ствовал себя в нем очень неуютно и не мог забыть того энтузиазма, с каким был встречен Бу Хаесун в 1554 году; для него, сахарца, человека с суровым нравом, этот го­род был слишком культурным и рафинированным; алъ-Ифрани рассказывает, что новые хозяева Феса брали там уроки хорошего тона у слуг предыдущих государей; быть может, также он считал его слишком подвержен­ным ударам со стороны турок; а главное, этот южанин предпочитал Марракеш с его пальмовыми рощами. По­сле трехсотлетнего пребывания в тени Марракеш стал столицей новой династии.

    Все это не мешало Мухаммеду аш-Шейху мечтать о разгроме турок, к которым он, кажется, питал личную ненависть. Чтобы добиться цели, Мухаммед аш-Шейх не поколебался вступить в переговоры с неверными в лице испанцев Орана. Предупрежденные о грозящей им опас­ности турки опередили врага, осадили Оран и тем са­мым сорвали акцию крупного масштаба; более того, паша Алжира подослал к Саадийцу иескольких турок, которые, выдав себя за дезертиров, завоевали его доверие и во время похода в Атлас преспокойно убили его; некото­рым из них после необычайной одиссеи удалось даже вернуться в Алжир и доставить голову Мухаммеда аш-Шейха в Константинополь (1557 год).

    Человек, который изгнал Ваттасидов и выдержал на­тиск турок, обладал качествами настоящего властелина. Хитрый и властный, он считал себя хозяином Марокко и не терпел никаких возражений. Ему пришлось решить трудную проблему создания постоянного бюджета для содержания двора и армии. Ни торговый обмен с англи­чанами, ни производственные монополии не могли дать


    248



    ему достаточно средств; поэтому ему пришлось распро­странить на горцев поземельный налог (харадж), кото­рый уже платили жители равнин. Эта налоговая поли­тика восстановила против него марабутов и послужила причиной мятежей; он энергично подавлял их, производя обыски в завиях, изгоняя марабутов и их учеников и уничтожая несговорчивых. Таким образом, этот вождь, порожденный движением марабутов и вознесенный к власти ради Священной войны, без колебаний обуздал марабутов и даже объединился с испанцами против ту- р'ок при первом же столкновении с последними.

    Саадийское государство до битвы «Трех королей» (1557—1578 годы). Его сын Мулай Абдаллах аль-Галиб би-ллах (1557—1574 годы) был признан тем легче и ско­рее, что три его брата сразу после смерти отца бежали к туркам; два из них, Абд аль-Малик и Ахмед, добра­лись до Константинополя, где стали служить Сулейману и его преемникам.

    Новый государь остался верен политике своего отца; он продолжал искать поддержки испанцев против турок и даже уступил им в 1564 году порт Бадис (Велес). Впрочем, разгром, которому подвергся граф д’Алькодет в Мостаганеме (1558 год), и восстание морисков в Испа­нии (1568 год) помешали проведению акции крупного масштаба. В области экономики Мулай Абдаллах допу­стил развитие английской торговли на берегах Марокко. С другой стороны, он, хотя и безуспешно, пытался из­гнать португальцев из Мазагана (1562 год).

    Как и его отец, Мулай Абдаллах боролся против ма­рабутов и религиозных группировок, которым претили как его властность, так и его мягкость в отношении христиан. Однако если ему удалось справиться с Кадирия и Ше- рага алжирского происхождения, то пришлось вступить в переговоры с некоторыми марабутскими семьями цен­трального и южного Марокко. Наконец, пользуясь во­царившимся относительным затишьем, Мулай Абдаллах занялся украшением своей столицы, на что у Мухаммеда аш-Щейха не хватало времени. Он умер от болезни в 1574 году.                                                                                          ...,

    Как раз в этом году оба его брата, бежавшие в Кон­стантинополь, участвовали во взятии турками Ла-Гулета и первыми сообщили радостную весть султану Мура­



    ду III. В то время как их племянник Мухаммед аль-Мутаваккиль тихо и мирно наследовал престол сво­его отца, они при поддержке капудан-паши Ульдж Али получили деньги и людей для завоевания Марокко.

    Поход имел место в начале 1576 года; покинутый частью своих войск, аль-Мутаваккиль отступил на юг Марокко, продолжая там военные действия; ему удалось на время захватить Марракеш, но затем все же при­шлось уйти в Испанию.

    Абд аль-Малик «отличался от других марокканских султанов тем, что долгое время служил за границей. Он особенно хорошо использовал свои путешествия за пре­делы Марокко: он говорил по-испански и по-итальянски и был другом Испании. И все-таки самый сильный отпе­чаток наложило на него пребывание в Османской импе­рии. Он воспринял обычаи и одежду турок и любил го­ворить по-турецки» (А. Террас). Придя к власти, Абд аль-Малик проявил подлинные организаторские и дипло­матические способности, создав армию и ведя торговые дела с Испанией, Францией и Англией. Он добился так­же изгнания Филиппом II аль-Мутаваккиля из Испании.

    Битва «Трех королей» (4 августа 1578 года). Очеред­ное изменение португальской политики переключило вни­мание правительства Лиссабона на Марокко. Жуан III (1521—1557 годы), все усилия которого были направле­ны на эксплуатацию Бразилии, оставил Сеуту, Танжер и аль-Ксар. Его внук Себастьян (1557—1578 годы), воспи­танный при экзальтированном и насыщенном мистициз­мом дворе, под влиянием своих воспитателей-иезуитов собирался стать паладином католической веры в борьбе против протестантов и мусульман. Несомненно также, что реакция против африканской политики Жуана III, которая была вызвана разорительными экспедициями в Индию и Бразилию, создавала благоприятную почву для демаршей, предпринимаемых аль-Мутаваккилем.

    Себастьян хотел завоевать Марокко, несмотря на противодействие военачальников, советы своего дяди Фи­липпа II Испанского и, что бы об этом ни говорили, во­преки неблагоприятному мнению великого поэта Камо­энса, который по личному опыту простого солдата знал, что такое война в Африке, где он потерял глаз. Король имел под своим командованием армию численностью ме­


    250



    нее 20 тысяч человек, совершенно не подготовленную к войне в Африке и состоявшую из самых разношерстных контингентов (в большинстве это были португальцы, за­тем испанцы, немцы и итальянцы, а также небольшое число марокканцев под командованием аль-Мутавакки- ля). Ее кавалерия была слаба; зато она имела 36 гро­моздких артиллерийских орудий и внушительный обоз из телег, мало приспособленных для движения по маг- рибским тропам. Еойска, не встречая сопротивления, высадились в Арсиле, частью в Танжере, а затем мед­ленно направились к Аль-Ксар аль-Кебиру (Алькасарки- виру), предоставив Абд аль-Малику и его брату доста­точно времени, чтобы собрать многочисленную армию — 50 тысяч человек, — главную силу которой составляла кавалерия, воодушевленная духом Священной войны.

    Дон Себастьян, который делал лишь то, что взбредет ему в голову, дал завлечь себя в ловушку между Лукко- сом и одним из его притоков, аль-Махазином, не обратив внимания на то, что уровень воды в этих реках сильно повышается во время прилива. Он атаковал первым и добился успеха, но не смог его развить из-за отсутствия кавалерии. Инициативу тогда взяла марокканская ар­мия, которая имела численное и позиционное преимуще­ство. Она обратила в бегство христианскую армию, кото­рая попыталась переправиться через аль-Махазин, чтобы удрать к Ларашу, но из-за прилива уровень воды в реке поднялся и большая часть христиан утонула или попала в плен. Дон Себастьян и аль-Мутаваккиль уто­нули; Абд аль-Малик чувствовал себя больным, и с само­го начала битвы ему было очень плохо; не щадя себя, со­брав последние силы, он бросил свои войска в бой и умер еще до того, как определился исход сражения. Его кончину тщательно скрывали до конца битвы, которая получила свое название из-за гибели в ходе ее этих трех государей; у арабских же историков она известна под названием битва на уэде аль-Махазин.

    Ахмед аль-Мансур (1578—1603 годы). Это пораже­ние выдало Португалию, оставшуюся без короля, испан­цам, которые давно уже с вожделением поглядывали на нее. В Марокко оно было воспринято с энтузиазмом, сменившим страх перед крестовым походом. Хотя Абд ль-Малик и умер, подкошенный болезнью, его наследие


    251



    с общего согласия воспринял его брат Ахмед. Провоз­глашенный султаном на поле боя с прозвищем аль-Ман- сур (Победоносный), он воспользовался не только сла­вой победы, которая превзошла все ожидания, но и огромной добычей, позволившей ему обеспечить благо­расположение армии, а также сотнями пленных, выкупы за которых принесли много португальского золота. Хри­стианские короли стали уважать монарха, способного наносить такие удары. С этого времени они стали рас­сматривать шерифскую империю как державу, с кото­рой надо считаться, посылали корабли в ее порты и по­слов в ее столицу Марракеш, а также домогались займов у государя, столь богатого, что его называли «Золотым» (аз-Захаби).

    По сравнению с одиннадцатью другими саадийскими султанами, которые были заняты подавлением непрерыв­ных мятежей и восемь из которых были убиты, аль-Ман- сур казался великим правителем. Хотя ему пришлось со времени восшествия на престол подавлять бунты в ар­мии, раскрывать заговоры завий и сдерживать волнения берберских племен, шериф был не солдафоном, а скорее государственным деятелем, обладавшим высокой куль­турой, которому дела по управлению империей никогда не мешали учиться. Его учитель аль-Манджур уверял, что, имея дело со своим царственным учеником — «уче­ным среди халифов и халифом среди ученых», — он и сам повышал свой уровень знаний.

    История Марокко знала мало таких периодов спокой­ствия и процветания, каким было его царствование. Ше­риф интересовался торговлей, которая была тогда очень оживленной, извлекал выгоды из производственных мо­нополий, сдавал евреям и христианам в аренду сахарные мельницы, руководил военной контрабандой и богател за счет прибылей от пиратства. Он увеличил ставки на­логов, которые его харка взимали весьма энергично. Мя­тежи, которые ему пришлось подавлять, никогда не угро­жали его господству. Самый опасный из них, мятеж пле­мен бранес, во главе которого стоял претендент ан-На- сир, потерпел неудачу из-за отсутствия поддержки со стороны Испании (1595—1596 годы).

    Сначала шериф сам правил государством, проявляя при этом прямоту и решительность. Ему помогали секре­тари, среди которых был его историограф аль-Фиштали


    252



    и один еврей. Влияние ренегатов и евреев было таково, Что возбудило недовольство марабутов, повысило пре­стиж религиозных братств и усилило враждебность к иностранцам. Тем не менее не было открытой вражды между махзеном и марабутами, и последние могли спо­койно готовиться к наступлению лучших дней. Нотабли, которых в начале царствования шериф крепко держал в руках, в конце концов освободились от всякого контро­ля. Они не только обогащались за счет торговли и про­дажи пленников, но и спокойно эксплуатировали своих единоверцев.

    Аль-Мансур имел собственную политическую филосо­фию, которой он руководствовался при управлении пле­менами. «Люди Магриба, — провозглашал он, по словам аль-Ифрани,— это сумасшедшие, безумие которых можно врачевать, лишь держа их в цепях и железных ошейни­ках». Применяя свои принципы, он и организовал махзен, управление Марокко, в соответствии с правилами, кото­рые, несмотря на позднейшие видоизменения, сохрани­лись вплоть до установления французского протектората.

    Шерифская империя представляла собой федерацию племен, управляемую, или, скорее, эксплуатируемую, центральным органом, махзеном, с его военными пле­менами (племена гиш), освобождаемыми от налогов и наделяемыми землями, с его министрами, чиновниками, правителями и дворцовыми корпорациями. С тех пор имелось два Марокко: официальное Марокко (биляд аль- махзен), включавшее земли мусульманской общины, под­лежащие обложению поземельным налогом, занятые арабскими племенами и управляемые непосредственно махзеном, и независимое Марокко (биляд ас-сиба), не г только избавившееся от эффективной власти султана, но и всегда готовое посягнуть на «биляд аль-махзен». Впрочем, во времена аль-Мансура соперничество между этими двумя частями Марокко еще не проявлялось от­крыто, как в более поздний период. Вследствие осмотри­тельности султана, его престижа и силы его армии оно почти всегда было скрыто.

    Как^и его брат аль-Галиб, султан украсил Марракеш, который вновь обрел великолепие альмохадских времен. Для своих построек он привлекал рабочих из разных стран, даже из Европы, а также квалифицированных специалистов, и покупал итальянский мрамор, расплачи-


    253



    ваясь за него сахаром. После победы на аль-Махазине он начал строительство дворца Бади, которое длилось пятнадцать лет. Этот дворец, полностью разрушенный Мулай Исмаилом, возвышался за стенами саадийской касбы. Для большего великолепия было вырыто несколь­ко водоемов, выложенных керамическими плитками, над которыми возвышались раковины и которые были окру­жены цветочными клумбами и богатыми беседками. Про­веденные недавно работы позволяют получить довольно правильное представление о планировке и пропорциях этого дворца; он был, несомненно, очень красив. По-ви- димому, при аль-Мансуре на священной земле, где покои­лись его предки, рядом с могилой марабута аль-Джа- зули, была построена кубба в восточной части саадий- ского некрополя, куда он перенес останки своей матери.

    У султана был блестящий двор, где он с большой пышностью принимал иностранцев. Здесь можно было видеть влиятельных ренегатов, еврейских финансистов, христианских купцов, иностранных послов и доверенных лиц шерифа, одновременно являвшихся политическими миссионерами, деловыми людьми, а зачастую и сводни­ками. Особенный блеск придавался религиозным празд­никам. Их распорядок был совершенно аналогичен тому, какой можно еще наблюдать в Марокко. Церемониал представления европейских послов и расточительность аль-Мансура поражали воображение. В 1579 году испа­нец Хуан де Медина прибыл с большой пышностью во дворец, где ему оказывали почести сто вооруженных алебардами воинов, мохазни в украшенных перьями ша­почках и одетые по-турецки ренегаты. Султан, восседав­ший на шелковых подушках в зале, украшенном парчой и коврами, где находились восемь каидов и два черных прислужника, принял его с изысканной вежливостью, явно наслаждаясь установленным им этикетом.

    Завоевание Судана. Аль-Мансур, который на своих приемах руководствовался восточным протоколом, за­имствовал у турок и их военную организацию. Он даже поручил им обучение своей пестрой армии, состоявшей из ренегатов, андалусцев, негров, кабилов и выходцев из Османской империи. Поход на Судан он возложил на отряд, почти полностью укомплектованный ренегатами и христианами.



    С тех пор как альморавиды свергли языческих вла- ителей Ганы и исламизировали правящие классы за­падного Судана (XI век), между Марокко и негритян- кими странами установились тесные связи. Мандингские государи Верхнего Нигера поддерживали постоянные дипломатические отношения с султанами и обменивались с ними подарками. Когда их вытеснили сонгаи восточ­ного Нигера (конец XV века), Марокко в течение почти ста лет проводило интеллектуальную и религиозную ко­лонизацию Судана, посылая туда ученых и благочести- ных миссионеров. При династии Аския, правившей в Гао (1493—1591 годы), магрибская цивилизация утвердилась в городах Уалата, Томбукту, Дженне и Гао.

    Завоевание Судана аль-Мансуром положило конец мирным отношениям и разорило страну черных. Оно бы­ло вызвано духом наживы. Султан с вожделением смо­трел на соляные копи Тегаззы (в 150 км к северу от современных соляных разработок Таодени),' благодаря эксплуатации которых император Гао получал большую часть своих бюджетных ресурсов. В 1581 году он овла­дел оазисами Гурара и Туат, а в 1583 году добился, чтобы султан Борну произносил в молитве его имя. Не­сколько лет спустя, примерно в 1586 году, он потребовал от Исхака Аскии, правителя Судана, по миткалю золота за каждую партию соли, добытую в Тегаззе, якобы в це­лях создания военного фонда для армий ислама. Но это был лишь предлог, поскольку Марокко жило тогда в ми­ре со всеми своими соседями; на самом деле аль-Мансуру нужны были деньги. Не исключено также, что он хотел создать халифат Запада, который, находясь под властью одного из потомков Пророка, мог бы впоследствии сопер­ничать с Османским халифатом. Правитель Судана от­казался выполнить требование аль-Мансура; тогда тот, решив сломить его сопротивление, созвал свой совет и изложил ему дело. Вопреки ожиданиям, он натолкнулся на энергичную оппозицию, так как его окружение счи­тало поход несправедливым и опасным. Но султан в кон­це концов заставил противников замолчать, и дело было решено так, как он предложил.

    Произошла ли тогда первая экспедиция? Странный и довольно темный текст «Анонимной хроники Саадий- Скои династии» допускает такое предположение. Согласно этому источнику, после одного восстания аль-Мансур


    255



    якобы послал в Судан контингент мятежных войск и уполномочил проводника покинуть их посреди пустыни. Всего лишь один человек якобы спасся каким-то чудом. Не является ли это официальной или официозной вер­сией разгрома в результате плохо подготовленной экс­педиции?

    Как бы то ни было, в 1590 году ренегат из испанцев Худер принял командование над отрядом в 3 тысячи человек, в большинстве своем ренегатов, который должен был напасть на Судан со стороны пустыни. Выйдя в кон­це октября, отряд через 135 дней дошел до Нигера, по­теряв в пути по меньшей мере половину состава. Огонь из мушкетов и паническое бегство стад, которые слу­жили сонгайской армии своего рода заслоном, быстро сломили сопротивление 20 тысяч негров, вооруженных копьями, саблями и дубинами (12 марта 1591 года). Худеру не понравился город Гао, и он обосновался в Томбукту, который с тех пор стал столицей пашей. Он был склонен вернуться в Марракеш, получив от Аскии предложенные султану 100 тысяч золотых монет и ты­сячу рабов, но аль-Мансур счел такой дар оскорбитель­ным и заменил пашу другим ренегатом, Махмудом Зер- гуном, который проявил мудрость, назначив Худера сво­им заместителем и главным советником.

    Зергун пытался восстановить сонгайское государство, но принял личное участие в грабежах и убийствах, кото­рые были единственным известным ренегатам методом управления. Его преемники истощили страну своим лихо­имством и истребили интеллектуальную и религиозную аристократию, влияния которой они опасались. Начиная с 1612 года Марокко оставило Судан на произвол окку­пационного корпуса. Солдаты стали разбойниками, а избираемый паша — главой банды. С 1612 по 1660 год сменился 21 паша, а с 1660 по 1750 год— 128 пашей. Не­которые из них правили только по нескольку часов, а за­тем погибали от руки соперника. Испанцы сходились с суданскими женщинами и мало-помалу смешались с ко­ренным населением. Их потомки — «метатели» [пуль] (арма) составляли, однако, аристократию, которая счи­тала себя выше чистокровных негров. Еще и сегодня они выделяются своим умом, властностью, воинственностью, богатством и чистотой своих жилищ. Среди них есть бла­городные потомки руми из Марракеша, буржуа, проис-


    256



    *одя1ш*е Из буржуазии Феса, плебеи и лица Яйзшего класса из внебрачных детей; последние занимаются толь­ко сапожным ремеслом. С каждым , годом негритянской население все больше и больше поглощает потомков ма­рокканских завоевателей.

    По словам современников, аль-Мансур извлек из Су­дана огромные барыши. Аль-Ифрани утверждает, что аль-Мансур получил столько золотого песка, «что опла­чивал своих чиновников только чистым металлом и пол­новесными динарами». Султан установил 1400 чеканов для ежедневной чеканки монеты. Англичанин Лоуренс Мэдок, агент одной торговой компании в Марракеше, видел, как прибыло тридцать мулов, навьюченных золо­том. Марокканские дукаты пользовались большим спро­сом у английских купцов, которые пытались их тайком вывозить ввиду их высокой пробы. Впрочем, возможно, что аль-Мансур намеренно обманывал как мароккан­цев, так и иностранцев, преувеличивая свои ресурсы. Оккупанты так и не смогли сами эксплуатировать золо­тоносные копи Судана, которые находились слишком да­леко от Гао. Сперва султан получал золото в резуль­тате конфискаций, производимых у,нотаблей Томбукту, а позднее путем меновых сделок с «государевыми при­казчиками», занимавшимися эксплуатацией соляных ко­пей Таодени. Вполне вероятно, что баснословные бо­гатства Судана не достигали суммы выкупов, которые португальцы вносили за пленных сограждан и которые дали аль-Мансуру прозвище «Золотой». Куда более до­стоверными результатами завоевания Сонгая и Томбукту были гибель суданской торговли, интеллектуальный упа­док Томбукту и регресс ислама на среднем Нигере, ко­торый был приостановлен лишь в XVIII веке под влия­нием тукулеров.

    Помимо золота, султан получал партии рабов, муж­чин и женщин. Вполне вероятно, он привлекал нег­ров для службы в своей армии, что впоследствии натол­кнуло Мулай Исмаила на мысль о создании черной гвардии.

    Внешняя политика аль-Мансура. Завоевание Судана создало Марокко репутацию баснословно богатой стра- ы и подняло престиж его государя. Его могущество1 Успокоило султанов Константинополя, которые хотела


    17 Ш.-Андре Жюльен                      257



    Навязать шерифу свое религиозное главенство, а также бейлербеев Алжира, мечтавших о передаче атлантиче­ских портов в руки своих корсаров. Для борьбы с во­сточными врагами аль-Мансур обратился за помо­щью к европейцам. Однако ему лишь с трудом уда­лось предотвратить нападение бейлербея Ульдж Али осыпав Порту богатыми дарами (1581 год). Смерть Ульдж Али (1587 год) и исчезновение бейлербеев (1588 год) избавили его от постоянной опасности. Он мог бы даже в свою очередь предпринять наступление, если бы соперничество между сыновьями не поглотило его внимания.

    Его авансы христианским государствам не были от­вергнуты. Англичане и испанцы даже боролись за союз с ним. Придя в Марокко позже других, где они впервые высадились лишь в 1551 году, англичане использовали поражение португальцев для развития своей торговли сукном в обмен на магрибское золото, сахар, кожу и се­литру и для организации контрабанды. Однако соперни­чество между самостоятельными купцами и представи­телями торговцев Сити, а также влияние заинтересован­ных высокопоставленных лиц Лондона сорвали попытки объединить интересы и усилия в рамках единой «Вар- варийской компании» (1585 год). С тех пор развитие анг­лийской торговли в Марокко прекратилось. И все же благодаря деловым отношениям внимание королевы Елизаветы было привлечено не только к экономическо­му, но и к политическому значению Марокко. Она пыта­лась организовать союз с участием султанов Констан­тинополя и Марракеша, направленный против Филип­па II, завладевшего Португалией. Однако аль-Мансур рассматривал турок как своих самых опасных врагов. Далее, несмотря на традиционную ненависть Марокко к Испании, которая проявилась в энтузиазме, с каким народ встретил гибель Армады (1588 год), он знал, что Филипп держит при своем дворе брата аль-Мутавакки- ля, всегда готового встать во главе мятежа. Со своей стороны король Испании, опасаясь, как бы мароккан­ские пираты не стали захватывать его караваны, идущие из Индии, и в конце концов не захватили бы его жалкие пресидио (крепости), попытался купить нейтралитет сул­тана, уступив ему Арсилу (1589 год).



    Аль-Мансур с большим искусством играл на страхе испанцев и англичан, что он станет на чью-либо сторо- Он торговал своей помощью, но ничего не давал. Наконец план Филиппа II оккупировать остров Аргин и сахарское побережье, чтобы прибрать к рукам суданское золото, склонил чашу весов в пользу Англии. Султан стал даже подумывать о завоевании и разделе Испании совместно с Англией, но Елизавета предпочла обратить свои усилия на Индию. Смерть старой королевы и кон­чина султана, умершего от чумы, положили конец этим планам большой политики (1603 год).

    С Францией, которую раздирали религиозные войны, аль-Мансур поддерживал лишь кое-какие деловые свя­зи, а также принимал у себя французских консулов. Что касается Нидерландов, то они только начинали ин­тересоваться марокканской торговлей.

    Упадок Саадийцев. Не успел умереть старый госу­дарь, как трое его сыновей начали борьбу за власть. Один из них, Мулай Зидан, был провозглашен в Фесе. Другой сын, Абу Фарис, был признан в Марракеше. Третьим был Мухаммед аш-Шейх аль-Мамун, которого отец заключил в тюрьму незадолго до своей смерти. Этот последний был человек необузданного нрава и счи­тался только со своими инстинктами; будучи признан наследником в 1581 году, он в конце концов истощил терпение отца своим буйством и мятежами: в 1602 году он был захвачен с оружием в руках и посажен в тюрь­му в Мекнесе. Объединяясь вдвоем против одного и по­стоянно меняя партнеров, три наследника в течение се­ми лет разыгрывали трагическую игру в прятки, призы­вая на помощь то испанцев, то турок. В 1610 году Абу Фарис был убит своим племянником Абдаллахом, сы­ном аль-Мамуна, во всем похожим на своего отца; при поддержке испанцев, получивших за свои услуги Лараш, аль-Мамуну удалось захватить Фес; Мулай Зидан так или иначе сохранил за собой Марракеш и примыкающий к нему район. Как и в XV веке, Марокко было разделе­но на два государства: Фесское и Марракешское.

    Это разделение не было залогом мира. Братоубий­ственная борьба сыновей аль-Мансура пробудила дикие инстинкты, утихшие было в период его правления; повсю­ду появлялись религиозные вожди, которые враждовали



    друг с другом, распространяя вокруг траур и развалины. Арабские племена также приняли участие в беспоряд­ках; берберские племена гор, услыша» об этих волне­ниях, в свою очередь вступили в игру. Это был самый мрачный период анархии, какой только знала история Марокко; такие спокойные и обычно столь мирные горо­да, как Фес, стали жертвой раздоров. В течение несколь­ких дней с минарета Большой мечети не было слышно призывов к молитве, целые кварталы были превращены в развалины и стали садами и огородами.

    Султаны Феса и Марракеша не имели никакого веса. Наименее слабый из них, Мулай Зидан (1603—1628 го­ды), с трудом удерживал власть. Трижды его изгоняли и восстанавливали. Он так и не завоевал Фесское госу­дарство, которое осталось независимым. Будучи власте­лином Марракеша, Мулай Зидан успел все же по­строить в саадийском некрополе ту западную куббу, ко­торая вызывает восхищение туристов своими пышными арабесками, сталактитами своего свода и резьбой на гробницах и тем не менее является произведением эпо­хи упадка. По словам Ж. Марсэ, между спокойным ве­личием альмохадских мечетей, гармоничной, стройной красотой меринидских медресе и неумеренным богат­ством мавзолея саадийских султанов такая же дистан­ция, как между церковью в Бру и северным порталом Шартрского собора.

    Начиная с 1626 года Фес подчинялся лишь главарям различных шаек или же на время покорялся одной из группировок, которые стремились присвоить себе вер­ховную власть. В Марракеше Саадийцы продержались несколько дольше; последний из них, аль-Аббас, был убит в 1659 году.

    Кандидаты на власть. В то время как династия по­степенно умирала, Испания оккупировала мароккан­ские порты, заботясь в первую очередь об обуздании корсаров. Выше мы видели, что Лараш был уступлен ей в 1610 году; в 1614 году испанцы построили крепость в устье Себу, чтобы лучше следить за городами на Бу- Регреге, Рабатом и Сале, где развивалось пиратство.

    Эта крепость, которую испанцы назвали Сан Мигель де Ультрамар, а марокканцы — аль-Мамура, в настоя­щее время называется Мехдия. Как и португальские за-


    260



    евания предшествующего века, этот захват христиана­ми отдельных участков мусульманской территории вы- ывал гнев народа и служил благочестивым предлогом для удовлетворения некоторыми религиозными вождями своих честолюбивых замыслов.

    Христианская опасность особенно сильно ощущалась на севере Марокко; поэтому здесь было более значитель­ным противодействие в религиозной форме, которому, кроме всего прочего, благоприятствовали слабость и не­способность саадийских государей. Однако на юге также отмечались марабутские движения, хотя там они имели несколько меньшии рязмах.

    Первое из них было делом мелкого улема из Та- филалета — Абу Махалли. Получив образование в су­фийской школе, он поселился около 1593 года в долине Сауры, приобрел там большую известность своим бла­гочестием и стал считаться махди. Уступка Лараша испанцам побудила его к действию: он двинулся на Сид- жильмасу, захватил ее, разбил войска, посланные про­тив него Мулай Зиданом, перешел через Атлас и вне­запно овладел Марракешем. Мулай Зидан, который не мог вернуть столицу собственными силами, бросил про­тив него другого марабута, уроженца Атласа — Яхью ибн Абдаллаха аль-Хахи. Тот атаковал Марракеш. Абу Махалли был убит в самом начале битвы, а его голова была вывешена на крепостной стене Марракеша, где, как говорят, и провисела двенадцать лет (1613 год). Окры­ленный успехом, Яхья ибн Абдаллах держал себя как хо­зяин и вел боевые действия до 1627 года. Тогда третий персонаж, до этого простой статист, Абу-ль-Хасан ас- Семлали, по прозвищу Абу Хассун, уроженец Масеата, создал в Сусе и Анти-Атласе независимое государство, исчезнувшее только после победы Алавитов. Наконец, для полноты картины следует упомянуть об алавитских шерифах Тафилалета, к которым мы еще вернемся.

