Юридические исследования - «...ГОЛОДАТЬ И ПОВИНОВАТЬСЯ». ВЕРНЕР БЕРТОЛЬД. (Часть 1) -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: «...ГОЛОДАТЬ И ПОВИНОВАТЬСЯ». ВЕРНЕР БЕРТОЛЬД. (Часть 1)


    В годы второй мировой войны, когда Франция была оккупирована немецко-фашистскими войсками, а население голодало и угонялось на принудительные работы в Германию, немецкий профессор Герхард Риттер позволил себе давать такие рекомендации французскому народу: «Мы, немцы, раньше научились... тому, чему лишь теперь должны научиться наши западные соседи: народу, который хочет играть великую историческую роль, необходимо прежде всего одно—упорно трудиться, голодать и повиноваться». Это могло означать лишь одно: полное подчинение правительству Виши, которое было враждебно демократическим традициям Франции, подчинение приказам нацистских милитаристов, полное согласие с разграблением Франции германскими фашистами.





    ВЕРНЕР БЕРТОЛЬД


    «...ГОЛОДАТЬ И ПОВИНОВАТЬСЯ»

    Историография на службе германского империализма

    Перевод и комментарии Л. Л. Ахтамзяна и Л. И. Гинцберга


    ИЗДАТЕЛЬСТВО СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ «МЫСЛЬ»

    МОСКВА - 1964




    ОГЛАВЛЕНИЕ

    От издательства ................................................

    Предисловие к русскому изданию                            

    Введение . . . . ...........................................................................................................

    I.    ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ РИТТЕРА ДО
    ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОИНЫ ................................................................................

    II.     ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКАЯ ТАКТИКА РИТТЕРА И МАИНЕКЕ . .

    1.    Риттер в первые годы Веймарской республики.....................................................

    2.     Путь Майнеке от неоранкеанства к апологетике локарнской политики

    3.     Империалистическая полемика против империалистической тактики
    Майнеке . . ......................................................................................................
    *. :

    4.   Идеологическая подготовка Риттером реваншистской войны против
    западных держав.......................................................................................................

    III.    ОТНОШЕНИЕ РИТТЕРА К ФАШИЗМУ...................................................................

    IV.    ОТ КНИГИ «ГОСУДАРСТВО СИЛЫ И УТОПИЯ» К «ДЕМОНИИ
    ВЛАСТИ»..................................................................................................

    V.    ИСТОРИОГРАФИЯ и ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ НА СЛУЖБЕ ИМ-
    ПЕРИАЛИЗМА И МИЛИТАРИЗМА..........................................................................

    1.    Идеологическая ситуация после 1945 г..................................................................

    2.    Политика церкви на службе империализма..........................................................

    3.    Апологетический взгляд на историю.....................................................................

    4.    Фальсификация понятия «милитаризм»...............................................................

    5.    Карл Герделер и антикоммунизм..........................................................................

    6.    17 июня 1953 г. и ремилитаризация Западной Германии . . . .

    VI.    БОРЬБА ЗА ГЕГЕМОНИЮ В ОБЛАСТИ ФИЛОСОФИИ ИСТОРИИ

    Заключение .....................................................

    Коммента рии... ......................................................................................................


    5

    7

    12

    27

    37

    39

    43

    51

    61

    79

    95

    145

    147

    159

    162

    215

    233

    245

    253

    280

    286


    Указатель имен





    скую политику западногерманского империализма и агрессивные планы Североатлантического блока.

    Подробно рассматривая все шесть изданий книги Риттера «Демония власти», автор показывает политическую и идеологическую эволюцию его взглядов за период с 1940 по 1948 г., которая характерна для боль­шей части идеологов германской буржуазии. Из анализа послевоенных изданий этой книги, а также работы Людвига Дехио «Равновесие или гегемония» видно, что эти произведения относятся к числу тех, которые содействовали восстановлению германского империализма под англо- американским покровительством.

    Анализируя исторические концепции Майнеке на примере его книги «Идея государственного разума», автор показывает, что сближение бонн­ского государства с западными державами является не случайным и не новым явлением, характерным для периода после второй мировой войны, а вынашивалось идеологами германского империализма уже давно.

    Одной из наиболее интересных глав книги, имеющей большое прин­ципиальное значение для оценки боннского режима, является глава пятая — «Историография и история философии на службе империализма « милитаризма». Раздел пятый этой главы посвящен критическому раз­бору книги Риттера «Карл Герделер и немецкое движение Сопротив­ления», в которой нарисована крайне фальсифицированная картина антифашистской борьбы в гитлеровской Германии. Стремление Риттера возвеличить реакционера Герделера объясняется тем, что многие бонн­ские министры считают себя духовными преемниками Герделера, кото­рый после битвы на Волге примкнул к заговору против Гитлера, что­бы, пожертвовав им, сохранить власть германской реакции.

    Вернер Бертольд дает подробный анализ этого движения, показы­вает предательское поведение Герделера перед казнью, вскрывает его антикоммунистические и антинародные замыслы. Из книги Бертольда мы узнаем и некоторые подробности о политических установках графа фон Штауфенберга, совершившего покушение на Гитлера.

    Большой интерес в книге Бертольда представляет анализ направле­ний немецкой буржуазной историографии по вопросу о сущности гер­манского фашизма. Автор последовательно разоблачает антикоммунизм как идейное знамя реакционных историков Западной Германии.

    Книга Вернера Бертольда имеет важное значение в борьбе против буржуазной идеологии. Она с интересом будет принята советскими читателями.



    ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ


    Идея и план данной книги возникли в 1955—1956 гг. Рукопись была в основном завершена в 1959—1960 гг., а в 1960 г. берлинское издатель­ство «Рюттен унд Лёнинг» выпустило ее в свет. Работа, как и следовало ожидать, вызвала враждебную реакцию империалистической историо­графии, особенно в Западной Германии и США. Однако книга получила и ряд одобрительных отзывов в Западной Германии и в других капита­листических странах, в частности в Англии, Франции, Швейцарии, Австрии и Италии.

    У историков и философов братских социалистических стран, в част­ности Советского Союза, Чехословацкой Социалистической Республики и Венгрии, работа вызвала благоприятные отклики. Выпуск книги на русском языке, а также предложение написать предисловие к русскому изданию — большая радость для меня. Это сделало необходимым, хотя бы вкратце, осветить развитие историографии за последние годы, а также результаты новых исследований.

    О назначении книги, а также о том, почему в центре внимания автора были такие историки, как Герхард Риттер и Фридрих Майнеке, сказано во введении. Советская историческая наука тоже рассматривает Рит­тера и Майнеке как главных представителей исторической идеологии германского империализма особенно после второй мировой войны.

    Развитие событий и проведенные после 1959—1960 гг. исследования, однако, показывают, что во второй половине 50-х годов Риттер посте­пенно начал терять свое преобладающее положение в исторической идеологии западногерманского империализма и милитаризма. Его место заняли Ганс Ротфельс и группировка более или менее молодых истори­ков, которые в большинстве своем в недавнем прошлом были его уче­никами. К этой группировке относятся: Теодор Шидер, Вернер Конце, Карл-Дитрих Эрдманн, Вальдемар Бессон и др.

    Различие между Риттером и Ротфельсом состоит прежде всего в том, что в отстаивании интересов западногерманского империализма и мили­таризма Ротфельс проявил значительно больше осмотрительности, гиб­кости и дипломатической ловкости, нежели был в состоянии проявить



    Риттер. Если Риттер склонен размахивать дубинкой, то Ротфельс пред­почитает рапиру. Одновременно так называемый идеографический ме­тод и вся методология истории ранкеанского толка дополняются социо­логизированием. Это должно в равной мере служить большей маневрен­ности в борьбе против марксизма и дальнейшему приближению к исто­рическим концепциям, господствующим в США.

    Далее, в рамках так называемой западной и североатлантической исторической концепции, для которой характерно сочетание шовинизма и национального нигилизма, Ротфельс и его ближайшие единомышлен­ники, сильнее чем это делает Риттер, подчеркивают идею националь­ного нигилизма. Риттер же, напротив, слишком часто выступал в за­падном лагере как трубадур откровенного шовинизма германо-прус­ского толка. В период возрождения западногерманского империализма и милитаризма очень нужен был неистовый тевтонский дух Риттера. Он ополчился даже против самых осторожных высказываний, в кото­рых выражались антимилитаристские настроения.

    Однако для дальнейшего подкрашивания своей исторической концеп­ции империалистическим идеологам нужна была более разнообразная и многокрасочная палитра, нежели та, которую предлагал Риттер. Теперь вместо кричащих красок требовались более сдержанные тона и маскирующий туман. В этих условиях еще большее значение получило наследие Майнеке.

    Наряду с направлением, которое представлено Ротфельсом, после 13 августа 1961 г. выдвинулся новый вариант империалистической идео­логии. Это новое направление, представленное Голо Манном, правда, открыто высказывается против доктрины Хальштейна, однако оно ста­вит перед собой нереальную задачу использовать Польшу, Чехослова­кию и Советский Союз против Германской Демократической Респуб­лики.

    С 1962 г. наблюдается также заметная активность ведущих социал- демократов Западной Германии, которые пытаются фальсифицировать историю немецкого рабочего движения и поставить ее на службу им­периалистической политике.

    С другой стороны, в последние годы выступили также такие либе­ральные буржуазные историки, как Фриц Фишер и его ученик Имма­нуил Гайсс, которые на основе обстоятельного анализа военных целей и политики германского империализма накануне и после 1914 г. рас­крыли его особую агрессивность.

    Эти позитивные течения внутри буржуазной историографии — сюда относятся и различные исторические статьи Ренаты Римек (Немецкий союз мира)—нельзя рассматривать изолированно от понимания исто­рии, связанного с классовой борьбой. Такое классовое осмысливание истории значительно активизировалось в последние годы в западногер-



    майском профсоюзном движении, прежде всего в Союзе металлистов. Реакцией на это и явилась историографическая активность социал-де­мократических вождей.

    Такие явления вызваны к жизни политическим развитием в мире, им способствовали постоянное развитие исторической науки в ГДР и дей­ственность ее историко-политической концепции. Благодаря всему этому еще больше углубился кризис основ империалистической историографии в Западной Германии. Это наглядно показал и конгресс западногерман­ских историков, состоявшийся в октябре 1962 г. в Дуйсбурге. Абстракт­ная историография получила здесь поддержку. Ротфельс и его ученики выступили при этом как самые рьяные ее пропагандисты.

    Однако ни абстрактность, ни «теоретическая история», ни усиленное социологизирование исторической науки и ее переплетение с так назы­ваемыми политическими науками не в состоянии устранить этот кризис. Глубочайшая причина его заключается в том, что буржуазная историо­графия связана с империалистической системой.

    Тот факт, что во второй половине 50-х годов Риттер стал терять свое господствующее положение в западногерманской историографии, ни в коем случае не означает, однако, что он утратил свое влияние. Более того, можно заметить, что в начале 60-х годов он выступает особенно энергично. Как и прежде, Риттер представляет западногерманский Союз историков в Международном комитете исторических наук и даже вновь подвизается на посту вице-президента этого комитета.

    В этом ничего не в состоянии был изменить даже тот факт, что уничтожающее поражение бывшего фашиста, антисемита Эриха Рота- кера на XI Международном конгрессе историков в Стокгольме было также — и прежде всего — поражением Риттера.

    В 1960 г. вышел в свет второй том книги Риттера «Искусство госу­дарственного руководства и военное ремесло» под названием «Главные державы Европы и империя Вильгельма (1890—1914 гг.)». Этот том содержит обоснование той части апологетической картины истории, ко­торая проанализирована нами прежде всего в параграфах 3 и 4 главы пятой.

    Тревожным сигналом для Риттера оказалась либеральная и антиим­периалистическая концепция истории, изложенная Фрицем Фишером.

    Риттер и бывший фашист Э. Хельцле особенно рьяно набросились на буржуазного историка Фишера, осмелившегося представить истори­ческую правду о важном периоде истории германского империализма настолько убедительно, что невольно возник вопрос об антиимпериали­стической альтернативе. Перед лицом этого столь угрожающего для гер­манского империализма направления Риттер счел даже необходимым предпринять в 1962 г. новое издание своей книги «Европа и германский вопрос» под другим названием — «Германская проблема. Основные



    вопросы жизни немецкого государства вчера и сегодня». Достаточно взглянуть на новое предисловие, а также на примечания и экскурсы, чтобы тотчас стало ясно, что издание направлено против Фишера.

    Особенно демагогически выглядит попытка Риттера поставить Фи­шера в один ряд с теми представителями неприкрытого национального нигилизма, которые группируются вокруг Ротфельса и к которым при­надлежат также профессор политических наук Михаэль Фройнд и фи­лософ Карл Ясперс. Очевидно, против Фишера предполагалось напра­вить недовольство этим национальным нигилизмом, проявившееся в 1960—1961 гг. и среди населения Западной Германии.

    В соответствии с «традициями» критика германского империализма объявляется антинациональным поступком. Напротив, к поборникам от­кровенного национального нигилизма Риттер, будучи закоренелым националистом, относится с большей сдержанностью, обусловленной тесным переплетением национального нигилизма и шовинизма в импе­риалистической идеологии. Говорят ли больше о европейско-североатлан- тической интеграции или о сохранении прусско-германской традиции, понимая под этим шовинизм старого пошиба, — и то и другое служит империализму. Непростительной считается лишь принципиальная кри­тика империализма.

    Однако Риттер не ограничивал себя защитой ныне существующего империалистического режима и не только отстаивал историческое про­шлое германского империализма. Когда в 1962 г. реакционные силы западногерманского империализма учинили разгром журнала «Шпи­гель», выходящего в Гамбурге, почти нельзя было услышать голоса в пользу Штрауса и даже реакционные историки отмежевались от этого дела; тогда на переднем крае появился Риттер. Во имя государствен­ного интереса он оправдывал действия против журнала «Шпигель», ко­торый, как известно, выступает всего лишь за более гибкий вариант антикоммунистической политики.

    Можно ли считать, что с Риттером покончено как со своего рода политико-идеологическим пережитком государственного интереса старо- прусско-германского образца? Молодые историки из окружения Рот­фельса делают вид, что они готовы к этому. Им охотно верят в том, что они считают Риттера компрометирующим, ибо он особенно наглядно обнаруживает реакционную сущность всех направлений и разновидно­стей западногерманского империализма в области идеологии. Риттер напоминает такого члена семьи, который не может сдерживать себя и то и дело выдает семейные секреты. А они действительно одна семейка крупных буржуа — эти риттеры, ротфельсы, шидеры, эрдманны, конце, дехио, фройнды и прочие. Они столь же преданны реакции, сколь враждебны прогрессу. Все они поборники антикоммунизма. Постоянная грызня и споры вытекают из самой социальной природы таких семей.



    В то же время здесь находят выражение различия и противо­речия в области империалистической политики, различия в тактике, ко­торую применяют или хотели бы применить отдельные группировки буржуазии в борьбе против коммунизма. То же относится и к полемике между западногерманскими историками и учеными других империали­стических стран. А эти различия представляют собой косвенные резервы в идеологической борьбе против западногерманского империализма, ко­торые следует использовать еще сильнее.

    Историки Германской Демократической Республики знают, что мир­ное сосуществование и разрядка напряженности, в том числе в отноше- ниях между обоими германскими государствами, предполагают непри­миримую идеологическую борьбу. Эта борьба оказывает наилучшую поддержку и всем тем позитивным силам, которые имеются в Западной Германии в историко-политической области.

    Вернер Бертольд


    Лейпциг, август 1963 г.



    ВВЕДЕНИЕ


    Тотальное поражение германского империализма во второй мировой войне и его стремление восстановить свои силы под покровительством империалистических держав-победительниц и в тесном союзе с ними сыграли решающую роль в определении политической направленности исторических концепций, господствующих ныне в Западной Германии. Еще'в период второй мировой войны ориентация на западные державы проявилась у Карла Герделера 1 и других противников Гитлера из бур­жуазных кругов *. В конце войны она нашла выражение в устремлениях фашистских главарей, например Деница, Гиммлера и Риббентропа**.

    Уже в 1945 г. и даже еще раньше, со времени поражения в битве на берегах Волги, германские империалисты и их идеологи силой обстоя­тельств были поставлены перед двумя тесно связанными между собой фактами:

    1.     Советский Союз оказался непобедимым. Однако буржуазное со­знание было не в состоянии до конца понять, что эта непобедимость объясняется в конечном счете исторической закономерностью развития социализма, в силу которой, собственно, возник Советский Союз. Не­мецкая буржуазия — и не только она — очень хорошо осознала, что а результате победы Советского Союза и благодаря успехам антифашист­ского движения Сопротивления в Европе, руководимого главным обра­зом коммунистами, силы социализма и последовательной демократии должны были найти и нашли понимание в широких народных массах, в самой Германии.

    2.     Империалистические державы, являвшиеся победителями в пер­вой мировой войне, главным образом США и Великобритания, противо­стояли германскому империализму и во второй мировой войне, находясь в антифашистской военной коалиции с Советским Союзом. В конечном счете западные державы оказались в числе победителей. В результате войны и после ее окончания они оккупировали две трети Германии и за­падную часть Берлина и стали в глазах немецких империалистов спа­


    1 Примечания см. в конце книги.

    *  Gerhard Ritter, Carl Goerdeler und die deutsche Widerstandsbewegung (далее Ritter, Goerdeler), Stuttgart, 1954 (2.Aufl. 1955, 3. Aufl. 1956).

    ** См. А. Галкин и О. Накропин, Капитуляция фашистской Германии и «прави­тельство» Деница. «Вопросы истории» № 8, 1956, стр. 68.



    сителями устоев германского империализма, гарантами и покровителями его возрождения *. Руководящие круги германского империализма и милитаризма, а также их идеологи уже на заключительном этапе вто­рой мировой войны видели свою главную задачу в том, чтобы изменить или устранить ненавистную народам Западной Европы и Америки гит­леровскую фашистскую надстройку германского империализма с целью спасти его основу.

    Эти политические маневры предназначались для того, чтобы сделать возможным антисоветский и антисоциалистический сговор с господ­ствующими империалистическими силами, прежде всего США и Велико­британии, которые состояли в антигитлеровской коалиции с Советским Союзом. В интересах немецких реакционеров они стремились раз­рушить эту коалицию. Как известно, им удалось достичь этого лишь после полного поражения германского империализма, когда преслову­той антисоветской речью Черчилля, произнесенной 5 марта 1946 г. в Фултоне в присутствии Трумэна, была начата «холодная война».

    Политическим представителем и «мучеником» этой политики новой, западной ориентации германского империализма, поборником создания империалистической коалиции против Советского Союза слыл, в част­ности, Карл Герделер. Он и ему подобные видели в такой коалиции, особенно в конце войны, единственную надежду на спасение герман­ского империализма. Путем тесного сотрудничества западных зон и Западного Берлина с империалистическими державами-победитель- ницами немецкие реакционеры хотели уберечь от сил социализма и антифашистской демократии германский империализм после его пол­ного поражения **. Огромное влияние социализма и антифашистских сил сделало возможными Потсдамские соглашения и обеспечило проведение судебного процесса над главными военными преступниками в Нюрнберге. Включение Западной Германии в политическую систему западных союз­ников стало для империалистических антинациональных элементов осо­бенно настоятельным, когда немецкие антифашистские демократические силы в тогдашней советской оккупационной зоне всерьез начали осу­ществлять Потсдамские соглашения и приступили к денацификации, не останавливаясь перед устранением социально-экономической основы фашизма. Стремление ведущих империалистических кругов в лагере за­падных союзников поддерживать обстановку «холодной войны» отве­


    *  Percy Stulz u. Siegfried Thomas, Zur Entstehung und Entwicklung der CDU in Westdeutschland 1945—1949. «Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft* (далее — «ZfG») N 1, 1959, S. 101.


    ** Под антифашистской и последовательной демократией понимаются наряду с марксистскими силами те силы, которые под марксистским руководством в соответ­ствии с духом антифашистской борьбы приступили в 1945 г. к созданию антифа­шистско-демократического строя.



    чало интересам немецких буржуазных политиков и идеологов, подкреп­ляло их притязания.

    Тесная политическая связь с западными державами требовала,, однако, известного пересмотра идеологических позиций, главным обра­зом историко-политических воззрений. Понадобилась показная самокри­тика традиционной исторической идеологии реакционной Германии, идеологии, родоначальником которой был Леопольд Ранке*. Эта идео­логия опиралась на наиболее реакционные стороны гегелевской филосо­фии государства и права и с самого начала сознательно держалась & стороне от господствующих западноевропейских концепций государства и истории. Немецкие реакционеры относились к этим концепциям с тем же презрением, какое они испытывали к западноевропейским странам,, будучи монархистами до мозга костей, сторонниками авторитарных форм правления или республиканцами поневоле.

    В центре внимания реакционных немецких историков со времен Ранке было государство, преимущественно его внешнеполитические и военные действия, т. е. по существу видные государственные деятели и полководцы. Народ как самостоятельная, а тем более революционная сила был предан проклятью. Он мог выступать в истории лишь как сила* возглавляемая выдающимися личностями из господствующих классов. Его уделом считался казарменный двор и поле сражения. Подобный взгляд на историю, выражавший стремление Пруссии к гегемонии и презрение ее правителей к своим подданным, оправдывал прусское госу­дарство и прусскую династию и прямо-таки обожествлял их. Эта исто­рическая концепция стала орудием антидемократического реакционного решения национального вопроса, она узаконивала и усиливала особую агрессивность германского империализма. Вот почему она оказалась пригодной и для немецких фашистов.

    Возвеличиванию государства и реакционных государственных деяте­лей служит так называемый индивидуализирующий, идеографический и интуитивный метод, который направлен против всяких попыток рас­крыть закономерности в историческом процессе и показать самостоя­тельную роль народных масс, не говоря уже о признании их решающего значения.

    В моральном отношении этот метод запрещал давать государству как «индивидуальности» и личностям, которые играют определенную роль в нем, иные оценки, нежели те, которые можно вывести из их «непосредственного отношения к богу». Вместе с отрицанием историче­ских закономерностей этот метод отвергал всякие объективные истори­ческие, рациональные и моральные нормы, которые вынесли уничтожаю­щий приговор как реакционному прусско-германскому государству, так.


    *  См. примечание 15.



    и его представителям. К этому прибавилось религиозное, в большинстве случаев лютеранско-протестантское мировоззрение, с которым была связана государственно-политическая, индивидуализирующая и ирра- ционалистическая историография. Благодаря этому главы реакционного государства обрели ореол святости, который должен был защитить их от прогрессивных общественных сил.

    В противоположность этому историческое и государственно-правовое мышление в Англии, США, Франции и других западноевропейских стра­нах продолжало в какой-то мере испытывать влияние прогресса. На­ряду с прочими идеалами просветительной буржуазной философии идеи: естественного права, народного суверенитета и прогресса вели в значи­тельной степени к своего рода примату общества над государством и тем самым к сугубо социологической ориентации историко-политиче- ского мышления. Общество же рассматривалось как ассоциация инди­видуумов.

    В этом нашел идеологическое выражение тот исторический факт, что буржуазное государство той или иной западноевропейской страны так или иначе представляет собой результат успешной буржуазной рево­люции и преобразований в данной стране и что это государство с той поры длительное время находилось под влиянием буржуазии. Это не исключает, а скорее предполагает, что революционный пролетариат подвергался жестокому подавлению и унижению и со стороны так назы­ваемой демократической буржуазии и со стороны прусско-германской реакции.

    Идеологи господствующих классов Западной Европы были склонны перенять идеи реакционного немецкого историзма или пытались пре­вратить идеи, возникшие в ходе буржуазного прогресса, в орудие бур­жуазной реакции. Однако благодаря возникновению революционного пролетариата идеи прогресса продолжали жить в широких слоях народа и в борьбе против фашизма стали, наконец, активной силой, закономер­но способствовавшей коалиции с Советским Союзом и сделавшей невоз­можным разрыв этой коалиции во время войны *.

    Таким образом, антигитлеровская коалиция империалистических го­сударств Запада с Советским Союзом, поддерживаемая рабочим клас­сом и народными массами в этих странах, была дальнейшим весьма действенным доказательством того, что социализм — законный наслед­ник прогрессивных идеалов.


    *  Эта действительно антифашистская связь между наследием буржуазного про­гресса (которое сохранилось преимущественно в рабочем классе, а самой буржуа­зией было предано) и борьбой марксистских сил не имеет ничего общего с той наду­манной связью, которую Г. Лукач пытается найти между социализмом и мнимой демократией. (См. Бела Фогараши, О философских концепциях Георга Лукача. «Проблемы мира и социализма» № 6, 1959, стр. 40—46.)



    Поэтому после победы во второй мировой войне империалистические идеологи западных держав видели свою задачу в том, чтобы забыть «встречу на Эльбе», не допустить проявлений политической и идеологи­ческой симпатии к Советскому Союзу, фальсифицировать живущие в народных массах западных стран идеи и обратить их против комму­низма и Советского Союза.

    Для историков и политических идеологов немецкой буржуазии дело заключалось в том, чтобы по возможности затушевать связь между на­цистской идеологией и традиционной немецкой концепцией государства и истории. Они не останавливались даже перед критикой этой концеп­ции, чтобы таким образом достичь своего рода синтеза с так называе­мой западноевропейской концепцией государства и истории. Такой син­тез был вполне возможен, так как и западная, и реакционная немецкая концепция государства и истории покоились на все более регрессирую­щих капиталистических классовых интересах и основывались на идеа­листической философии истории. В этом состоял социальный заказ, который должны были выполнить реакционные немецкие идеологи, доби­вавшиеся спасительного включения остатков германского империализма в политическую систему, возглавляемую США. С целью идеологического оправдания этой системы ее стали обозначать в Западной Европе туман­ным понятием «христианский Запад».

    Отныне главной ценностью стало не национальное государство, а «Европа» — остаток капиталистической Европы, гарантию которой США взяли на себя и откуда они, как считали немецкие реакционные идео­логи, ни в коем случае не должны уходить. Впрочем, правящие круги США и не думали уходить оттуда.

    Под эту маршевую музыку, которая была написана и исполнена различными идеологами-историками вначале в минорном тоне и с при­глушенными фанфарами, происходил переход старых немецких реак­ционеров в западный лагерь. В условиях начавшейся «холодной войны» империалистические хозяева и привратники охотно приняли их в свой лагерь. Однако иначе отнеслись к этому народные массы, особенно ра­бочий класс, который продолжал антифашистскую борьбу.

    Понадобилось вмешательство мирового империализма с его «госу­дарственным интересом» и ссылкой на то, что старые немецкие реак­ционеры якобы сделали отрадные успехи в деле своего «перевоспита­ния» и «пересмотра исторических концепций». Демократические круги, однако, мало верили своим империалистическим правителям и идеоло­гам. Это, в частности, проявилось во время государственного визита фе­дерального президента Хейса в Англию осенью 1958 г.

    Насколько это неверие было оправдано, наглядно показали те фа­шистские антисемитские эксцессы, которые в конце 1959 г. полностью



    раскрыли миру существо боннского режима как наследника гитлеров­ского рейха. Уже в первые послевоенные годы демократическая общест­венность в капиталистических странах, включая западные зоны Германии, была в такой степени введена в заблуждение вследствие распро­странения антикоммунистической идеологии, что борьба против возрож­дения германского империализма в условиях «холодной войны» оказа­лась недостаточно успешной. Когда средства идеологической борьбы оказывались малоэффективными, в ход пускались политическая и воен­ная сила, террор и запреты. Методы насилия особенно широко приме­нялись против коммунистических партий.