    На севере в борьбу против саадийских правителей Феса вступили три силы: морискская республика Рабата и Сале, марабут аль-Айяши и марабуты Дилы.

    Республика Бу-Регрег. В результате восстания 1568 года мориски были изгнаны из провинции Грана­да, но не из Испании: Филипп II и его советники не те­ряли надежды на их ассимиляцию. После сорокалетнего


    261



    опыта Филипп III увидел, что ассимилировать их не удается, и в 1609—1614 годах издал серию указов об их изгнании. Все, кто не согласился отречься от своей веры, были вынуждены покинуть страну; они распро­странились по всему побережью Северной Африки от Туниса до Рабата, но главным образом на севере Туниса и на севере Марокко. В этом последнем районе они об­разовали две основные группы: одну в Тетуане, другую по обе стороны устья Бу-Регрега. В 1609 году в ста­ринную крепость Абд аль-Мумина Рибат аль-Фатх, ко­торая возвышалась над рекой на западе, пришли орна- черос (выходцы из Орначоса, небольшого городка Эстре­мадуры); в 1610 году эмигранты из нижней Андалусии за­селили и значительно расширили городок, прозябавший под стенами крепости. Сначала они жили в мире с Мулай Зиданом, власть которого простиралась до тех мест; султан надеялся найти среди них солдат и вос­пользоваться доходами, которые начинал приносить им морской разбой; действительно, орначерос, располагав­шие довольно крупными капиталами, снарядили для ка­перства несколько судов с вкипажами из ренегатов и различного рода авантюристов. Вскоре мориски решили, что их эксплуатируют, и начиная с 1627 года стали почти независимыми, в чем их поощрял марабут аль-Айяши. Они образовали олигархическую республику, которая то была связана с Сале, то ограничивалась собственно Рабатом; то она была сплоченной, то становилась жер­твой жестоких междоусобных распрей, так как орначе­рос и андалусцы не всегда ладили друг с другом. В конце концов их независимость стала досаждать аль- Айяши, который с 1637 года и до своей смерти в 1641 го­ду всячески преследовал их. К этому времени устье Бу- Регрега перешло под власть марабутов Дилы.

    Эмигранты, поселившиеся на Бу-Регреге, не претен­довали на власть в Марокко, и волновали их весьма про­тиворечивые чувства: с одной стороны, они ненавидели христианскую Испанию, которая изгнала их, а с другой стороны, чувствовали себя довольно стесненно в чуж­дой им экономической и политической системе, к которой им было очень трудно привыкнуть. Вообще они держа­лись в стороне от политической игры, которая велась вокруг них, чего нельзя сказать о марабутах, активно действовавших в том же районе.


    262



    Марокко в середине XVII века


    Марабуты севера. Первым из них был Мухаммед ибн Ахмед аз-Зайяни, прозванный аль-Айяши. Это был об­разованный человек, учившийся у одного мистика из Сале; он стал бойцом Священной войны при Мулай Зи­дане и напал на Мазаган. iB награду за рвение султан назначил его каидом Аземмура; однако вскоре он чем-то досадил своему господину и был вынужден бежать. Он засел тогда на равнинах Гарба, благоприятствовал не­зависимости городов на Бу-Регреге, вел Священную вой­ну против аль-Мамуры и Лараша и добился таким обра­зом одобрения большей части марабутов этого района и даже всего Марокко. В 1637 году аль-Айяши поссорился с морисками, которых обвинял в поддержании подозри­тельных отношений с англичанами и испанцами; в 1641 году он даже захватил Рабат и Сале; но это была его гибель; мориски, бежавшие к марабутам Дилы, убе­дили их взяться за оружие; аль-Айяши был побежден и убит в 1641 году.



    В конце XVI века марабуты Дилы, берберы санхаджа, основали завию близ нынешней Хенифры. Гостеприим­ные, справедливые, выступавшие часто как арбитры в спорах между пастушескими племенами Среднего Ат­ласа и Мулуи, они мало-помалу распространили свое влияние на это воинственное население, получив вскоре в свое распоряжение прекрасную армию. При ее помощи они разбили в 1640 году саадийца Мухаммеда аш-Шей- ха аль-Асгара, который хотел уничтожить их зарождаю­щееся могущество, а затем, в 1641 году, марабута аль- Айяши. Так они стали хозяевами всей северной части Марокко, но столкнулись с притязаниями алавитских ше­рифов Тафилалета, которые также стремились к экспан­сии. В конечном счете вопрос о наследии Саадийской династии решался между этими берберскими горцами, руководимыми марабутами, и жителями оазисов, нахо­дившимися под эгидой шерифов.

    Европа и Марокко. Эти волнения отразились далеко не столь отрицательно, как это можно было бы предпо­ложить, на отношениях, издавна существовавших между Марокко и некоторыми европейскими державами. Дей­ствительно, то, что христиане теряли на ксенофобии и фанатизме, они с лихвой возмещали за счет соперниче­ства. Тот или иной марабут, вознесенный к власти идеей Священной войны, как, например, аль-Айяши, в опреде­ленные моменты бывал весьма счастлив договориться с англичанами или голландцами и получить от них оружие для борьбы со своими марокканскими врагами. Таким образом, отношения между раздираемым смутой Марок­ко и европейцами принимали весьма различный харак­тер в зависимости от обстоятельств и, само собой ра­зумеется, в зависимости от заинтересованных лиц.

    Испания была союзницей Саадийцев, когда им угро­жали турки; Алжир пашей, сменяемых каждые три года, всецело занятый пиратством и своими внутренними раз­дорами, не представлял уже угрозы для марроканцев; испанский противовес им был уж ни к чему. Более того, Испания изгнала морисков, преследовала ислам, захва­тила Лараш и аль-Мамуру. Это, однако, не помешало аль-Мамуну обратиться в 1610 году к Испании, когда он пытался захватить Фесское государство, а Мулай Зи­дану — помышлять о бегстве в Испанию, когда он был


    264



    ынужден отдать Марракеш Абу Махалли. В действи- Вельности Испания, поглощенная своей европейской поли­тикой, не думала ни о завоевании Марокко, ни даже об установлении там зон экономического и политического влияния; она старалась лишь защитить свой атлантиче­ский флот от посягательств марроканских корсаров. На­чиная с 1640 года она была уже не одна: Португалия, восстановившая свою независимость, снова стала контро­лировать крепости Танжер и Мазаган, в то время как Испания сохраняла за собой Сеуту, Лараш и аль-Ма- муру. В 1661 году Танжер, который значился в приданом Екатерины Португальской, вышедшей замуж за Карла II Английского, перешел под британский контроль.

    Франция хотя и была католической державой, но за­нимала в отношении Марокко иную позицию, нежели Ис­пания. В сущности говоря, она играла еще довольно скромную роль, интересуясь не столько торговлей, сколь­ко более или менее успешным выкупом пленных. Все же она была представлена марсельскими консулами, вра­чами, к помощи которых часто прибегали саадийские султаны, а также искателями приключений вроде Анту­ана де Сен-Мандрие, который, будучи объявлен вне за­кона во Франции, был агентом Франции в Марокко и строил там порты, или Филиппа Кастелана, который, перевозя морем товары для Мулай Зидана, увез с собой библиотеку и багаж шерифа; только из-за несчастного случая его корабль был захвачен в испанском порту, вследствие чего ни Франция, ни он сам не смогли вер­нуть захваченное имущество. Это досадное происшествие в течение многих лет лежало тяжелым бременем на от­ношениях Франции с южным Марокко. Однако в 1631 го­ду Исааку де Разийи все же удалось подписать мир с шерифом, а в 1635 году с морисками.

    В отличие от двух вышеупомянутых держав Англия вела с Марокко довольно активную торговлю, официаль­ным образом через посредство «Варварийской компа­нии», но главным образом, быть может, через посредство не слишком щепетильных коммерсантов, interlopers, ко­торые поставляли оружие всякому, кто был готов пла­тить за него хорошую цену, будь то мятежники вроде ас-Семлал,и, или законное правительство. Впрочем, анг- ичане были озабочены не столько законностью торговли, колько ее результатами, поэтому они вели переговоры


    265



    с республикой Бу-Регрег и в то же время слали послов в Марракеш. Они были хорошо осведомлены обо всем, что происходило в Марокко; сообщения их путешествен­ников и агентов относятся к числу лучших источников, которыми мы располагаем по этому периоду. Как и ис­панцам, им очень мешали пираты, вследствие чего им приходилось чередовать переговоры с блокадой.

    Самая активная торговля велась все же не с Англией, а с Соединенными Провинциями. Активность и делови­тость голландских купцов значили, конечно, очень много, но еще большее значение имела ненависть к Испании, которая сближала голландцев с марокканцами. Не случайно поэтому правительство Соединенных Провин­ций без колебаний официально поставляло Марокко суда, такелаж, пушки и порох в надежде, что все это будет использовано против Испании. Посредником во всех этих делах служила еврейская семья Паллаш. Гол­ландцы, как и англичане, не были разборчивы в выборе партнеров: они ладили одинаково хорошо с Мулай Зида­ном и марабутами Дилы. Иногда они также страдали от пиратства; поэтому в 1651 году они блокировали устье Бу-Регрега, а в 1654 году поручили Тромпу и Рюйтеру организовать крейсирование вдоль марокканских' бе­регов.

    П. Алавитская династия

    Филалийские «шорфа». Алавитские шерифы, потомки аль-Хасана, сына Али и Фатимы, происходившие из не­большого арабского города Янбо на побережье Красного моря, появились в Тафилалете через несколько лет после того, как в долине Дра обосновались Саадийцы, Обстоя­тельства их прихода окутаны легендой; вместе с А. Тер­расой можно поставить вопрос, не следовали ли они за одной из групп арабов макиль. Как бы то ни было, они поселились в оазисе Тафилалет в начале XIII века и в течение нескольких столетий вели здесь скромное суще­ствование людей уважаемых, но не играющих никакой политической роли.

    В период саадийской анархии и некоторое время спустя после смерти Мулай Зидана на Тафилалет стали притязать два могущественных марабута—ас-Семлали и Мухаммед аль-Хадж, глава завии Дилы. Тогда, стре­мясь сохранить свою независимость, филалийцы избрали


    266



    им главой вождя алавитских шерифов Мухаммеда яш-Шерифа (1631 год). Ему кое-как удалось устранить грозу со стороны обоих могущественных соперников, но он не смог помешать Мухаммеду аль-Хаджу укрепиться на путях, ведущих в горы, в Гульмиме на реке Герис и в Ксар-ас-Суке на реке Зиз и держать гарнизон в самом сердце Тафилалета. Быть может, упав духом, он отка­зался от власти, которую жители оазиса передали од­ному из его сыновей, Мулай Мухаммеду (1636 год).

    Это был человек действия. Он начал с изгнания дила- итского гарнизона из Тафилалета (1638 год), затем стал искать возможности действовать дальше. Сдерживаемый дилаитами на севере, ас-Семлали на западе и пустыней на юге, он решил попытать счастья на северо-востоке, привлек на свою сторону воинственные племена Верх- ного Гира, захватил Уджду, разграбил район Тлемсена и дошел даже до Лагуата. Турки вступили с ним в пере­говоры и добились, чтобы он не переходил за Тафну. Отныне он располагал обширной зоной влияния и выгля­дел как могущественный государь. В 1649 году люди Феса призвали его на помощь против дилаитов, господ­ство которых становилось невыносимым. Он поспешил к ним на выручку, но не смог удержаться в городе при контрнаступлении марабутов Дилы и ни с чем вернулся в Тафилалет.

    Мулай ар-Рашид. В момент гибели последнего Саа- дийца Марракешское государство, находившееся в ру­ках каида племени шебанат, занимало ограниченное про­странство между Высоким Атласом и Умм ар-Рбией; в Сусе и Анти-Атласе безраздельно господствовали Бу- Хассун ас-Семлали, а марабуты Дилы оставались хозяе­вами Фесского государства, хотя район Танжера, Гарб, Риф и даже Фес -Дждид были бы не прочь освободиться от их власти. На марроканской шахматной доске фила- лиицы представляли, очевидно, мелкую фигуру, тем бо­лее что правитель Тафилалета не только не мог рассчи­тывать на своего брата Мулай ар-Рашида, но имел все снования бояться его соперничества.

    В 1659 году Мулай ар-Рашид поспешно покинул Та­филалет, чтобы искать убежища у традиционных врагов Ф лалиицев, но ни дилаихы, ни кондотьер, сидевший в е, не желали держать у себя слишком опасного гостя.



    I


    Ему пришлось искать счастья в мятежной зоне Восточ­ного Марокко, сначала в стране кебдана (между Ме­лильей и устьем Мулуи), затем у бану снассен, где его первым шагам благоприятствовала поддержка шейха аль-Лавати и возглавляемого им братства, в котором он, несомненно, был видным лицом. В этот период во время энергичного выступления, которое стало достоянием ле­генды и искаженное воспоминание о котором увековечено в ежегодном празднике султана толба в Фесе, он убил богатого еврея из деревни Дар-Ибн-Мешаль (в горах бану снассен), который, возможно, играл в этой стране важную роль. Разграбив имущество этого еврея, он смог организовать свою партию и стал угрожать соседям. Ле­генда приписывает ему и другие убийства, а также кон­фискацию сокровищ, но все это, очевидно, только отго­лоски первой авантюры. Доподлинно известно, что на равнине Ангад, жители которой были заодно с ним, Му­лай ар-Рашид одержал победу над братом, погибшим в этой битве (1664 год). С этого времени искатель при­ключений стал претендентом на престол. Возникла уг­роза Фесу, но Мулай ар-Рашид предпочел сначала обес­печить себе надежную базу и убежище в Тафилалете на случай поражения.

    Отсюда он руководил своим первым походом против властителя Рифа — шейха Араса, который отказался его признать и враждебность которого могла расстроить его планы наступления на Фес. Потерпев поражение в борь­бе с враждебными племенами, этот шейх обратился к торговле и предоставил английским купцам место в бухте Альбузем (аль-Меземма=Альхусемас). Французы тотчас же создали свою организацию для торговли с Рифом. Они довольно благосклонно смотрели на брак Карла II и Екатерины Португальской, давшей англича­нам порт Танжер, на который притязала Испания (1661 год) и от которого за восемнадцать лет до того с презрением отказался Мазарини, но скоро испугались английских притязаний на стратегические пункты риф- ского побережья. Плавания Бофора и Нюшэза для раз­ведки островов Альбузем, Заффаринских и устья Мулуи являлись, быть может, по мысли Кольбера, прелюдией к постоянному закреплению на марроканском побережье, как впоследствии на алжирском побережье в Джид- желли.


    268



    ( Неудавшиеся планы министра были подхвачены ку­печеством. По инициативе двух марсельских дельцов, Мишеля и Ролана Фрежюса, финансисты создали Аль- буземскую компанию и получили от короля привилегию на торговлю, а также право заключать договоры с ме­стными властями (1665 год). Но в тот момент, когда Ро­лан Фрежюс высадился в Альбуземе, могущество шейха Араса было сломлено решительным нападением Мулай ар-Рашида (март 1666 года). Шериф, который не мог пополнять свои запасы оружия и других товаров через западные порты, милостиво принял Ролана Фрежюса в Тазе. Восторженные рассказы хвастливого марсельца о своей миссии подчеркивали силу ар-Рашида, которую французская дипломатия постаралась тотчас использо­вать против англичан в Танжере. Зато расчеты на тор­говлю потерпели крах, так как промахи Ролана Фре­жюса, действовавшего от имени Левантинской компании, созданной в 1670 году и сильно подозреваемой в шпио­наже, вызвали недоверие шерифа, который сам построил в Альбуземе форт Альхусемас (1673 год), вскоре после этого захваченный испанцами, сделавшими его своим пресидио.

    Мулай ар-Рашид отказался от предложений фран­цузов потому, что к этому времени он стал хозяином портов западного Марокко и был вынужден бороться против иностранного засилья. Спустя немного времени ,после разгрома шейха Араса он вступил в Фес, где и был провозглашен султаном (6 июня 1666 года). Осно­ватель Филалийской династии одержал победу не бла­годаря поддержке религиозных братств, а вследствие превосходства своих войск. Влиянию марабутов он смог Даже 'противопоставить влияние идрисидских шерифов, которые присоединились к нему и дали кадры для мах- зена.

    Султан располагал еще только страной Ангад, райо­ном Тазы, Тафилалетом, Рифом и Фесом. Трудные похо­ды дали ему возможность изгнать отважного корсара Гай- лана из Гарба и района Танжера, где его поддерживали турки, а иногда и англичане; оттуда корсар ушел в Ал­жир (1669 год); султан разбил армию марабутов Дилы и разрушил их завию (1668 год), захватил Марракеш, где устроил резню шебанат (1669 год), овладел наконец


    269



    крепостью Илиг (1670 год) и более чем на столетие По­дорвал могущество марабутов Суса.                                             

    В Сале султан нашел хорошо организованных пира­тов, которых счел нужным не уничтожать, а использо­вать в своих интересах. Морские экспедиции Жана д’Эстре и Шато-Рено, блокада и бомбардировка Сале и пленение нескольких корсаров не изменили его намере­ний, так же как никакие переговоры не заставили его освободить рабов-христиан.

    Несмотря на кратковременность царствования, цели­ком заполненного сражениями, Мулай ар-Рашиду уда­лось возвести целый ряд сооружений. По стратегическим соображениям он построил в четырех километрах от Феса глинобитный мост через Себу, имевший восемь неодинаковых пролетов общей длиной 15*0 м, укрепил стены Фес аль-Бали и построил касбу Хемис (ныне Ше- рарда), предназначенную для укрытия шерага восточного Марокко, которых он сделал племенами гиш. Кроме того, в Фесе, видимо являвшемся его любимым место­пребыванием, вместо одного старого медресе, якобы оскверненного развратом учащихся, он возвел медресе аш-Шерратин, архитектура и декор которого, несмотря на все их очарование, уже далеки от меринидской безу­пречности.

    Султан редко жил в Марракеше. Когда однажды он находился там для подавления мятежа племянника, конь, на котором он сидел, помчался в сады Агдаль и ударил его о дерево. Он умер в возрасте 42 лет (1672 год).

    Мулай Исмаил. Немногие из султанов пользовались у христиан такой громкой славой, как брат Мулай ар- Рашида — Мулай Исмаил, наследовавший ему в воз­расте 26 лет. Этот властный государь, которому в тече­ние долгого царствования (1672—1727 годы) удавалось держать Марокко в узде, обязан своим престижем от­нюдь не высоким понятиям о монаршем долге. Распро­странению его славы скорее способствовали постройки «марокканского Версаля», гаремные похождения, неис­числимое потомство этого неутомимого производителя и ( особенно его планы женитьбы на французской принцессе. Все это порождало легенды, условная живописность ко­торых до сих пор оказывает свое воздействие на исто­риков.


    270



    Воспроизвести его облик довольно легко не только п трудам его историографов, но и благодаря свиде- ельству европейцев, которые жили в Мекнесе, как Му- 1ТТ проведший в плену одиннадцать лет (1670—1681 го­пы) или приезжали туда либо для выкупа пленных, как П Бюно в 1703 году, либо с дипломатическими пору­чениями, как француз Пиду де Сент-Олон в 1693 году.

    В 35 лет он показался Муэтту «довольно высоким, но очень худым», хотя с виду и толстым из-за своих одежд, с продолговатым лицом светлого шатена и «довольно складными» .чертами, с длинной «немного раздвоенной» бородой и «довольно мягким» взглядом. Двадцать три года спустя П. Бюно отмечает худощавость его лица, раз­двоенную поседевшую бороду, а также темный цвет кожи с белым пятном у носа, жгучие глаза и могучий голос. В молодости Мулай Исмаил скакал на коне, держа одной рукой сына, а другой размахивая копьем. В возрасте почти шестидесяти лет он вскакивал на коня одним прыжком.

    Все современники отмечают его вспыльчивость, же­стокость и корыстолюбие. Всякая неудача, даже простое противоречие заставляли его меняться в лице и прида­вали ему дикий вид. Всем были известны ужасные по­следствия его гнева, поэтому слуги приближались к нему весьма осторожно. Перед Пиду де Сент-Олоном он пред­стал покрытый кровью своей жертвы, которую убил но­жом. Посол Сент-Аман утверждал, что только его при­сутствие помешало шерифу снести голову рабу, а П. Бюно говорил, что такие казни были для него раз­влечением. Он страстно любил деньги, грабил евреев, душил налогами своих подданных и не отступал перед преступлением, чтобы отнять имущество. При этом он не был расточителен, «сам заботился о подковах и гвоз­дях для ковки своих лошадей, следил за расходованием пряностей, лекарств, масла, меда и других мелочей, хра­нившихся на складах»; это заставило Муэтта, который был подданным короля, не любившего экономить, гово­рить, что такое занятие «больше подходит бакалейщику, чем великому властелину».

    Этот могущественный дикарь обладал огненным тем­пераментом. К нему можно полностью отнести слова старухи, сказанные Кандиду о всех марокканцах: в его жилах вместо крови течет купорос и он неистово любит


    271



    женщин. У него было их множество. В серале Дар аль- Махзена жили пятьсот женщин всех цветов кожи и раз­ного- происхождения, которые проводили время в ухо­де за своим телом и в праздности, ожидая своей оче­реди удовлетворить прихоть господина. Когда обита­тельнице сераля Дар аль-Махзена исполнялось тридцать лет, ее переводили в старый сераль Феса или Тафила­лета. Султанша Зидана, этот темнокожий мастодонт, пользовалась большим доверием шерифа. Высоко це­нилась также одна молодая англичанка, принявшая ис­лам. Несмотря на все старания, шерифу так и не уда­лось включить в свою коллекцию ни одной француженки. Мулай Исмаил очень гордился своим потомством. Он охотно показывал ребятню, родившуюся за год и на­полнявшую дворы его дворца. Говорили, что у него было семьсот сыновей и бесчисленное множество доче­рей. Часть его детей воспитывалась в Сиджильмасе. Че­ловек столь сильного темперамента находил удоволь­ствие и в войнах; он не щадил себя и отличался лихой отвагой. При всем этом Мулай Исмаил не был заурядным воякой. Живой ум, быстрая и точная реакция, пылкая набожность, доходящая до прозелитизма, неистощимая анергия, презрение к роскоши и чревоугодию, повышен­ная забота о национальной независимости и экономиче­ском развитии страны — вот те основные черты, кото­рыми он отличался от своих современников — Карла II Испанского и Якова II Английского.

    Покорение Марокко. Шерифу, естественно, пришлось завоевывать свое государство острием меча, употребив на это пять лет. К семейным междоусобицам, когда про­тив него поднялись его брат Мулай аль-Харран в Та- филалете и племянник Ахмед ибн Махрез в Марракеше и Сусе, прибавились набеги отважного корсара Гайлана и турецкие интриги в поддержку его соперников.

    Опираясь на Фес, правителем которого он был в мо­мент провозглашения султаном, Гарб, Риф и район Та­зы, он завоевал Марракеш (4 июня 1672 года), подавил восстание в Фесе, победил близ аль-Ксара Гайлана, ко­торый погиб таинственным образом, затем предпринял новую кампанию против южного Марокко и Атласа, поднявшихся по призыву Ибн Махреза. После двухлет­ней осады шериф штурмом взял Марракеш и отдал его



    на разграбление (июнь 1677 года). Марракеш не усколь- ал более из рук султана, но утратил с этого времени значение столичного города, а материалы его разрушен­ных зданий использовались для строительства дворцов в Мекнесе.

    Однако спокойствие не было полностью восстанов­лено. Еще двенадцать лет Ибн Махрез и аль-Харран вол­новали Сус. Их смерть и падение Таруданта, всех жи­телей которого он перебил, обеспечили власть шерифа (март 1687 года). Ему пришлось также подавить восста­ния берберов, вызванные при поддержке турок одним из потомков марабутов Дилы в Тадле и западных провин­циях, проникнуть в Тафилалет, переселить в район Уд- жды арабские племена шебанат и включить их в свое войско, разгромить бану снассен, которые не оценили такого соседства, и, наконец, сокрушить племена в верх­нем течении Мулуи.

    Потребовалось почти четверть века военных похо­дов, чтобы покорить Марокко, которое более уже не ше­лохнулось.

    Черная армия абидов и муджахиды. Чтобы держать страну в руках и бороться против христиан и турок, ше­риф создал армию из солдат, завербованных среди нег­ров Судана, на верность которых он мог положиться.

    Аль-Мансур уже привлекал черных рабов в регуляр­ную армию, которая состояла в основном из отпущен­ных на волю христианских пленников и андалусских ре­негатов. У ар-Рашида произошло столкновение с царем бамбара Сегу, который принял одного из его соперников из Суса Али ибн Хайдара (Бу Хассуна?), и поэтому он не смог получить солдат из Томбукту. В то же время Ибн Хайдару удалось собрать в Судане несколько тысяч негров и вторгнуться во владения султана. При изве­стии о смерти ар-Рашида он отпустил своих солдат в Сус. Из них-то Мулай Исмаил и создал ядро своей чер­ной гвардии. Возможно, что впоследствии, использовав сохранившиеся списки, он старался заполучить потом­ков негритянских солдат аль-Мансура.

    Рекрутов он не сразу посылал в сражения, а направ­лял сначала в Мешра ар-Ремель (близ Себу, между Мекнесом и Сале), который был превращен в настоя­щий лагерь войскового ремонта. Основная задача этих


    18 Ш.-Андре Жюльен


    273



    молодых солдат заключалась в том, чтобы производить на свет детей. Маленькие негритята рождались «деть­ми армии». В возрасте десяти лет, то есть при наступле­нии половой зрелости, их приводили к султану. Это пред­ставление повторялось регулярно начиная с 1688— 1689 года. Затем начиналось их обучение ремеслу, и в течение следующих двух лет мальчики приобретали про­фессию погонщика мулов или каменщика. С четвертого года обучения начиналось изучение военного дела: сна­чала верховой езды, затем стрельбы из лука и мушкета. В то же время молодых негритянских девушек учили вести хозяйство, а самых красивых из них обучали му­зыке. В пятнадцать лет дети армии включались в ее под­разделения и вступали в брак. Их сыновья в свою оче­редь предназначались для армии, а дочери — для брака с негритянскими солдатами или для обслуживания сы­новей шерифа.

    В ожидании, пока Мешра ар-Ремель будет давать ежегодные контингенты, Мулай Исмаил пополнял свою армию путем регулярных наборов солдат в Томбукту и совершал набеги на сахарские племена с целью захвата рабов и невольников.

    Черные солдаты получили из-за своего происхожде­ния название «рабы» или в просторечии «негры» (абид). Поскольку они приносили присягу на сборнике хадисов аль-Бухари, их называли абид аль-Бухари, или «бвахер», если, конечно, такое объяснение, приводимое Удасом, не основано на ошибке в транскрипции.

    Сахарские негры и солдаты, родившиеся в Мешра ар- Ремеле, составляли регулярную армию, не имевшую кор­ней в стране и слепо преданную своему повелителю. Об­щая численность этой армии достигала 150 тысяч че­ловек, из которых 70 тысяч находились в Мешра ар- Ремеле и 25 тысяч — в Мекнесе, составляя личную гвар­дию шерифа; остальные стояли гарнизонами в касбах. Эта армия принимала участие во всех крупных походах, к большому удовлетворению султана, который предоста­вил рабам (абид) и невольникам (харатин) право при­обретать земельную собственность (1697—1698 год).

    Эта профессиональная армия вскоре стала понимать, что является единственной организованной силой в Ма­рокко. Черные преторианцы начали торговать своим мо­гуществом и порывались руководить политикой; однако



    численность их уменьшалась, и к концу XVIII века они превратились лишь в личную охрану султана. Помимо негритянской армии, Мулай Исмаил организовал по- военному пиратов атлантического побережья, приставив к ним отряды черных рабов; под предлогом борьбы с христианами эти бандиты грабили окрестности портов и под предводительством таких смелых вождей, как аль- Айяши или Гайлан, время от времени образовывали группировки, способные противостоять султану. Вклю­чив эти отряды «волонтеров веры» (муджахидун) в со­став регулярной армии, шериф как будто выполнял тре­бования непримиримых мусульман, но, говоря по прав­де, он рассчитывал с помощью этих войск освободить марокканские порты от христианской оккупации и ту­рецкого влияния.

    Кроме того, в армии Мулай Исмаила был некото­рый процент ренегатов, о которых до нас дошло мало сведений, если не считать того, что сообщает один из них, англичанин Томас Пеллоу. Из этих солдат форми­ровались специальные подразделения, лишь изредка сто­явшие гарнизоном в Мекнесе; ни один из них не достиг высоких должностей в махзене, как это было во време­на Саадийцев.