    Из историков старой реакционной немецкой школы, которые в инте­ресах германского империализма особенно усердствовали в мнимой самокритике немецкого историзма и в разработке новой, ориентирую­щейся на Запад историко-политической концепции, прежде всего сле­дует назвать Людвига Дехио и Герхарда Риттера. Они чрезвычайно ярко воплощают традиции немецкого историзма в духе Ранке. Оба они ро­дились в 1888 г. и выросли во Второй империи, над которой и после отставки Бисмарка витала его тень. Они пережили четыре режима гер­манского империализма и стремятся обеспечить преемственность этих режимов и теперь, когда он существует в виде Федеративной Респуб­лики. Дехио внес свой историко-идеологический вклад в новую ориен­тацию германского империализма книгой «Равновесие или гегемониях появившейся в 1948 г. *

    Риттер выступил в 1947 г. с философской книгой «Демония власти»2, которая уже в 1948 г. была переиздана **. Это сочинение представляло собой пятое и шестое издания книги «Государство силы и утопия», кото­рая впервые появилась в 1940 г. в разгар пропагандистской кампании вокруг «Западного вала» и постепенно претерпевала изменения (в из­даниях, выходивших после поражения на берегах Волги) в духе при­способления к прозападному курсу. На шести изданиях этой книги можно таким образом проследить своего рода феноменологию и мета­морфозу идеологии германского империализма, поворот к западным державам, который мы схематически изложили выше как общую тен­денцию.

    Уже одно это дает основание исследовать проблему в целом прежде всего на примере Герхарда Риттера. К тому же он оказался более жи­вучим и плодовитым, нежели Дехио и-другие его коллеги того же поко­ления. Это поколение было влиятельным в политическом и идеологиче­


    *  Ludwig Dehio, Gleichgewicht oder Hegemonie. Betrachtungen fiber ein Grund- problem der neueren Staatengeschichte, Krefeld, 1948.


    ** Ritter, Die Damonie der Macht. Betrachtungen fiber Geschichte und Wesen
    des Machtproblems im politischen Denken der Neuzeit
    (далее Ritter, Damonie), Stutt-

    gart, 1947.


    Вернер Бертольд


    MCCP БИЕ п и О T Г- К А

    Тирасгк л> ско1 о Гссударст еиного Пе.;,а»огич^скиго Йис.итута


    17



    ском отношении после 1945 г. и сегодня еще сохраняет в значительной мере свое влияние в Западной Германии *. К тому же Риттер вследствие своего ареста в конце 1944 г., происшедшего, вероятно, в результате допроса Герделера, приобрел морально-политический капитал, которым не располагал ни один из его собратьев по ремеслу. Этот капитал он не колеблясь использовал в интересах германского империализма, вступив в идеологическую сделку с англо-американским империализмом. Он не только написал несколько новых книг, брошюр и газетных статей, но и объехал западные зоны и западные страны как странствующий пропо­ведник. Его дальнейшая деятельность всецело подчинена задаче воз­рождения и укрепления германского империализма и возобновления его экспансии.

    С началом ремилитаризации Риттер вновь вытащил из груды идео­логического хлама старое политическое снаряжение немецкого исто­ризма и весьма настойчиво рекомендовал его западноевропейским парт­нерам по НАТО, особенно французским историкам. Старые идеи он предлагал как тевтонские латы против марксистского оружия и как острые копья для борьбы против носителей исторического прогресса. Он стал инициатором учреждения Союза историков Германии (1948/49 г.), его первым председателем (до 1953 г.) и представителем в правлении Международного союза историков (с 1955 г.). Западногерманский союз историков, который, подражая боннскому правительству, претендует на роль представителя историков всей Германии, называет себя «право­преемником» Союза немецких историков, который существовал с 1895 г. и превратился в сборище реакционных апологетов германского импе­риализма. В трирской провокации в сентябре 1958 г. также нашли вы­ражение идеи Герхарда Риттера **.

    Эти идеи издавна соответствуют духу германского империализма. Сегодня образ мыслей Риттера сливается с умонастроением Аденауэра и его окружения. Вот почему 17 июня 1955 г. боннские правители сочли его самым подходящим оратором из числа подстрекателей и затащили его в боннский бундесхауз. За свои «заслуги» он был принят в 1957 г. в орден «Pour le merite» и награжден «Большим крестом за заслуги» ***. В этом смысле его справедливо называют «самым актуальным немец­


    *  См. статью Ганса Церера в газете «Ди вельт», 21.VI.1958, которая дает обиль­ный материал и имеет характер саморазоблачения Die Welt», 21.VI.1958); см. также Paul Sethe, FOhrer und Vater. «Die Welt», 27.XI.1957.


    ** «Trier — und wie weiter? Materialien, Betrachtungen und Schlussfolgerungen flber die Ereignisse auf dem Trierer Historikertag am 25. IX. 1958», hg. im Auftrage des Presidiums der Deutschen Historiker-Gesellschaft v. Prof. Dr. Ernst Engelberg unter Mitwirkung von Werner Berthold und Rolf Rudolph, Berlin, 1959; Engelberg, Politik und Geschichtsschreibung. Die historische Stellung und Aufgabe der Geschichtswissen- schaft in der DDR. «ZfG» N 3, 1968, S. 46&-4Э5.


    *** «Stuttgarter Zeitung», 3.1V.1958.



    ким историком последнего десятилетия... после смерти Майнеке...» * и одновременно «хранителем традиций» **, т. е. традиций германского империализма, его политических и идеологических установок. Борясь против социализма, да и против буржуазной демократии, Риттер хочет превратить эти традиции в орудие господства западногерманского мили- таристского государства в системе НАТО. Для характеристики позиций Риттера примечательно и то, что в кругах западногерманских архиви­стов его называют «папой фрейбургским» ***.

    При решении такой актуальной задачи, как исследование главных направлений историко-политической идеологии, которую выработал западногерманский империализм в ходе своего возрождения и которая в свою очередь способствовала этому возрождению, следует иметь в виду, что в формировании этой идеологии из старого идеологического хлама путем его приспособления к новой ситуации, а также в отстаива­нии и внедрении ее в общественное сознание активно участвовали опре­деленные лица. Наряду с Риттером здесь следует назвать уже упомяну­того Людвига Дехио, эмигранта в США Ганса Ротфельса, Германа Геймпеля, Теодора Шидера, Рейнхарда Виттрама, Вальтера Хофера, Германа Аубина и других буржуазных историков, которые особенно много потрудились, чтобы найти исторические концепции, пригодные для восстановления разбитого германского империализма. Во многом все они были обязаны Фридриху Майнеке и той подготовительной работе, которую он проделал в книге «Идея государственного разума» **** еще после первой мировой войны. Следует также указать на «союзническую помощь», которая была оказана названным историкам такими филосо­фами и социологами, как Теодор Литт, Ганс Фрейер, Эрих Ротакер и др. Нельзя не упомянуть также неотомизм 3 и политически реакцион­ную протестантскую теологию, на которую он также оказал влияние. С последней в некоторой мере связан и сам Риттер — почетный доктор теологии. В его творчестве все эти политико-идеологические, историко- философские, методологические и религиозные элементы настолько сконцентрировались, что представляется целесообразным исследовать основные направления современной западногерманской исторической идеологии, ее возникновение прежде всего на основе его историографи­ческих, политических, исторических и государствоведчески-философ- ских публикаций на протяжении более чем половины столетия. Вслед­ствие этого не только отдельные части данной работы, но в определен­


    *  «Hannoversche Allgemeine Zeitung», 3.1 V. 1958.


    ** «Die Welt» (Berlin), 3.IV.1958.


    *** Устное сообщение. По вполне понятным причинам здесь н далее не названы имена лиц, от которых получены сообщения.


    frigdricfi Meinecke, Die Idee der Staatsrason in der neueren Geschichte (да­лееMeinecke, Staatsrason), Mfinchen — Berlin, 1924.



    ном отношении и ее общая концепция приобретают некоторые биографи­ческие черты.

    Однако при этом речь идет не о личности Риттера. Его индивидуаль­ность— это случайное проявление определенного социального типа, ко­торый вырабатывался германским империализмом на протяжении более чем полувека. Лично Риттер, несомненно, довольно незаурядная фигура, чтобы быть ярким и типичным представителем немецкого буржуа с его интеллектуальным и идеологическим кругозором, но не настолько, чтобы выйти за рамки этого типа.

    Все это делает возможным на примере Герхарда Риттера показать происхождение и основные направления современной западногерман­ской историографии, ее связь с реакционными традициями немецкого историзма. Этот «биографический» метод исследования как начало все­охватывающего и систематического изучения исторической идеологии германского империализма представляется более плодотворным, чем общий беглый обзор или выявление, так сказать, главной линии на основе публикаций всех авторов, которые стоят выше среднего уровня. Впрочем, при таком подходе деятельность Риттера опять-таки оказа­лась бы в центре внимания *.

    Данная работа, следовательно, мыслится как начинание, как по­пытка применить в настоятельно необходимом споре с реакционным историческим мышлением такой метод, при котором на частном, но ти­пичном и ярком примере проверяется и подтверждается общее положе­ние**. Ряд исследований такого рода, проведенных коллективами мар­ксистских ученых, может способствовать выработке надежных понятий и обоснованных обобщений, которые характерны для марксистской науки. Эти выводы и обобщения должны служить основой для дальней­шего изучения частных явлений, которые попадают в круг интересов науки, и исходным пунктом марксистской пропаганды и агитации.

    *   Автор был поощрен к дальнейшей работе тем благоприятным откликом, кото­рый нашла его статья «Der politisch-ideologische Weg Gerhard Ritters, eines fuhrenden Ideologen der deutschen Bourgeoisie» («ZfG» N 5, 1958, S. 959 и след.); «Einheit* N 2, 1959, S. 259.

    ** Примером обобщения, которое не учитывает все особенности и потому являет­ся неверным, являлась распространенная до последнего времени точка зрения про­грессивных историков, согласно которой Людендорф, военный диктатор империали­стов, якобы и сегодня еще почитаем как идол всех германских милитаристов. В соот­ветствии с этим понятие «германский милитарист» включает такой признак, как возвеличение Людендорфа. По этому определению тот, кто не возвеличивает Люден- дорфа, не является германским милитаристом.

    На этом основании можно построить следующий силлогизм: все германские мили­таристы почитают Людендорфа; Риттер не делает этого, следовательно, Риттер не милитарист. Риттер на деле был достаточно умен, чтобы в интересах возрождения германского милитаризма отказаться от наиболее скомпрометированных его предста­вителей. Несмотря на это или именно поэтому, он — один из самых активных и утонченных идеологов германского милитаризма.



    Для исторической науки объективный взгляд на прошлое, познание закономерностей развития, ведущих к социализму (в условиях капита­листической эпохи), невозможны без прочной, сознательной, всесторонне обоснованной и партийной позиции. Это доказывает вся буржуазная историография своей пристрастностью, служащей интересам буржуа­зии, а также пример ведущего историка-идеолога германского мили­таризма Герхарда Риттера.

    Наши исследования должны постоянно опираться на надежную, все­сторонне разработанную основу исторического материализма, а также на уже имеющиеся общие и специальные достижения марксистской исторической науки. Следует сознательно идти по пути диалектического познания, который ведет к абсолютной истине через познание относи­тельных истин, объективное содержание которых становится все более глубоким и всеохватывающим.

    * *

    Автор избрал редко встречающееся выражение «историческая идео­логия», так как для данного предмета понятия «философия истории» или «историография» представляются, с одной стороны, слишком уз­кими, а с другой — слишком широкими. Термин «идеология» в сочета­нии со словом «история» употребляется здесь в том смысле, в каком Маркс и Энгельс употребляли его в «Немецкой идеологии», а именно как неверное, но обусловленное определенными социальными интере­сами миропонимание. Маркс и Энгельс характеризовали эту связь сле­дующим образом: «Если во всей идеологии люди и их отношения оказы­ваются поставленными на голову, словно в камере-обскуре, то и это явление точно так же проистекает из исторического процесса их: жизни, — подобно тому как обратное изображение предметов на сет­чатке глаза проистекает из непосредственно физического процесса их жизни» *.

    Это состояние наступает прежде всего тогда, когда интересы господ­ствующего класса приходят в столкновение с объективными интересами всего общества, в которых воплощается исторический прогресс. Тогда идеологи господствующего класса начинают умышленно искажать дей­ствительность. Педагоги и всякого рода пропагандисты стараются внед­рить в сознание народа идеологию соответствующего содержания, чтобы продлить господство того класса, которому они служат.

    Маркс писал в этой связи о буржуазной политической экономии после 1830 г.: «Отныне дело шло уже не о том, правильна или непра­


    *  К. Маркс и Ф. Энгельс, Немецкая идеология. Соч., т. 3, стр. 25.



    вильна та или другая теорема, а о том, полезна она для капитала или вредна, удобна или неудобна, согласуется с полицейскими соображе­ниями или нет. Бескорыстное исследование уступает место сражениям наемных писак, беспристрастные научные изыскания заменяются пред­взятой, угодливой апологетикой» *.

    Правильность этого обобщения все более подтверждалась с даль­нейшим развитием капитализма и особенно с вступлением его в импе­риалистическую стадию. Это касается, конечно, и историографии, и философии истории, которые тесно связаны с политической экономией. Интересы реакционной буржуазии требовали не только идеологического искажения действительности, но и фальсификации прошлого. Особенно это относится к капиталистической Германии, которой пришлось тащить за собой многочисленные элементы своей феодальной эпохи, а следо­вательно, защищать их от сил прогресса и изображать в апологетиче­ском духе.

    Под термином «историческая идеология» следует понимать искаже­ние прошлого в интересах господства того класса, уход которого со сцены уже назрел. В это понятие входят также применяемые при этом философские, преимущественно методологические, схемы и приемы, по­литические интересы реакции, которые определяют как философию и методологию истории, так и самую историческую картину, и, наконец, использование истории и философии в идеологической и политической борьбе.

    Данная работа не ставит своей задачей исследование немецкой фи­лософии истории во всей ее широте. Это относится также к историческому повествованию и к определяющей его историографии. На примере Рит­тера автор предпринимает попытку показать со всей ясностью, как гер­манский империализм начиная с периода Веймарской республики и до боннского режима использовал традиционную философию истории и историографию в своих политических интересах и изменял их в соответ­ствии с политическими, прежде всего внешнеполитическими, условиями.

    В настоящее время в Германии имеется не только перестроенная применительно ко времени историческая идеология германского импе­риализма и милитаризма. В борьбе против нее в Германской Демокра­тической Республике сложилась на академической основе марксистская историческая наука. Общественные интересы, которые она отстаивает, не противоречат историческому прогрессу, напротив, они выражают его. Именно эти общественные интересы делают не только возможным, но и объективно необходимым исследование прошлого.

    В империалистической концепции истории, с одной стороны, и в мар­ксистской исторической науке — с другой, находят выражение две основ­


    *  К■ Маркс, Капитал, т. I. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 23, стр. 17.



    ные политические линии, существующие в настоящее время в Германии. Реакционные идеологи западногерманского империализма в области истории поддерживают боннскую политику национальной бесперспек­тивности, национального бедствия. Они стремятся оправдать и обелить прежний и нынешний милитаризм.

    Марксистские историки в ГДР совместно с прогрессивными силами во всей Германии извлекли уроки из германской истории, особенно но­вейшей. Если Германия, Европа и весь мир хотят мирного будущего, нужно одолеть возродившиеся в Западной Германии силы милитаризма и империализма, которые ввергли Германию и другие страны в ката­строфу двух мировых войн.

    Борьбой против империалистической исторической идеологии мар­ксистская историческая наука содействует обеспечению победы над си­лами реакции *.

    Чтобы избежать недоразумения, в связи с данным исследованием следует, наконец, сделать еще несколько замечаний по вопросу о хри­стианской религии, преимущественно о протестантизме.

    Как известно, в Германии протестантизм вступил в тесный союз с господствующей феодальной верхушкой еще при Лютере и благодаря ему. По мере укрепления капитализма протестантизм стал опорой бур­жуазного общества и поддерживал его войны. Однако в период общего кризиса капитализма внутри протестантизма развились такие интерес­ные явления, как «диалектическая теология» Карла Барта, которая тре­бует отделения религии от буржуазного общества и его государства; появилось и такое направление, которое хочет добиться понимания со­циализма и сотрудничества с ним. Это направление усилилось после второй мировой войны. В настоящее время его представляют прежде всего ученик Барта профессор Я. Л. Громадка, декан факультета Комен- ского в Праге**, профессор Эмиль Фукс*** и другие теологи.

    Эти люди вместе со своими сторонниками и учениками стремятся освободить христианство от связей с капиталистическим обществом, по­стичь марксизм и, несмотря на принципиальные философские расхожде­ния в вопросе о существовании или несуществовании бога и связанные с этим представления, участвовать в строительстве социалистического


    *  «Trier und wie weiter?» S. 54; Engelberg, Politik und Geschichtsschreibung...


    ** /. L. Hromddka, Kirche und Theologie im Umbruch der Gegenwart, Prag, 1956; отдельные главы напечатаны в протестантском ежемесячном журнале «Glaube und Gewissen» N 1, 3, 4, 8, 1957.


    *** Е. Fuchs, Marxismus und Christentum, Leipzig, 1952; его же, Christlicher Glaube. Zu seiner Auseinandersetzung mit den Machten, Noten der Gegenwart und in seiner Wahrheit erfasst und dargestellt, Teil I, Halle, 1958.

    О деятельности Э. Фукса см. поздравительное письмо ЦК СЕПГ к его 85-летию Neues Deutschland», 13.V.1959) и письмо Лейпцигского окружного руководства СЕГ1Г Leipziger Volkszeitung», 13.V.1959).



    общества под руководством марксистов. Они рассматривают попытки религиозного обоснования империалистической политики, которые пред­принимает ХДС Аденауэра, как злоупотребление христианством. В стро­ительстве социалистического общества они видят осуществление этиче­ских требований евангелизма и возможность для себя как христиан жить согласно христианской этике. Эти христиане протестантского толка оказывают в ГДР решающее влияние на Христианско-демократический союз Германии. Ныне покойный председатель ХДС Отто Нушке гово­рил: «Подлинные марксисты и подлинные христиане понимают друг друга лучше всего» *.

    Стремление с позиции христианства способствовать осуществлению исторической необходимости — строительству социализма и привлечь к этому всех христиан нашло особенно яркое выражение на IX съезде ХДС, состоявшемся осенью 1958 г.** Наряду с этими христианами, от­крыто высказывающимися за социализм, следует отметить также таких теологов, которые подобно Мартину Нимёллеру мужественно выступали против фашизма и, последовательно придерживаясь этой позиции, бо­рются против возрождаемого в Западной Германии империализма и милитаризма. Нимёллер представляет целое направление, которое на­ходит выражение особенно в церковных братствах, преемниках борьбы церкви против германского фашизма, и олицетворяется такими лично­стями, как бывший боннский министр внутренних дел д-р Густав Хай- неманн.

    В августе 1958 г. Карл Барт счел нужным в «Послании одному па­стору в Германской Демократической Республике» отметить: «Западно- германские братства уже много лет находятся в напряженной схватке с властями и насилием, привидениями и демонами в стране экономиче­ского чуда с ее неразумным присоединением к НАТО, ремилитаризацией, договором о спасении душ воинов, с ее атомным вооружением, паниче­ским страхом перед русскими, призывами к крестовому походу, со ста­рыми нацистами, со всем тем фатальным, что означает Бонн и ХДС, которые оказывают фактическое влияние и на протестантскую цер­ковь» ***.

    На долю Карла Барта выпала высокая честь подвергнуться из-за этого послания самым ожесточенным нападкам в «Рейнишер меркур» со стороны «братьев во Христе» ****,

    *    «9. Parteitag der Christlich-Demokratischen Union Deutschlands», Dresden — Hygiene-Museum, 30.IX. — 3.X.1958, Bulletin N 2, S. 9.

    ** «9. Parteitag der Christlich-Demokratischen Union Deutschlands», 30.X. —

    3.       X. 1958. Bulletin N 1—7.

    *** «Rheinischer Merkur», 5.XII.1958, S. 3.

    **** Там же.

    В речи в Далемском университете историк из «фронтового города» Западного Берлина В. Хофер принял участие в кампании против Карла Барта. В результате



    К сожалению, приходится констатировать, что большинство проте­стантских теологов в Западной Германии все еще придерживаются союза с силами реакции, полагаясь на политические и идеологические концепции ХДС Аденауэра. Это обусловливает также их тесный союз с политическими силами католицизма. Особенно следует отметить, что ведущие протестантские теологи совершенно сознательно усвоили соци­альную программу католиков *.

    Протестантский публицист д-р Гейнц Царнт в докладе, прочитанном по радио 23 марта 1959 г., также отметил, что в протестантской церкви ощущается католическое влияние**. В совете синода евангелической церкви в Германии в настоящее время господствует реакционное на­правление протестантизма под руководством епископов Дибелиуса и Лилье. Роковая роль епископа Дибелиуса, члена аденауэрского ХДС, столь хорошо известна, что излишне здесь об этом говорить. Даже гам­бургская газета «Ди вельт» 24 декабря 1957 г. в статье под названием «Прусский епископ» не могла не отметить эту роль, чем, естественно* вызвала гнев газеты «Рейнишер меркур» ***.

    Ганс Лилье, епископ земли Ганновер, даже в своих лекциях по радио на такие темы, как «Всемирная история и страшный суд», выступает с нападками на марксизм ****. И не удивительно, что накануне 1960 г. он по приглашению Шпейделя провел новогоднюю проповедь в главной штаб-квартире НАТО в Фонтенбло *****.

    Как особенно реакционного представителя протестантского христи­анства того же толка в Западной Германии можно бы назвать еще си­нодального профессора Вальтера Кюннета. На синоде евангелической церкви Германии в апреле 1958 г. он пытался обосновать применение атомного оружия заповедью о любви к ближнему ******.

    Его брат по вере депутат от ХДС барон Мантейфель-Зёге на заседа­нии бундестага 23 января 1958 г. под аплодисменты правительственных

    Северогерманское радио вынуждено было признать 28 января 1959 г., что присут­ствовавшие теологи Голльвицер и Вайшедель покинули помещение.

    *      Она изложена прежде всего в папских энцикликах: «Rerum Novarum» (по­слание Льва XIII по рабочему вопросу, 1891 г.); «Quadragesimo Anno» (послание Пия XI об общественном порядке, 1931 г.); Georg Claus, Programm der Quadrege- simo Anno. «Sonntag», 30.IX. 1956, S. 6; Karl-Heinz Schoneburg, Politischer Katholi- zismus als Ideologie der imperialistischfcn Reaktion. «Einheit» N 6, 1958, S. 855.

    ** Heinz Zahrnt, 1st der Protestantismus uberholt?

    Доклад, прочитанный по третьей программе УКВ Северогерманского радиск 23 марта 1959 г. в 20 час.

    *** «Rheinischer Merkur», 3.1.1958, S. 2.

    **** Hanns Lilje, Weltgeschichte und Weltgericht.

    Доклад, прочитанный по программе УКВ Северогерманского радио 22 января 1958 г. в 18 час.

    ***** «Neues Deutschland», 10.1.1960.

    ****** «Die Welt», 1/2.V.1958, S. 1.



    партий назвал Советский Союз «злом» в теологическом смысле этого слова. Он призвал «до последнего дыхания подавлять» и «искоренять» это «зло» посредством «атомного оружия» *. На политически реакцион­ном протестантизме основана и историческая идеология Герхарда Рит­тера.

    Критика протестантизма с марксистских позиций ведется в двух аспектах: 1) как идеологии западногерманского империализма и 2) как формы проявления философского идеализма вообще.

    Оба аспекта теснейшим образом связаны между собой и в полемике неотделимы друг от друга. Однако разделение их с точки зрения терми­нологии и в теоретическом плане необходимо уже потому, что христиан­ство наших упомянутых выше соратников в строительстве социализма и в борьбе против милитаризма и империализма, естественно, не представ­ляет собой империалистической идеологии. Тем не менее их вера остает­ся проявлением философского идеализма.

    В истории христианства еще со времени, когда оно вступило в Пав­лову и особенно Константинову фазы, вновь и вновь наблюдался раскол христианской идеологии под влиянием реальных классовых интересов к выступления новых «еретических теологов» против старой «господствую­щей церкви». Под влиянием общего кризиса капитализма, развития ми­ровой социалистической системы и марксизма-ленинизма, под влиянием, которое одновременно раскрывает и ускоряет исторический процесс, этот раскол повторяется по-новому, своеобразно, весьма интересно и в таких масштабах, что протестантские лидеры вынуждены были сформу­лировать понятие «конец Константинова века». В интересах укрепления политического сотрудничества марксистов с христианскими кругами насе­ления стоило бы подвергнуть основательному марксистскому анализу этот процесс теологического преображения под влиянием марксизма и всех современных исторических факторов.

    В данной работе полемика ведется с политически реакционным про­тестантизмом, поскольку он играет значительную роль в господствую­щей исторической идеологии западногерманского империализма.

    В этой борьбе против реакционного христианства автор, будучи мар­ксистом, солидарен с христианами, которые бок о бок с марксистами и под их руководством участвуют в строительстве социализма в Герман­ской Демократической Республике и рассматривают это как решающую предпосылку победы над милитаризмом и реакцией во всей Германии.


    *  «Das Parlament» (Bonn) N 4, 20.1.1958, S. 24.



    ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ РИТТЕРА ДО ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ


    Блиндажи очищаются. Тот, кто не сдается, подлежит уничтожению.

    Риттер, 1916 г.



    Немало буржуазных идеологов происходит из семей лютеранских свя­щенников. Реакционное ранкеанское общество «История в обществен­ной жизни», как видно из выпущенного осенью 1957 г. «Ежегодника» № 3, на одной из своих конференций обсуждало тему «Слой руководите­лей и проблема элиты». Наряду с «Обществом Иисуса» Societas Jesu») 4 и немецким офицерским корпусом отдельный доклад был по­священ домам евангелических священников. Профессор доктор Г. Франц (Марбург), выступавший с докладом, не преминул особо упомянуть Гер­харда Риттера как сына священника *. На конференции выступал так­же член общества профессор, доктор Г. А. Райн (Гамбург), которого в 1955 г. даже западноберлинский историк В. Хофер был вынужден ули­чить в попытках обелить германский фашизм ссылками на «легендарную объективность» Ранке**. Абсолютно в духе Риттера, также отстаиваю­щего реакционную теорию элиты, профессор Райн назвал синонимом элиты «слой руководителей, несущих ответственность». Он говорил о «религиозной первооснове всех подлинно руководящих слоев», ибо, ска­зал он, «конечная ответственность» может «быть заложена... лишь в религиозной трансцендентности» ***.

    Эта формулировка вполне могла принадлежать самому Риттеру. Тесное переплетение реакционной политики и лютеранской религиоз­ности, которое характерно для его образа мыслей, вероятно, было пло­дом домашнего воспитания. Герхард Риттер родился в апреле 1888 г. в Бад-Зоден на р. Верре и был вторым сыном лютеранского пастора Готтфрида Риттера. Его младший брат — ориенталист Хельмут Рит­тер. Свое начальное образование Герхард Риттер получил в фольксшуле Хессиш-Лихтенау, куда его отец был переведен в качестве метрополи- тана. (Так в евангелической церкви Кургессена называют низшую пас­торскую должность в "церковной иерархии. В народе это звание пере­фразировалось в «метропольтеран» — «главный горлан».) Под педаго­гическим надзором этого метрополитана подрастал Г. Риттер ****.

    *     «Fuhrungsschicht und Eliteproblem, Konferenz der Ranke-Gesellschaft, Verei- nigung fur Geschichte im offentlichen Leben», Frankfurt/M. — Berlin — Bonn, 1957, S. 35.

    ** W. Hofer, Der missbrauchte Ranke. Konservative Revolution in der Geschichts- schreibung. «Der Monat» (Westberlin) N 84, 1955, S. 545.

    *** «Fuhrungsschicht und Eliteproblem», S. 7, 8.

    **** «Kasseler Post», 19—20.1.1957.


    on



    Тогдашний лютеранский образ мышления и восприятия, а вместе с этим и лютеранская склонность не слишком сдерживать себя, когда приходится сталкиваться с противоположным мнением, очевидно, были внушены молодому Риттеру уже с детства. Причем уже здесь следует иметь в виду, что лютеранство, которое еще в эпоху феодализма была враждебно революции*, с образованием капиталистического общества в Германии полностью связало себя с классовыми интересами немец­кой буржуазии. В связи с этим Эмиль Фукс говорит о «растворении миссии Лютера в буржуазности» **. Созданную Бисмарком Вторую империю рассматривали с религиозным благоговением. Таким образом милитаризм, шовинизм и империализм получили религиозное благосло­вение лютеранской церкви.