    Большая часть этой значительной постоянной армии находилась вне городов в изолированных касбах. Чтобы держать в руках еще находившуюся в брожении страну, Мулай Исмаил прибегал к системе укрепленных опор­ных пунктов с постоянными гарнизонами; он использо­вал существовавшие ранее касбы и, согласно аз-Зайяни, построил 76 новых. По А. Террасу, эти касбы делились на три категории: те, которые находились в мятежных зонах (в частности, в Среднем Атласе) и наблюдали за этими районами; те, которые располагались вдоль глав­ных путей сообщения (дороги из Тазы в Уджду, из Феса в Тафилалет, из Феса в Марракеш и т. д.); наконец,.те, которые служили казармами для черных рабов, по со­седству с некоторыми крупными городами.

    Священная война и борьба против турок. Мулай Ис­маил энергично возобновил политику «реконкисты», пре­рвавшуюся со смертью аль-Айяши (1641 год). Он отнял аль-Мамуру у испанцев и нашел там сто пушек (1681 Г°Д). а также чуть было не вступил в Танжер. После не­



    скольких лет колебаний англичане попытались выйти за стены города, где они задыхались. Однако Лондон не признавал политики силы, связанной с крупными рас­ходами и не обеспечивающей верных прибылей. Ряды «танжерского полка» сильно поредели в результате его подвигов и пополнялись случайными рекрутами. Губер­наторы торговали своим постом; офицеры занимались спекуляцией или подделкой списков на жалованье сол­дат; голодавшие и не получавшие вовремя причитавше­гося им жалованья солдаты дезертировали или бунтова­ли. Основной результат Коммунальной хартии 1668 года, приравнявший Танжер к английским городам, заклю­чался в том, что муниципальные советники получили возможность обеспечить себе привилегии в области тор­говли. Порт, защищенный прочным молом, мог бы слу­жить безопасной базой для английского флота. Торгов­ля, стимулируемая французскими беженцами, изгнан­ными из Кадиса, могла бы быстро достигнуть расцвета, но этому мешала нехватка наличных денег, да и созда­ние крупной марокканской компании потерпело неудачу вследствие оппозиции купцов Танжера и губернаторов- взяточников, боявшихся, кроме того, конкуренции дру­гих магрибских портов. Осада города Мулай Исмаилом в 1679 году нанесла торговле тяжелый удар и заста­вила англичан отказаться от возведения укреплений за стенами города (апрель 1681 года). В Лондоне палата общин боялась, как бы гарнизон Танжера, этот рассад­ник «солдат папистов», не предоставил в распоряжение короля Карла II войска для совершения государствен­ного переворота, направленного против парламента, и ответила отказом на просьбу правительства о помощи «до того времени, когда она убедится в отсутствии яв­ной опасности, угрожающей со стороны папизма». После отказа парламента король вынужден был жить на суб­сидии Людовика XIV и не хотел расходовать свои сред­ства на Танжер. Он приказал эвакуировать город, пред­варительно разрушив в нем все, включая даже большой мол (5 февраля 1684 года). Английское общественное мнение с удовлетворением встретило это решение, кото­рое отдавало порт шерифу, а не европейским конкурен­там. Войска Мулай Исмаила могли считать, что осада 1679 года и их последующие атаки были действитель­ной причиной ухода англичан. В разрушенном городе


    276



    шериф поселил жителей Рифа. В 1689 году «волонтеры веры» взяли Лараш, а в 1691 году —Арсилу. Атланти­ческое побережье, за исключением занятого португаль­цами Мазагана, было почти полностью очищено от хри­стиан.

    На средиземноморском побережье оставались еще пресидио (крепости) Мелилья, Сеута, Пеньон де Альху- семас и Пеньон де Велесч Испанские гарнизоны, как и гарнизон Танжера, были предоставлены самим себе; они плохо оплачивались, плохо снабжались и эксплуатиро­вались своими губернаторами; они не смогли прорвать блокаду шерифских войск, но и не дрогнули перед их многочисленными атаками. Напрасно Мулай Исмаил, желая показать свое твердое намерение взять город, воз­двиг напротив Сеуты рибат с дворцом для военачаль­ника и мечетью. Его внимание вскоре отвлекли новые серьезные заботы, а последовавшая за его смертью анар­хия спасла город.

    Его политику определяла не столько война против христиан, сколько борьба против турок в Алжире. Бла­годаря «волонтерам веры» туркам не удалось проник­нуть в Марокко через порты Гарба, но на востоке ше­рифу пришлось довольствоваться менее значительными успехами, так как его черная армия уступала алжир­скому войску. Султану было известно, что турки поощ­ряют восстания в Магрибе. Чтобы запугать их, он до­шел до Джебель-Амура, но турецкая артиллерия обра­тила в бегство арабские вспомогательные войска, и Му­лай Исмаилу, как и его брату ар-Рашиду, пришлось признать Тафну границей между двумя территориями (1679 год).

    После окончательного покорения Суса Мулай Исма­ил снова выступил против турок, на этот раз совместно с беем Туниса, но союзники не сумели координировать своих действий и потерпели поражение один за другим (1692 год). Его сыну Зидану, управлявшему провинцией Таза, после нескольких набегов удалось овладеть Тлем- сеном, но он не сумел развить своего успеха. Шериф от­верг его тактику и принял на себя командование арми­ей, которая дошла до долины Шелифа, где и была раз­громлена. Мулай Исмаил, будучи ранен, едва не попал в руки турок, которые принесли в Алжир три тысячи го­лов шерифских солдат (28 апреля 1701 года). Но он все



    же не отказался от своих планов. Оградив себя от опас­ности вторжения крепостями, прикрывавшими его восточ­ную границу, Мулай Исмаил не терял надежды перене­сти войну в самое сердце Алжирского регентства, проник­нув туда с юга. Один из его сыновей уже занял район Айн-Махди (к западу от Лагуата), а один из племян­ников разместил гарнизон в Бу-Семгуне (между Айн- Сефрой и Жеривилем) (1710—1713 годы). Мятежи яны­чар и восстания племен облегчали вторжение, но вни­мание шерифа из-за междоусобиц его сыновей было приковано к Марокко, и он не смог воспользоваться этим случаем.

    Торговля и внешние сношения. Заботясь о защите целостности Марокко против посягательств христиан и турок, Мулай Исмаил проявлял не меньшую заботу и о развитии его экономики. «Он желает, — писал о нем один французский резидент, противопоставляя его пре­дыдущему шерифу, — увеличения числа своих поддан­ных и умножения их богатств путем торговли, предпо­читая ее пиратству, которым они в прошлом занимались с большей настойчивостью, чем теперь». Действительно, корсары Сале и Тетуана, малочисленные и плохо воору­женные, беспокоили лишь мелкие суда. «В Сале частные лица, имевшие ранее по десять-двенадцать судов, не имеют ни одного,— утверждал консул Ж. Б. Эстель в 1699 году,— так как, когда они возвращались с добычей, король Марокко всегда находил какой-нибудь предлог, чтобы завладеть ею».

    Для марокканской экономики торговля имела более важное значение, чем для Алжира и даже Туниса. Ше­риф был заинтересован в ней тем более, что получал 10 процентов со всех ввозимых и вывозимых товаров и до 25 процентов с торговли воском.

    Сведения, собранные Пиду де Сент-Олоном во время его миссии, содержат некоторые подробности о торговле 1693 года. Евреи и христиане располагали тогда факти­ческой монополией. Сале и Тетуан являлись «наиболее посещаемыми местами, откуда было легче всего выво­зить товары». Торговый оборот Сафи и Агадира был меньше и питался за счет Тафилалета и Суса. «Город Фес был как бы общим складом для всей Берберии». Это был оживленный центр перераспределения товаров,


    278



    где торговали до пяти тысяч евреев. В приморских уродах вырабатывался самый лучший в Берберии крас­ный сафьян.

    «Испания торгует кошенилью и вермильоном. Анг-

    лИЯ__ сукнами и гвинейскими каури, то есть раковинами,

    которые в этой стране служили разменной монетой. Гол­ландия ввозит в Берберию сукна, полотно, различную бакалею, железную проволоку, латунь, сталь, ладан, ки­новарь, зеркальца, муслин для тюрбанов, а иногда ору­жие н другое военное снаряжение. Италия поставляет квасцы, серу и множество мелких глиняных изделий, которые делаются в Венеции. Из Леванта туда посту­пают шелк, хлопок, аурипигмент, ртуть, реальгар и опи­ум». Англичане и голландцы хранили свои товары в Кадисе, где их затем грузили на португальские суда.

    «Универсальный словарь торговли», изданный Сава- ри де Брюслоном, позволяет дополнить эти данные для первой четверти XVIII века. Мавры и евреи получали с христианских складов на побережье европейские то­вары, которые они распределяли между своими пред­ставителями в Фесе, Мекнесе, Марракеше, Таруданте и Илиге. Мекнес оставался главным рынком зерна, кож и воска. Излишки товаров, ненужные этим пяти городам, направлялись в Тафилалет, «где арабы давали в обмен на них «тибир», или золотой песок, индиго, страусовые перья, финики, иногда немного слоновых бивней, иначе называемых слоновым клыком». С Суданом поддержи­валась оживленная караванная торговля.

    Консулами и христианскими купцами часто бывали авантюристы, эксплуатировавшие как своих единовер­цев, так и местное население. Муэтт, который близко сталкивался с ними, обвиняет их в том, что они поку­пали у корсаров добычу, которая не находила сбыта в Марокко, для перепродажи ее в Европе в четыре раза Дороже. Кроме того, они пускали в оборот деньги, по­лученные на выкуп пленных, и оставляли этих пленных в кандалах, заверяя их родственников, будто ведут пере­говоры с султаном.

    В конце XVII века французская торговля занимала в Марокко первое место' и поощрялась шерифом. Спесь и грубость Людовика XIV испортили положение, кото­рое могло бы стать исключительно благоприятным при наличии некоторой ловкости и такта. Сразу же после


    279



    прихода к власти Мулай Исмаил обещал представителю короля, что корсары не посмеют больше нападать на французские корабли, что он предоставит «возможность вывозить из его страны все то сырье, на которое был наложен запрет его братом, в частности медь и чугун», и что он будет благоприятствовать выкупу пленных. В те­чение последних двадцати лет XVII века христианней­ший король и шериф обменивались посольствами, кото­рые Людовик XIV обрек на неудачу своей дипломатией престижа.

    В 1682 году Мухаммед Тамим привез проект мирно­го договора сроком на шесть лет, который, между про­чим, гарантировал французам свободу мореплавания и торговли. Шериф уже намеревался его подписать, когда к нему прибыл посол — кавалер де Сент-Аман — в со­провождении столь скромной свиты, что это принимало оскорбительный характер. Сент-Аману было поручено требовать внесения в договор изменений, полностью ис­кажавших его первоначальный смысл. Что же касается выкупа марокканских пленников, за каждого из кото­рых Мулай Исмаил предлагал одного христианского пленного и 300 ливров, то Кольбер, озабоченный глав­ным образом укомплектованием гребных команд для галер, предлагал своему посланцу проявить «всяческую ловкость, чтобы избежать ответа на этот вопрос». 14 де­кабря 1682 года султан ратифицировал мирный договор-, но без дополнений, предложенных Сент-Аманом. Есте­ственно, что вопрос о пленных не был решен.

    Второе посольство Мухаммеда Тамима было задер­жано в Тулоне по соображениям пустой процедуры; за­тем Версаль безуспешно пытался устрашить Марокко крейсированием его берегов. Христианнейший король и шериф упорствовали в своей гордости, причем послед­ний соглашался вести переговоры только с послами, а не с торгашами, а король стремился заставить повели­теля варваров признать свое превосходство. Впрочем, в начале 1693 года Людовик XIV согласился послать в Мекнес дворянина своего двора Пиду де Сент-Олона, переговоры которого ни к чему >не привели. От этой не­удачи пострадали как влияние Франции, так и ее торговля.

    Победы Людовика XIV над коалицией благоприят­ствовали возобновлению переговоров. Адмирал Бен Ай­ша, ставший на сторону Франции, после того как он


    280



    долгое время был человеком англичан, прибыл ко двору короля, где стал модной персоной (1698 год). Одна знат­ная дама проявила по отношению к нему значительно меньше упрямства, чем король по отношению к шерифу. Марокканец, не согласившийся на уступки, которые ему были сделаны в вопросе об обмене пленными, вернулся, ничего не добившись. Мулай Исмаил был недоволен и высказал это без всяких обиняков. Он упрекал короля за то, что тот отказался от обязательств, принятых от его имени вице-адмиралом д’Эстре. «Бен Айша должен был бы вернуться, — писал он королю,— ...так как нам не надо ничего вашего... Мир или война с вами не имеют для нас никакого значения». Однако он не прервал от­ношений. Более того, для восстановления желательно­го ему союза с Людовиком XIV Мулай Исмаил выра­зил желание жениться на внебрачной дочери короля, красавице принцессе де Конти, которую ему очень рас­хваливал Бен Айша и которой он гарантировал возмож­ность исповедовать ее религию. Двор насмехался над этим предложением, ирония которого была непонятна Мулай Исмаилу, и ему довольно нагло ответили, пред­ложив принять христианство.

    Поражения французского флота и его упадок в нача­ле XVIII века были выгодны англичанам, которые обос­новались в Гибралтаре. Испанская политика короля от­даляла шерифа, мечтавшего о возвращении Сеуты. Тем не менее трииитарии и отцы милосердия пытались про­должать в Мекнесе бесконечные переговоры о выкупе пленных, но вскоре у них возник конфликт с француз­ским консулом в Сале. В 1712 году удалось произвести обмен только двадцати человек. После отъезда монахов положение продолжало ухудшаться. Торговля перешла в руки бежавших из Лангедока гугенотов, которых об­виняли в том, что они покровительствовали англичанам и голландцам в ущерб «французской нации». Один из них принял ислам и стал губернатором Сале. Лишенные всякого веса в результате влияния на шерифа «рели­гиозных деятелей», оба консула стали в конце концов представлять только самих себя и были вынуждены по­кинуть Сале (1710 год) и Тетуан (1712 год). В течение более чем сорока лет Франция не имела своего предста­вителя в Марокко, что позволило Англии занять первое место в марокканской торговле.


    281



    Людовик XIV, пишет Арди, проявил «неумение, непонимание людей и событий в Марокко, а также недо­статок уважения и элементарной осмотрительности», в противоположность «лояльности» шерифа. Гордость ко­роля была удовлетворена ценой гибели французской торговли.

    Мекнес. Как и Людовик XIV, которому он, гово­рят, подражал (хотя и начал работы в Мекнесе за­долго до того, как узнал о великолепии Версаля), Му­лай Исмаил был одержим страстью к строительству. Властители доказывают подданным и потомству свое мо­гущество, возводя постройки. Шериф, ненавидевший Фес и Марракеш за их мятежи, хотел создать достойный его город. Он выбрал красиво расположенный на возвышен­ности Мекнес, где воды реки поддерживали свежесть и зелень. Город возвышался посреди плодородных равнин, господствуя над выходами из Среднего Атласа и Зерху- на. Шериф не создавал его заново. Здесь уже был «Мек­нес оливковых деревьев» (Микнасат аз-зитун), получив­ший свое название от крупного зенатского племени микнаса, — город с ничем не примечательным прошлым. Укрепленный, быть может, альморавидами и заброшен­ный первыми альмохадами, он стал богатеть в XIII веке благодаря развитию торговли. Мериниды построили здесь касбу, мечеть (1276 год), завию, караван-сараи, канали­зационную систему и мосты, а затем, в середине XIV ве­ка, медресе Бу-Инания, чарующее своим порталом с двустворчатыми дверями, покрытыми бронзой и ажур­ной резьбой, и своим граненым куполом над входом. В начале XVI века Лев Африканский превозносил фрук­товые сады и поля Мекнеса, изобилие воды, удобство расположения и значение его рынков. Но подлинным творцом его был Мулай Исмаил.

    На строительстве шериф использовал не 25 тысяч, а самое большее две тысячи христиан, около 30 тысяч осужденных судом за различные преступления, а также пленных, захваченных в борьбе с мятежниками, и ра­бочих, регулярно поставляемых племенами в порядке барщины. Он, несомненно, использовал также молодых негров, проходивших третий год обучения.

    С пленниками обращались очень жестоко. На заре их выводили иЗ подземелий и выстраивали, назначая


    282



    на работы, под руководством негров, которые не скупи­лись на удары дубинками. Одни из них «ударами тяже­лейших кирок» разрушали старые стены, другие смеши­вали и набивали между двумя досками «глину с песком и известью, которая становилась твердой после добавки в нее небольшого количества воды», и делали стену из этого «месива» вместо каменной кладки. Их изнуряла переноска материалов, перекладины стремянок ранили им ноги, а веревки блоков — руки. Бывали случаи, ко­гда пленники, приставленные к -печам для обжига из­вести, сгорали заживо.

    Шериф был безжалостен. Муэтт рассказывает, что он застрелил одного бретонца, «который минутку передох­нул», и за ту же провинность дважды пронзил пикой другого раба. Не лучше шериф относился и к своему собственному персоналу. «При посещении в 1696 году строительства ему показалось, что оно идет недостаточ­но быстро; он немедленно вызвал Альказа аль-Малека... и хотя тот был одним из первых при его дворе, пользо­вался его доверием и управлял строительством, он на­чал изливать на него свой гнев и после того, как соб­ственноручно избил его, приказал дать ему еще пятьсот ударов кожаными ремнями». В другом случае он разбил о голову начальника стройки кирпичи, которые показа­лись ему слишком тонкими. Впрочем, он, не колеблясь, брал в руки кирку и подавал пример в работе.

    Строительство Мекнеса велось массой людей, пора­бощенных деспотизмом властителя. Результатом было не столько произведение искусства, сколько монумен­тальная громада. Мулай Исмаил не внес существенных изменений в планировку старого города Мекнеса. Тем не менее он построил там несколько мечетей, как, напри­мер, мечеть Баб-Бердаин на северной окраине города, снес ^южный квартал, который мешал его будущим по­стройкам (площадь аль-Хедим [площадь Развалин] хра­нит в своем названии память об этих разрушениях), и по­строил еврейский квартал (меллах), который составил западное предместье мусульманского города.

    Имперский город, город в полном смысле этого сло- а, который после завершения строительства был обне- ен стеной в 25 км в окружности, возник к югу от ста- Меп° города: Сначала Мулай Исмаил построил на месте Ринидской касбы и снесенного им квартала компакт­



    ный дворец (Дар Кебира). Три стены закрывали его на северо-востоке. Первая, самая низкая, имела на обоих концах квадратные башни; по второй, средней высоты проходила тропа для дозорных; третья, защищавшая се­раль, была самой высокой. С других сторон он был за­крыт только одной стеной. Это был не дворец, а скорее город, от которого ныне сохранились лишь беспорядоч­ные, но порою величественные развалины. По словам аз-Зайяни, главное строение состояло из двадцати па­вильонов, «красивые квадратные башни которых, кры­тые зеленой черепицей», возвышались над местностью. Неподалеку было четыре больших павильона, располо­женных друг против друга. Кроме того, было две мече­ти— мечеть Цветов и мечеть Лаллы Авды.

    На юго-запад от этого ансамбля Мулай Исмаил впоследствии разбил сады, обнесенные стеной и окру­женные постройками. Южнее этих садов позже был по­строен еще один комплекс дворцов, часть которых, ре­ставрированная в XIX веке, образует нынешний Дар аль-Махзен. Наконец, к западу от Дар Кебиры был по­строен город садов (Мадинат ар-Риад), предназначен­ный для высших чиновников махзена. От него сохрани­лись только восхитительные ворота Баб аль-Хемис, «подковообразный проем которых обрамлен черными угловыми камнями и зеленой мозаикой; над ним фриз с черными надписями курсивом; все эти украшения рез­ко выделяются на кирпичном фоне. По обеим сторонам от ворот было два бастиона, один из которых разрушен».

    Эти четыре крупных ансамбля дополнялись много­численными пристройками, службами и угодьями: кас- бами для подразделений черных войск; «обширными лу­гами, или «агедаль», которые служили для военных па­радов и где паслись также стада султана; ...большим бассейном, напоминавшим водные зеркала Марракеша», наконец, многочисленными складами и конюшнями. До нашего времени сохранились столбы и аркады величе­ственного здания, которое можно принять за большие конюшни и которое, очевидно, служило складом зерна. Настоящие конюшни с двойным рядом аркад протяжен­ностью в три четверти лье и с питающим их каналом показались П. Бюно самой красивой частью дворца. За лошадьми ухаживали конюхи-мусульмане и подручные из христиан. Помимо конюшен, у султана был зверинец.


    284



    где ок ради потехи натравливал львов и волков (?) на

    собак.

    Шериф любил показывать свои владения почетным остям. Англичанин Джон Уиндус, который оставил нам пассказ о миссии коммодора Стюарта в 1720 году, лю­бовался обилием мозаик, перспективой зданий, «краси­вой, величественной и простой», складами оружия, куб- бам'и, резиденцией двух фавориток, или «куполом его величества» (Куббат аль-Хадра), террасой над садами, тянущейся на полмили, шорными и оружейными мастер­скими и особенно зданием, построенным на римских столбах, взятых из развалин Волюбилиса (?). Во время прогулки гостей угощали фруктами и сладостями.

    Последней постройкой шерифа были «Ворота Мансу­ра, обращенного христианина» (Баб Мансур аль-Ульдж), законченные его сыном. Это самые величественные во­рота Мекнеса. По обе стороны подковообразного слегка стрельчатого пролета-исполина находятся два бастиона, поднятые на аркадах. С той и другой стороны возвы­шаются высокие колонны. «Преобладающий мотив — за­витки, рельефно выступающие на плоском фоне из мо­заики, покрытой золотисто-зеленой глазурБю. Вдоль верх­него фриза тянется широкая красивая надпись черным курсивом, выше которой расположен ряд мерлонов. Ан­самбль полон величия, хотя его пропорции тяжелы, а плоскости неровны» (П. Рикар).

    Управление шерифа. Железная воля, которую Мулай Исмаил проявил при освобождении территории и строи­тельстве Мекнеса, нашла свое отражение и в его мето­дах управления. Все вопросы он решал единолично, не терпел никаких противоречий и не уважал ничего, кро­ме собственного желания. В его царствование Марокко и биляд аль-махзен почти совпадали, так как даже пле­мена Высокого Атласа в отдельные моменты признава­ли его власть.

    «Ваш король Людовик, — сказал он как-то послу •'подовика XIV, — управляет людьми, а я управляю ско­тами». Поэтому порядок он поддерживал при помощи террора. Конфискации оружия и коней, земли, превра­щенные в пустыню его солдатами, массовые экзеку­ции—таковы его излюбленные методы проявления вла- сти- Впрочем, он был всегда готов вести переговоры с


    285



    противником, которого только что подверг огню и мечу и в случае нужды принимать его к себе на службу, как он поступил, например, с дилаитами. Безжалостный в расправах, он умел предупреждать восстания, поставив мятежные районы под надзор гарнизонов в 400—3000 человек, размещенных в касбах, содержание которых возлагалось на племена.

    Эти касбы были самостоятельны; они строились на свободных участках, имели склады и мечети, иногда бы­вали окружены двумя стенами, из которых внутренняя охватывала здания, а наружная в случае опасности слу­жила укрытием для окрестного населения. Начальник поста отвечал за спокойствие в зоне, порученной его надзору. В стране таким образом дарила полная без­опасность. «Любой еврей или любая женщина, — уверял аз-Зайяни, — могли пройти от Уджды до уэда Нун, и никто не спросил бы их, откуда и куда они идут».

    Враждебным действиям марабутов, которых поддер­живали турки, Мулай Исмаил противопоставлял влия­ние шерифов, среди которых он, как и ар-Рашид, выби­рал своих советников. Единственным марабутом, поль­зовавшимся его благосклонностью, был марабут из Уэззана, впрочем также шериф, которого он назначил наместником этого города.

    Преемники Мулай Исмаила. Махзен Мулай Исмаила представлял собой довольно громоздкое здание, которое покоилось исключительно на его воле. Его царствование еще не кончилось, как мятежи сыновей возвестили о развале этого здания. Империя задыхалась от суровой дисциплины; поэтому сразу же после смерти Мулай Ис­маила (1727 год) рухнуло все, что было создано с таким трудом. Вновь ощетинились марабуты и турки, племена достали оружие и коней для организации восстаний, пленники побросали кирпичи на последних стройках Мекнеса.

    Абиды в это время выступали как хозяева поло­жения. Они провозгласили султаном одного из сыновей шерифа Мулай Ахмеда ад-Дехби за его щедрость и со­гласие с производимыми ими убийствами наместников. Вскоре они заменили султана его братом Абд аль-Ма- ликом, которого, однако, свергли, как только он пока­зался им скупым, а также потому, что он искал против


    286



    Mfix союза с арабамй удайя и берберами Среднего Атласа. Ад-Дехби вновь был призван к власти, но через несколько месяцев умер от болезни (1729 год).

    Тогда абиды отыскали в Сиджильмасе еще одного сына Мулай Исмаила, Мулай Абдаллаха, и привели его к власти. Последний быстро поссорился с людьми Феса, затем с удайя и, наконец, с абидами. При их поддержке он мог бы жестоко расправиться с удайя и Фесом, но ко­гда против него восстали и абиды, ему пришлось отка­заться от власти и бежать в район уэда Нун (1735 год).

    На смену Мулай Абдаллаху пришел его брат Мулай Али аль-Аредж; это был мягкий и слабый человек, не способный поддерживать порядок в разлагающемся го­сударстве. Это улучшило шансы Мулай Абдаллаха, ко­торый сумел возвратиться_ и _ вернуть расположение войск (1736 год). Его' второе царствование было непро­должительным: новые жестокости восстановили против него его окружение, и ему вновь пришлось бежать. Он укрылся у берберов и руководил отсюда несколькими походами против брата и преемника Сиди Мухаммеда ибн Арбийи; последний не пользовался авторитетом ни среди удайя, ни среди абидов, которым был обязан тро­ном. Анархия росла, начался голод. Абиды снова восста­ли и решили призвать нового султана, еще одного сына Мулай Исмаила — Мулай аль-Мустади (1738 год). Опыт опять оказался неудачным, и, выбившись из сил, они вновь призвали Мулай Абдаллаха (1740 год). Вначале он казался более сговорчивым, но вскоре его природные качества взяли верх; Мулай Абдаллах был низложен в третий раз и снова бежал к берберам (1745 год); тогда па­ша Танжера Ахмед ар-Рифи поставил султаном в Мек- несе Мулай Зина аль-Абидина. Этот султан не смог ов­ладеть Фесом, который не хотел его признавать. Тогда абиды отвернулись от него, и ждавший этого момента Мулай Абдаллах стал султаном в четвертый раз (1745 год). На сцене вновь появился бывший султан аль-Мустади, поддержанный Ахмедом ар-Рифи; Мулай Абдаллаху не без труда удалось разбить их одного за Другим, а затем овладеть Марракешем, вице-королем которого он назначил своего сына Мухаммеда (1750год), фи этом мудром и уравновешенном правителе юг Ма­рокко пользовался относительным спокойствием, в то время как север оставался театром борьбы между аби-



    Дйми, удайя й берберами, среди которых кое-как балан­сировал Мулай Абдаллах. В 1752 году абиды хотели было провозгласить султаном сына вместо отца, но Сиди Мухаммед благородно отказался, и Мулай Абдаллах мог пользоваться до конца своей жизни (1757 год) жал­ким подобием власти.

    Несмотря на хроническую анархию в стране, христиа­не продолжали торговать с Марокко и вести перегово­ры о выкупе пленных. Голландцы и особенно англичане все больше и больше вытесняли французов с мароккан­ского рынка. Англичане почти монополизировали тор­говлю Тетуана и наряду с голландцами торговали сук­ном, полотном и бакалеей в Сале или Сафи и закупали воск, козьи шкуры и медь в Агадире. Марокканская шерсть направлялась англичанами преимущественно в Марсель через Ливорно. Французская торговля непре­рывно хирела. В середине XVIII века она все же оста' валась — если верить мемуарам того времени — более значительной, чем торговля с другими странами Бербе­рии. Только безразличие правительства Людовика XV по­мешало французам, по примеру англичан, заключить но­вый торговый договор, переговоры о котором предложил вести марсельский коммерсант в Сале Ж.-Э. Рей. Стало легче осуществлять выкуп пленников. Нуждаясь в день­гах, Мулай Абдаллах согласился продать много испан­ских, голландских, английских и французских рабов.

    Сиди Мухаммед ибн Абдаллах (1757—1790 годы).

    Новый государь уже проявил себя как наместник отца в Марракеше. Это был благочестивый человек, стремив­шийся к миру и справедливости, которые так нужны были Марокко после тридцати лет смуты. Он занялся трудным делом восстановления порядка в стране, в ко­торой царила анархия. Трудностей было немало: налоги приносили мало дохода даже в зоне «биляд аль-мах- зен»; армия вышла совершенно дезорганизованной из постоянных мятежей и следовавших за ними репрессий; берберские племена Среднего Атласа медленно сполза­ли на равнину, угрожая разрезать страну надвое на ли­нии Рабата.