    К метрополитану Риттеру вполне применима та характеристика,, которую Томас Манн дал созданному им типу профессора теологии Эренфрида Кумпфа, который в начале нашего столетия в Галле с боль­шим усердием занимался педагогической деятельностью. «При каждом удобном случае... он разыгрывал из себя видного националиста лютеранского толка и не находил ничего более оскорбительного, как заявить своему собеседнику, что он думает и учит как легкомысленный чужак». Томас Манн продолжает: «Красный от гнева, он добавлял затем: «Чтоб его испакостил черт, аминь»» ***.

    Эта сильная характеристика, как мы скоро увидим, по существу целиком и полностью относится к образу мыслей и духовному облику молодого и старого Герхарда Риттера. Позже он сделал еще один шаг„ когда стал прямо сопоставлять' неугодные ему политические силы с дья­волом. Отсюда та «библейская прямота» в отношении действительных и потенциальных противников, которая, по словам крайне реакционного западногерманского радиокомментатора доктора Петера фон Цана (между прочим, он является учеником Риттера), была столь характерна для Джона Фостера Даллеса как государственного секретаря ****. Для Риттера, об исключительно высокой оценке которого Даллесом еще будет речь, эта «библейская прямота» не менее характерна. Гово­рят, что он не прочь был при случае воспользоваться и церковной ка­федрой *****.

    Риттер прошел через христианскую гимназию в Гютерсло в Вестфа­лии (до 1906 г.), учился в Мюнхенском университете (один семестр)г

    *   Fuchs, Marxismus und Christentum, S. 44.

    ** Там же, стр. 27.

    *** Thomas Mann, Doktor Faustus. Das Leben des deutschen Tonsetzers Adrian Leverkuhn erzahlt von einem Freunde, Berlin, 1952, S. 132.

    **** Peter v. Zahn, Aus der Neuen Welt (программа УКВ Северогерманского радио 1 сентября 1959 г.). Цан относится к тем лицам, которые поздравили Риттера по случаю 70-летия со дня рождения и поименно названы в торжественном адресе.

    ***** уСТНое сообщение.



    затем в университетах Лейпцига (три семестра), Берлина (один се­местр) и Гейдельберга (четыре семестра); здесь с 1906 по 1911 г. он изучал историю, государственное право, немецкую филологию и фило­софию.

    Из его учителей следует особо отметить Германа Онкена5, с кото­рым он был связан в течение всей своей дальнейшей деятельности. В 1946 г. Риттер писал в некрологе: «Онкен увлек меня еще в 1908 г., когда я приехал учиться в Гейдельберг»*. Онкен был учеником Макса Ленца, который вышел непосредственно из школы Ранке. Таким обра­зом, Риттер и в этом смысле связан с главной реакционной линией немецкого историзма, которую он продолжает в изменившихся условиях после второй мировой войны **.

    Онкен, очевидно, внушил Риттеру убеждение в необходимости соче­тать суровость прусского антинародного принципа государственного интереса с «либеральными» методами.

    В этой связи уместно напомнить известное ленинское определение двух форм буржуазной политики: консервативной и либеральной ***. Этой политике присущи не только жестокое и примитивное подавление рабочего класса, но и стремление привлечь на сторону империалисти­ческой политики продажных деятелей из среды рабочих, утонченное поощрение оппортунизма, ревизионизма и реформизма, а также стре­мление изолировать последовательных революционеров-марксистов. Однако по натуре своей Риттер в значительно большей степени, чем Онкен, склонен к консервативному методу: применению средств подав­ления, сурового принципа «государственного интереса» против врагов капиталистического общества. А угрозу капиталистическому строю он видит даже в последовательной буржуазной демократии. К социальной политике он питает прямо-таки антипатию, которая, конечно, усилива­лась под влиянием фрейбургской школы неолиберализма, возглавляв­шейся Вальтером Ойкеном, который преподавал во Фрейбурге с 1927 г. и был тесно связан с Риттером.

    Риттер, несомненно, глубоко изучил обоснованный или развитый Ранке филолого-критический подход к источнику, а вместе с тем и отбор источников, определяемый реакционными политическими интересами. Некоторое влияние оказали на него взгляды Дройзена6, что подтвер­ждает и Майнеке, который принадлежал к предшествующему поколе­


    *  Ritter, Zum Gedachtnis ап Hermann Oncken, gest. 28.XII.1945. «Geistige Welt, Vierteljahresschrift fur Kultur und Geisteswissenschaften» H. 3, Munchen — Pa- sing, I. Jg. (1946), S. 26.


    ** Некоторое представление об этой реакционной преемственности дает также Л. Дехио (L. Dehio, Deutschland und die Weltpolitik im 20. Jahrhundert, Munchen,. 1955, S. 39 (о М. Ленце см. там же, стр. 43).


    *** См. В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 20, стр. 67.



    нию *. Из философских учений особенно сильное влияние на Риттера оказали так называемая юго-западногерманская школа неокантиан­ства, которая во время его учебы в Гейдельберге была там представ­лена Вильгельмом Виндельбандом7, а также школа «философии жиз­ни» Вильгельма Дильтея8.

    Анализируя прошлое и одновременно определяя, что следует со­хранить и отстоять, Риттер в 1950 г. писал: «С большой симпатией, даже с воодушевлением восприняли историки сделанные Виндельбан­дом и Риккертом9 логические разграничения индивидуализирующего мышления гуманитарной науки и номотетического мышления естествен­ных наук: они восприняли это как философское оправдание своей мето­дической традиции. Менее заметным, но по существу еще более глубо­ким было влияние Дильтея» **.

    Все эти концепции имели одинаковую направленность и были вос­приняты мировоззрением, которое в прямом смысле этого слова с са­мого начала имело религиозную основу и окраску***.

    Решающее значение для формирования политических взглядов Рит­тера, несомненно, имела созданная Бисмарком германо-прусская кайзе­ровская империя**** с ее традиционным антагонизмом с Францией, стремлением к глобальной экспансии и завоеваниям в эпоху империа­лизма, когда против нее выступил новый противник—Англия.

    Позже Риттер придал англо-германским противоречиям форму анта­гонизма между континентальной и островной идеей; такие взгляды преобладали и в исторических и в политических представлениях Рит­тера вплоть до второй мировой войны. После поражения немецких войск в битве на берегах Волги он в интересах империалистического сговора против Советского Союза стремился преодолеть этот антаго­низм, но об этом дальше будет сказано более подробно.

    В 1911 —1912 гг., т. е. когда Риттеру было 24 года, он защитил в Гейдельберге диссертацию на тему «Прусские консерваторы в период кризиса 1866 года». На защите выступил Герман Онкен. Эта диссер­тация была лишь частью работы, которая появилась в 1913 г. В 1912 г.


    * Meinecke, Erlebtes 1862—1901, Leipzig, 1941, S. 86.


    ** Ritter, Deutsche Geschichtswissenschaft im 20. Jahrhundert. «Geschichte in Wissenschaft und Unterricht» (далее — «GWU») N 2, 1950, S. 88. Одной из немногих марксистских работ, разбирающих неокантианские и жизненно-философские историче­ские теории, являются: И. С. Кон, Философский идеалйзм и кризис буржуазной исто­рической мысли, М., 1959.


    *   /. S. Коп, Fragen der Theorie der Geschichtswissenschaft in der modernen biirgerlichen Geschichtsschreibung «ZfG» N 5, 1959.


    *#** что Майнеке писал об абитуриентах 70-х и 80-х годов, относится и к на­чалу XX в.: «В новой империи кайзера Вильгельма и Бисмарка мы были столь наивны и горды, что разделяли убеждение в том, что вся всемирная история озна­чала для нас лишь ступеньку к этой империи» (Meinecke, Erlebtes 1862—1901, S. 79).



    Риттер выдержал в Карлсруэ государственный экзамен на повышение в преподавательской должности и с 1912 по 1915 г. занимался педаго­гической деятельностью в Касселе и Магдебурге. Говоря об этом, Рит­тер отмечает, что в молодые годы он был «весьма сознательным» уча­стником политической жизни *.

    Атмосфера гонки морских вооружений, которая проводилась герман­ским империализмом, намеревавшимся отвоевать у коварного «Лжеаль- биона» (Англии) и «заклятого врага» (Франции) «место под солнцем», наложила свой весьма существенный отпечаток на Риттера. Для него это сливалось воедино со словами лютеранского хорала:

    И если б свет был полон чертей И они вздумали пожрать нас,

    Мы все-таки не боимся,

    Наше дело в конце концов удастся.

    Эта «Марсельеза XVI века» **, как и вообще лютеранская церковь, уже издавна служила поднятию настроения и стимулировала верно­подданнические чувства немецкого бюргера и обывателя.

    Лютеранская религия и почитание националистического авторитар­ного государства и его империалистической политики сливались в со­знании Риттера воедино. В годы перед первой мировой войной это убе­ждение, очевидно, сложилось окончательно. Лютеранство и реакцион­ные историко-политические взгляды Риттера настолько неразрывно связаны, что он политически мыслит почти религиозными категориями, а верует политическими категориями. Время учительской деятельности Риттера — это пора, когда он был среди «тех десяти тысяч немецких учителей», которые, по словам писателя Леонгарда Франка, «готовили своих учеников не для жизни, а для казармы, войны, смерти» ***.

    В 1913 г. вышла в свет его первая работа под названием «Прусские консерваторы и германская политика Бисмарка (1858—1876 гг.)»****. Как уже было сказано, диссертация Риттера составила часть этой ра­боты. В предисловии Риттер говорит, что он «прежде всего... прино­сит благодарность» «господину профессору, доктору Герману Онкену», который побудил его написать «данную работу», что его «содействию

    *      Ritter, Europa und die deutsche Frage. Bertachtungen fiber die geschichtliche Eigenart des deutschen Staatsdenkens (далее Ritter, Europa und die deutsche Frage), Miinchen, 1948, S. 149.

    ** См. Ф. Энгельс, Диалектика природы. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 20, стр. 347.

    *** Leonhard Frank, Links wo das Herz ist, Berlin, 1959, S. 120.

    **** Ritter, Die preiissischen Konservativen und Bismarcks deutsche Politik. 1858— 1876. «Heidelberger Abhandlungen zur mittleren und neueren Geschichte» H. 43, Heidelberg, 1913.


    33



    и доброму совету» он «обязан гораздо большим, чем» это может быть выражено в «кратких словах». «Целью своего исследования» Риттер сам считал изучение внутреннего «превращения старопрусской парти- куляристской партии в национальную германскую партийную группу»*.

    Уже в формулировке темы видна глубокая симпатия Риттера к мало­германскому пути объединения Германии под главенством Пруссии, а также к внутреннему строю возникшей при Бисмарке империи в со­ответствии с прусским духом. Глубокое почтение к Пруссии и особенно к Бисмарку оставалось определяющим для всего творчества Риттера вплоть до наших дней.

    С 1915 по 1918 г. Риттер как военнослужащий пехотных войск при­нимал участие в первой мировой войне. Фронтовая жизнь оказалась для него еще одним решающим событием, которое оказало сильное воз­действие на всю его дальнейшую деятельность. Воинственное настрое­ние тогдашнего (весна 1916 г.) унтер-офицера Риттера, а также его приверженность к военной субординации нашли свое литературное выражение уже во время войны в сочинении под названием «Резерв­ный 210-й пехотный полк в годы войны (1914—1915)»**. Это сочине­ние, изданное весной 1916 г., было написано «по приказу полка» и пред­назначено «лишь для служебного пользования».

    В какой мере у Риттера укоренилась отвратительная смесь дешевой сентиментальности и жестокости, порождавшая особенно уродливые черты прусско-германского милитаризма, показывает, между про­чим, следующее описание вторжения в Бельгию: «В 2 часа пополудни передовой эшелон вышел за пределы немецкой территории под Хербе- сталем. «Хаймат, о хаймат (родина. — Перев.), я расстаюсь с то­бой», — пели фронтовики, а вслед за тем звучали задорные слова за­ключительного куплета: «Немецкая пехота стреляет точно в цель. Горе тебе, горе тебе, француз». И дружное «ура!» гремело, как бы подтвер­ждая боевой дух, которым дышат слова этой песни». А в описании штурма бельгийских окопов встречаются такие слова: «Блиндажи очи­щаются. Тот, кто не сдается, подлежит уничтожению». Сочинение за­канчивается преклонением «перед командиром резервного корпуса его превосходительством господином генералом-от-инфантерии фон Кате- ном»***.

    Глубокую симпатию к реакционным германским генералам Риттер, который, разумеется, был произведен в офицеры, сохранил до наших


    * Ritter, Die preussischen Konservativen und Bismarcks deutsche Politik. 1858— 1876. «Heidelberger Abhandlungen zur mittleren und neueren Geschichte» H. 43, S. XI, XIII.


    ** Ritter, Reserve-Infanterie-Regiment 210 in den Krigsjahren 1914—1915 (Dienstschrift), Stettin, 1916.


    *** Там же, стр. 7, 60, 104.



    дней. Это преклонение сделало его особенно подходящим для роли апо­логета прусско-германского милитаризма. И во времена фашизма Рит­тер в том же духе с гордостью заявлял о своей приверженности к «бое­вым фронтовикам» и апеллировал к «содружеству носителей подлин­ного фронтового духа в мире немецкой науки» *.

    Даже после второй мировой войны, во время которой он зимой 1941 г. потерял под Москвой сына, Риттер в траурной речи вновь воз­дал хвалу солдатскому повиновению как этической ценности, якобы не теряющей своего значения даже в том случае, если служит престу­плению. Поэтому он призывал «почтить погибших сынов... за то, что они повиновались до самой смерти и сохранили сознание своего сол­датского долга до последнего дыхания» **. Вполне логично, что ныне Риттер подвизается как страстный пропагандист западногерманской армии в системе НАТО.


    *  Ritter, Friedrich der Grosse. Ein historisches Profil (далее Ritter, Friedrich der Grosse), Leipzig, 1936. Посвящение.


    ** Ritter, Vom Sinn des Todesopfers. Zum Gedachtnis unserer kriegsgefallenen Sohne, Mundien, 1947, S. 24.




    Я не собираюсь много говорить о том, что накануне нового года предпринял попытку в печати укрепить ту узкую плотину, которая еще отделяла нас от боль­шевизма. Майнеке, Воспоминания о 1918—1919 гг.,

    1943—1944 гг.