    Сиди Мухаммед терпеливо принялся за работу: он ввел новые налоги на торговые операции и сделки, за­конность которых была обоснована законоведами Феса,


    288



    тал чеканить более доброкачественную монету. Армий г °1ла реорганизована; к корпусу абидов, сильно поре- вшему в результате мятежей, он присоединил хара-

    ов, пришедших из оазисов, и арабские племена рав- Т!!ны.’Порой он смог даже использовать берберские кон- н генты. С другой стороны, он укрепил основные при­брежные крепости, устроив в них орудийные площадки и снабдив их пушками. Наконец, он попытался, но, ви­димо, без большого успеха, создать военный флот. Все эти силы были тем не менее очень скромны и недоста­точны. Поэтому Сиди Мухаммед прибегал к диплома­тии, используя то свой шерифский престиж, который был еще очень высок, то междоусобицы берберских племен; с этой целью он брал к себе на службу бер­беров, сторонников династии, как, например, аз-Зайя- ни, которые, хорошо зная среду, на которую требовалось оказывать воздействие, добивались неплохих резуль­татов.

    Тем не менее непокоренная зона была еще очень ве­лика, и султан провел большую часть своего царство­вания в подавлении мятежей и противодействии втор­жениям санхаджа Среднего Атласа, которые, спускаясь с гор, медленно и неотвратимо, как оползни, продвига­лись на запад и северо-запад. Ему удавалось держать в повиновении равнины Севера (ВосточноеМарокко, райо­ны Феса и Мекнеса, Гарб) и равнины Юга (бассейны Умм ар-Рбии и Тенсифта), но он был вынужден отка­заться от прямой дороги, связывавшей Фес с Марраке­шем через Тадлу. С того времени и вплоть до 1912 года шерифские «мехалла», идущие в Марракеш из Феса или Мекнеса, должны были проходить через Рабат и Каса­бланку. Что касается дороги из Феса в Тафилалет, то ею можно было пользоваться далеко не всегда.

    Человек благочестивый, Сиди Мухаммед через тол­мача паломников узнал о движении ваххабитов, которое Развернулось тогда в Аравии при поддержке бедуин­ского рода Аль Сауд. Их суровость понравилась ему, и он часто говорил: «Я маликит по ритуалу и ваххабит по Догмату». Религиозное рвение заставило его даже унич­тожить книги, слишком примиренчески, по его мнению, излагавшие ашаритскую доктрину, и разрушить неко­торые завии, в частности в Бужаде.

    Сиди Мухаммед также был султаном-строителем. По


    19 Ш.-Андре Жюльен                      289



    его указаниям был построен город Могадор, план кото­рого разработал французский архитектор Курню из Авиньона. В Марракеше, где была его любимая резиден­ция, он построил дворец Дар-Бейда (ныне больница Мэзоннав) и приступил к большим реставрационным работам. Другой дворец Дар-Бейда (ныне военное учи­лище марокканских офицеров) был построен в Мекнесе к югу от лежащих в развалинах дворцов Мулай Ис­маила. Наконец, в Фесе он построил медресе Баб- Гиза.

    Он хотел также завершить дело реконкисты, заста­вил португальцев покинуть их последнее прибежище Мазаган (1769 год), но, несмотря на все усилия, потер­пел поражение у Мелильи. По примеру Мулай Исмаи­ла он стремился сблизиться одновременно с Турцией и Францией и вел с ними переговоры, не порывая отноше­ний ни с Алжиром, ни с Тунисом. Быть может, он рас­считывал, что конфликт между Портой и Алжиром по­зволит ему вмешаться в дела Регентства.

    В отношениях с Францией на первом плане был мар­селец Ж.-Э. Рей. Этот осторожный и беспринципный коммерсант сначала продал свое влияние Дании, для которой добился монополии торговли в Сафи и Агадире (1751 год). Затем он добился от шерифа грамоты, в которой уполномочивался вести переговоры с дер­жавами. Рей решил спекульнуть этой бумагой перед французским правительством, но был плохо принят при дворце и вернулся в Марокко, где окончательно ра­зорился.

    Его корыстная инициатива не была напрасной. Шуа- зёль поручил другому марсельскому купцу, Сальва, во­зобновить в соответствии со своим планом переговоры, которые привели к договору 1767 года, подписанному графом де Бреньоном. Безопасность торговли была сно­ва гарантирована, и в таможенных вопросах французам был обеспечен режим наиболее благоприятствуемой на­ции. Консулы восстанавливались в своих прежних пра­вах, включая право принимать на службу туземцев, ко­торые освобождались от личных повинностей и от под­чинения местной юрисдикции (censaux). Этот договор, очень выгодный с точки зрения торговли, вряд ли при­вел к восстановлению престижа Франции. Несомненно, ко двору Сиди Мухаммеда стекалось много французов, но


    290



    тот умный султан, друг ученых, которого не страшили Эвропейские нововведения, был слишком озабочен соб- теенными интересами, чтобы позволить иностранным купцам обогащаться, как им заблагорассудится. В про­тивовес Сале он попеременно покровительствовал Сафи, затем Агадиру и, наконец, основал Могадор, который и превратил в крупнейший рынок Марокко, откуда осуще­ствлялся также надзор за контрабандой на южном по­бережье. Так было положено начало экономической по­литике, направленной на привлечение в порты иностран­цев и на активизацию товарообмена — единственное, что могло бы пополнить опустошенную казну. Но христиан­ские купцы, которых строго контролировали таможенные амины, забросили Могадор, и ожидаемые налоги не по­ступали. Тем не менее новый порт, куда приходили кара­ваны и где возникла деятельная еврейская колония, под­держивавшая связи с общинами Суса и Анти-Атласа, монополизировал торговлю Дальнего Юга. Сус, лишен­ный своих прежних выходов к морю, обеднел и перестал быть опасным для махзена центром мятежей.

    До 1795 года лишь одна Франция держала своего консула в Сале, или, скорее, в Рабате, тогда как консу­лы других государств находились в Танжере. Ей не удалось после договора 1767 года осуществить экспан­сию в Марокко, которая планировалась торговой пала­той Марселя, и пришлось довольствоваться весьма по­средственными результатами.

    Мулай аль-Язид (1790—1792 годы). Сиди Мухамме­ду наследовал его сын Мулай аль-Язид, о котором много говорилось задолго до его вступления на престол. Лю­бимый сын султана, прекрасный наездник, щедрый, пыл­кий, принимавший активное участие в Священной вой­не, он был очень популярен и подавал большие надеж­ды, но не умел сдерживать себя. Назначенный в 1769 го- ДУ каидом берберского племени гарван (к югу от Мек­неса), он был опьянен своей 'популярностью и позволил провозгласить себя султаном. Сиди Мухаммед был из­ящен об этом; аль-Язид бежал и, укрывшись в непри­косновенном убежище, добился прощения. В 1771 и *'75 годах он дважды провозглашал себя султаном, но Исх°Д был примерно тот же. Тогда отец отстранил его


    19*                                                  291



    от дел, а когда в 1784 году решил выступить против Та- филалета, отправил его в паломничество, чтобы отде­латься от него. Поскольку аль-Язид вернулся слишком рано, когда его не ждали, Сиди Мухаммед вновь отпра­вил его в паломничество. На этот раз аль-Язид решил ограбить в Каире посольство, отправленное султаном в Священные Города. Сиди Мухаммед, осведомленный об этом, направил посольство другим путем, но аль-Язид под предлогом третьего паломничества отправился в Аравию где ему удалось захватить дары, предназначенные шери­фам Йемена. После этого с вооруженной бандой он вер­нулся в Каир, через Триполитанию добрался до Алжира и пытался получить прощение отца, не прекращая своих эксцентричных выходок. Он получил только деньги и со­вершил четвертое паломничество; на обратном пути, где бы он ни появлялся, его встречали неохотно. Тогда он решил вернуться в Марокко и в конце концов поселился в завии Сиди Абд ас-Слама ибн-Мшиша, являвшейся неприкосновенным убежищем, где и ждал своего часа. Этот час пробил несколько месяцев спустя, когда умер его отец.

    Как ни странно, приход к власти аль-Язида не вызвал никаких затруднений. Однако вскоре он возбудил все­общую ненависть своими незаконными поборами и сво­ими кровавыми выдумками, первыми жертвами которых явились евреи и христиане, но которые не щадили и му­сульман. У него возник даже конфликт с Испанией, так как он незаконно арестовал испанских консулов вМога- доре и Лараше, а также двух монахов в Танжере. Тогда он осадил Сеуту, но вскоре ему пришлось оставить ее из-за смуты, начавшейся на юге: один из его братьев, Мулай Хишам, был провозглашен султаном в Марра­кеше; другой, Мулай Абдаррахман, захватил Тафила- лет. Мулай аль-Язид выступил против первого, взял Марракеш, но был убит в бою с перешедшим в наступ­ление Мулай Хишамом (1792 год).

    Мулай Слиман (1792—1822 годы). Короткое царство­вание Мулай аль-Язида снова разожгло междоусобия в Марокко. Мулай Слиман, самый любимый после аль- Язида сын Сиди Мухаммеда, был провозглашен султа­ном в Фесе, но вскоре столкнулся с тремя конкурен-


    292



    ми своими братьями, — Мулай Мосламой в горах та рного Марокко, Мулай Хишамом, опиравшимся на Йемена из окрестностей Сафи и Мазагана, и несколько п ДНее с Мулай аль-Хусейном, который захватил Мар- оакеш и напал на Мулай Хишама.

    Мулай Слиман действовал методично: сначала он принялся за ближайшего к нему Мулай Мосламу, не трогая пока остальных. Не без труда он вразумил его и умиротворил Север страны. Только после этого он обра­тился к Югу, которому надоела братоубийственная борьба между двумя претендентами, и в конце концов в 1796 году занял Марракеш. Таким образом в его вла­сти оказался «биляд аль-махзен», каким он был при отце. Ему удалось даже несколько расширить его, рас­пространив свою власть на Дра, Фигиг и часть Тадлы. Благодаря постоянным объездам своих владений он под­держивал в них порядок и довольно регулярно взимал налоги.

    С 1811 года положение резко изменилось: пожар на­чался в Среднем Атласе; большинство берберских пле­мен объединилось вокруг своего вождя Абу Бекра Ам- хауша и под его командованием дало отпор войскам сул­тана, посланным для подавления мятежа. В 'течение нескольких лет Мулай Слиман тщетно старался восста­новить порядок, затем потерпел серьезное поражение в Тадле. Ему едва удалось бежать, и то лишь благодаря помощи одного бербера, который еще сохранил/некото­рое уважение к личности султана (1818 год). В послед­ние годы его царствования признаки приближающегося краха стали еще явственней. Своему племяннику и на­следнику Мулай Абдаррахману он оставил Марокко, снова идущее к полной анархии.

    В течение относительно спокойного периода своего царствования Мулай Слиман, строгим благочестием на­поминавший отца, построил несколько мечетей, как, на­пример, мечеть в квартале Рсиф в Фесе, и реставриро­вал ряд прекрасных памятников старины, в частности, относящиеся к меринидской эпохе мечеть Шраблийин и медресе Бу-Инания в Фесе. С другой стороны, он под­держивал корректные отношения как с турками в Ал­жире, так и с европейскими державами; в 1817 году он обязался даже ликвидировать пиратство на подвластных ему территориях.



    Заключение. На этом мы заканчиваем обзор истории шерифского Марокко. В дальнейшем, начиная с царство­вания Мулай Абдаррахмана (1822—1859 годы), перед страной возникнут иные проблемы, иные задачи.

    История шерифских династий — это история все бо­лее и более явной самоизоляции. В XVI веке история Ма­рокко чуть было не пошла по иному пути из-за чрезмер­ной предприимчивости, которую проявили испанцы и португальцы, а также из-за турок, которые пытались установить здесь свое господство.

    Но Марокко нашло в себе силы отразить этот на­тиск, отбросить турок и сокрушить в битве «Трех коро­лей» последнее и решающее наступление португальцев. Постепенно оно вернуло захваченные европейцами пункты, за исключением Сеуты и Мелильи, которые продолжали оставаться в руках испанцев. Не довольствуясь одним лишь противодействием политике захватов, оно строго ограничило товарообмен с заграницей. Можно сказать, что ко времени смерти Мулай Слимана Марокко, так сказать, не принимало участия в экономической жизни мира, где товарообмен развивался с головокружитель­ной быстротой.

    Это исступленное стремление к изоляции могло бы идти в ногу с установлением прочного равновесия внутри страны. До начала XVII века роль объединителей Ма­рокко играли Саадийцы. В день битвы «Трех королей» за аль-Мансуром стояла почти вся страна. В течение всего своего царствования ему удавалось поддерживать в ней более или менее удовлетворительный порядок; однако последующие события показали, что скрытые силы раз­ложения только притихли, но отнюдь не покорились. Сразу после его смерти солдаты, берберские племена, религиозные вожди и буржуа городов снова столкнулись между собой. Можно поставить вопрос, не были ли пе­риоды относительного спокойствия во времена правления Мулай Исмаила и Сиди Мухаммеда только периодами усталости. С того времени и вплоть ДО1 1912 года страна была разделена на две части, причем если «биляд аль- махзен» еще кое-как повиновался султану, особенно если последний был энергичен, то раздираемый межплемен­ными распрями «биляд ас-сиба» всегда рьяно проявлял свою непокорность. В подчиненной ему зоне султан мог


    294



    Марокко в середине XVIII века


    править, только беспрестанно перемещаясь со' своей ар­мией из одного пункта в другой и собирая налоги при помощи ружей и пушек. Ни у одного султана не хватало власти, а быть может, не было и мысли, соединить доселе разрозненные силы и обновить страну. Таким образом, в мире, охваченном быстрой эволюцией, непрерывно рас­тущем в результате совершенствования средств транс­порта и увеличения объема торговли, Марокко остава­лось смесью разнородных племен, кое-как связанных религиозными узами—единственным, что у них было общего, — страной, привязанной к столетней или даже тысячелетней экономической системе, короче говоря, уголком земли, который с течением времени становился все более анахроническим. Но Марокко занимало иск­лючительно важное географическое положение на стыке Африки и Европы, на важнейших морских путях, вдоль западного побережья Африки, по Средиземному морю и


    295



    через Гибралтарский пролив, к которому страна вы­ходит своей северной оконечностью; помимо всего этого, Марокко располагало значительными природными богатствами.

    Слабая шерифская империя, ставшая анахронизмом и занимавшая завидное географическое положение, неиз­бежно привлекала к себе взгляды, полные вожделения. Утверждение французов в Алжире внесло новый эле­мент в проблему, которая рано или поздно должна была найти свое решение.



    Глава VI


    ТУРЕЦКОЕ ГОСПОДСТВО В АЛЖИРЕ И ТУНИСЕ (1516—1830 годы)

    I. ИСПАНСКИИ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД, БРАТЬЯ БАРБАРОССА И ОСНОВАНИЕ АЛЖИРСКОГО РЕГЕНТСТВА. —И. АЛЖИРСКОЕ ГОСУДАРСТВО. — III. БЕИЛЕРБЕИ И КОНЕЦ ЗАЙЯНИДСКОГО И ХАФСИДСКОГО ГОСУДАРСТВ. — IV. ЗОЛОТОЙ ВЕК АЛЖИРСКОГО И ТУНИССКОГО ПИРАТСТВА.— V. АЛЖИР ДЕЕВ И ХУСЕЙНИДСКИЙ ТУНИС

    I. Испанский крестовый поход, братья Барбаросса и основание Алжирского регентства

    Средний Магриб в конце XV века. Разложение Маг­риба в конце XV века благоприятствовало вторжениям иноземцев. Подобно португальцам в fronteiras на атлан­тическом побережье, испанцы обосновались в presidios приморской полосы Алжира и Туниса; однако их даль­нейшие планы разбились о встречные начинания турок.

    Вследствие роста анархии Восточный и Средний Маг­риб стали как бы политической мозаикой, чрезвычайная пестрота которой заметна, но явственно не различима.

    В Ифрикии наследники великого Абу Фариса, созна­вая свою беспомощность, находили утешение в искус­ствах и покровительстве ученому люду. Им мы обязаны, несомненно, расширением Большой мечети Туниса (Джа- ма аз-Зитуна), ее входа и наружной галереи. Но страна в целом была во власти арабских племен, поток которых неоднократно разбивался о стены Туниса. Остров Джерба избежал контроля кочевников, но городам Джерида и портам удалось сохранять независимость, только выпла­чивая им. дань. Запершись в столице под защитой своей христианской гвардии, хафсидский султан не отважи­вался даже выезжать к Джебель-Ресасу (в 28 км на юго-восток, за равниной Морнаг).

    Последние Дбдальвадиды потеряли власть над Сред­ним МагрибомТГ^Гтрудом удерживались в Тлемсене и


    297



    Западном Алжире. Их государство, разрываемое на ча­сти соперничающими дворцовыми кликами или отданное во власть жадных претендентов и высших чиновников было беззащитно перед нашествиями иноземцев.                                                                                           

    Хафсидское и абдальвадидское государства распа­лись в ходе событий на бесчисленное множество кня­жеств, автономных племен или федераций, марабутских земель и свободных портов — с неопределенными грани­цами. Быть может, этому процессу распада благоприят­ствовала деятельность религиозных братств на Западе и, уж конечно, проникновение арабов на Востоке. Оазисы Фигига объединились и образовали независимое государ­ство; племена Уарсениса организовались по-своему; Ка- билия подчинялась королю Куко (селение Айт-Яхья в 8 га к востоку от Мишле); хафсидский шейх Констан­тины, не опасаясь вмешательства султана, господствовал над районом между Боном и Колло; Заб и Ходна стали феодом арабов дававида, а в Туггурте была основана новая династия, распространившая свою власть на оазисы уэда Рир.

    От Джербы до Марокко портовые города образовали своего рода пиратские республики. Тунис, Бизерта, Бужи. Алжир, -Оран, Хунейн снаряжали галеры, бороздившие воды Средиземного моря. Корсары XIV и XV векоЕ были не только грабителями, какими стали турки, но и солдатами Священной войны против христиан. Они ду­мали в первую очередь не о торговле пленниками, а о пленении неверных. Бужи установило такую таксу для их выкупа, что внести ее было почти невозможно.

    Пиратство, даже по религиозным мотивам, несомнен­но наносило ущерб торговле и безопасности христиан, особенно в конце XV века, когда мавры, изгнанные из Испании, придали ему небывалый размах. В то же время активность христианских пиратов, столь же кро­вожадных и жаждавших пополнять свои гребные команды за счет противника, пошла на убыль. И вот не столько дух крестовых походов, сколько потребность уничтожить убежища корсаров вызвала вмешательство испанцев в дела Магриба.

    Начало африканского крестового похода. Значение религиозных мотивов, лежавших в основе африканского «крестового похода», характер которого четко выяснен


    298



    работах Броделя, несомненно, преувеличено. Нельзя, Вонечно, оспаривать религиозное рвение Фердинанда Католика, во всяком случае если иметь в виду его унциальную корреспонденцию, а также первенствую- °пую роль духовенства в организации первых экспе­диций; но материальные интересы скоро выступили на первый план. Испанский король подчинил триумф веры соображениям внутренней и особенно внешней политики, которая не имела ничего общего с торже­ством религии, а христианские воины действовали как заурядные вояки, заботясь не столько о спасении души, сколько о плотских наслаждениях, занимаясь грабежа­ми и убийствами.

    Разложение Магриба поощряло честолюбивые устрем­ления испанцев. «Вся страна, — писал в 1594 году один особенно хорошо информированный секретарь католиче­ских королей, — в таком умонастроении, что, кажется, сам бог хочет отдать ее их величествам». Средний Магриб был тем более соблазнительной добычей, что соглашение с Португалией запрещало Испании обосновываться в Ма­рокко, за исключением Мелильи. Впрочем, после завер- шения реконкисты (1492 год) вся активность Испании свелась к оккупации этой крепости (1497 год). Это без­действие, несомненно, продолжалось бы и далее, если бы, как показал Бродель, восстание мавров-горцев в ко­ролевстве Гранада не выдвинуло на первый план мусуль­манскую опасность (1501 год). Фанатики хотели видеть руку Магриба там, где внезапно прорвалось недоволь­ство народа, доведенного до отчаяния нетерпимой непри­миримостью кардинала Хименеса де Сиснероса. Хименес с его большим темпераментом, обуреваемый духовными страстями и мирским честолюбием, сумел использовать экзальтацию католиков и, несмотря на сопротивление, Добился перенесения войны на африканскую почву, где бежавшие туда мориски разжигали ненависть к Испании, которой угрожала коалиция правителей Магриба и еги­петского султана. Начало войны было сплошным триум­фом. После нападения корсаров Мерс-аль-Кебира на Аликанте, Эльче и Малагу весной 1505 года испанцы на­чали военные действия. За полтора месяца испанская армада добилась сдачи Мерс-аль-Кебира—лучшей якор­ной стоянки алжирского побережья (9 сентября — 23 ок­тября 1505 года).



    Педро Наварро, изучавший ремесло корсара как на варварийских, так и на христианских судах, захватил Пеньон де Велес в испанской зоне влияния в Марокко (1508 год), затем Оран, который, возможно, был предан изменником, где кардинал руководил истреблением

    4   тысяч врагов, пленением 8 тысяч человек и освяще­нием по католическому обряду двух мечетей' (май 1509 год), и, наконец, Бужи, который оказал лишь ви­димость сопротивления (январь 1510 года). В дополне­ние к этим успехам в Магрибе он взял приступом Три­поли (июль 1510 года).

    Неудача у Джербы (1511 год) не подорвала престижа испанского оружия. Ёще не захваченные противником порты опасались, что их постигнет судьба Мерс-аль-Ке- бира, Орана и Бужи. Один за другим они заявляли о своем согласии платить дань — Тенес (еще до взятия Орана), Деллис, Шершель, Мостаганем (май 1511 года). Педро Наварро получил от Алжира один из островков, преграждавших вход в порт, и построил на нем крепость Пеньон, пушки которой властвовали над городом, от­стоявшим от нее всего на 300 метров. За несколько лет Испания овладела основными пунктами побережья, опи­раясь на которые она могла завоевать Средний Магриб, но так и не сделала этого. Предусматривалось ли это самим Хименесом, остается неясным.

    Пресидиос и ограниченная оккупация. Если, несмотря на свое военное превосходство, Испания отказалась рас­ширять свои завоевания, так это потому, что вопрос об Африке отошел для нее на второй план. Будучи прежде всего королем Арагона, Фердинанд Католик обращал свои взоры главным образом в сторону Пиренеев и Ита­лии. Его энергичные выступления в течение короткого периода (1509—1510 годы) объясняются затишьем в итальянских делах. Ему все время приходилось считаться с тяжелым положением казны, которое не позволяло ему предпринимать походы, не приносящие немедленной вы­годы. С самого начала1 XVI века африканская политика Испании никогда не была самостоятельной, и ее нельзя понять, как это пытался делать Бродель, не связывая ее с общей политикой Испании.

    Начиная с правления Фердинанда Католика испанцы довольствовались системой ограниченной оккупации.


    300



    )


    I


    /'

    Онt превращали завоеванные порты в хорошо защищен­ные1 крепости с гарнизонами (presidios), предместья ко­торых оставлялись туземцам.

    В Африке они повторяли ошибки Гранадской войны и ограничивались закреплением за собой стратегических пунктов, откуда в удобное время совершали набеги (jor- nadas) на окружающие деревни.

    В течение всего времени испанской оккупации пре- сидиос находились в состоянии осады. Жизнь солдат была крайне тяжелой, так как питались они плохо и не­регулярно получали жалованье. Гарнизон Орана, нахо­дившийся на привилегированном положении, снабжался союзными маврами (los Moros de paz) и, пользуясь их сведениями, устраивал набеги для захвата стад кочевав­ших поблизости племен. Все же гарнизону~и городу ча­сто угрожал голод. В других местах, где приходилось рассчитывать главным образом на снабжение морским путем, положение было еще хуже. Официальное обследо­вание, произведенное в 1540 году в Боне, показало, что солдаты «с отчаяния хотели стать маврами».

    Корсар Арудж в Алжире. Неожиданное выступление турок не только ухудшило положение пресидиос, но и повлекло за собой провал испанской политики в Африке.

    Инициатива, исходившая из Алжира, изменила весь ход африканской истории. Ничто, кажется, не предве­щало тогда блестящего будущего этому небольшому порту берберских и морискских корсаров. Прошлое его было скромным. На развалинах маленького римского порта Икосиум, который был занят берберским племенем бану мезранна, зиридский властитель Бологгин основал во второй половине X века город, который из-за своих четырех скалистых островков получил название аль- Джазаир. Город, являвшийся добычей всех завоевателей Среднего Магриба, в XIV веке был занят арабским пле­менем саалиба, вожди которого ловко лавировали между Абдальвадидами, Хафсидами и Меринидами. В XV веке город едва не стал столицей зайянидского государства, но сбросил с себя его опеку и «образовал своего рода не­большую муниципальную республику, управляемую бур­жуазной олигархией под небескорыстным покровитель­ством племени саалиба» (Ж- Ивер).


    301



    Ё X—XII веках арабские путешественники отмечали оживленность его торговли. В наступивший затем период смут город, несомненно, пришел в упадок. Все же в XIV—XV веках порт посещали европейские корабли а жители города активно занимались пиратским промыв лом. Приток морисков, изгнанных из Испании после па­дения Гранады (1492 год), увеличил его население, ко­торое в середине XV века вряд ли превышало 20 тысяч жителей, на несколько тысяч беженцев, неимоверная оз­лобленность которых активизировала деятельность пира­тов. И вот, чтобы предотвратить их нападения, которым подвергались главным образом испанцы, Педро Наварро направил на город пушки Пеньона. Но жители настолько страдали «от иглы, вонзившейся в сердце», что обрати­лись за помощью к турецкому корсару Аруджу, хозяй­ничавшему с 1514 года в Джиджелли.

    Братья Барбаросса («Рыжебородые»), которых по привычке объединяют под этим прозвищем, относящимся собственно к одному лишь Хайраддину, предстают как герои, созданные историей специально для авторов ро­манизированных жизнеописаний. Это были четыре сына гончара из Митилены (древний Лесбос) —Арудж, Хай- раддин, Элиас и Исхак, которые с юности проявляли особую склонность к пиратству. Во время одного из пи­ратских нападений Элиас погиб, а Аруджу, попавшему в плен, пришлось гнуть спину на галерах рыцарей ордена св. Иоанна. Неизвестно^, как он освободился и по какой причине вместе с братьями покинул Архипелаг и перенес свою деятельность в западное Средиземноморье. Здесь, нападая на корабли христиан, и в особенности на испан­ские корабли, а также перевозя тысячи морисков в Бер- берию, он завоевал в 1504—1510 годах большой автори­тет среди мусульман. С этого времени под его начало стали стекаться сотни авантюристов, жаждущих добычи. Хафсидский султан, заинтересованный в прибылях, пре­доставил ему даже право запасаться всем необходимым в его портах, а также управление островом Жельв (Джерба), который стал базой для десяти-двенадцати

    кораблей его эскадры.

    Оказавшись в опасности, ислам обратился за помо­щью к этим суровым воинам. В 1512 году по призыву хафсидского наместника Арудж хотел захватить Бужи, но не смог вести штурм, так как ядром ему оторвало


    302



    ку Два г°да спустя он снова потерпел неудачу. Тогда

    Обратился к Джиджелли (1514 год), благоприятное °оЛожение которого позволяло следить за всеми пери­диями борьбы между кабильскими «султанами» Бану дббас и Куко. Своевременное вмешательство Аруджа, определившее п°беду Бану Аббас, обеспечило ему под­крепления и ценные советы (1516 год).

    Весть о смерти Фердинанда Католика волновала тогда оккупированные испанцами порты Магриба. Жители Ал­жира считали, что она освобождает их от присяги, дан­ной этому королю, но, будучи слишком слабыъуд, чтобы самим добиться освобождения, они торопили своего шейха Салима ат-Туми обратиться к Аруджу. Корсар тотчас же понял выгоду этой авантюры, занял сперва Шершель, находившийся во власти другого турецкого авантюриста, а затем с триумфом вошел в Алжир.

    Горожане Алжира рассчитывали на быстрое избавле­ние от Пеньона, но турецкие пушки почти не беспокоили крепость, так что население стало роптать. Вскоре саа­либа, испанцы и горожане Алжира подготовили заговор с целью отделаться от корсаров. Арудж быстро пресек его, задушив шейха Салима, которого заговорщики про­чили на прежнее место, и провозгласил себя султаном. Несколько казней и арестов, за которыми последовали обещания нотаблян, — и порядок был восстановлен. Алжир получил если и не спасителя, то во всяком случае повелителя (1516 год).