    Сила государственного разума, которую познал еще эмпиризм прошлых столетий и которая была подтвер- ждена историзмом, остается неотвратимой. Но так как дело дошло до разрыва с естественно-правовым мыш­лением западных народов и до духовной изоляции Германии, глубочайшей потребностью и долгом стала самопроверка историзма; этому призвана служить и наша книга...                                                  Майнеке, 1924 г.

    Гораздо более важным представляется нам вопрос о том, принадлежим ли мы сами и хотим ли мы при­надлежать к «современному миру», если под этим по- нимать главным образом дух англосаксонской и роман­ской культуры.                                                                           Риттер, 1925 г.

    Убеждение в том, что вопреки всем силам судьбы нужно поддерживать национальную волю к действию, является политической задачей первостепенной* в ности.                                                                           Риттер, 1931 гч



    1.    Риттер в первые годы Веймарской республики

    На Герхарда Риттера, как и на Эрнста Юигера и прочих «легких всадников» 10, первая мировая война произвела самое глубокое впечат­ление *. К этому прибавились потрясающие для этого типа людей пере­живания военного поражения, Ноябрьской революции, устранившей мо­нархию и положившей начало периоду послевоенного революционного кризиса, в ходе которого народные массы угрожали смести капитали­стический строй. Риттер не устает горевать по утраченному предвоен­ному времени, которое якобы было столь насыщенным. Даже в 1944 г. он сокрушался по поводу того, что «после переворота 1918—1919 гг... новые люди прогнали со службы» берлинского школьного советника

    А.  Райманна, который был в его глазах единомышленником, предста­вителем старого режима **. Впрочем, если подобный факт вообще имел место, то он никоим образом не был типичным.

    Общий кризис капитализма, который возник в период первой миро­вой войны и особенно обострился с отпадением Советской России от капиталистической системы, охватил и все стороны экономики, обще­ственной жизни, политики и идеологии в побежденной империалистиче­ской Германии. Главным признаком общего кризиса капитализма стали раскол мира на две системы — развивающегося социализма и гибну­щего капитализма — и 'борьба между ними. Это не означало, однако, что уменьшились противоречия внутри империалистического лагеря, сде­лавшие возможной победу социализма в России. Напротив, В. И. Ленин уже в 1921 г. отмечал: «Рознь интересов между различными империа­листскими странами обострилась и обостряется с каждым днем все глубже» ***.

    Наряду с этими новыми объективными внутрикапиталистическими противоречиями действовало глубоко укоренившееся сознание старых противоречий, которые уже приняли форму идеологических расхожде­ний. Поэтому в политическом мышлении и исторических концепциях


    *  Н. Kaiser, Der alte Mann und das Pferd. «Neue Deutsche Literatur» N 12, 1958, S. 94.


    ** Arnold Reimann, Die alteren Pirckheimer, Leipzig, 1944, S. 7 (введение Рит­тера).


    *** В. И. Ленин, Соч., т. 32, стр. 429.



    некоторых идеологов разбитого германского империализма коренное объективное противоречие общего кризиса капитализма — противоре­чие между Советским Союзом, с одной стороны, и всем империалистиче­ским миром — с другой, в известной мере отступило на задний план в сравнении с глубоко укоренившейся враждой к западным державам, получавшей все новую пищу. И это несмотря на принципиальную при­верженность к антикоммунизму и антидемократизму, что в известной мере было для них само собой разумеющимся. К этим империалистиче­ским идеологам принадлежал и Герхард Риттер.

    Во внутриполитическом отношении историческое мышление Риттера и его интерпретация истории все больше определялись глубоким стра­хом перед самостоятельными действиями народных масс. Их социаль­ным и политическим стремлениям он пытается (противопоставить реак­ционную идею государственного разума в прусском стиле. С этим свя­зано недоверие к буржуазной демократии, потому что она дает массам определенные политические возможности, что Риттер считает едва ли допустимым. Вот почему его реакционная концепция государства со­ответствует духу статьи 48 Веймарской конституции, которая давала рейхспрезиденту полномочия отменять «основные права граждан» *. Благодаря этому вторая часть статьи 1, которая гласила: «Государ­ственная власть исходит от народа» **, оказалась иллюзорной даже в ее буржуазном, формально-демократическом смысле.

    Несмотря на это, Риттер, исходя из внешнеполитических соображе­ний, не хочет совсем отказываться от народа. Он выступает против Версальского договора и держав—победительниц в первой мировой войне, конечно, с позиций германского империализма. Если в политике буржуазной Германии в отношении держав-лобедительниц можно раз­личить две тенденции — политику соглашения и политику реванша (при этом следует иметь в виду их перекрещивание и взаимное проникнове­ние), то Риттер отстаивает преимущественно политику реванша. Осу­ществление этой политики он представлял себе в виде нового варианта освободительной войны 1813 г., которая должна была разразиться в надлежащее время под эгидой «мудрого» государственного разума. Та­ким образом, массы для него всего лишь объект проведения новой агрессивной империалистической внешней политики.

    Эта политическая тактика вытекает из концепции, согласно которой германский империализм еще обладает достаточной силой, чтобы вы­стоять без прочного союза с империалистическими западными держа­вами и даже в новой схватке с ними. В условиях усиленного подавления коммунизма внутри страны, как уже было отмечено, Советский Союз

    *      «Die Verfassung des Deutschen Reiches vom 11. August 1919», Leipzig (Reclam), S. 18.

    ** Там же, стр. 3.



    в тот период не рассматривался как главный внешнеполитический про­тивник. Основная внешнеполитическая линия Риттера нашла отраже­ние во всех публикациях, с которыми он выступал в Веймарской рес­публике.

    С 1919 г. он был сотрудником Академии наук в Гейдельберге, в 1921 г. принял участие в конкурсе по кафедре новой истории и стал приват-доцентом. 1 апреля 1924 г. Риттер перевелся в Гамбург на долж­ность профессора, а в 1925 г. — во Фрей бург, где живет и поныне, выйдя в 1956 г. на пенсию.

    Можно полагать, что его отъезд из Академии наук и краткое пребы­вание в Гамбурге были обусловлены не только причинами академиче­ского продвижения. Среди немецких университетов периода Веймарской республики Гейдельбергский университет считался особенно преданным новому буржуазно-демократическому государству. Поговаривали даже о том, что в нем господствует своего рода «дух верности государствен­ному флагу». Консервативно и реваншистски настроенный Риттер, ве­роятно, чувствовал себя в этом университете так же неловко, как в XIX столетии швейцарец Блунчли, будучи почитателем прусской исто­рической школы11, чувствовал себя на родине, где были буржуазно­демократические /порядки *.

    Гамбург оказался также лишь эпизодом. В клерикальном Фрей- бурге, где в университете некий Георг фон Белов12, юнкер в роли историка, распространял реакционную и демагогическую легенду о пре­словутом «дольхштоссе» 13 — ударе ножом в опину — и предавал ана­феме ** историков за «демобилизацию умов», Риттер, вероятно, чув­ствовал себя намного уютнее. По случаю его 70-летия одна баденская газета писала о хороших отношениях Риттера с духовенством во Фрей- бурге: «Сын евангелического пастора Герхард Риттер более 30 лет на­зад быстро сжился с епископальным католическим городом Фрейбур- гом и смог быстро рассеять некоторые опасения, которые были выска­заны католиками, когда его приглашали во Фрейбург» ***. Впрочем, и в кругу своих коллег Риттер слыл «скрытым католиком».

    Первыми публикациями Риттера после войны были «Очерки поздней схоластики»****, которые, как видно, совпадают с конкурсным сочине­


    *  Werner Kaegi, Geschichtswissenschaft und Staat in der Zeit Rankes. «Schwei- zer Beitrage zur allgemeinen Geschichte», Bd. I, 1943, S. 175.


    ** Georg von Below, Die deutsche Geschichtschreibung von den Befreiungskrie- gen bis zu unseren Tagen (далее Below, Deutsche Geschichtschreibung), 2. Aufl., Munchen — Berlin, 1924, S. 131.


    *** «Badische Neueste Nachrichten» (Karlsruhe), 5.1 V. 1958.


    **** Ritter, Studien zur Spatscholastik: I. «Marsilius v. Inghen und die okkamisti- sche Schule in Deutschland» («Sitzungsberichte der Heidelberger Akademie der Wis- senschaften, Phil.-hist. Klasse», Stiftung Heinrich Lanz, 1921, vorgelegt von H. On- cken); II. «Via antiqua und via moderna auf den deutschen Universitaten des XV.



    нием Риттера. Покровителем Риттера, по-видимому, опять был Онкен — его прежний учитель. Как сообщает сам Риттер, Гейдельбергская ака­демия «по предложению Германа Онкена» (19 апреля 1916 г.) приняла решение пригласить для разработки истории университета «его ученика, защитившего в 1911 г. в Гейдельберге диссертацию». Риттер был в то время преподавателем в Магдебурге, а с августа 1915 г. находился на фронте. Было принято также решение о «выплате ему твердого годового жалованья». Риттер и здесь столь прочно чувствует свою привязанность к «фронтовой жизни», что не может упустить случая, чтобы не сообщить, что «первый... зашрос Германа Онкена застал его в сентябре 1915 г. в далекой Литве... когда позади были длительные (переходы и бои с рус­скими», накануне «одной из стычек в лесу».

    «Очерки поздней схоластики» Риттер сам считает подготовкой к на­писанию истории Гейдельбергского университета*. Но они выходили за рамки просто подготовительных работ. Имея в виду его работы о Лю­тере, этот уход «от германской политики Бисмарка», от рассмотрения непосредственной предыстории столь дорогой его сердцу второй империи к позднему средневековью можно было бы истолковать как своего рода бегство из обстановки послевоенного кризиса, т. е. как бегство от дей­ствительности, глубоко изменившейся, с точки зрения Риттера, в худшую сторону. Склонность к углубленному изучению отдаленных периодов истории, которые, по Дильтею, следует постичь исходя из их собствен­ного духа и ощущения жизни, ведь часто означает попытку уйти от сво­его времени, с которым находишься в разладе, и найти некую новую, иллюзорную духовную обитель.

    Наряду с этими мотивами стремление вернуться в прошлое связано и с большой политической активностью. Такое стремление, например, было присуще средневековому культу реакционной романтики, .которая хотела помешать дальнейшему распространению влияния Французской революции и ее идеологии. Для реакционной романтики ориентация на средневековье и христианство служила политической программой. В этом же духе действовала система Меттерниха, которая применяла или пыта­лась применять свои исполнительные органы против буржуазного и на­ционального прогрессивного движения в Европе и Америке. Мы еще уви­дим, что к Меттерниху и его «режиму длительного мира» Риттер отно­сится с особой симпатией.

    Для поздней буржуазной идеологии характерно стремление поддер­жать усилия умирающего феодального общественного строя и в борьбе

    Jahrhunderts», 1922, vorgelegt von Oncken; III. «Neue Quellenstucke zur Theologie des Johann von Weseb, 1926/1927.

    *    Ritter, Die Heidelberger Universitat. Ein Stuck deutscher Geschichte, Bd. I: «Das Mittelalter (1386—1508)», Heidelberg, 1936, S. VII, VIII; см. также, Ritter, Studien zur Spatscholastik I. Предисловие.



    против сил социализма увести мир к средневековью. При этом буржуа­зии приходится отвергать свои собственные прогрессивные традиции, ибо они давно перестали служить буржуазному обществу и, более того, обо­рачиваются против него.

    В.  И. Ленин в 1913 г. следующим образом обобщил эту мысль в от­ношении Европы, которая тогда еще была центром мирового империа­лизма: «В цивилизованной и передовой Европе, с ее блестящей развитой техникой, с ее богатой, всесторонней культурой и конституцией, наступил такой исторический момент, когда командующая буржуазия, из страха перед растущим и крепнущим пролетариатом, поддерживает все отста­лое, отмирающее, средневековое. Отживающая буржуазия соединяется со всеми отжившими и отживающими силами, чтобы сохранить колеб­лющееся наемное рабство» *.

    Это целиком и полностью относится и к тенденции Риттера. По своей природе он не созерцающая, а активно действующая личность. Его исто­рические концепции всегда служат политической программе. Его интерес к поздней схоластике, а затем и к Лютеру, проявившийся после первой мировой войны, означал своего рода собирание эмоциональной и интел­лектуальной энергии для борьбы против революционных и демократиче­ских сил немецкого народа. Эта энергия должна была, однако, обра­титься и против оков Версальского договора, который державы-победи­тельницы навязали германскому империализму, против всякого влияния на Германию так называемого европейского мышления, под которым Риттер прежде всего понимал идейное наследие английского и фран­цузского Просвещения, как бы оно ни было опошлено.


    2.    Путь Майнеке от неоранкеанства к апологетике локарнской политики

    В этом отношении Риттер был антиподом Фридриха Майнеке. Будучи на 26 лет старше Риттера, Майнеке сделал иные, нежели большинство его коллег, выводы из ставшего очевидным поражения германского им­периализма в первой мировой войне; на Майнеке произвели определен­ное впечатление Октябрьская революция в России и Ноябрьская револю­ция в Германии. До первой мировой войны Фридрих Майнеке вместе с Максом Ленцем, Гансом Дельбрюком, Отто Хинце, Германом Онкеном, Эрихом Марксом и другими принадлежал к направлению так называе­мых ново- или младоранкеанцев. В отличие от грубых и прямых требо­ваний империалистической захватнической войны и безмерных аннексий, выдвигавшихся такими историками, как Дитрих Шефер, Георг Белов,


    *  В. И. Ленин, Поли, собр., соч., т. 23, стр. 166.



    и другими, близко стоявшими к пангерманцам 14 или принадлежавшими к ним, Майнеке и его коллеги участвовали в подготовке мировой импе­риалистической войны при помощи более утонченных историко-философ­ских методов *.

    Их главная мысль основывалась прежде всего на учении Леопольда Ранке15 о равновесии сил великих держав в Европе **. «Эпигоны Ранке» применили эту теорию равновесия в интересах германского империа­лизма и против английского, возведя ее в принцип мировой политики. В соответствии с этим Германия должна была разделить с Англией ми­ровое господство. После первой мировой войны Вальтер Фогель писал об этом: «Немецкая концепция в целом сводилась к тому, что... ее (Гер­мании.— В. Б.) историческое призвание в том, чтобы превратить состоя­ние европейского равновесия в мировое равновесие»***. В 1916 г. Май­неке усердно агитировал против «универсального господства Англии на море». При этом он уподоблял Англию совершенно не соответствующей ьремени «универсальной монархии», которая «не пострадает, если равно­весие держав, которое она до сих пор стремилась искусственно ограни­чить Европой, установится также во всем мире. Лишь тогда каждый на­род получит свободное пространство, в котором нуждается»****.

    Однако в 1919 г.***** от этих агрессивных настроений Майнеке в отношении Англии ничего не осталось. Перед лицом надвигавшейся пролетарской революции в Германии и существования Советской России Майнеке делал все, чтобы «укрепить ту узкую плотину, которая еще отделяла нас (т. е. капиталистическую Германию. — В. Б.) от больше­визма» ******. Во внутриполитическом отношении эти взгляды и цели привели к тому, что Майнеке встал на позиции Веймарской республики. В 1918—1919 гг. он видел в политике социал-демократических лидеров единственное спасение перед лицом пролетарской революции *******. Он понял, что во внешнеполитическом отношении по крайней мере на время следует отказаться от воинственных выступлений германского им­периализма против империалистических западных держав, от стремле­


    *  Империалистическую функцию неоранкеанцев вынужден отметить даже реакционный историк JI. Дехио (Dehio, Ranke und der deutsche Imperialismus. Deut­schland und die Weltpolitik im 20. Jahrhundert).

    Здесь Дехио приводит материал, который автор в значительной части смог использовать.


    ** Ranke, Die grossen Machte, Historisch-politische Zeitschrift, Berlin, 1833.


    *** Vogel, Das neue Europa und seine historisch-geographischen Grundlagen, Bonn — Leipzig, 1921, S. 51.


    **** Dehio, Deutschland und die Weltpolitik, S. 58.


    ***** Meinecke, Nach der Revolution. Geschichtliche Betrachtungen uber unsere Lage, Miinchen — Berlin, 1919.

    ****** Meinecke, Strassburg — Freiburg — Berlin, 1901—1919, Erinnerungen, Stuttgart, 1949, S. 260.

    ******* Там же, стр. 264—278.



    ния к равному положению Германии и Англии на мировой арене. Лишь в совместных действиях с бывшими вражескими странами он видел спасение германского империализма и новые возможности, хотя подоб­ное «самоограничение» было для него весьма болезненно.

    В историческом и государствоведческом аспекте этот поворот в импе­риалистическом мышлении Майнеке нашел выражение в его книге «Идея государственного разума», (появившейся в 1924 г.* Еще в своем первом крупном историко-идеологическом сочинении «Космополитизм и нацио­нальное государство. Очерки генезиса немецкого национального госу­дарства», опубликованном в 1908 г., Майнеке отдал должное непреклон­ному оптимизму в отношении развертывания империалистической экспансии прусско-германской монархии. Здесь нет еще и речи о каком- либо противоречии между «духом и властью», которое преобладает в «дуалистическом» мышлении Майнеке со времени (появления его книги «Идея государственного разума». Понятие власти еще не стало пробле­матичным, так как собственно реакционная власть, на которой основы­валась и немецкая буржуазная историография, еще была стабильна. Казалось, что она опособна (полностью обеспечить успешную империали­стическую агрессию, имевшую целью «окончательно поднять немцев до положения народа мирового значения» **. Майнеке ставил в один ряд «трех великих освободителей государства»***: Гегеля, Ранке и Бис­марка.

    Совершенно в духе Эриха Маркса, которому книга Майнеке была «посвящена в знак дружбы», он хотел, чтобы дух времен Гёте соеди­нился с возникшим при Бисмарке реакционным прусско-германским государством силы****. При этом Майнеке в духе Ранке и разработан­ного им немецкого историзма выступает в защиту неповторимого свое­образия реакционного немецкого государственного и исторического мыш­ления и его превосходства над западноевропейским мышлением, под ко­торым он понимает прежде всего учение о народном суверенитете и парламентаризме. Уже Ранке считал эти учения иностранными шабло­нами, которых надо сторониться *****.

    Действительно существующее различие между реакционным немец­ким и западным мышлением в области государства и истории вытекает в первую очередь из различия путей, которыми шло развитие капитали­стического общества в Англии, Северной Америке, Франции, с одной


    *  Издание 1957 г. (Мюнхен) было предпринято Вальтером Хофером и с его предисловием.


    ** Meinecke, Weltburgertum und Nationalstaat. Studien zur Genesis des deut- schen Nationalstaates, Munchen — Berlin, 1908, S. VII.


    *** Там же, стр. 278.


    **** Meinecke, Strassburg— Freiburg — Berlin, 1901—1919, S. 50.


    ***** Meinecke, Weltburgertum und Nationalstaat, S. 297.



    стороны, и в Германии — с другой. В Англии и Франции развивающееся буржуазное общество нашло уже сложившееся национальное государ­ство, в Северной Америке оно завладело неосвоенными землями кочую­щих скотоводов и охотников. Для буржуазных же сил Германии, приве­денных в движение лишь Французской революцией и ее .последствиями, важнейшей проблемой было устранение феодальной раздробленности, которая в силу особых условий развития Германии пустила здесь глубо­кие корни. В то время как в западном мире путь капиталистическому обществу проложили победоносные революции, полная революционных импульсов освободительная война против Наполеона была подготовкой европейской реставрации.

    В ту эпоху, в период романтической реакции на Французскую рево­люцию и идеи Просвещения, сформировалась особая «немецкая идео­логия» — немецкое реакционное учение о государстве, истории и обще­стве, которое клеймило все прогрессивные идеи как чуждые немецкому духу, тем самым объявляя всех (Приверженцев этих идей предателями интересов отечества или предателями немецких «отечеств». Тем же на­падкам, что и идеалы общественного прогресса, подвергались идеи есте­ственного права 16 и вытекающего из него народного суверенитета. Для реакционно-романтической школы государство было неповторимой орга­нически выросшей «индивидуальностью», к которой не может быть при­менен никакой иной масштаб, кроме ее собственного. Государство» должно было найти свою исключительность в борьбе против других госу­дарств, в самоутверждении. Из этого вытекало учение о «примате внеш­ней политики» над внутренней политикой и восхваление войны как арены развертывания «моральной энергии». Составной частью этой историче­ской концепции было презрение к народным массам и их творческой деятельности, а также обожествление «великих» людей из господствую­щих классов, которые считались носителями «государственного разума» и тем самым «творцами» истории.

    Еще в 30-х годах XIX столетия Ранке теоретически разработал для немецкой историографии основные (положения реакционного историзма с политико-идеологической, историко-философской и методологической точек зрения. Эта историческая и политическая концепция сыграла свою роль в подавлении революции 1848—1849 гг., она способствовала реак­ционному объединению Германии прусским милитаристским государ­ством, в эпоху империализма она служила обоснованием притязаний прусско-германской кайзеровской империи на мировое господство.

    Даже после проигранной войны и крушения монархии эта историче­ская концепция продолжала господствовать в академических кругах и среди значительной части буржуазной интеллигенции. А один из реак­ционнейших ее представителей, Георг фон Белов, использовал ее для обоснования легенды об «ударе ножом в спину». Все прочие буржуазные



    идеологи, которые старались идти иным путем, что чаще всего также полностью соответствовало интересам возрождения германского импе­риализма, подвергались нападкам со стороны фон Белова и ему подоб­ных как виновники демобилизации умов.

    Эрнст Трёльч и Фридрих Майнеке были первыми из видных бур­жуазных идеологов, которые в интересах германского империализма начали преодолевать противоречия между «германским духом и Запад­ной Европой». В 1922 г. Трёльч выступил в Немецкой высшей политиче­ской школе с докладом на тему «Естественное право и гуманность в ми­ровой политике» *. При этом он высказал следующие мысли: если Герма­ния, т. е., с точки зрения Трёльча, германский империализм, хочет жить, а не погибнуть, как это «проповедует Освальд Шпенглер 17 (идеи которого считаются «самым резким выражением» «аморальной... и циничной кон­цепции индивидуализма, опирающейся на насилие»), то немецкая исто­рическая школа, сохраняя «относительно» лучшие традиции, т. е. свою строго специальную точность, должна пойти на тесное сближение с до­стижениями великих держав, вытекающими из «естественного права и идеи гуманности»**.

    Здесь необходимо еще раз указать на то, что идеи хотя и абстракт­ные, но прогрессивные и социально действенные, а также идеалы ранней и революционной буржуазии, под знаменем которых она вела борьбу с силами феодализма и основала буржуазное общество, потеряли для гос­подствующих классов Западной Европы и Америки свой блеск и свое первоначальное положительное содержание отнюдь не только при импе­риализме. На деле они служили буржуазии лишь для лицемерного при­крытия империалистической политики. В народных же массах они про­должали жить как подлинные идеалы. Это нашло выражение и в деле Дрейфуса в 90-х годах, и в антиклерикальных и антимилитаристских боях в Третьей республике во Франции, затем в движении Народного фронта 30-х годов, а также в антифашистской демократической борьбе, которую западноевропейские народы вели в период второй мировой войны против блока фашистских держав. Это проявляется также в со­временном всемирном движении сторонников мира.

    Следует подчеркнуть, что своей действенностью эти идеи обязаны руководимому марксистами рабочему движению. С другой стороны, реакционные антикоммунистические силы после войны превратили идеа­лы естественного права, гуманности, демократии, свободы и т. п. в их полную противоположность, пытаясь сделать их антитезой марксизму. Демагогия так называемого «свободного мира» осуществляется на ос­нове возглавляемой США системы пактов. Сердцевина этой системы —

    *      Ernst Troeltsch, Deutscher Geist und Westeuropa. Gesammelte kulturphilosophi- sche Aufsatze und Reden, Tubingen, 1925, S. 3.

    ** Там же, стр. 23.



    НАТО предполагает именно ту идеологическую связь Германии с запад­ными державами, за которую еще после первой мировой войны ратовал Трёльч — один из идеологов буржуазной Германии.

    Начинание Трёльча, который умер год спустя после упомянутого до­клада, продолжил Фридрих Майнеке. Его книга «Идея государственного разума» посвящена как раз «памяти Эрнста Трёльча». Майнеке при­знает, что замысел его книги изменился во время работы над ней, начав­шейся накануне первой мировой войны *. Первоначально предполага­лось посвятить ее своеобразию и «реализму» немецкой исторической школы.

    В результате того что силы германского империализма были поко­леблены войной и революцией, для Майнеке оказались проблематичными выдвинутое понятие «власть», а вместе с тем и государственный разум. Сам Майнеке пишет об этом так: «Признаем... и личные мотивы, кото­рые привели к выбору рассматриваемых здесь проблем. От читателя обеих книг не ускользнет, что они вытекают из тех проблем, которые разбирались в книге «Космополитизм и национальное государство». В первые годы мировой войны, когда настроение было хотя и серьезным и глубоко тревожным, но еще достаточно оптимистичным, был принят план осветить взаимную связь между искусством государственного управления и пониманием истории, а также доказать, что учение об ин­тересах государств — это первая ступень современного историзма. Однако затем в результате катастрофического (поражения все больше и больше во всей своей грозности вставала собственно узловая проблема государственного разума. Настроения изменялись. Ведь не взыщешь с дерева, которое, будучи подвержено влиянию погоды, несколько откло­няется от первоначальной линии роста. Так пусть же будет сделано снисхождение и к этой книге...» **

    Анализ, содержащийся главным образом в третьей части книги «Идея государственного разума» — «Макиавеллизм, идеализм и исто­ризм в Германии новейшего времени», а также открытие «демонии вла­сти», ее «животной» и «темной» основы имеют совершенно очевидный политический смысл. Политическая цель его состоит в том, чтобы сде­лать возможным или облегчить сотрудничество с прежними противника­ми— западными державами, которые во время войны вели пропаганду против немецкой концепции государства и истории. Майнеке очень ясно выражает это внешнеполитическое назначение своей концепции. Следуя за своим другом Трёльчем, он спешит внести свой вклад и в духовное сближение между немецкой и западной исторической мыслью. Отказав­шись от прежней «идеи тождества» — имеется в виду тождество власти


    *  Meinecke, Staatsrason, S. XXIX (введение В. Хофера).


    *• Там же, стр. 25.



    и духа — и провозглашая «принципиально... новый», дуалистический «образ мышления» — дуализм власти и духа, Майнеке хочет добиться «возможности теоретического и практического взаимопонимания с За­падом» *.

    Насколько практические и политические цели при этом предопреде­ляют теоретическую концепцию, доводя ее до прагматизма, видно из сле­дующей формулировки: «Сила государственного разума, которую познал еще эмпиризм прошлых столетий и которая была подтверждена историз­мом, остается неотвратимой. Но так как дело дошло до разрыва с есте­ственно-правовым мышлением западных народов и до духовной изоля­ции Германии, глубочайшей потребностью и долгом стала самопроверка историзма; этому призвана служить и наша книга.. .»**

    Это нужно понимать только так: политическая теория, господствую­щая до сих пор в Германии, сама по себе верна. Однако сейчас неудобно придерживаться ее, так как иначе .германский империализм останется в изоляции от держав-победительниц, что было бы для него очень вред­но. Следовательно, ради политических выгод мы должны изменить тео­рию и убеждения. Прагматизм, как известно, учит: правильно то, что выгодно.

    Новая политическая теория Майнеке ни в коем случае не предпола­гала отказа от применения силы и злоупотребления ею. В случае необ­ходимости нарушить нравственные нормы тот или иной империалистиче­ский политик должен лишь осознавать иррациональную и демоническую основу и трагизм своего деяния. Томас Манн с необычной для него остро­той характеризовал подобную точку зрения следующим образом: «Я не­навижу аристократических интриганов, чуму консервативных литерато­ров, полусочувствующая апатия которых расчищает путь самой злобной реакции и которые, если речь идет о разумно необходимом и человече­ски порядочном, встают и начинают болтовню об имманентном трагизме и об иррациональности» ***.