    Уже пять лет как испанцы перестали интересоваться событиями в Магрибе, концентрируя все свои усилия в Италии против Людовика XII, и Педро Наварро, стало быть, не мог продолжать свои подвиги. Полвека ис­панцы боролись с турецкой опасностью, нависшей над побережьем Иберийского полуострова и их средиземно- морской торговлей, посылали экспедиции в Африку, но терпели лишь одни неудачи. Первое наступление на Ал­жир под командованием Диего де Веры окончилось по­ражением (30 сентября 1516 года). Арудж воспользо­вался двойственным положением султана Тенеса, чтобы захватить Милиану, Медею и, наконец, сам Тенес. Тогда же жители Тлемсена обратились к нему за помощью про­тив^ своего государя, который в 1511 году принял испан­ский сюзеренитет. Арудж незамедлительно прогнал его, затем по-хозяйски обосновался в Мешуаре вместо пре-


    303



    тендента, которому он обещал трон. 70 зайянидов,

    рят, были утоплены по его приказу. Новый государь
    строил крепости, покорил племя бану снассен и «ачал
    переговоры с ваттасидским султаном Феса. Его триумф
    однако, был кратковременным. Испанская армия, уси-
    ленная туземными контингентами, перерезала его ком-
    муникации с Алжиром и захватила его брата Исхака,
    который в нарушение обязательств был убит арабами
    (январь 1.518 года). Вышедший из Орана экспедицион-
    ный корпус в течение шести месяцев осаждал Аруджа
    сначала' в городе, затем в Мешуаре. Оставшись в конце
    концов с горстью турок, однорукий пират сумел ночью
    бежать, но был настигнут у Рио Саладо и после отчаян-
    ного сопротивления убит вместе со своим эскортом
    (1518 год).

    Хотя чудесная карьера этого авантюриста оборва­лась в 44 года, все же, как справедливо' отметил бене­диктинец Хаэдо, который в 1577—1581 годах был плен­ником в Алжире, Арудж «положил начало великой мощи Алжира и Берберии». С присущей ему прозорливостью он быстро понял, какую выгоду может извлечь деятель­ное меньшинство из соперничества между магрибскими княжествами, чтобы за их счет создать могущественное мусульманское государство, не боящееся нападений со стороны христиан. Он завоевал Митиджу, долину Ше- лифа, Титтери, Дахру, Уарсенис, Тлемсен и навсегда по­дорвал власть Зайянидов. Однако дело Аруджа было бы обречено на гибель, если бы его не продолжил и не до­вел в значительной мере до конца его родной братХай- раддин.

    Хайраддин, основатель Алжирского регентства. Чело­век, которому Арудж поручил Алжир и которого турки назначили его преемником1, обладал двумя основными качествами: неукротимой волей и очень ясным политиче­ским чутьем. Тот, кого современники прозвали Рыжебо­родым (Barbarossa, Aenobarbus), был подлинным осно­вателем Алжирского регентства, а впоследствии органи­затором и великим адмиралом Османского флота.

    Поражение брата поставило его в затруднительное положение. Жители Тенеса, Шершеля и Алжира, каби­лы Куко, сторонника свергнутого государя Тлемсена, — все стремились освободиться от власти корсаров. Тогда


    304



    /


    Хайраддин принял гениальное решение и связал свою судьбу с Османской империей. Один он был бы раздав­лен своими многочисленными врагами; опираясь же на поддержку Порты, он поднимал свой престиж и полу­чал военную и финансовую помощь, которая дала бы ему возможность осуществить обширные замыслы. По­этому он поспешил принести клятву верности султану Селиму, который дал ему титул паши и назначил эми­ром эмиров (бейлербей). Более того, он получил из Константинополя 2 тысячи человек с артиллерией, за­тем еще 4 тысячи волонтеров, занявших привилегиро­ванное положение янычаров.

    Эти подкрепления прибыли вовремя, чтобы предотвра­тить серьезные опасности: заговор алжирцев и племен, который был потоплен в крови, а также новый натиск испанцев под командованием Уго де Монкады, закончив­шийся полным провалом (1519 год). Но вследствие пре­дательства войск Куко на поле боя он был разбит в Ка- билии хафсидской армией и вынужден даже покинуть Алжир, чтобы укрыться в Джиджелли, где вернулся к карьере корсара (1520—1525 годы).

    Тем не менее он отнюдь не отказался от своих често­любивых устремлений. Восстановив свою армию и по­полнив казну, Хайраддин захватил Колло (1521 год), Бон (1522 год) и Константину; затем с помощью султана из рода Бану Аббас изгнал из Алжира кабилов Куко, которые не пользовались там популярностью, и занял Митиджу (1525 год). Подавление нескольких восстаний в Кабилии и Ходне, в Шершеле, Тенесе и Константине заставило туземцев почувствовать, что их новый повели­тель не знает жалости.

    Оставалась крепость Пеньон, угроза которой по-преж­нему висела над Алжиром. Хайраддин решил предпри­нять против нее мощную атаку. После трехнедельной бомбардировки комендант Мартин де Варгас, у которого от 150 человек осталось только 25 и который ниоткуда не ждал помощи, сдал крепость и умер под палками (27 мая 1529 года). Хайраддин немедленно приказал срыть внешний пояс ее укреплений.

    Алжир представлял в то время незавидную гавань, усеянную подводными камнями и открытую ветрам. Кор­сары были вынуждены вытягивать свои суда на пляж Ьаб аль-Уэда, находившийся тогда в одной миле от го-


    20 Щ.-Андре Жюльен


    305



    I


    рода. Хайраддин распорядился, чтобы из остатков кре­пости Пеньон и развалин Русгуний (Матифу) пленные христиане построили мол длиной 200 м, шириной 25 м и высотой 4 м, который соединил город с островками. Так был создан порт Алжира. Хотя позже он был защищен еще одним молом с юго-востока (Большой мол), он оста­вался все же посредственным укрытием, не защищенным от волнения при восточных и северо-западных ветрах, но его положение между Сицилийским проливом и входом в западное Средиземноморье позволяло «следить за крат­чайшими путями из Гибралтара в восточное Средизем­номорье, из южной Испании на юг Италии или в Сици­лию и перекрывать их» (Леспее). Поэтому турки превра­тили военный порт, положение которого было куда важ­нее, чем значение его как якорной стоянки, в укреплен­ную базу и укрытие для своего флота. Оккупация Бужи и Орана испанцами, которые уничтожили там пиратские гнезда', позволила Алжиру Хайраддина монополизиро­вать пиратский промысел в Среднем Магрибе.

    Завоевание Туниса. Владея Алжиром, Хайраддин хо­тел получить в свое полное распоряжение также и вос­точное побережье. Воспользовавшись раздорами прихаф- сидском дворе и недовольством населения своим султа­ном Мулай Хасаном, он при поддержке Порты совершил нападение на Тунис. Хорошо принятые в Бизерте, затем в Ла-Гулете, где они предстали как сторонники одного из претендентов на власть, турки вступили в столицу после недолгого боя (18 августа 1534 года). Разграбив город, Барбаросса прокламировал низложение Хафси- дов и общую амнистию. Он разместил гарнизон в Кай- руане, без особого труда присоединил города побе­режья и даже добился содействия могущественных пле­мен южной Константины.

    Организация турками морского разбоя в Тунисе непо­средственно угрожала папе и итальянским князьям. Она совпала с возрождением в Европе духа крестовых похо­дов и с возникновением персидской угрозы, отвлекавшей внимание Константинополя на восток. Лишившись союз­ников, король Франции Франциск I обещал свой нейтра­литет в случае, если его враг Карл V выступит против варварийцев. Император колебался, направить ли ему свои усилия на Алжир или на Тунис. Быть может, при­


    306



    зывЫ свергнутого султана Мулай Хасана и, главное, же­лание изолировать Алжир от Константинополя склонили ег0 в пользу хафсидской столицы. Флот из 400 судов с 30 тысячами человек беспрепятственно подошел к Кар­фагену. Испанцы заняли Ла-Гулет (14 июля 1535 года), а через шесть дней Тунис, где христианские рабы, кото­рых Барбаросса не пожелал уничтожить, разбили оковы и захватили касбу.

    Эта победа, вызвавшая ликование христианского мира, ничего не решала. Еще более, чем Фердинанд Ка­толик, Карл V не хотел пускаться в столь рискованное предприятие, как завоевание Берберии. Он ограничился постройкой крепости в Ла-Гулете и восстановлением вла­сти Мулай Хасана, не возлагая больших надежд на бу­дущее. Он первым признал, что хафсидского султана «не­навидели его подданные» и что после ужасной резни, которой было отмечено его возвращение, «он был еще бо­лее презираем и не имел абсолютно никакого авторитета». Протекторат, первый акт которого состоял в навязыва­нии стране государя, которого она не хотела, мог бы су­ществовать только при поддержке значительных сил. Од­нако император ограничился тем, что оставил в Ла-Гу- лете несколько отрядов и предоставил Мулай Хасану самому заботиться о своем благополучии.

    Хайраддин, которому пришлось отойти к Бону, где стоял его флот, не примирился с этой неудачей. Он не­ожиданно напал на Маон, где захватил 6 тысяч пленных и огромную добычу. Это был его последний подвиг в ка­честве вождя алжирских корсаров. Султан Сулейман, который в 1533 году назначил его капудан-пашой (коман­дующий флотом), вызвал его в Константинополь для руководства операциями против Карла V и его союзни­ков. Будучи доверенным лицом султана, другом фран­цузских послов, политику которых он поддерживал, и пользуясь престижем, завоеванным ценой громких побед, он сохранял вплоть до своей смерти (4 июля 1546 года) первостепенное положрние в Константинополе.

    //. Алжирское государство

    Оджак. Государству «алжирцев», как обычно назы­вали турок Алжира, Хайраддин придал военную в своей основе организацию, которая не претерпела глубоких из­менений вплоть до французского завоевания. Как и в Кон­


    го*


    307



    Стантинополе, войско янычаров (оджак — очаг) предста* вляло собой привилегированный корпус, беспокойный ха­рактер которого тяжело отражался на управлении стра­ной. Янычары набирались среди анатолийской черни. Турецкие оборванцы, разгружавшие во внутренней гавани

    корабли Порты, превращались в Алжире в «славных и великолепных сеньоров». После избрания командиров эта аристократия руководствовалась твердо установлен­ными правилами в эгалитарном духе. Простые янычары (йолдаш) постепенно продвигались по служебной лест­нице до поста главного начальника войска (ага), кото­рый они покидали через два месяца, становясь почет­ными ага (мансулага). Янычарское войско состояло из нескольких рот (орта), различных по численности, кото­рые размещались в хорошо содержавшихся казармах и делились на «группы живущих в одной комнате» (ода) из 12—20 человек. Рота ревниво смотрела за огромным бронзовым котлом, вокруг которого собиралась для еды или споров. В случае возмущения янычары опрокиды­вали котел, издавая воинственный клич (истемаиз).

    Форма янычаров состояла из заломленной и спадаю­щей на затылок двурогой шапки (тортора) из цветного сукна, которую венчал деревянный футляр, позолоченный рог или султан из перьев, изобретение которой припи­сывали одному турецкому дервишу, а также из открытой куртки с рукавами и полотняных штанов, схваченных куском сукна, обернутым вокруг талии. В период бейлер­беев оджак был вооружен аркебузами и стрелами, а также огнестрельным оружием, прямыми одноручными и двуручными мечами, кривыми саблями и кинжалами.

    Янычары пользовались различными льготами. Они получали хлеб, мясо и оливковое масло, долю в добыче от пиратства и жалованье. Они освобождались от нало­гов. Правительство устанавливало после досконального определения себестоимости двойные цены на продукты питания: одни, очень низкие, для членов янычарского войска и другие, которые допускали получение прибыли торговцами, для всех прочих покупателей. Обычаями оджака руководствовались во всем, вплоть до наказаний. Янычары были изъяты из ведения обычного суда, подчи­няясь только своим начальникам, которые могли их при­творить к тюремному заключению, палочным ударам или к смерти. Казни происходили тайно.


    308



    Янычарское войско состояло только из пехоты, а всад­ники (спахи) рекрутировались среди бывших ага или ту­земцев. Янычары были мужественны, взаимно соли­дарны и сплоченны, но грубы и недисциплинированны, pjx совет (диван), защищавший корпоративные инте­ресы, вскоре стал смешивать их с интересами государ­ства. Он уже не довольствовался посылкой некоторых из своих членов в диван паши, где обсуждались во­просы управления и вершилось правосудие, и несколько раз пытался захватить власть. Его удары были направ­лены не только против бейлербеев, но и против соперни­чавшей касты раисов, которая их поддерживала.

    Таифа раисов. Братья Барбаросса создали судовые команды, набившие руку на ремесле корсаров и превра­тившие Алжир в самый страшный пиратский порт. В войне с неверными Константинополь поручил им за­падный сектор Средиземного моря. Они наносили удары в основном по наследственному врагу магрибского ис­лама— Испании. Гребные команды из каторжан, взбад­риваемые бичом надсмотрщика, гнали галиоты на веслах, дабы паруса не выдали их присутствия. Неожиданно ренегаты и мавры высаживались где-нибудь на восточ­ных берегах Испании, грабили селения, а жителей уво­дили в плен. Ни постройка дозорных башен (atalayas), ни союзы самозащиты не могли помешать ухищрениям корсаров. Император, заваленный жалобами и петици­ями, не столько оказывал эффективную помощь, сколько на словах ободрял жалобщиков. И прибрежное населе­ние покидало негостеприимные tierras maritimas.

    Пираты, разорявшие вдобавок берега Сардинии, Си­цилии и Неаполя, угрожали морским сообщениям между имперскими владениями в Испании и Италии, беря суда на абордаж, захватывая команду и товары. Французы и алжирцы старались сообща утвердить свое господство в западном Средиземноморье и подорвать позиции испан­ского империализма. Если бы не генуэзская эскадра Андреа Дориа, неожиданно подоспевшая на помощь Карлу V, то союз христианнейшего короля и мусульман­ских корсаров, быть может, и достиг бы своей цели. Во всяком случае, деятельность пиратов наносила ущерб развитию торговли восточных портов Испании и обога­щала Алжир, наживавшийся на грабеже их товаров.


    309



    Священная война постепенно превращалась в грабитель­скую.

    Христиане не сумели сорганизоваться для отпора «Плавая зимой и весной, — говорит Хаэдо, — они [кор­сары] бороздят море с востока на запад, насмехаясь над нашими галерами, экипажи которых тем временем пиру­ют в портах. Зная, что тяжелые и заваленные всякой вся­чиной христианские галеры при встрече с их легкими га­лиотами, тщательно очищенными от ракушек и водорос­лей, не могут и мечтать о какой-либо погоне за ними или помешать им грабить и воровать, как им заблагорассу­дится, они обычно дразнят их, развертываясь перед ними и показывая им корму». Превосходство алжирцев осно­вывалось не только на рациональном приспособлении галер и бригантин к пиратской войне, но и на трениро­ванности и жестокой дисциплине сидевших на веслах каторжан. «Дабы иметь возможность развивать боль­шую скорость и лавировать, — признает далее старый бенедиктинец, — они самым тщательным образом забо­тятся о порядке, чистоте и дисциплине на своих судах и ни о чем другом и не думают, как только о правильном распределении нагрузки судна... Наконец, по той же причине никому, будь то даже сын самого паши, не раз­решается переходить с места на место или покидать на­значенный ему пост».

    Турки или туземцы составляли меньшинство в корпо­рации пиратских капитанов (таифа раисов) — сподвиж­ников Барбароссы, Драгута и Синана. Большинство их было ренегатами, выходцами из нищих провинций Сре­диземноморья, которые занимались пиратством, как их братья в Калабрии, Сицилии или на Корсике—банди­тизмом. Захваченные алжирскими галиотами, они ценой отступничества быстро начинали понимать, что обще­ство корсаров имеет практические преимущества перед обществом их родной земли, и становились, как их назы­вает Хаздо, «турками по профессии». Они давали таифе точные сведения о хорошо известных им «христианских землях и берегах» и заботились не столько о Священной войне, сколько о хорошей поживе. Однако во времена бейлербеев авторитет вождей заставлял их уважать при­казы султана, и они отличились во многих сражениях османского флота с неверными. В 1558 году раисы рас­


    310



    полагали 35 галерами, 25 бригантинами или фрега­тами и множеством вооруженных лодок.

    Корсары пользовались в Алжире большим кредитом. «При их возвращении, — писал Хаэдо, — весь Алжир до­волен, так как купцы покупают рабов и привезенные то­вары, а торговцы продают высадившимся на берег вся­кую одежду и съестные припасы, какие только у них имеются; все пьют, едят и веселятся».

    Янычары завидовали корсарам, которые в свою оче­редь презирали «анатолийских быков» и поддерживали борьбу бейлербеев против притязаний янычаров. Но раи- сам пришлось пойти на сделку с оджаком и допустить его членов в свои экипажи (1568 год). Вербовка новых корсаров, несмотря на старания раисов ограничить ее размеры, вела к упадку пиратства.

    Алжир корсаров. Алжиру — городу пиратов — прихо­дилось вооружаться на случай нападения и укрепляться против возможных репрессалий вражеских флотов. Еще при первых бейлербеях Алжир принял вид крепости, ощетинившейся оборонительными сооружениями против нападения с моря. Эти укрепления были значительно уси­лены после экспедиции Карла V (1541 год) и перед напа­дением дона Хуана Австрийского на Тунис (1573 год). Со стороны моря остров был защищен парапетом; на месте бывшей крепости Пеньон и в конце Большого мо­ла были воздвигнуты две башни. Несколько выше старой берберской касбы Арудж построил новую касбу, закон­ченную, однако, только в 1590 году. Окружающие город укрепления были реконструированы Хайраддином и его преемниками. Из сообщения Хаэдо, который сравнивает их с арбалетом, тетиву которого образует сторона, обра­щенная к морю, нам известно, что стены городских укре­плений, высотой 11 —13 м и длиной около 21/2 км, были сделаны из сырцового кирпича, скрепленного известко­вым раствором, и покоились на бетонном основании. Даже морской фасад с более толстыми и высокими сте­нами не казался достаточно мощным; поэтому линия Укреплений была защищена рвом в 6—8 м глубиной и 4.5—14,5 м шириной и усилена четырехугольными баш­нями и несколько выступающими вперед бастионами. Два более крупных сооружения защищали мол Хай-



    Город Алжир при турках (по J. Lespes, «Alger», вклейка к стр. 193)


    раддина и Рыболовный арсенал. Парапет был снабжен бойницами и амбразурами для ружей и пушек.

    В город входили через пять главных ворот: Новые ворота на юго-западе у подножия касбы; Баб-Азун на юге — самые важные ворота, через которые люди прибы­вали из деревни и которые соединялись длинной торговой улицей с воротами Баб-аль-Уэд на севере; ворота «Ост­рова», или «Священной войны» (Баб-ад-Дзира, или Баб- аль-Джихад), выходившие на мол и служившие для про­хода раисов; наконец, ворота «Рыбные», или «Рыболо­вецкие», или «Таможенные», через которые поднимались из порта.


    312



    За пределами крепостной стены морской фронт был укреплен несколькими фортами. Бордж Ульдж-Али, на­зываемый так же фортом «24 часов», защищал пляж Баб-аль-Уэда (1568—1569 годы). Со стороны суши подступы к городу защищали форт, носивший название форт Звезды, построенный выше касбы (1568 год), и форт Император (Султан-Каласси), воздвигнутый фаса­дом к югу (1545—1580 годы) на месте бывшего лагеря Карла V. На небольшом пространстве внутри стен тес­нились белые дома с террасами в несколько этажей, вы­ступающие части которых достигали иногда противо­положных домов и образовывали потолок из круглых бре­вен или гребенчатые своды. Только в конце XVI века раисы стали строить свои богатые жилища в нижнем городе. Эти новые строения нисколько не изменили внешнего облика города, который всецело. оставался магрибским, хотя большинство его жителей не были магрибцами, да и внутренний распорядок во многих бо­гатых домах был отнюдь не магрибским. По словам Хаэдо, около 1580 года в городе существовало сто мече­тей, молелен или завий, ни одна из которых не сохрани­лась. Это были «молитвенные залы с параллельными нефами, крытые черепичной двускатной кровлей» (Ж. Марсэ).

    Население Алжира. Если использовать, подобно Лес- песу, подсчет, произведенный Хаэдо, то можно предполо­жить, что в 12200 домах, существовавших во времена бейлербеев, проживало более 60 тысяч человек, не счи­тая 25 тысяч пленников-христиан, многие из которых жили в предместьях. Приблизительно половину населе­ния составляли ренегаты, которые вместе с 10 тысячами левантинцев представляли огромное большинство насе­ления. Под названием «мавры» Хаэдо объединяет около 12,5 тысячи коренных алжирцев (баляди), 6 тысяч мори­сков, бежавших из Андалусии или Гранады (мудехары, андалусцы) или из Валенсии, Арагона и Каталонии (та- гарины), 3,5 тысячи кабилов и неопределенное число (3 тысячи?) арабов; итого по меньшей мере 25 тысяч жителей. В гетто, должно быть, находилось около 5 ты­сяч евреев.

    Метисы турок и туземных женщин (кулугли) прини­мали участие в государственных делах. Один из них, Ха-



    с ап паша, сын Хайраддина, стал бейлербеем. Что ка­сается мавров, то их держали в стороне и не обязывали к военной службе. Их цехи держали в своих руках мест­ное производство. Иногда они становились земледель­цами. Самые богатые из них вкладывали капиталы в га­леры и участвовали в прибылях от пиратства. Кабилы, чернорабочие или поденщики, находились под довольно стеснительной опекой. Мзабитам принадлежала монопо­лия на содержание общественных бань, боен и городских мельниц. Они занимались также караванной торговлей и продажей черных рабов. Бискри были водоносами, по­лицейскими и особенно носильщиками, а также вывозили нечистоты. Они жили в соломенных гурби в предместье Баб-Азун или спали под открытым небом. Сложное по составу население гетто включало небольшое число ев­реев африканского происхождения, похожих на тузем­ных бедняков, и многочисленных эмигрантов, прибыв­ших с Балеарских островов в конце XIII века (шеклиин), затем столетие спустя (кибусиин) и особенно после 1492 года из Испании. Кибусиин 1391 года, среди кото­рых было много раввинов, представляли собой духов­ную и торговую аристократию. Они были «подлинными основателями алжирского иудейства». Хайраддин раз­решил евреям обосновываться в Регентстве на постоян­ное жительство, хотя и ограничил число их заведений; при этом если они и приобрели в скором времени влия­ние на деловую жизнь, особенно по части реализации не потребляемой на месте добычи, то все же постоянно под­вергались оскорблениям со стороны других жителей, были обязаны носить особую одежду и облагались по­душной податью.

    Европейцы были представлены несколькими торгов­цами и большим числом пленников. Алжир не придавал торговле большого значения; зато средиземноморские, особенно марсельские, купцы (еще до 1550 года) созда­вали там свои фактории. Король Франции, считавший своим долгом контролировать деятельность подданных, использовал свое влияние при бейлербеях, чтобы учре­дить в 1564 году в Алжире пост консула; потребовался, однако, весь авторитет Порты, чтобы покончить с оппо­зицией алжирцев, которая была побеждена лишь в 1580 году. Пять лет спустя англичане также послали в Алжир своего представителя, но без прерогатив кон­


    314



    сула. В Алжире было, кроме того, множество пленных. Во времена Хаэдо их было около 25 тысяч, и раисы выбрасывали их сотнями на рынок Бадестана.

    Разнообразие языков было почти столь же велико, как и разнообразие рас. Турецкий язык был языком официальным, языком военной и морской аристократии, так как все ренегаты в конце концов начинали говорить по-турецки. Видное место сохранял арабский диалект: на нем говорили не только старые горожане (баляди) и иммигранты из Испании, но он был единственным язы­ком, который был понятен окрестным племенам. Хаэдо ничего не говорит о берберском языке, но поскольку он отмечает наличие в Алжире большого числа кабилов, которые жили со своими семьями, мы вправе утвер­ждать, что по меньшей мере в определенных кварталах и во многих домах говорили на кабильском и мзабит- ском диалектах. Наконец, рабы, многие европейские купцы, а также некоторое число ренегатов нового завоза пользовались lingua franca — языком, применявшимся при деловых отношениях, который состоял из смешения арабского, испанского, турецкого, итальянского и про­вансальского. После битвы «Трех королей» в него вошли кое-какие португальские слова, так как в то время в Алжире внезапно появилось много португальских рабов, проданных аль-Мансуром.

    Во времена бейлербеев жизнь в Алжире была, види­мо, довольно легкой, так как продовольствия имелось много и оно было дешево. Иногда, однако, голод и чума производили страшные опустошения. Хаэдо уверяет, что за один месяц (с 17 января по 17 февраля 1580 года) на улицах города умерли от голода 5656 мавров или аоа- бов и что сильная эпидемия унесла за два года (1572— 1574 годы) треть населения. Чтобы восполнить такие потери, нужен был мощный и непрерывный поток имми­грации.

    Правление бейлербеев. Бейлербеи, назначаемые сул­таном, управляли Регентством прямо или через посред­ство своего заместителя (халифа). Они не были связаны мнением дивана, осуществляли права сюзерена в отно­шении пашей Туниса и Триполи и действовали как на­стоящие «короли Алжира», как их называет Хаэдо. Их верность Порте была неизменной, и они выполняли,


    315



    иногда и без особой охоты, приказы Великого Сеньора Именно распоряжение из Константинополя заставило их несмотря на враждебное отношение алжирцев, предоста­вить в 1560 году корсиканцу из Марселя Тома Лешу монополию на добычу коралла между мысом Роса и городом Бужи, которая положила начало Африканским концессиям, а также право основать неукрепленную фак­торию Бастион де Франс (в 10 км к западу от Ла- Каля).

    В Алжире бейлербеи жили в «Малом саду» (Дже­нина), занимавшем центр обширного ансамбля построек (Дар ас-Султан). «Он состоял из двух дворов: второй, меньший по сравнению с первым, был украшен квадрат­ным бассейном и большим фонтаном. Один из углов за­нимала широкая деревянная лестница; она вела на длинную галерею, выложенную фаянсом и окаймленную мраморными колоннами. Посередине над восьмиуголь­ным бассейном била струя воды. В глубине на низком сиденье восседал паша» (Ж- Марсэ).

    Паши отнюдь не ограничивались украшением своей богатевшей на пиратстве столицы и довольно интенсив­но эксплуатировали Алжир по мере его завоевания. Их продвижение и успехи в значительной мере были облег­чены не только анархией в стране, но также общностью религии с туземцами и, без сомнения, действиями рели­гиозных братств. Они не довольствовались оккупацией побережья и размещали гарнизоны (мунас) в городах, занимавших стратегически важное положение. Вся их организация была направлена на то, чтобы давить ту­земца и выжимать подати, которые взимались при под­держке племен махзен, созданных в 1563 году, путем по­сылки экспедиционных отрядов, грабивших страну (ме- халла). Добиваясь милостей турецкого султана, паша отправлял ему много золота; что оставалось, приумно­жало его собственную казну.

    Бейлербеи довольно быстро поняли, что опасаться сле­дует не столько своих подданных, сколько янычаров, ко­торые угрожали их власти. Поэтому они попытались со­здать собственную столь же храбрую, но более надежную армию из кабильских контингентов, главным образом из звава. Быть может, они хотели даже создать морскую им­перию, что потребовало бы всех сил Регентства. Осуще­ствить эти замыслы им помешало недоверие Порты, ко-


    316



    орая боялась создания независимости соперничающего государства. И все же при становлении современных государств Берберии важные последствия имело влия­ние турок, привыкших при сношениях с европейца­ми к политическим концепциям, которые были неизвест­ны магрибским династиям. Заменив понятие примерных рубежей, которым довольствовались до них, понятием точных границ, они были основными виновниками раз­личия, которое проводилось с XVI века между Алжиром и Тунисом (названия которых датируются только Июль­ской монархией) и Марокко. Бейлербеи боролись одно­временно против марокканских шерифов, мощь которых их беспокоила, и против испанцев, которые держали в своих руках пресидиос и пытались опираться на враж­дебные туркам вассальные государства Тлемсена и Ту­ниса.

    III. Бейлербеи и конец зайянидского и хафсидского государств

    Борьба бейлербеев против испанцев и шерифов (1536—1568 годы). При отъезде в Константинополь Хай­раддин передал власть своему халифу Хасану Are (1536—1543 годы), правление которого отмечено попыт­кой Карла V овладеть Алжиром. Получив новое под­тверждение нейтралитета со стороны короля Франции, император хотел нанести решающий удар по притону раисов. Чтобы быть уверенным, что он не подвергнется атаке османского флота, он выслал свою армаду из 516 судов с 12 330 моряками и 24 000 солдат в устье ре­ки Харраш лишь осенью (23 октября) 1541 года. Армии удалось достичь господствующих над городом высот, но она была дезорганизована грозами и проливными дож­дями. и враг обратил ее в бегство. После трехдневного тяжелого отступления, которое прикрывали мальтийские рыцари, беглецам удалось у мыса' Матифу соединить­ся со своим флотом, 140 судов которого были уничтоже­ны бурей. По совету своего адмирала Карл V отказался

    дальнейших попыток атаковать город и погрузил остаток своих войск на суда (3 ноября). Алжирцы за­хватили огромную добычу и прослыли непобедимыми, хотя в действительности успех был обеспечен стихийны­ми силами природы.



    В результате победы турок на их сторону перешел король Тлемсена Мулай Мухаммед, который отверг сюзе­ренитет Испании и передал Мешуар туркам. Это был прекрасный повод для вмешательства христиан. Губер­натор Орана граф д’Алькодет тотчас же выдвинул кан­дидатуру юного брата короля — Абдаллаха и во главе экспедиционного отряда вступил в Тлемсен (6 февраля 1543 года). Но не прошло и месяца, как он покинул го­род и с трудом добрался до своей базы, а тлемсенцы тем временем призвали своего прежнего государя. Метод рейдов во внутренние районы страны без последующего закрепления территории не оправдывал себя и приводил к серьезным неудачам.

    После нескольких месяцев полуопалы, вызванной, быть может, недостатком твердости при осаде Алжира, Хасан Ага был заменен сыном Хайраддина, Хасаном пашой (1544—1552 годы), который сосредоточил свои усилия в основном на западе Регентства. Чтобы помочь Мостаганему, осажденному графом д’Алькодетом, яны­чарам пришлось оставить Тлемсен, король которого вновь стал клиентом Испании (1547 год). Тогда новый шериф Мухаммед аль-Махди, победитель Ваттасидов, исполь­зовал бездеятельность турок и занял зайянидскую сто­лицу, в которой у него были осведомители (1551 год). Но его сын, окрыленный этим первым успехом, не оста­новился на этом, захватил Мостаганем и пошел вверх по долине Шелифа. Испанцы, парализованные трудно­стями в Европе, не двинулись с места. Зато Хасан паша, ставший бейлербеем после смерти отца (1546 год), реа­гировал весьма энергично. Турецкая армия под коман­дованием ренегата Хасана Корсо и при поддержке западных племен, восставших против марокканского гос­подства, вернула Мостаганем, разбила шерифскую ар­мию и преследовала ее до Мулуи, а затем вернулась в Тлемсен. Хасан Корсо воздержался от восстановления на троне вассального зайянидского государя, разместил в городе гарнизон и назначил турецкого наместника. Постоянная оккупация одного из крупных городов За­пада означала конец испанских походов в Оранском хинтерланде. Конфискация имущества тлемсенцев, ко­торые не приняли амнистию, позволила генералу-побе- дителю преподнести великолепные дары новому бейлер- бею Салаху Раису, назначенному вместо Хасана паши


    318



    благодаря поддержке посла Франции в Константино-

    П°ЛСалах Раис прославился как соратник Барбароссы и командовал османским флотом. Это был суровый и смелый вождь, проводивший время в сражениях. Он за­ставил каидов Туггурта и Уарглы платить дань. В Ка- билии он не смог покорить Бану Аббас, которые вос­стали после того, как помогли ему завоевать Юг, но привлек на свою сторону их противников — Куко, среди которых была набрана его кавалерия в марокканской кампании. Кандидатура Ваттасида Бу Хассуна дала ему желанный повод для выступления' против шерифа, ко­торого он обратил в бегство у Тазы (декабрь 1553 года). Тщетно пытался он от имени султана сохранить Фес — восстание населения заставило его провозгласить Бу Хассуна. Во всяком случае он захватил для турок сна­чала крепость Пеньон де Велес (1554 год), откуда бес­страшный Яхья Раис опустошал берега Иберийского полуострова, взяв свыше 4 тысяч пленных (1558—■

    1562   годы), затем город Бужи, которому вице-король Неаполя вовремя не оказал помощи (1555 год). Нахо­дясь под угрозой, банкротства, Филипп II Испанский также не смог организовать экспедицию и волнение своих подданных успокоил тем, что казнил злосчастного губернатора Бужи, сделав его козлом отпущения. Толь­ко по не зависящим от него причинам не сдался и Оран (1556 год). Смерть Салаха Раиса и отозвание алжир­ских галер для защиты Босфора, а затем отставка Ха­сана Корсо спасли, быть может, этот важный пресидио, который не получал никаких подкреплений.

    Внезапная кончина Салаха Раиса повела к столкно­вению между янычарским войском и таифой. Назначен­ному Портой бейлербею Текелерли янычары преградили Доступ в Алжир и требовали назначения на эту долж­ность Хасана Корсо. Однако заговор раисов позволил Текелерли проникнуть в город и захватить Хасана Кор­со, который был посажен на кол и три дня умирал у во­рот Баб-Азун; но вскоре сам паша был убит янычарами.

    Беспорядки в Регентстве заставили султана вновь апеллировать к авторитету Хасана ибн Хайраддина (июнь 1557 года). Ухудшилось положение на западе, где шерифская армия, овладев Тлемсеном, осадила не­большой турецкий гарнизон в Мешуаре. Убийство турец­


    319



    кими дезертирами Мухаммеда аль-Махди и беспорядки в связи с вопросом о наследовании позволили бейлербею вторгнуться в Марокко, но угроза нападения испанцев на его арьергард заставила бейлербея вернуться морем не заходя в Фес. Возможно, что это поспешное отступле­ние ободрило графа д’Алькодета. Падение вассального Тлемсенского государства разрушило его надежду пре­градить туркам доступ на оранские плато. Он надеял­ся, что с взятием Мостаганема будет ликвидирована главная стоянка турецкого флота. Он уже дважды тер­пел неудачу (1541 и 1547 годы). Его третья экспедиция закончилась катастрофой. Неопытное воинство было захвачено врасплох и окружено. Губернатор погиб, свыше 10 тысяч солдат были убиты или уведены в плен (август 1558 года). Испанцы не смогли восста­новить свой престиж после этого удара и с этих пор оставались блокированными в городах Оране и Мерс аль-Кебире.

    Хасан паша готовился к борьбе с шерифом, когда янычары, которых он разъярил своими действиями в Кабилии, отправили его в цепях в Константинополь, об­виняя в стремлении к независимости (июнь 1561 года). После кратковременного правления одного паши, кото­рый казнил наиболее скомпрометированных бунтовщи­ков, Порта восстановила Хасана пашу на посту бейлер­бея (1562 год). Он сейчас же взялся за осуществление своих проектов, осадив Оран и Мерс аль-Кебир; но со­противление испанцев дало флоту Дориа время прийти им на помощь, и турки, понеся тяжелые потери, были вынуждены вернуться в Алжир (3 апреля — 7 июня

    1563   года). Хасан готовил реванш, когда султан отозвал его из Алжира сначала для участия в осаде Мальты (1565 год), затем для командования османским флотом в звании капудан-паши (начало 1567 года). Управление Регентством он передал паше Мухаммеду ибн Салаху Раису, который занялся ликвидацией в Алжире послед­ствий чумы, голода и разбоя. Чтобы смягчить соперниче­ство между оджаком и раисами, паша разрешил яныча­рам поступать на пиратские суда. Он только что восста­новил турецкую власть в Константине, когда ему был дан другой пашалык, а на его место назначен бейлербеи Ульдж Али (март 1568 года).


    320



    Ульдж Али и конец хафсидского государства. По­следний бейлербей Ульдж Али (1568—1587 годы), быть может, был вместе с Хайраддином самой крупной фигу­рой эпохи турецкого господства. В юности он был за­хвачен корсарами на берегах Калабрии; на галерах ка­торжане презирали его за то, что он был покрыт лишая­ми' говорили, что он согласился принять ислам только для того, чтобы отомстить ударившему его турку. Он быстро стал надсмотрщиком (comite) на галере, занялся пиратским промыслом и отличился под командованием Хасана ибн Хайраддина и Драгута при осаде Мальты. Христиане приписывали его меланхолию не столько бо­лезни, сколько угрызениям совести вероотступника. Фран­цузский посол в Константинополе, близко знавший Ульдж Али, утверждал, что втайне он исповедовал хри­стианство, да и алжирские янычары сомневались в его приверженности исламу. Тем не менее он отрицательно отнесся к авансам Филиппа II, которые тот сделал ему по наущению папы.

    Новый бейлербей хорошо знал Регентство, где он управлял Тлемсеном и руководил борьбой против ис­панцев. Его первой заботой была поддержка восстаний морисков в Гранаде против преследований со стороны католической церкви, но ему трудно было снабжать вос­ставших людьми и оружием, и восстания оказались по­давленными. Более удачны были его усилия, направлен­ные на освобождение Туниса от испанского протекто­рата и ликвидацию хафсидской династии.

    Со времени отъезда Карла V Тунисское государство снова оказалось во власти анархии. Хафсидский султан Мулай Хасан, вынужденный бороться с собственным на­родом, который не хотел его, а также с сыном, стремив­шимся его выжить, держался на троне только при под­держке испанцев. Потребовалось вмешательство Дориа, чтобы вернуть ему Келибию, Сус, Сфакс и Монастир (1540 год). Юг Туниса освободился от его власти, и в ходе кампании против Кайруана, ставшего столицей ре­лигиозного княжества арабов шаббийя, Мулай Хасан был покинут своими войсками. Тогда (1542 год) он во­лей-неволей оказался вынужден искать подкрепления в Европе, но, несмотря на это, был разбит, взят в плен и ослеплен своим сыном Мулай Хамидой (Ахмед Султан). После того как он отвоевал Тунис у одного хафсидского


    21 Ш.-Андре Жюльен


    321



    претендента, которого поддерживали христиане, Хамида лавировал между испанцами и турками. Бродель отме- чает^ что в архивах Симанказ сохранилось несколько до­говоров, подписанных им с губернатором Ла-Гулета, а Моншикур указывает, что в 1552 году Порта предлага­ла ему взять Ла-Гулет и Махдию, обещая «доставить ему, — как писал Синан паша, — войска, необходимые для возвращения тех его земель, которые находились в состоянии мятежа».

    Именно тогда раис Драгут, уловки которого напоми­нают Моншикуру «хитроумного и коварного Улисса» (разве Виктор Берар не комментировал «Одиссею» при помощи рассказов о корсарах?), повторил на берегах Во­сточной Берберии приключения отважного Барбароссы. Превратив Махдию в свою главную базу, он опустошил итальянское побережье. Испанцам, однако, удалось от­нять у него этот город (сентябрь 1550 года). Неудачным оказался и его поход на Гафсу. Лишь ценой дерзновен­ной стратагемы ему удалось уйти от галер Дориа, бло­кировавших его в Джербинском канале (1551 год). «Потерпев неудачу с идеей создания княжества в Ма­лом Сирте... вождю корсаров оставалось только отка­заться от слишком опасной независимости и отдаться под защиту Высокой Порты» (Моншикур). С этого вре­мени на целых пять лет султан отвлек его внимание от африканских берегов (июнь 1551 года — апрель 1556 года). Однако вследствие враждебного отношения великого везира Ростема Драгут был лишен поста капу- дан-паши. При этом ему все же удалось получить от султана Сулеймана управление Триполи. Вернувшись, таким образом, к своей африканской карьере, Драгут до самой смерти при осаде Мальты (1565 год) боролся про­тив независимых шейхов Джербы и триполитанского хинтерланда; он с триумфом вступил в Гафсу (20 де­кабря 1556 года), изгнал арабов шаббийя из Централь­ного Туниса и занял Кайруан (3 января 1558 года). Меньше чем за два года Драгут, повелитель Сирта, стал «силой на Средиземном море».

    Испании, достигшей критической точки в борьбе с Францией, было не до Драгута или алжирцев, однако договор в Като-Камбрези, который практически означал поворотный пункт в истории Европы, освобождал Испа­нию от ее неотложных забот (1559 год). Тогда-то и


    322



    изменилась ее африканская политика. Наличие турец­кой опасности выдвинуло на первый план Тунис, который, как отмечал Бродель, вместе с Мальтой, Сицилией и Неаполем составлял испанскую границу, отделявшую западное Средиземноморье, где господствовал католиче­ский король, от восточного, находившегося во власти султана. Бои в других пунктах Берберии, у Мерс аль- Кебира (1563 год) или Пеньон де Велеса (1564 год), имели лишь эпизодический дар актер. Во всяком случае взоры Филиппа II были обращены на JIa-Гулет. Но, по­скольку .Испания переживала последствия банкрот­ства (1557 год), она не могла позволять себе широких планов.

    Может быть, из желания угодить субсидировавшему его папе католический король предоставил мальтийским рыцарям и неаполитанскому вице-королю возможность организовать экспедицию на Джербу против Драгута. Как и армада Карла V, флот герцога Медины Кёли ждал осени, когда турецкие галеры уйдут в Галлиполи (1559 год). Тогда он поднял паруса. Адмирал легко за­нял остров, но потратил много времени, превращая его в базу операций против Триполи. Когда он покидал стоянку, то был атакован эскадрой Пиали паши и Дра- гута, которые потопили 30 судов и взяли 5 тысяч плен­ных (15 марта 1560 года). Небольшой христианский гар­низон Джербы был полностью уничтожен; после ожесто­ченного сопротивления из костей убитых сложили пирамиду — башню из черепов (бордж ар-рус), которая существовала до 1846 года.

    Соперничество между католическим королем и султа­ном продолжалось на границе, разделявшей два среди­земноморских бассейна. Осада Мальты турками была, быть может, ответом за Джербу; африканские раисы Драгут и Ульдж Али, несомненно, играли в этой осаде выдающуюся роль (1565 год). Перенеся войну в Тунис, бейлербей Алжира вернулся, наконец, к традициям Хай- раддина. Во время похода на восток ему ничего не стои­ло отбросить слабые хафсидские войска и изгнать из Туниса Хамиду, который укрылся у испанцев (1569 год). Поставив каида Рамдана правителем Туниса, бейлербей вернулся в Алжир, где занялся реорганизацией варва- рийского флота. Он готовил экспедицию против Ла-Гу- лета, когда неожиданно был отозван султаном.


    323



    Османская империя подвергалась в то время серьез­ным опасностям. Взрыв католического фанатизма в свя­зи с новой войной в Гранаде (1569—1570 годы) и дея­тельность Пия V способствовали созданию антитурецкой лиги с участием Испании, папства и Венеции. Католиче­скому королю пришлось отложить поход в Африку и бро­сить свои силы на восток. Морское сражение при Лепан- то, где Ульдж Али проявил чудеса храбрости и получил звание капудан-паши, означало победу коалиции (9 ок­тября 1571 года). Но как только отступничество Венеции привело к распаду лиги (1573 год), Испания вернулась к своим планам относительно Туниса. Брат Филиппа II, Хуан Австрийский, неожиданно подступил к городу и взял его почти без борьбы (1573 год). Он предложил, чтобы управление Тунисом осуществлялось от имени ка­толического короля при содействии туземцев, которые должны были сохранить свои законы; возможно, он хотел сам применять свои принципы или, скорее, приобрести титул; однако ему пришлось ограничиться оставлением в городе гарнизона и возвратиться в Италию, поставив правителем нового хафсидского принца.

    Османская империя не могла оставаться в долгу за Лепанто и Тунис. В следующем году объединенные силы Регентства, Триполи и Востока под командованием Си- нана паши и Ульдж Али заняли Ла-Гулет и следом Ту­нис (1574 год). Эта двойная победа отдала туркам весь Тунис, который стал турецким пашалыком, и прозвучала похоронным звоном по испанскому влиянию. Разорен­ный новым банкротством (1575 год), парализованный восстаниями в Нидерландах и беспорядками в Италии, обеспокоенный происками англичан и французов, Фи­липп II отказался от реванша в Африке и был вынужден согласиться на перемирие с султаном (1581 год). Испа­ния сохранила за собой лишь жалкие пресидио Ме­лилью, Мерс аль-Кебир и Оран. Каковы бы ни были все эти конфликты, но благодаря им Магриб, который оста­вался самим собой, принял свой современный облик с тремя политическими комплексами — Марокко, Алжи­ром и Тунисом.

    Конец бейлербеев. После битвы при Лепанто бейлер- бей Ульдж Али приняв на себя командование осман­


    324



    ским флотом, Передал управление Регентством замё•* стителям: Арабу Ахмеду, который содействовал взятию Ла-Гулета и Туниса, затем каиду Рамдану (1574— 1577 годы), которому удалось посадить на фесский трон дбд аль-Малика и получить за это в качестве платы 500 тыс. унций золота и десять пушек, и, наконец, паше Хасану Венециано (1577—1580 годы). Этот последний был писцом на одном венецианском корабле, захвачен­ном Драгутом. Проданный Ульджу Али, он стал ренега­том. Если верить портрету, набросанному Сервантесом, который был его рабом, он отличался надменностью и жестокостью, но вместе с тем энергией и храбростью. Он правил при помощи террора и укротил янычаров и раисов. Но голод и чума, к которым прибавились его вы­могательства, в конце концов вызвали восстание тузем­цев, и старому евнуху Джафару было поручено восста­новить спокойствие (1580—1582 годы). Во время правления Джафара в Алжир прибыл Ульдж Али, чтобы подготовить завоевание Марокко. Но прежде чем ему удалось приступить к осуществлению своего проекта, он был отозван на Восток, как и его халиф. Пашой Алжира вновь был назначен Рамдан.

    Порта потребовала, чтобы Рамдан вернул Франции две галеры, несмотря на оппозицию алжирцев. Таифа воспользовалась этим недовольством и вручила власть своему вождю Мами Арнауту. Триумф раисов был подкреплен внезапным прибытием Хасана Венециано, который при помощи силы обосновался в Дженине (1582—1588 годы). С тех пор все было подчинено раз­витию пиратства, которое безнаказанно свирепствовало вдоль берегов Италии, Испании и вплоть до Канарских островов.

    Когда Ульдж Али умер в преклонном возрасте (1587 год), султан счел момент подходящим, чтобы включить африканские завоевания в обычные рамки османской государственности, преобразовав Триполита- нию, Тунис и Алжир в три Регентства, управляемые периодически сменяемыми пашами. Эти меры предпо­лагали упразднение поста бейлербея в Алжире; в связи с этим Порта отозвала Хасана Венециано, поручив ему пост капудан-паши, и заменила его пашой, назначаемым «а трехлетний срок. Варварийские провинции перестали


    22 Ш.-Андре Жюльен                     325



    быть бастионом турецкой империи против испанцев; они стали обычными провинциями, как и многие другие, но лишь более отдаленными.

    IV.  Золотой век алжирского и тунисского пиратства

    Смуты XVII века в Алжире. В течение XVII века ре­гентства Алжир и Тунис освободились из-под власти Порты. Крепкие организации оджака и таифы не прини­мали во внимание временных чиновников, не имевших никакой опоры в провинции, которой они якобы упра­вляли от имени султана. Кончилось тем, что паши пере­стали держать под контролем янычаров и раисов и,-пока могли, заботились о личном обогащении. Предоставлен­ные сами себе, движимые собственными интересами или ненавистью, оджак и таифа яростно боролись за главен­ство в государственных делах. В результате конфликтов, потрясавших оба Регентства, выкристаллизовались но­вые власти: в Алжире — власть янычарских ага (1659 год), затем — деев (1671 год), в Тунисе — власть деев (1590 год), затем — беев (1705 год). Автономия аф­риканских пашалыков позволила им свободно заниматься пиратством, не принимая во внимание тех политических предосторожностей, соблюдать которые Порта заставля­ла бейлербеев. Эта автономия повлекла за собой двоя­кого рода последствия: с одной стороны, деятельность корсаров вызывала репрессалии европейских государств; с другой — соперничество между двумя Регентствами вело к вооруженным конфликтам.

    Нет ничего более однообразного, чем внутренняя ис­тория Регентств в XVII веке В Алжире это были заго­воры, мятежи и убийства. Паше приходилось доволь­ствоваться ролью парадного правителя. Когда он приез­жал из Константинополя, его принимали с большой помпой; он жил во дворце и ему оказывали почести, но, чтобы кормиться, он должен был утверждать решения, принятые диваном янычаров. Диван собирался четыре раза в неделю, в том числе один раз во дворце, чтобы обсуждать внешние дела, и в качестве последней инстан­ции высказывался по вопросам войны и мира. Офи­циальным актам паша должен был предпосылать фор­мулу: «Мы, паша и диван непобедимого войска Алжира».


    326



    Только один Хедер паша попытался сбросить опеку яны­чаров, опираясь на кулугли, отстраненных от государ­ственных дел, и кабилов, всегда готовых к восстанию (1596 год).

    Наступил момент, когда янычарское войско числен­ностью 22 тысячи йолдашей оказалось недовольно и тем призраком власти, какой еще оставался у пашей. Оно упрекало их в том, что они расхищают его жалованье и налоги. Один из пашей, Ибрахим, пожелал однажды взимать десятину с наградных, которые Порта посылала раисам за помощь со стороны алжирского флота. Эта претензия вызвала мятеж. Диван решил упразднить по­следние прерогативы пашей — уплату жалованья, назна­чение каидов, судебные права в отношении баляди—и оставить им только почетный титул. Исполнительную власть стал осуществлять ага с помощью дивана (1659 год). Эта смута, возникшая в интересах защиты прав раисов, закончилась к выгоде оджака. Смена ага через каждые два месяца, если он подчинялся этому, вы­зывала расстройство власти либо приводила к мятежу, если ага желал удержаться на своем посту. Фактически при новом режиме убийство стало регулярной процеду­рой при наследовании поста аги. Четыре аги, получив­шие почетный кафтан с 1659 по 1671 год, были убиты янычарами.

    Через 12 лет раисы изменили положение в свою поль­зу. Они спровоцировали мятеж йолдашей и алжирцев против аги Али, которого упрекали в слабости перед ли­цом требований Франции. Казнь Али, сопровождавшаяся пытками его жены, отнюдь не ободряла желающих вы­двинуть свою кандидатуру. Тогда таифа воспользовалась несостоятельностью янычаров, чтобы по примеру Туниса вручить власть дею, который избирался сначала раи- сами (1671 год), затем офицерами войска (1689 год). Десятый дей, Али Шауш, отказался принять посланца Порты и убедил султана пожаловать ему титул паши (1711 год).

    Смуты в Тунисе. В Тунисе победа Синана паши при­вела к установлению режима, аналогичного режиму Ал­жира. В Тунисском регентстве имелись паша, янычар­ское войско, набиравшееся сначала из турок, затем из мусульман-левантинцев и кулугли и находившееся под



    командованием аги, почти независимого от паши, а так­же таифа раисов и племена махзен, на которые был воз­ложен сбор налогов. Регентство испытало те же волне­ния, что и его сосед. В конце XVI века оджак состоял из 40 секций по 100 человек в каждой; во главе секции стоял низший офицер, попросту называвшийся «дядей со стороны матери» (дей). Как и все население, оджак страдал от высокомерия и злоупотребления властью вой­сковых лейтенантов (одобаши) и капитанов (булукба- ши), которые составляли диван и подменяли пашу, узур­пировав его полномочия. В конце концов дело дошло до того, что оджак сломил их верховенство путем военного переворота, совершенного в демократическом духе (1590 год). После того как булукбаши были перебиты, 40 деев избрали из своей среды одного, чтобы он вместе с агой осуществлял командование войском. Этот дей не­престанно покушался на прерогативы паши и стал под­линным главой правительства. Третий дей, Осман, укре­пил свою власть, низведя диван на положение регистри­рующей палаты, а полномочия паши — к пустой чести получения кафтана и опираясь на двух преданных ему агентов — начальника флота (кабтан) и командующего войсками, осуществлявшего сбор налогов и руководство племенами (бей).

    История Туниса в XVII веке — это история усиления могущества беев в ущерб власти деев. Осман дей (1590—1610 годы) подчинил мятежные племена Туниса, а его зять Юсеф (1610—1637 годы), покровитель корса­ров и крупный строитель, боролся против арабских вос­станий и вторжения алжирцев. Следовательно, это были отнюдь не худосочные вожди; но наряду с их властью, опиравшейся на оджак, гораздо менее значительный, чем в Алжире, росла власть беев, которые, управляя племе­нами и располагая налоговыми ресурсами, получали в свои руки командные рычаги государства. Второй бей, Мурад (1612—1631 годы), вместе с титулом паши полу­чил право передать свою должность по наследству сыну Хамуде. С тех пор наследственное влияние Мурадидов непрерывно укреплялось. Хамуда бей (1631—1659 годы) увеличил свой авторитет, положив конец изменам араб­ских племен и вновь присоединив Джербу к пашалыку Туниса. При двух следующих деях он взял в свои руки руководство делами,- возмещая ущерб, причиненный


    328



    ступлением мальтийских рыцарей против ла-гулетского ллота 0 640 год)’ или °Рганизуя борьбу с голодом. После него Мурад бей (1659—1675 годы) действовал же без всяких церемоний. Он бросил в тюрьму одного ^еЯ (1671 год) и после подавления мятежа янычаров ^основался во дворце Бардо как полновластный госу­дарь, проявлявший свою щедрость в постройках. После его смерти последовал двадцатилетний период граждан­ских войн. Его два сына и брат с оружием в руках оспа­ривали друг У друга титул бея, назначали и умерщвляли деев и в результате беспорядков вызвали победоносные вторжения алжирцев и попытку вмешательства со сто­роны Порты в дела Туниса. Власть Мурадидов в конце концов рухнула в результате военного заговора. Ага спахиев Ибрахим убил всех потомков Хамуды и стал беем (1702 год). Некоторое время спустя войско при­своило ему титул дея (1704 год), а Порта вскоре после этого — титул паши. Таким образом, впервые вся власть оказалась сосредоточенной в одних руках. Поражение и пленение Ибрахима в стычке с войсками Алжира и Три­поли (1705 год) не приостановило этой эволюции в сто­рону монархии. Ага спахиев Хусейн ибн Али собрал под своими знаменами беглецов, заперся в Тунисе, где насе­ление провозгласило его беем, и отбросил алжирцев. После этого он уже не довольствовался простым совме­щением различных титулов в своих руках и упразднил титул дея (1705 год). Итак, непрерывное присвоение беями различного рода прав и прерогатив привело в кон­це концов к основанию наследственной династии (1710 год). Как бы ни был беспокоен Тунис в течение XVII века, он все же не знал анархии своего соседа. Прошлое Туниса и его традиции не погибли вместе с хафсидской династией. Горожане, еще с карфагенских времен стоявшие за правительство, которое поддержи­вало бы порядок, заставили турецкую власть принять форму, которую Ифрикия веками навязывала своим по­велителям. Они дали махзену персонал, без которого он не мог обойтись и который обеспечил преемственность администрации. Усилия Хусейнидов, в течение XVIII ве- ка направленные на то, чтобы преобразовать госу­дарство корсаров в упорядоченное государство, яви­лись продолжением политики Хафсидов, Альмохадов и иридов.



    Два государства корсаров. XVII век был золотым веком варварийских корсаров. Независимость Регентств по отношению к Порте, ослабление европейских морских сил и соперничество между христианскими нациями по­зволяли им действовать исключительно дерзко.

    Алжир особенно процветал от доходов пиратства В середине XVII века его население превышало 100 ты­сяч человек, не считая 25—35 тысяч пленников. Алжир­ский флот пополнился крупными галерами и «круглыми судами», или судами с высоким бортом, которые позво­ляли корсарам бороздить восточное Средиземноморье и наводить ужас вплоть до Исландии (1616 год). За два особенно благоприятных года (1615 и 1616) их добыча превышала два-три миллиона ливров. Все население обогащалось от продажи товаров и работорговли. Имен­но тогда как в городе, так и в деревне стали все чаще строиться жилища, пройдя через прохладный вестибюль (скифа) которых посетитель попадал на центральный двор (васт ад-дар), с каждой стороны которого нахо­дился длинный и узкий зал, выходящий на галерею; в этих залах имелись альковы, иногда перекрытые в виде купола.

    Жизнь раисов на суше была жизнью внезапно разбо­гатевших парвеню, жадных до буйных 'кутежей и крича­щей роскоши. Они жили среди дельфтских фаянсов, итальянского резного мрамора, лионских или генуэзских шелков и бархата, венецианских зеркал, богемского стекла и английских часов; вся эта обстановка была какой-то эклектической декорацией, напоминавшей кар­тины из охотничьего быта. Но эти турки по происхожде­нию или по призванию любили также медную посуду, оружие, восточные ковры из Сетифа, Гергура (Малая Кабилия) или из Кала Рашидидов (между Маскарой и Релизаном) и особенно шелковые вышивки по кисее или полотну, секрет изготовления которых вышивальщицы (мааллямат) передавали богатым девушкам.

    Благодаря доходам от пиратства в Алжире увеличи­валось число мечетей и различного рода благотворитель­ных учреждений. Влияние Малой Азии сказывалось в больших, восьмиугольных в плане куполах, перекры­вающих молитвенные залы и окруженных с четырех сто­рон галереями, несущими маленькие купола или остро­конечные своды. Такова была, например, мечеть,



    троенная вскоре после 1622 года ренегатом Пиченино, Лоторого называли Али Бичнин; превращенная впослед- к ии в церковь Нотр Дам де Виктуар, мечеть изменила свой характер. Спустя полвека (1660 год) оджак, же­лавший иметь большой храм ханефитского толка, по­строил наиболее значительный памятник религиозной архитектуры турецкого Алжира — мечеть Рыболовства (аль-Джами аль-дждид); ее высокий яйцевидный купол, поддерживаемый четырьмя большими арками, был наве­ян Константинополем. В конце века (1696 год) на мо­гиле святого покровителя Алжира, Сиди Абдаррахмана ас-Саалиби (умершего в 1648 году), построили прелест­ный храм, по соседству с которым находится кладбище, усаженное кипарисами.

    Тунис также был городом-космополитом. В 1609 году он принял изгнанных из Испании морисков в еще боль­шем числе, чем Алжир; из них, говорят, 80 тысяч нашли пркют в самом городе; во все времена Тунис принимал андалусцев. Турки благосклонно относились к этой им­миграции, нанесшей страшный удар по процветанию и культуре Испании. «Осман дей, — утверждает Ибн Абу Динар, — отвел им место в городе, а самых нуждаю­щихся разместил. среди жителей Туниса». Торговая, промышленная и интеллектуальная аристократия заняла особые кварталы. Огородники и ремесленники, изгото­влявшие шешии, шелковые ткани или майолику, продол­жали заниматься своим делом в ближайшем пригороде. Наконец, многочисленные крестьяне, создавшие богат­ства орошаемых районов Андалусии, подняли земли по берегам Меджерды. Ифрикия — провинция старой циви­лизации— поглотила не только иммигрантов, но и при­влеченных турецкими порядками пришельцев с Востока, которые быстро усвоили тунисский образ жизни. В свою очередь они принесли более высокую технику пиратства, доходы от которого позволяли украшать город. Именно тогда были построены: мечеть Юсефа в местном архаич­ном стиле, за исключением минарета, выдающего восточ­ное влияние: мечеть бея Хамуды Мурадида, или мечеть Сиди бен Арус (1654 год); мечеть Сиди Махреза в ту­рецком вкусе — самая оригинальная, с двумя молель­нями, расположенными одна над другой (около 1675 го­да), и ханифитское медресе; тогда же была перестроена завия Сиди Сахиба, или «цирюльника» из Кайруана;


    331



    благоустроено несколько суков, создан рынок рабов — Берка, представлявший собой небольшую площадь с тре­мя крытыми переходами; построено два моста через Меджерду у Тебурбы и Меджез аль-Баба; приведен в порядок акведук Карфагена, строились фонтаны с питьевой водой (себбала) и общественные отхожие ме­ста с умывальниками для ритуальных омовений (мидас).

    Каково бы ни было значение пиратства для эконо­мики Туниса, все же оно никогда не приобретало такого исключительного значения, как в Алжирском регентстве. Потребности торговли и международные отношения в конце концов заставили правительство ограничивать деятельность пиратов.

    Рабство в Берберии. Варварийцы извлекали выгоду не столько от продажи награбленных товаров, сколько от продажи пленных. Христианин, которого отрывали от родины, переставал быть неверным, его превращали в объект торговли и стремились отделаться от него воз­можно быстрее и получить за него возможно больше. Мольеровский турок, который тотчас же соглашался от­пустить своего пленника за выкуп, не был выдуман изо­бретательным Скапеном. В открытом море перед Кастел- ламаре Драгут тотчас же после налета поднимал «флаг выкупа» (Брантом).

    Для пополнения наличности корсары высаживали де­санты на берега, а главное—-захватывали христианские суда. Они выстраивали на палубе раздетых моряков и пассажиров и в поисках драгоценностей обыскивали их, пренебрегая элементарной деликатностью, осматривали одежду и руки, чтобы угадать их общественное положе­ние. По возвращении в Алжир или Тунис человеческое поголовье гнали на рынок. Покупатели осматривали пленников, как скот на ярмарке, разглядывали их зубы, глаза и руки, щупали мышцы и заставляли их «ходить и прыгать под ударами палки». Стоимость пленника варьировала в зависимости от того, как его хотел использовать покупатель или какую прибыль надеялся получить. Особенно большой спрос был на молодых де­вушек и мальчиков, удел которых был предопределен, а также на людей предположительно знатного происхо­ждения, за которых надеялись получить выкуп, и на ра­бочих, разбирающихся в мореплавании, портовых соору-


    332



    ниях и артиллерии. Хозяин свободно распоряжался своим рабом, который в предвидении выкупа становился объектом спекуляции.

    В наиболее незавидном положении находились греб­цы на галерах, которых плохо кормили, а при абордаже или поспешном уходе от опасности хлестали плетью; но и они все же не были столь несчастны, как варварийцы на галерах короля Франции, так как их не клеймили раскаленным железом и не лишали свободы исповедо­вать свою религию. На суше раисы использовали их в качестве грузчиков или сдавали внаймы как поденщиков. Домашние слуги, которых было относительно немного, становились иногда доверенными лицами хозяина. Жен­щин «использовали по хозяйству и для обслуживания дома». Других рабов посылали на верфи или заставляли выполнять тяжелые полевые работы. Привилегированные рабы, имевшие возможность выплачивать владельцу ежемесячное вознаграждение, свободно ходили по го­роду. Самые изобретательные из них становились содер­жателями или содержательницами таверн, где христиане и мусульмане совместно предавались пьянству и развра­ту. Священники могли отправлять богослужение благо­даря взносам, часто поступавшим от пленников.

    На ночь большинство рабов запирали в своего рода государственные тюрьмы — каторжные дома. В Алжире их было шесть, в том числе «королевский», где могло по­меститься 2 тысячи пленников; в Тунисе —■ девять, когда их посетил П. Дан. Хозяева посылали туда свой персо­нал за плату. Надзор за пленными в тюрьме осуще­ствлял сторож-баши, человек сомнительной репутации, помогавший рабам сбывать краденое. В каторжных до­мах были нары в несколько этажей, но без одеял. Духов­ные лица снимали у сторожа-баши маленькие комнатки и свободно пользовались молельней, где, по словам Хаэдо, «круглый год служили мессу», иногда «с церков­ной музыкой».

    Судьба пленников была не столь ужасна, как это изображали в Европе сторонники выкупа пленных, кото­рым нужно было потрясать души, чтобы добиться по­жертвований, так как последние непрерывно сокраща­лись. Добрые отцы не могли просто констатировать столь многие случаи добровольного отречения от веры и объясняли их насилием. Однако, за исключением жен­


    333



    щин, которые побуждали своих любовников принять ислам, чтобы выйти за них замуж, а также раисов, кото­рые подвергали обрезанию подростков, чтобы обеспечить удовлетворение своей страсти, большинство рабовладель­цев считали отступничество невыгодным делом. Ренегат Али Бичнин хвастал, что «палками вернул одного хри­стианина в христианство».

    Пленник был товаром, в порче которого владелец не был заинтересован. Если и существовали «суровые, не­сносные и жестокие» хозяева, то д’Арвьё честно призна­вал, что «в Европе мы встречаем не более разумных хо­зяев, и если бы они владели рабами, то, быть может, были бы большими варварами, чем рабовладельцы в Ту­нисе». Что же касается двадцати трех видов пытки, ко­торые описал П. Дан, то это было лишь исключением. Авторы, справедливо бичующие жестокость варварий- цев, забывают, что король Франции не лучше обращался с протестантами на своих галерах и что парижская пуб­лика ходила смотреть на четвертование или колесование, как на спектакль.

    Во все времена церковь считала выкуп пленных своей священной обязанностью. Этому делу посвящали себя такие монашеские ордена, как орден тринитариев, учре­жденный святым Иоанном из Маты (1198 год), и орден Милосердной божьей матери, созданный святым Пет­ром Ноласком (1218 год). В каждой стране были свои ревнители выкупа. Правительства протестантских госу­дарств организовывали сбор денег, и даже благочести­вые светские лица старались вырвать своих соотече­ственников из оков. Но средства для этой цели собира­лись все реже, и усердие верующих ослабевало. Обследование ордена тринитариев, предпринятое в 1638 году в связи с тем, что генерал ордена возражал против его реформы, показало, что парижское отделение ордена, годичные ресурсы которого достигали 10 тысяч ливров, вносило на выкуп пленных только 18 ливров.

    Оригинальность святого Винцента де Поля состояла в том, что он предложил ордену лазаристов нечто иное, нежели возможность обращения неверных в христиан­скую веру или выкуп, осуществлять который было в со­стоянии только государство. Как неопровержимо дока­зал Граншан, не существенно то, что Винцент по-юноше­ски целиком выдумал историю своего пленения в Тунисе


    334



    порно отказывался говорить о нем в дальней- Н .1 Именно ему принадлежит идея посылки мона- чтобы помогать бедным христианам-рабам в Бер- й°п'ии как духовно, так и телесно', как в здоровом состоя- и так и при болезнях «путем посещений, раздачи ми- "тыни, наставлений и приобщения святых таинств». По самой смерти он был вдохновителем этой моральной поддержи и борьбы с отступничеством. Он был жало­стливым человеком, но вместе с тем непреклонным апо­столом, дипломатом, вынужденным щадить соперничаю­щие ордена и изыскивать в Париже надежную поддерж­ку; скромному и одновременно могущественному Вин­центу удалось внедрить религиозную идею во француз­скую политику.

    Варварийская торговля и концессии. Алжир никогда не играл такой роли в торговле, которую можно было бы сравнить с ролью Леванта. Состояние войны, пиратство, слабость внутренней торговли и конкуренция Орана, Бона и Бастион де Франса мешали развитию обмена. Все же европейские купцы во все времена жили в Ал­жире неотлучно, несмотря на опасности, которым они подвергались в случае восстания. При попустительстве консулов они часто торговали товарами, которые были захвачены корсарами и продавались евреями; эти това­ры европейские купцы отправляли в Ливорно и даже на Антильские острова. Вывозили они главным образом кожи, воск и шерсть. Англичане и голландцы добились даже права обменивать оружие на продовольственные товары. Экспорт — включая вывоз изюма, фиг, фиников, тканей и табака — был очень невелик, и правительство не придавало его росту большого значения. Регентство продавало экспортные лицензии, выдавало множество патентов на право вывоза и строило свою торговлю на раздаче бакшишей всем посредникам. Евреи сумели так приспособиться к этим восточным условиям торговли, что в конце концов стали интендантами, менялами, мак­лерами бея и хозяевами экономической жизни страны. Несмотря на периодические избиения евреев, конкурен­цию с ними выдерживали только марсельские резиденты, ХтЛЬ КОТОРЬ1Х была весьма сомнительна. К концу vll века они сталкивались с «протестантами» из Лан­



    гедока, искавшими начиная с 1685 года убежища в Алжире, Тунисе и Марокко.

    В Тунисе христиане знали меньше горестей. Несмотря на косвенные удары, вызываемые конфликтами Туниса с европейскими нациями, они в своих фундуках жили в общем мирно. Впрочем, даже тогда, когда в отместку за экспедицию Блэйка тунисцы заключили английского консула в тюрьму, английские купцы продолжали сво­бодно заниматься торговлей (1654 год). Построенный в 1659 году фундук французов был наиболее обширным и самым красивым, так как французский консул покро­вительствовал купцам всех национальностей, кроме англичан и голландцев. Английский консул всеми сред­ствами оспаривал у него это преимущество. В Тунисе нельзя было грузить пшеницу, но отсюда экспортирова­лись сырые кожи, с которыми в конце XVII века стали конкурировать кожи Леванта, а затем шерсть, воск, губки, финики и страусовые перья, которые ценились де­шевле, чем перья из Сенегала. В страну ввозилась шерсть таких сортов, которые более подходили для раз­витого в Тунисе производства шеший, а также вино, по­лотно и оружие. Конкуренция евреев и компании Кабо Негро снижала прибыли резидентов, которые предпочи­тали фрахтовать суда у евреев и тунисцев. Незначитель­ная часть торговли велась с Сусом. Французская тор­говля в 1670—1690 годах имела небольшое значение, хотя была в два или три раза больше, чем торговля Алжира.

    Французы и генуэзцы развернули наиболее широкую деятельность не в Алжире и Тунисе, а в Бастион де Франс, на Кабо Негро и на острове Табарка. Алжирцы с негодованием смотрели на то, как в Бастион де Франс обосновалась компания Ланш, которая действовала там, как в завоеванной стране, и, нарушая соглашение, зани­малась экспортом зерна; поэтому алжирцы в конце кон­цов с боем взяли город (1568 год). Операции компании, очевидно, не были убыточными, так как шла ожесточен­ная борьба за их возобновление, что принесло племян­нику Ланша «огромные богатства»; эта борьба закончи­лась новым разрушением Бастиона «вследствие лихоим­ства названных французов по отношению к маврам и неуплаты вышеупомянутой дани в течение трех лет» (1604 год).


    336



    Конфликты между Францией и Алжиром мешали сякому соглашению, пока на сцену не выступил корси­канец п° происхождению, марселец по новому отечеству Сансон Наполлон, которому после двухлетних перегово- пов и раздачи значительных сумм в качестве бакшиша удалось подписать знаменитую конвенцию относительно Бастиона (29 сентября 1628 года). Французы получали монополию на торговлю и ловлю коралла на территории концессии, а также право «восстановить и построить» разрушенные здания «в том виде, в каком они были пре­жде», «чтобы гарантировать себя против мавров, судов и бригантин Мальорки и Менорки»; за все это французы должны были платить арендную плату (лезма) в размере 16 тысяч ливров, предназначенную главным образом для уплаты жалованья янычарам. Этот договор не позволял перестраивать Бастион; разрешалось лишь привести в порядок те места, где, по конвенции 1560 года, было запрещено возводить «какие бы то ни было укрепления». Тем не менее Сансон создал настоящую крепость, кото­рая стала центром шпионажа, чтобы «знать, что проис­ходит в Берберии», и базу снабжения войск, высадить которые он предлагал королю. «Необходимо, — уточнял он, — сохранить указанные крепости под предлогом тор­говли и ловли кораллов, чтобы планы вышеупомянутых завоеваний не стали известны». Наконец, Сансон обога­щался не только за счет ловли кораллов и дозволенной торговли, но главным образом за счет экспорта зерна, заниматься которым по условиям соглашения он не имел права. Что касается мошеннических проделок, то изобре­тательный Сансон мог поучить этому самих варварийцев.

    Этот коварный авантюрист мечтал также отнять у генуэзцев остров Табарка, который те получили от Хайраддина в качестве выкупа за Драгута (1540 год), а затем передали в концессию семье Ломеллини для ловли коралла и торговли с Берберией. При третьей попытке завладеть островом Сансон был захвачен врасплох жителями острова, которые преследовали его в море и застрелили из мушкета; тело его бросили в воду, а голову прибили на воротах своей крепости (май 1633 года).

    Смерть Сансона нанесла концессиям жестокий удар. Ссоры французских резидентов Алжира с новым капи­таном Сансоном Лепажем, боязнь, чтобы Бастион не


    337



    стал базой снабжения французского флота, и в особен­ности наложение ареста на два судна, груженные кон­трабандным зерном, заставили диван вынести постано­вление об окончательном уничтожении факторий; диван напоминал, что «первый, кто заговорит о них, лишится жизни». Али Бичнин строго выполнил приговор (13 де­кабря 1637 года). Разрушение Бастиона имело неожи­данные последствия: вождь ханенша, который лично тор­говал с компанией и получал от этого большую выгоду, побудил свое племя восстать и обусловил успокоение его восстановлением Бастиона. В новой конвенции было проведено различие между портами Бон и Колло, где могли существовать только склады, и Бастионом, Ла-Ка- лем и мысом Роса, где было «разрешено вести строи­тельство», чтобы защищаться от вражеских галер и мав­ров (7 июля 1640 года). Этот договор, который, как признает П. Массон, «свидетельствовал о большом же­лании примирения со стороны алжирцев», все же не по­ложил конца превратностям судьбы концессий. Алчные вожделения, поддерживаемые крупными сеньорами, не отличающимися особой щепетильностью, соперничество лионцев с марсельцами и вмешательство французских эскадр привели к провалу всех попыток наладить дело. Мир с Алжиром, установленный с 1689 года, позволил королю наконец отстранить директоров компаний от дипломатических дел и вернуть их к строгому исполне­нию роли купцов. Наконец, последний контракт, подпи­санный компанией и алжирцами, основываясь главным образом на практике Сансона Наполлона, окончательно урегулировал положение факторий (1 января 1694 го­да). С тех пор и вплоть до 1754 года стороны ограничи­вались четырнадцатикратным подтверждением конвен­ции без всяких изменений.

    Компания, основанная для ловли коралла в Тунисе примерно в то же время, что и в Бастионе, но в мало­благоприятном месте, у мыса Кабо Негро (против Та- барки), была вынуждена бороться против генуэзцев и завистливых резидентов Туниса. Фактория, восстановлен­ная после многочисленных перипетий марсельцами (1631 год), через некоторое время перешла в руки ту­нисцев (1637 год). Торговля скоро возобновилась, но конвенция была подписана только через тридцать лет (1666 год). Она не предоставляла французам никаких


    338



    ориториальных концессий и запрещала придавать их

    едприятиям «всякую видимость крепости»: Арендная ПР та была установлена в пять раз выше, чем в Бастио- Пр но это была единственная повинность компании, ко- наЯ) кроме того, пользовалась формальным правом вести 'торговлю пшеницей и ячменем. Воспользовавшись анархией, последовавшей за смертью Мурада, англичане безуспешно пытались вытеснить французов. Поставки зерна королевским армиям начиная с 1691 года принес­ли компании огромные прибыли, и она попыталась обес­печить их на будущее путем получения бессрочной кон­цессии (1700 год). Двойная неудача — на Бастионе и на мысе Кабо Негро в начале XVIII века — привела к со­зданию новой компании, которая объединила обе кон­цессии, оставив каждой из них независимую администра­цию. С этих пор не стало больше компании Jla-Каль и компании Кабо Негро, а лишь одна Африканская ком­пания.

    Войны Регентств. Полагать, что политика христиан­ских государств в отношении варварийцев определялась взрывами негодования по поводу пиратских действий, значит сводить ее к общим соображениям. Если народ­ная совесть и восставала против мучений, которым под­вергались пленники, то правительства руководствовались такими соображениями, в которых на первом месте стоя­ли коммерческие интересы и соперничество европейских стран.

    Политика Регентств определялась главным образом экономическими соображениями. Если добыча корсаров сокращалась, то ресурсы страны оказывались недоста­точными, чтобы пополнять бюджет, что являлось источ­ником волнений. Мир с христианами порождал нехватку средств, так как нельзя было грабить суда протежируе­мой нации, а также те суда других наций, которые об­манным образом поднимали ее флаг. Выгоднее было состояние войны с ее риском, но и с ее прибылями. В случае необходимости Алжир заключал договор толь­ко с одной державой и удваивал свою энергию в борьбе с другими. За миром, подписанным с Рюйтером, последо­вало усиление пиратских действий против французских судов (1663 год); мир с Людовиком XIV повлек за собой Разрыв с англичанами и голландцами (1670 год); за ми­


    339



    ром с англичанами последовало объявление войны Фран ции (1681 год). Впрочем, эта реалистическая политика допускала сосуществование пиратства с торговлей. Так например, в 1681 году алжирцы уведомили марсельцев’ что, «невзирая на этот разрыв, всякий, кто захотел бы' приехать в страну, будет принят там неизменно как же­ланный гость».

    У Испании в XVII веке не было сил бороться с вар- варийским пиратством, но Англия с Блэйком, Мальборо и Алленом, а также Голландия с Рюйтером организова­ли подготовленные и хорошо проведенные морские экспедиции. Англичане трижды бомбардировали Алжир (1622, 1655 и 1672 годы). Однако, несмотря на свое тех­ническое превосходство, они добились весьма посредст­венных результатов. Они не только ограничивались выку­пом пленных, как это происходило в большинстве слу­чаев, но и вынуждены были (как это сделали голландцы в 1680 году, а англичане в 1682 году) давать согласие на поставку снастей, мачт и оружия за право экспортиро­вать зерно.

    Выступления Франции, которые готовились очень медленно и о которых диван осведомляли марсельские евреи, наталкивались на сопротивление, лишавшее их всякой эффективности. Даже когда изобретение крупных галиотов позволило не бояться огня алжирских мортир, зажигательные бомбы большей частью взрывались, не достигая цели, и результат никогда не соответствовал затраченным усилиям. Эскадры напрасно обстреливали мол из пушек в 1661 и 1665 годах. Дюкэн дважды бом­бардировал город. В первый раз (с 20 августа по 20 сен­тября 1682 года) ему удалось только разрушить 50 до­мов и убить 500 жителей; Вторая попытка (июнь — июль 1683 года) повлекла за собой большой материаль­ный ущерб, а также избиение французских резидентов в Алжире, в том числе убийство старого священника Жана Ле Ваше, которого привязали к жерлу пушки. Пять лет спустя д’Эстре выпустил по городу 10 тысяч бомб, которые серьезно повредили форты и дома, но должен был уйти не добившись каких-либо других успе­хов (июнь — июль 1688 года).

    Попытка овладеть Джиджелли имела еще более пла­чевные результаты. После трудной высадки (23 июля 1664 года) солдаты, которых плохо кормили, плохо снаб'


    340



    ли и которых косила лихорадка, не смогли сопротив- яться атакам турок и кабилов. Войска пришлось снова посадить на суда, оставив врагам 1400 трупов и сотню шек. В довершение всего на обратном пути, уже на подходе к Провансу, затонул корабль с 1200 сол­датами.

    Королевский выбор. Нельзя понять отношение Фран­ции к варварийцам, если не связывать его, как это сде­лал Капо-Рей, с ее политикой в целом. Конфликты не прекращались в течение почти всего XVII века. В 1603 году французский консул подвергся грубому обра­щению, а Бастион был разграблен. После короткого перемирия (1605—1609 годы) бегство во Францию кор­сара Симона Данса с двумя принадлежавшими паше пушками и избиение алжирского посольства в Марселе вызвали разрыв отношений на двадцать лет. После смер­ти Сансона Наполлона состояние войны длилось еще девять лет (1636—1643 годы). Но все же Франция ни разу не реагировала так энергично, как после 1661 года. Дело в том, что в это время дали себя знать новые фак­торы.

    Благодаря святому Винценту де Полю лазаристы стали влиятельной группой. В качестве апостолических викариев и организаторов церкви в Африке они, с Жа­ном Ле Ваше во главе, приобрели подлинно епископ­скую власть и осуществляли контроль над итальянски­ми капуцинами и испанскими тринитариями. Поскольку они деятельно участвовали в движении в пользу выкупа и были доверенными лицами как рабов, так и их род­ственников, то без их содействия нельзя было вести пере­говоры, касающиеся выкупа пленников. Наконец, зани­мая посты консулов, они являлись необходимыми по­средниками между королем и варварийцами. Эта трой­ная роль часто позволяла им подменять королевские концепции своими и даже навязывать их королю. Но сами они были не столько вдохновителями, сколько ору­дием в чужих руках.

    Один из наиболее любопытных и наименее известных аспектов варварийской политики Франции времен Маза- рини состоит в том, что эта политика была образчиком Усиленных происков служителей бога. За спиной святого нцента де Поля, которого часто увлекали против его


    23 Ш.-Андре Жюльеп                     341



    воли, стояла компания; последняя молчаливо подменяла правительство в африканских делах и направляла их по пути, подготовлявшему торжество всевышнего. Ведь факт что Винцент не хотел консульств и что именно герцогиня д’Эгийон убедила его в преимуществах последних и ку­пила поочередно консульства в Алжире (1646 год) и в Тунисе (1648 год). Она же помимо министров предло­жила в 1659 году использовать средства от церковных сборов для субсидирования частной экспедиции против Алжира под командованием шевалье Поля, единствен­ного командира эскадры, питавшего священную нена­висть к неверным. Наконец, именно пылкий прозелитизм компании придал католическим кругам, возбужденным новой вспышкой горячей веры, силу и твердость духа, чтобы выразить свое мнение и навязать его правитель­ству. По призыву папы христианнейшему королю при­шлось сосредоточить свои усилия против турок в Кан- дии и на венгерской земле. Однако, несмотря на столкновения, союз Франции и Турции продолжал суще­ствовать. Со стороны Людовика XIV было большим искусством совершить крестовый поход, почти ничего не теряя с национальной точки зрения. Экспедиции против варварийцев, диктуемые чисто коммерческими сообра­жениями, позволяли ему отвечать чаяниям роптавшего христианства и выступать в роли защитника веры от му­сульман.

    В тот момент, когда умер Винцент, французская по­литика при участии де Льонна и Кольбера освобожда­лась от засилья католиков. В 1672 году Помпон без це­ремоний ответил маркизу де Фёкьер, который передал ему весьма любопытную записку Лейбница о завоевании Египта (Consilium Egyptiacum): «Я ничего не говорю вам о проектах Священной войны, но вы знаете, что со времен Людовика Святого они уже не в моде». Состав­ляя руководство для будущих дипломатов в колониях, Лейбниц настаивал на необходимости «прикрывать мир­ское и полезное видимостью священного и честного». Кольбер применил к варварийским государствам те принципы, которые Лейбниц предназначал для Египта. Крестовый поход за веру и за несчастных пленников был всего лишь меркантильным предприятием, где за прояв­лениями силы немедленно следовали коммерческие предложения.


    342



    Кольбер все подчинял торговле, и именно чтобы уго- торговцам, он одним росчерком пера отнял у лаза- дИст0В консульства. Конечно, объединение функций при- Ри к тому, что добрые отцы стели производить не со- В!еМ правильные операции по переводу средств из статьи ^пленники» в статью «резиденты»; кроме того, они соби­рали новые пошлины с французских судов. Все же, воз­можно, их осуждали слишком безоговорочно. Не заклю­чается'ли действительная причина враждебного к ним отношения в их верности папской булле «In coenam do- mini», которая запрещала продавать неверным все, что требуется для мореходства, а также в их оппозиции к контрабандному провозу оружия, обогащавшему фран­цузских резидентов? Как бы то ни было, одни были людьми типа Жана Ле Ваше, прибывшего в Берберию 28-летним молодым человеком, которым восхищался дей Туниса, с уважением выслушивал диван в Алжире, и ко­торый относился к своему делу с такой страстью, что однажды воскликнул: «Если бы с одной стороны передо мной открылся путь на небо с разрешением идти туда, а с другой — путь в Алжир, я скорее пошел бы по по­следнему»; он умер мученической смертью из-за своей любви к миру. Совершенно иными людьми были гротеск­ный и низкий Дюмулен в Тунисе или претенциозный и тщеславный шевалье д’Арвьё в Алжире, которые наме­ревались отомстить за свои неудачи, побуждая Фран­цию к войне.

    Французским резидентам, этим вечным сторонникам применения силы, удалось вовлечь Кольбера в экспеди­ции против варварийцев; они рекомендовали ему «занести над ними дубину». Кольбер посылал экспедиции не тогда, когда хотел этого, а тогда, когда позволяло положение в Европе. Пока император сидел на месте, отношения с турками портились, а против варварийцев посылались морские эскадры. Война в Голландии повлекла за собой примирение французов с неверными (1672 год). В период между Нимвегенским миром (1678 год) и войной Ауг­сбургской лиги король возобновил политику запугивания, что нашло свое отражение в экспедициях Дюкэна в Ар­хипелаг (1681—1684 годы) и бомбардировках Алжира н Триполи. А когда в 1688 году начался период испыта­нии, Франция высказалась за сердечные отношения с му­сульманами.


    23*


    343



    Кольбер мог бы добиться не только мира, но и фор. мального союза. Он не захотел этого не из побуждений чистой совести, а из боязни остаться без пополнений для гребных команд на галерах. По тем же соображениям он отказался от возможного соглашения с Мулай Исма­илом. Но превыше всего были, конечно, заботы о вели­чии короля. Наглые ответы Мулай Исмаилу и требова­ния Дюкэна, бомбардировки Сале, Алжира и Триполи отвечали одному и тому же замыслу — продемонстриро­вать перед варварийцами презрение Людовика XIV, а перед европейскими державами — мощь военно-морских сил и их превосходство над англичанами и голландцами. Хотя король и не смог унизить варварийцев, как он хо­тел, ему все же пришлось пойти на сближение с ними, не отказываясь, впрочем, от своих претензий. Сто­летний договор, подписанный комиссаром военно-мор­ских сил Гийомом Марселем (1689 год), свидетельство­вал о том, что король отказался от Священной войны ради политических и коммерческих преимуществ. Хри­стианнейший король сделал окончательный выбор ме­жду крестовым походом святого Винцента де Поля и меркантильным реализмом Кольбера.

    В конце XVI века Алжирское регентство достигло границ, которые оно сохраняло вплоть до 1830 года. В течение всего XVII века непрерывно происходили ожесто­ченные столкновения с Шерифами и Мурадидами. Смерть Ульдж Али положила конец турецким притязаниям, но не интригам в Марокко. С тех пор Алжир действовал главным образом при посредстве религиозных деятелей или помогал восставшим. Так, например, раис Гайлан получал поддержку турецких нотаблей. Конфликт при- нял острый характер во время наступлений Мулай Ис­маила, которые были отражены деями Шабаном (1691 год) и Хадж Мустафой (1701год).

    Тунисцы также были вовлечены в конфликты с Ал­жиром, но дей Шабан сорвал их вторжение в провинцию Константины и посадил правителем в Тунисе одного из своих клиентов (1681 год). Три года спустя он снова вы­ступил в его поддержку, разбил его противников у аль- Кефа и вернулся в Алжир с богатой добычей (1694 год). Действуя совместно с Мулай Исмаилом, бей Мурад по­пытался взять реванш, но был разгромлен между Сети- фом и Константиной (1700 год). Независимость Туниса,


    344



    казалось, была поставлена под угрозу, и дей Хадж Мус­тафа вознамерился уже завоевать его. Сначала он было победил Ибрахима, но затем сам потерпел страшное по­ражение от Хусейна ибн Али и отошел к Алжиру, где был свергнут мятежниками и обезглавлен (1705 год). Войны, которые происходили между Марокко и двумя Регентствами в течение XVII века, в целом носили эпи­зодический характер. Они не приводили к каким-либо заметным изменениям в Магрибе, но вследствие вызы­ваемых ими дворцовых переворотов способствовали не­устойчивости власти как в Алжире, так и в Тунисе.

    V.  Алжир деев и хусейнидский Тунис

    Упадок Алжира. В XVIII веке Алжир лишился было­го благополучия. Договоры с державами, нападения вражеских эскадр и нехватка опытных экипажей для пи­ратских судов резко ухудшили дела корсаров. В течение девяти лет за четверть века (1765—1792 годы) добыча не достигала 100 тысяч франков. Флот, состоявший в 1724 году из 24 судов, за 60 лет сократился до восьми барков и двух галиотов (1788 год). Раис Хамиду, выхо­дивший в море вплоть до 1815 года, благодаря европей­ским войнам, которые последовали за французской ре­волюцией, вновь увеличил флот до 30 судов. Непрерыв­ные эпидемии чумы и периодические голодовки из-за за­сух ускорили упадок Алжира. В одном только 1787 году Алжир потерял около 17 тысяч жителей; летом 1817 года там ежедневно умирало по 500 человек. Если к этому прибавить восстания, которым содействовала политиче­ская анархия, то станет ясно, почему в начале XIX века »-        население Алжира сократилось примерно до 30 тысяч

    человек. В оджаке было всего 6 тысяч человек. В 1788 году число пленников дошло до 800, затем в 1816 году вследствие возобновления пиратского промысла вновь выросло до 1642 человек, а когда французы взяли город, их было только 122.

    Торговля страдала от обнищания Алжира. Если ев­ропейцы и находились там в большей безопасности, то возможностей обогащаться у них стало меньше, чем в героические времена. Дей, прибрав к рукам деловую жизнь, мешал ее развитию. В середине XVIII века су­ществовало только две или три французские фактории,


    345



    Алжир и Тунис под властью турок



    коТорые вскоре уступили место одной марсельской фир­ме, называвшейся «Французский дом», которая монопо­лизировала экспорт. Да и та с трудом выдерживала кон­куренцию знаменитой Африканской компании.

    ' Положение африканских концессий, сохранивших три фактории — в Ла-Кале, Боне и Колло—и свободно экспортировавших (с 1714 года) зерно, постепенно улуч­шалось. Министру Морепа удалось заинтересовать в их развитии торговую палату Марселя и поставить компа­нию, отныне ставшую королевской, под строгий прави­тельственный контроль (1741 год). К 1776 году компа­ния достигла такого расцвета, что приказала выбить ме­даль, на которой была изображена Африка, держащая в руках рог изобилия, из которого сыпались колосья. Надпись на медали восхваляла обогащение Марселя благодаря африканской торговле (Aucta libycis opibus Massilia).

    Экспорт других стран не прогрессировал. В 1775 году Рейналь отмечал, что шведы, датчане, голландцы и вене­цианцы давно уже отказались от борьбы. Оставались англичане, единственная фирма которых, значительно бо­лее слабая, чем марсельская, непрерывно хирела. Алжир, однако, по-прежнему поставлял некоторые товары в Ги­бралтар.

    Если Марсель занимал первое место в экспорте, то в алжирском импорте благодаря евреям верх одерживал Ливорно. В 1822 году по Регентству в целом безусловно находились на первом месте англичане, на долю которых приходилось около половины всей стоимости товаров. В целом товарооборот Алжира достигал к 1830 году при­близительно 5 млн. франков, что было довольно посред­ственным результатом.

    Внутренняя торговля еще кое-как держалась в пер­вой половине XVIII века. В Алжире был ряд отраслей ремесленного производства, сбывавших свою продукцию в провинции и существовавших вплоть до 1830 года. Тор­говля и промышленность постепенно хирели по мере об­нищания и уменьшения численности населения.

    Деи Алжира деспоты без свободы. Лишенный до­ходов от пиратства, Алжир взялся за эксплуатацию страны. С установлением власти деев Регентство превра­тилось в выборную, но абсолютную монархию. С 1689


    347



    года дело выдвижения дея перешло в руки офицеров янычарского войска. Для кандидата на верховную власть не требовалось никаких определенных условий. Пока хо­зяином выборов была таифа, она назначала раисов, но начиная с пятого дея оджак высказывался за того или иного кандидата, в зависимости от случайных обстоя­тельств. Во всяком случае, большинство избранных бы­ли из числа ходжат аль-хайль, ага или хазнаджи. Али Мельмули (1754—1766 годы) раньше был погонщиком ослов, но стал агой. Часто выборы являлись фикцией. Из тридцати деев, сменявших друг друга в 1671—1818 годы, четырнадцать были навязаны в результате мяте­жей, возникавших после убийства их предшественни­ков.

    Дей был самодержцем, так как его власть лишь тео­ретически ограничивалась советом (диваном). По своему выбору он назначал пять министров: ведающего госу­дарственным казначейством (хазнаджи), командующего сухопутной армией (ага аль-мехалла), министра морского флота (укил аль-хардж), управляющего его домом, по­печителя выморочных имуществ (бейт аль-мальджи) и сборщика даней, называвшегося «секретарь по коням» (ходжат аль-хайль); этим лицам помогали личный каз­начей дея (хазнадар), секретари (ходжа) и судебные исполнители (шауши). Дей старался не собирать мини­стров и по возможности не принимал их; он предпочитал сноситься с ними через дворцового переводчика.

    Одна из его главных обязанностей состояла в том, чтобы творить правосудие. Турки и коренное население были подсудны не одним и тем же судам и подчинялись не одной и той же полиции. Турки ханифиты представа­ли перед кади своего толка, тогда как мавры, оставшиеся маликитами, обращались к своему кади. В уголовных делах турок судил ага, а мавров — его помощник, кяхья. Наконец, для турок были одни полицейские (шауши), для мавров — другие. Приговоры к наказанию палками и к штрафам приводились в исполнение немедленно; обезглавливали преступников перед залом совета; уду­шение или сажание на кол производилось у ворот Баб- Азун; костры, предназначавшиеся для вероотступников и евреев, устраивались на молу или у ворот'Баб-аль-Уэд. Гражданские дела дей направлял кади, а в некоторых случаях — маликитским или ханифитским муфти. После­


    348



    полуденное время посвящалось государственным делам, о эхи часы дей принимал высших чиновников, вел дип- оматические переговоры или же, если к тому был слу­чай, высказывался за войну или мир, причем его сужде- «ие'было окончательным.

    Из уважения к фикции равенства дей не получал никакого цивильного листа, ничего, кроме высокого жа­лованья янычаров, но плата за инвеституру с должност­ных лиц, и прежде всего беев, дары консулов или госу­дарей, доля в пиратской добыче или в прибылях тех предприятий, в которых дей участвовал, — все это при­носило ему обильные побочные доходы. В случае убий­ства дея его имущество, часто довольно значительное, переходило в государственную казну.

    Часть своих богатств деи тратили на благочестивые цели. Мухаммед ибн Осман (1766—1791 годы), который был самым замечательным деем XVIII века, построил по соседству с дворцом мечеть Джама ас-Сайида, мо­лельню повелителей Регентства. Ее напрасно поспешили снести в 1830 году. Та же участь едва не постигла мечеть Рыболовства.

    Мечеть Кечава была построена преемником Мухам­меда ибн Османа — Баба Хасаном (1794 год). Она стала неузнаваемой в результате перестройки, имевшей целью превратить ее в собор; но в живописном виде ее сохра­нились следы восьмигранного купола, перекрывающего четырехугольное в плане помещение, каждая сторона которого равна 11,5 метра, а также следы ее боковых галерей и остроконечных арок, покоящихся на колоннах с капителями в виде луковиц. Той же эпохой датируют погребальную мечеть Сиди Мухаммеда ибн Абдаррах­мана, прозванного Бу Кобрин, на кладбище Хамма; его называли человеком с двумя могилами, так как жители одного кабильского селения также утверждают, будто он погребен в их селении. Последний дей, Хусейн, по­строил две мечети касбы и перестроил мечеть Джама Са- фир, которая имеет только три галереи, так как нет га­лереи позади вдоль киблы.

    Все эти алжирские мечети, «основной чертой которых является центральный зал под восьмигранным куполом и обрамляющие его галереи» (Ж- Марсэ), по всей вероятности, испытали влияние анатолийской архитек­туры.


    349



    Могущество не предохраняло дея от опасностей. По существу, этот тиран был пленником, над которым не­прерывно висела угроза смерти. Сразу же после избра­ния он принадлежал государству, которое разлучало его с близкими, так как этикет не позволял дею вести семей­ную жизнь в собственном доме, где ему разрешалось провести только один день после полудня и одну ночь в неделю. Многие деи являлись людьми достойными и почти все—свирепыми. Дело в том, что, подобно свя­щеннослужителю из Неми, им казалось, будто вокруг бродят соперники, стремящиеся их убить, чтобы занять их место; эта навязчивая идея толкала даже самых доб­родушных на жестокие поступки.

    Чтобы избежать трагических вспышек янычарского гнева, Али Ходжа покинул в 1816 году Дженину и пере­селился в крепость касбы. Там находились его жилые апартаменты и гарем, а под одной из галерей нижнего этажа — зал для аудиенций. Несколько вглубь от дере­вянной галереи, построенной на втором этаже, нахо­дился бельведер, где, по преданию, происходила сцена «удара веером».

    Испанский историк Хуан Кано справедливо характе­ризовал дея как «человека богатого, но не распоряжаю­щегося своей казной; отца без детей; супруга без жены; деспота без свободы; короля рабов и раба своих под­данных».

    Управление Регентством. Управление турок было про­мыслом, из которого они стремились извлечь как можно больше выгод.

    Провинция Алжир являлась личным доменом дея (дар ас-Султан). Управление ею он осуществлял через выполнявшего обязанности бея ага спахи и четырех ту­рецких каидов. Город Алжир имел особую организацию, находясь под надзором хазнаджи. Каждая этническая группировка, за исключением кабилов, и каждый цех подчинялись начальнику (амину), который под контро­лем мэра (шейх алъ-баляда) пользовался полицейскими и судебными правами. Специальные чиновники ведали фонтанами, рынками, улицами, банями и проституцией. Городская полиция была превосходной.

    Остальная часть Регентства состояла из трех провин­ций (бейликов): Западный бейлик, в котором роль сто-


    350



    лйЦЫ играли поочередно Мазуна (к юго-востоку от Ре­но), Маскара (1710 год) и Оран (1792 год); Централь- нЫй бейлик, или Титтери, с главным городом Медеа; и Восточный бейлик, или Константина. Во главе каждого бейлика стоял бей, назначавшийся деем, который выби­рал обычно наиболее щедрого из кандидатов. В своих провинциях беи действовали как независимые государи. Таковы были Мухаммед аль-Кебир в Оране и Хадж Ах­мед в Константине. Последний поручил известным мас­терам построить дворец, не столько изящный, сколько богатый, украшенный двумя садами и дворами. Деи не доверяли своим наместникам. Дважды в год они пере­давали халифу, который доставлял им подати, почетный кафтан для бея. Раз в-три года беи были обязаны лично доставлять в Алжир подати, взимаемые на основе обыч­ного права. Это было опасным испытанием, во время которого они всегда теряли часть своих богатств, неред­ко пост, а иногда и жизнь. Тем не менее даже в Алжире дей считался с ними, как об этом свидетельствует рас­сказ об освобождении Тедената, опубликованный М. Эме­ри. Бей Титтери являлся особенно опасным вследствие своей близости к столице; поэтому у него было отнято управление городом Медеа, куда ага назначал особого начальника, усложнявшего для бея задачи управ­ления.

    Каждый бейлик делился на многочисленные округа (утаны), охватывавшие обычно несколько племен и уп­равлявшиеся комиссарами (каидами), обладавшими гражданскими, военными и' судебными полномочиями. Этим каидам подчинялись вожди племен (шейхи), кото­рым в административных делах помогали вожди дуаров. Они должны были наблюдать главным образом за раз­делом земель и их обработкой и производить раскладку податей, сбор которых они обеспечивали с помощью шейхов. Каиды назначались беем по представлению аги или других высших чиновников, от которых они зависели, и получали печать и красный бурнус. Они всегда изби­рались из числа турок, тогда как шейхи принадлежали обычно к самому значительному племени утана. Иногда случалось, что в утане было всего одно крупное племя, шейх которого становился каидом. Впрочем, могуще­ственные группировки средневековья распались, а их элементы вошли в состав других образований, Оконча­



    тельно завершилось слияние арабов и берберов. Второ­степенные группы, жившие на скудных землях в стороне от сферы действия турок, как, например, Улед Наиль и Сахари, лучше сопротивлялись переменам и даже значи­тельно выросли. Наконец, появились другие конфедера­ции на религиозной основе, как, например, Улед Сиди Шейх в Орании.

    Для сбора податей и поддержания порядка в своей провинции бей прибегал к помощи племен махзен, осво­божденных от неканонических налогов; они «поедали» податные племена (райя) и их соучастие было гаран­тией их верности. Кроме того, в стратегических пунк­тах турки разместили военные колонии (змала, мно­жественное число — змул), которые за освобождение от налогов обеспечивали поддержание порядка в соответ­ствующем районе.

    Беи не были склонны нарушать обычаи своих под­данных при условии, что те покорно платили налоги и беспрепятственно пропускали через свою территорию войска бея.

    Восстания и войны. По данным Ринна, фактическая власть деев распространялась лишь на одну шестую часть нынешнего Алжира. Республики Кабилии, кочевые племена Плато и Юга, а также военные или марабут- ские княжества, как, например, княжества Туггурт и Айн-Махди, жили совершенно независимо. Другие груп­пировки, такие, как Улед Сиди Шейх, были связаны с деями лишь очень слабыми вассальными узами. Прави­тельство могло даже опасаться коалиции племен подчи­ненной зоны. Чтобы предупредить возможность таких коалиций, оно разжигало соперничество между шери­фами и религиозными братствами.

    Как бы ловок ни был дей, ему никогда не удавалось держать страну в руках. Кабилы непрестанно восстава­ли, несмотря на установленные турками посты в долине Себау и их вмешательство в борьбу между софами при поддержке местных шерифов. Энергичному дею Мухам­меду ибн Осману (1766—1791 годы) потребовалось не­сколько лет, чтобы покончить с этим. Еще серьезнее были восстания, спровоцированные в начале XIX века брат­ством Деркава и в той или иной мере инспирированные фесским султаном Мулай Слиманом. Восстание в Ора-


    352



    нии поднял марабут Бен Шериф, а деркавский шериф Марокко, Бен аль-Харш, имевший связи с англичанами, призывал к мятежу баборских кабилов. На западе тур­кам пришлось оставить Маскару и выдержать осаду в Мешуаре Тлемсена, в то время как бей Константины £Ыл взят в плен и убит. Вскоре вся страна от Ше- лнфа ДО марокканской границы оказалась охваченной восстанием. Мало-помалу турки взяли верх, но не смог­ли помешать появлению новых многочисленных очагов мятежа. В 1810—1815 годы баборские кабилы флисса, бейлик Титтери, к которым присоединились тунисцы, би­ли турок со всех сторон. К деятельности Деркава при­соединились марабуты Тиджанийя из Айн-Махди, осо­бенно когда они получили уверенность в покровительстве нового марокканского шерифа, Мулай Абдаррахмана. Между Францией и Регентством разразился конфликт, когда дею еще не удалось восстановить свою власть.

    Борясь на западе с интригами марокканцев, деи на востоке сделали попытку подчинить Тунис силой ору­жия, используя хусейнидские междоусобицы. После за­хвата и разграбления Туниса они вынудили беев платить им ежегодную дань (1756 год). Конфликты, которые в течение 65 лет вызывались стремлением беев к незави­симости, прекратились только благодаря посредничеству Порты (1821 год).

    Державы воспользовались упадком Алжира и заста­вили его уважать свои флаги скорее деньгами и подар­ками в натуре, чем при помощи военно-морских сил. Семь держав — Соединенные Штаты, Голландия, Порту­галия, Неаполитанское королевство, Швеция, Норвегия и Дания — согласились даже платить ежегодную дань. В XVIII веке лишь одна Испания пыталась нападать на Алжир. Это были последние усилия в ее алжирской поли­тике. Еще во время войны за испанское наследство она лишилась Орана и Мерс аль-Кебира (1708 год), и ей пришлось ждать почти четверть века, чтобы вернуть их снова (1732 год). Важнейший пресидио, Оран, в котором в к°нце концов насчитывалось около 10 тысяч жителей, стал гарнизонным городом, где старались соблюдать мадридский этикет, за что его не без пафоса стали на­звать Малым двором (Corte chica). Войска продел­али совершать набеги в радиусе сотни километров и ставляли покоренные племена (los Moros de paz) пла­


    353



    тить подать зерном (romia). Но, несмотря на ромию и на закупки у туземцев, снабжение по-прежнему зависело от поставок из испанских портов, и экономические кризисы пусть менее трагические, чем во времена графа д’Алько- дета, бывали все же еще весьма серьезными. Быть мо­жет, для ликвидации этих затруднений О’Рейли высадил близ Харраша экспедиционный корпус из 25 тысяч че­ловек, которому на другой же день пришлось эвакуиро­ваться после потери десятой части своего личного соста­ва (8 июля 1775 года). Несомненно, эти же трудности побудили дона Анхело Барсело дважды производить бесполезную бомбардировку города (август 1783 года и июль 1784 года), за которой последовало подписание обременительного для Испании договора. Эти неприят­ности усилили пессимистические настроения в некоторых испанских кругах, враждебно относившихся к африкан­ским операциям. Разрушившее Оран землетрясение (октябрь 1790 года) было тем провиденциальным собы­тием, которое, несомненно, позволило этим кругам ока­зать давление на короля. Как бы то ни было, испанцы уступили город алжирскому дею (12 сентября 1791 года) и в следующем году эвакуировали его.

    Начиная с 1792 года отношения между Регентством и Европой значительно осложнились. Конечно, Африкан­ское агентство могло за счет государства продолжать эксплуатацию бывшей компании, упраздненной Комите­том общественного спасения (19 плювьоза 11 года = = 8 февраля 1794 года). Конечно, республика была очень рада принимать от дея хлебные поставки и бес­процентные ссуды. Однако Наполеон помышлял уже о возврате к политике Людовика XIV. Если ему и не удалось осуществить свой проект, то он все же послал в Алжир для проведения съемки и изысканий на месте майора инженерных войск Бутена (июль 1808 года), представившего замечательный доклад, из которого экспедиционный корпус 1830 года извлек много полез­ного.

    Сразу после падения империи Франция отказалась присоединиться к проектам ликвидации пиратства, при­нятым Лондонскими конференциями (1816 год). Усиле­нию морской гегемонии Англии она предпочитала сохра­нение пиратства. Конгресс в Экс-ла-Шапелле привел лишь к тому, что от имени Европы к дею были напра­


    354



    влены французский и английский адмиралы, которых он принял с иронией. Державам оставалось действовать в одиночку. Так, например, Соединенные Штаты доби­лись более выгодного договора при помощи пушек (1815 год). Наиболее энергичные действия предприняла английская эскадра лорда Эксмауса и голландского ад­мирала Ван Каппелена, которая под прикрытием парла­ментерского флага проникла в порт, обрушила на флот и город 34 тысячи снарядов, но натолкнулась на энер­гичное сопротивление, стоившее ей 883 человек (27 авгу­ста 1816 года). Девять лет спустя безрезультатную по­пытку сделал адмирал Нил (1825 год). Оборона Алжира выдержала и на этот раз. Регентство могло бы еще долго просуществовать, если бы финансовые махинации, жертвой которых стал дей, и подозрительные действия консула Деваля не привели к знаменитой сцене «удара веером» (30 апреля 1827 года); в результате, исходя из потребностей внутренней политики, Франция три года спустя направила в Африку экспедицию, действия кото­рой закончились взятием Алжира (5 июля 1830 года).

    Хусейнидский Тунис. XVII век вызвал глубокие пре­образования в Тунисе. Беи из семьи Мурадидов создали фактически наследственную власть; знатные арабские и берберские семьи обосновались в центре и на юге стра­ны; Регентство отстояло свою независимость в борьбе с Алжиром. Начиная с XVIII века Хусейниды официаль­но учредили наследственную монархию, но им приходи­лось бороться против господства Алжира и особенно против растущего засилья европейских держав, завязы­вая вместе с тем регулярные отношения с ними.

    Основатель династии Хусейн, человек осторожный, энергичный и умный, не довольствовался тем, что ага провозгласили его беем (1705 год)., и добился того, что специальное собрание признало за ним право переда­вать свою должность по наследству (1710 год). В его Царствование Тунис переживал период подлинного эко­номического процветания. В 1724 году Пейсоннель от­мечал, какое значение приобрели сырье, идущее на изго­товление шеший, экспорт зерна, кож, губок и фиников, а также прибытие караванов из Марокко и Феззана. “ стране было много иностранных резидентов. Основным препятствием для торговли была «скупость бея, который


    355



    монополизировал торговлю и продавал все товары по чрезмерным ценам». Вместе с тем иностранцы едино­душно восхваляли деловую честность туземных торгов­цев. Бей заключил договоры с Францией (1710 и 1728 годы), Англией (1716 год), Испанией (1720 год), Голландией (1728 год) и Австрией (1725 год). Таким образом он связывал себя международными соглаше­ниями без всякого вмешательства и помимо Порты. Но его воздействие на корсаров оставалось ограниченным, что повлекло за собой двукратную посылку французских эскадр к Ла-Гулету (1728 и 1731 годы).

    Положение страны сначала было превосходным. «До роги, — писал Мухаммед Сагир, — стали безопасными, и страна процветает... виллы и сады снова заселились, в загородных местностях построено бесчисленное множе­ство дворцов, чего не было в предшествующие эпохи». Хусейн надстроил крепостную стену Кайруана и придал ей нынешний вид, построил несколько медресе и целый ряд общественно полезных сооружений.

    Но мятежи его племянника Али паши, который был лишен власти сыновьями бея от одной генуэзской плен­ницы, вызвали серьезные беспорядки (1729 год). При поддержке алжирцев сын Али в течение пяти лет блоки­ровал бея в Кайруане, в конце концов захватил его и отрубил ему голову (18 мая 1740 года).

    Новый бей (1740—1756 годы) был недоверчив и стре­мился к самостоятельности. Он не скрывал это от консу­лов и дал им понять, что хочет быть хозяином в своем доме. Он не без основания подозревал, что французы поощряют восстания, и проявлял личную вражду к кон­сулу, который в отношениях с одной женщиной вел себя более чем двусмысленно. Поэтому бей в конце концов порвал отношения с Францией (1741 год). Поведение Африканской компании также усиливало его раздраже­ние. Действительно, он перехватил письмо директора компании Кабо Негро — Фугаса, разоблачившее план за­воевания Табарки, от которой Ломеллини хотели изба­виться. «Занятие острова не только значительно расши­рило бы французскую торговлю; обладание этим важ­ным постом позволило бы Франции, кроме того, дикто­вать свою волю бею Туниса и всем властям Берберии» (П. Массон). Программа Фугаса была близка к програм­ме Сансона Наполлона и обнаруживает те же империа-


    356



    тические замыслы. Бей предупредил нападение, за- Лладев сначала крепостью, а затем Кабо Негро. Тогда ’ н лейтенант с французского корабля попытался за- ватить остров врасплох, но был пойман. Чтобы успо­коить бея, Фугас был официально смещен с поста, но за ! м оставили фактическое руководство в JIa-Кале, что являлось очевидным доказательством того, что француз­ское правительство благосклонно отнеслось к его попыт­ке завоевать остров. Гражданская война в Тунисе и щед­рость французского уполномоченного при переговорах, подкрепленная присутствием фрегатов, заставили Али пашу подписать мирный договор, который восстановил концессии, но обязал консула Франции подчиняться це­ремониалу целования руки (9 ноября 1742 года).

    Бей заботился о нуждах страны, строя в основном школы. Среди его медресе, образцом для которых слу­жили египетские «мадрасы», объединявшие вместе учеб­ные помещения, гробницу основателя и общественный фонтан, самой интересной по планировке является Ба- шига в Тунисе. Старый хафсидский дворец в Бардо он дополнил залами, которые иногда отделывались по-евро­пейски и располагались вокруг двух дворов с портиками.

    В последние годы царствования Али паши спокой­ствие было нарушено мятежом его сына. Алжирцы вос­пользовались этим, чтобы вторгнуться в Тунис. Не встре­чая сопротивления, они вступили в столицу, схватили и обезглавили бея и возвели на трон одного из сыновей Хусейна — Мухаммеда, которому пришлось согласиться на уплату дани (1756 год).

    Мухаммед правил всего три года, в течение которых ему удалось восстановить мир в Регентстве. Хвалили его прямоту, доброту и успехи его дипломатии в отношении как тунисцев, так и иностранцев. Его брат Али бей (1759—1782 годы) оказался человеком замечательного ума. Невзирая на усилия англичан, ободренных успе­хами в Семилетней войне, он не проявлял никакой вра­ждебности к французам, за которыми признал монопо­лию на ловлю кораллов у своих берегов и право открыть торговую контору в Бизерте (1768 год). Кратковремен­ный разрыв был вызван французской аннексией Кор­сики, что задевало интересы Туниса. Этот разрыв был последним. Вместо Кабо Негро, откуда туземцы прогна­ли резидентов ружейными выстрелами, и Бизерты, кото­


    357



    рую требовала компания (1770 год), бей предоставил ей остров Галит (к северо-востоку от Табарки) и ли­цензию на четыре торговых конторы по обе стороны мыса Бон (1781 год). Своим привилегированным поло­жением Франция была обязана в основном зятю и пер­вому министру бея Мустафе Ходже, благодаря управ­лению которого Тунис вернулся к хорошим временам

    Сын Али — Хамуда бей (1782—1814 годы), юный 23-летний государь, независимый и пылкий, успешно про­тивостоял европейскому проникновению. Он порвал с Венецией, которая бомбардировала Сус (1784 год) и почти целиком разрушила Ла-Гулет (1785 год), хотя и не поставила его на колени. Хамуда бей согласился также на переговоры с Испанией, но на условиях, невыгодных для нее (1790 год). Он порвал вассальные отношения с Алжиром, двукратные нападения которого провалились (1807 и 1813 годы), и послал армию на помощь свергну­тому паше Триполи. Между прочим, в это же время, вос­пользовавшись мятежом янычаров, он при поддержке населения расформировал их (1811 год). С Францией у него возникли только три кратковременных конфликта. Это была эпоха расцвета французской торговли; бла­годаря провансальским caravaneurs. каботаж которых непрерывно возрастал, она превзошла торговлю всех других наций, включая торговлю евреев. Это привилеги­рованное положение было подорвано войнами Революции' и Империи.

    В течение своего долгого правления Хамуда построил недалеко от касбы большой дворец Дар аль-Бей, при­емный зал которого по форме напоминал букву Т; ши­рокий, с большим альковом, он, возможно, был декори­рован марокканскими мастерами. Хамуда построил так­же Дворец Мануба, киоск которого был перенесен в парк Бельведер. Его могущественному министру Юсефу Сахибу ат-Таба мы обязаны мечетью на площади Халь- фауин; ее аркады, разделяющие девять нефов, крытых цилиндрическими сводами, и некоторые другие харак­терные черты свидетельствуют о европейском влияний, которое проявилось здесь еще сильнее, чем в других современных постройках.

    После трехмесячного правления Османа на престол вступил его брат Махмуд бей, сын Мухаммеда бея (1814—1824 годы); под нажимом европейских держав он


    358



    ынужден был отменить рабство, несмотря на экономи­ческие пертурбации, которые могло бы повлечь за собой т0 внезапное мероприятие (1819 год). Махмуд бей по­нял необходимость сближения с оджаком, чтобы проти- в0стоять нажиму европейских держав, но два года спу­стя оба Регентства все же подписали окончательный мир, хотя и без особого восторга (1821 год). Приход к власти Хусейн бея (1824—1825 годы) не внес измене­ний в политику, которую проводил его отец. Новая фаза в0 франко-английском соперничестве привела к тому, что Англии, которая предлагала более высокую аренд­ную плату, была предоставлена концессия на ловлю ко­раллов у Табарки и побережья. Уничтожение тунисского флота французскими судами при Наварине вызвало в Тунисе чувство неприязни (1827 год). Бей все же не воспользовался разрывом между Францией и Алжиром для проявления эти