    Приведенное выше историко-теоретическое апологетическое обосно­вание империалистической политики силы мы впервые находим в опу­бликованном в 1925 г. произведении Майнеке «Причинность и ценности в истории» ****. Майнеке хотел достичь сознательного дуализма в ми­ровоззрении. Поэтому во всех исторических явлениях он видит теневую и светлую стороны, природу и дух, некую механическую причинно-биоло-

    *   Meinecke, Staatsrason, S. 501, 502.

    ** Там же, стр. 91.

    *** Thomas Mann, Wiedergeburt der Anstandigkeit, Materialsammlung, Berlin, 1955 S. 75.

    **** «Historische Zeitschrift» (далее — «HZ»), Bd. 137/1, S. 1. Перепечатано также в книге Meinecke, Schaffender Spiegel, Stuttgart, 1948; см. по данному вопросу марксистский анализ в работе: R. О. Gropp, Voraussetzungen und Aufbau der Ge­schichtswissenschaft, Sonderdruck aus «Padagogik» N 9, 12, 4. Jg. (1949), S. 16—18.


    4 Вернер Бертольд


    49



    гическую подоснову и энтелехию18, которая независима от нее, но и преодолеть ее не может. По Майнеке, государственный разум и пред­ставляющий его государственный деятель полны этого метафизического противоречия. Этот историко-философский довод служил, как уже было отмечено, оправданию политики германского империализма в новых условиях, возникших вследствие его (поражения в 1918 г. и Версальского договора.

    Дуалистическая трактовка истории должна была в то же время со­ставить своего рода синтез традиционного немецкого и западноевропей­ского государственного и исторического мышления. «Глубокий изъян западного естественно-^правового мышления» состоял в том, «что, будучи применено к действительной жизни государства, оно оказывалось пустой буквой» *. При наличии прекрасной теории там на практике проводили ужасную политику. В Германии же подобную практику идеализировали. «Глубокий недостаток немецкой исторической школы состоял в при­украшивании и идеализации политики силы теорией, согласно которой она (эта политика) якобы соответствует более высокой нравственно­сти» **, — пишет Майнеке.

    Государственные деятели, считает Майнеке, должны применять его новую дуалистическую теорию, (придерживаясь абсолютных ценностей и идеалов, общего нравственного закона в теории, а -при практическом его нарушении, которое неизбежно для (подобного дуализма, не идеализиро­вать этот поступок, а рассматривать его как трагическую необходимость, вытекающую из темной демонической подосновы всей жизни. Правда, указывает Майнеке, против этой демонической основы следует теорети­чески бороться, но ее нельзя «практически преодолеть. При этом он так влюблен в иррациональное, зверское и варварское, что совершенно не желает «полной рационализации жизни народа и государства» и «угаса­ния борьбы сил» ***.

    Таким образом, Майнеке все еще ведет себя как настоящий выходец из реакционной немецкой романтики и немецкого историзма. «Государ­ственный интерес» разбитого германского империализма, имея в виду и страх перед социалистической революцией, толкал его на отмеченную выше «самокритику». Его идеология блуждает в том иррациональном мраке, который буржуазные идеологи распространяют, чтобы скрыть или перевести в метафизическую область общественные закономерности и противоречия империализма, который они защищают и на почве кото­рого они стоят.

    Говоря о развитии исторической идеологии империализма, для нас важнее всего отметить тот факт, что после первой мировой войны извест-

    *   Meinecke, Staatsrason, S. 502.

    ** Там же.

    *** Там же, стр. 508.



    ный буржуазный историк из страха перед социалистической револю­цией, ненависти к Советскому Союзу и полагая, что германский имшериа- лизм может существовать лишь в тесном сотрудничестве со своими быв­шими западноевропейскими и североамериканскими противниками, выступал за тесный духовный союз с ними.

    3. Империалистическая полемика против империалистической тактики Майнеке

    Взгляды Майнеке, однако, не соответствовали той тенденции, которой придерживалось большинство реакционных немецких историков в Вей­марской республике. Среди них «были Г. Риттер, его бывший учитель Г. Онкен, тогдашний патриарх немецкой историографии Мориц Риттер и многие другие. Прежде всего они прямо или косвенно видели свою за­дачу в том, чтобы опровергнуть статью 231 Версальского договора, кото­рая возлагала на Германию исключительную вину за развязывание пер­вой мировой войны.

    Литературная борьба против так называемой лжи о виновности в развязывании войны велась, как правило, с реваншистских позиций. Преобладало убеждение, что германский империализм, опираясь на «на­родную» энергию, все еще обладает достаточной силой, чтобы возобно­вить борьбу с западными державами, на этот раз уопешно. Если Риттер вместе с большинством профессиональных историков из двух основных империалистических течений немецкой буржуазии после 1918—1919 гг. политически и идеологически поддерживал сторонников «политики ре­ванша», то Фридриха Майнеке следует считать историко-философским толкователем империалистической «политики соглашения».

    Однако эти два направления внешнеполитической тактики герман­ского империализма нельзя рассматривать как абсолютные противо­положности. Объективные противоречия, которыми сопровождалось усиление германского империалистического государства, а также тради­ции и субъективные склонности отдельных ведущих политических дея­телей и идеологов определили тот факт, что политика соглашения с за­падными державами отличалась непоследовательностью. Не в послед­нюю очередь благодаря тому, что в течение продолжительного времени Штреземан мог угрожать западным державам более тесным сближе­нием между Германией и Советским Союзом, ему удалось в Локарно достигнуть «соглашения», которое недвусмысленно, хотя и в замаскиро­ванной форме, было направлено против Советского Союза. Так капитал, приобретенный в Рапалло, Штреземан использовал для того, чтобы войти в локарнское предприятие как равноправный партнер *. 24 апреля


    *  См. «История дипломатии», т. Ill, М.—Л., 1945, стр. 346—347.



    1926 г. он пошел даже на то, чтобы заключить «Договор о дружбе и ней­тралитете между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик», очевидно, также с целью увеличения этого политического капитала. Во всяком случае договор значительно притупил антисовет­ское острие локарнских соглашений.

    Альберт Норден следующим образом охарактеризовал эту политику: «.. .для Штреземана польза от связей Германии с советским Востоком заключалась главным образом в том, что они давали возможность шан­тажировать Запад и вынуждать его идти на более широкие уступки германскому империализму»*. С другой стороны, сторонники «поли­тики реванша» силою обстоятельств были вынуждены время от времени сдерживать себя, выжидать и в определенных пунктах сближаться с теми, кто-проводил «политику соглашения».

    Оба направления были, конечно, совершенно едины в кардинальном вопросе империалистической политики — антикоммунизме, в чем нашло выражение основное противоречие общего кризиса капитализма. Все это полностью относится, с одной стороны, к Майнеке, с другой — к Риттеру. Политика соглашения и политика реванша как два основных направле­ния империалистической политики представляли собой две весьма эф­фективные тенденции, которые вели к разногласиям в лагере империа­листических политиков и идеологов **. Одно направление представлял преимущественно Штреземан с его локарнской политикой, другое — так называемые дойч-националы и все правые экстремистские элементы, ко­торых позже возглавили немецкие фашисты.

    Реваншистские круги в стане империалистических идеологов резко нападали поэтому на Майнеке и его «Идею государственного разума». Разумеется, они критиковали его не за последовательный антибольше­визм и антисоветские взгляды, которые лежали в основе его концепции, а за готовность Майнеке самым тесным образом связать интересы раз­битого германского империализма с интересами западных держав. Ведь главарь фашистов Гитлер в своем пресловутом программном сочинении нацизма «Майн кампф» (между прочим, оно появилось опустя год после «Идеи государственного разума») требовал «уничтожения Франции» именно как предпосылки «распространения»*** германского империа­лизма на Восток, т. е. ликвидации Советского Союза с целью перехода к так называемой земельной политике будущего****.


    *  Альберт Норден, Фальсификаторы. К истории германо-советских отношений (далее —Л. Норден, Фальсификаторы), М., 1959, стр. 33.^


    ** Об империалистической внешней политике Веймарской республики и о вну­тренних противоречиях см. А. Норден, Фальсификаторы, стр. 14- 46.


    *** Adolf Hitler, Mein Kamf, Munchen, 1936, S. 766; см. А. Норден, Фальсифи­каторы, стр. 37.


    •*** Adolf Hitler, Mein Kamf, S. 742.



    Идеологи первоочередного реванша против Запада видели поэтому в Майнеке философа того внешне- и внутриполитического направления не­мецкой буржуазии, которое воплощено в понятиях Веймар, Женева, Вер­саль и Локарно. Это были, например, фашистский юрист и философ права Карл Шмитт *, фашистский историк Отто Вестфаль, который пря­мо назвал Майнеке духовным представителем «линии Локарно» **, а позже и официальные фашистские историки Вальтер Франк и Христоф Штединг ***.

    Тактическую концепцию этого империалистического направления и ее милитаристскую логику Альберт Норден характеризует в следующих словах: «Итак, разгромить Францию, чтобы затем повернуть против Вос­тока. ..»**** Приверженцы этого направления в противоположность Майнеке полагали, что германский империализм еще обладает доста­точной силой для осуществления обеих целей, а потому не нуждается в антибольшевистском соглашении с Западом.

    Еще в 1925 г. Герхард Риттер в одной из рецензий также высказал свою точку зрения на «Идею государственного разума» Майнеке. Оха­рактеризовав предмет, «проблематику и основные линии книги, Риттер признает в заключение, что он слишком живо чувствует «глубину проти­воречия -между западным естественно-правовым и немецким идеалисти­ческим образом мышления. . . чтобы действительно верить в возмож­ность их «синтеза» *****.

    В подобном же духе Риттер продолжал полемику против Майнеке и по проблемам дипломатической предыстории первой мировой войны. Эта проблематика была связана с так называемым вопросом об ответ­ственности за развязывание войны, которым усиленно занималась офи­циальная немецкая историография в Веймарской республике.

    В центре внимания и здесь были прежде всего поиски путей и такти­ки возрождения германского империализма. При этом большую роль иг­рали немецкие, английские и французские публикации документов, отно­сящиеся к дипломатической предыстории первой мировой войны ******.


    *  «Archiv fur Sozialwissenschaft und SozialpoLitik», Bd. 56, S. 226; Carl Schmitt, Positionen und Begriffe im Kampf mit Weimar — Genf — Versailles 1923—1939, Hamburg, 1939, S. 45.


    ** Otto Westphal, Feinde Bismarcks. Geistige Grundlagen der deutschen Oppo­sition 1848 bis 1918, Munchen — Berlin, 1930, S. 240.


    *** Отличающийся особенной враждебностью к Советскому Союзу берлин­ский историк профессор В. Хофер, который считает себя «душеприказчиком» Май­неке, приводит во введении к новому изданию книги «Идея государственного разума» (1957 г.) разнообразный материал по этому вопросу, который после проверки был частично использован автором.


    **** См. А. Норден, Фальсификаторы, .стр. 37.


    ***** «Neue Jahrbucher fur Wissenschaft und Jugendbildung» N 1, 1925, S. 114.

    ****** «Die Grosse Politik der europaischen Kabinette 1871—1914. Sammlung der diplomatischen Akten des Auswartigen Amtes», Berlin, 1922—1927; «British Docu-



    Их составление и обработка осуществлены под определенным политико­апологетическим углом зрения *.

    При подготовке соответствующих публикаций буржуазные историки сосредоточили свое внимание лишь на тех документах, которые в тот пе­риод больше всего отвечали их политическим устремлениям. Империа­листические круги, выступавшие за тесное сближение германского импе­риализма с западными державами, особенно с Англией, стремились, как это обычно бывает в подобных случаях, исторически «углубить» свои настоящие и будущие политические планы и ретроспективно представить их как якобы упущенную в прошлом возможность. Вот почему англо­германские переговоры о союзе, имевшие место в 1898—1901 гг., при­обрели особый интерес. Непринятие немецкой дипломатией английских предложений о союзе и связанных с этим условий изображалось как на­чало поражения Германии в мировой политике и в первой мировой войне. Эта концепция проводится в работах Иоганнеса Халлера, Эриха Бранденбурга, Ойгена Фишера, писателя Эмиля Людвига в его романе о Вильгельме II, Густава Ролоффа, Вилли Беккера** и, конечно же, в работах Фридриха Майнеке. Для последнего, очевидно, было важно под­крепить идеологическую концепцию, выдвинутую в «Идее государствен­ного разума», фактами из дипломатической истории. И он сделал это в работе «История проблемы англо-германского союза 18901901 гг.»***.

    Прикрываясь идеей государственного разума, которая, как писал Майнеке, должна быть «общей путеводной звездой государственного деятеля и историка» ****, он сам признает, что и в этой книге «исто­рия. .. переходит в политику» *****. Майнеке подверг критике немецких политиков, упустивших на рубеже двух веков возможность заключить союз с Англией, который обеспечил бы Германии ее место в «мировом

    ments on the Origins of the War 1898—1914», London, 1926; «Documents diploma- tiques fran^ais relatifs aux origenes de la guerre de 1914», Paris, 192 —1936.

    *     См. А. С. Ерусалимский, Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века, М. — Л., 1948; Fritz Klein, Ober die Verfalschung der historischen Wahrheit in der Aktenpublikation «Die Grosse Politik der Europaischen Kabinette 1871—1914». «ZfG» N 2, 1959, S. 318.

    ** J. Haller, Die Ara Billow. Eine historisch-politische Studie. Stuttgart — Berlin, 1922; E. Brandenburg, Von Bismarck zum Weltkrieg, Berlin, 1924; E. Fischer, Holsteins grosses Nein. Die deutsch-englischen Bundnisverhandlungen von 1898—1901, Berlin, 1925; E. Ludwig, Wilhelm der Zweite, Berlin, 1926; G. Roloff, Die Bundnisver­handlungen zwischen Deutschland und England 1898—1901. «Berliner Monatshefte»,

    12.                             XII.1929; W. Becker, Furst Bulow und England 1897—1909, Greifswald, 1929. Cm. также А. С. Ерусалимский, Внешняя политика и дипломатия германского империа­лизма в конце XIX века, М.—Л., 1948.

    *** Meinecke, Geschichte des deutsch-englischen Bundnisproblems 1890 bis 1901, Munchen — Berlin, 1927.

    **** Там же, стр. 9.

    ***** Там же, стр. 8.



    синдикате всемогущих» * и «предохранил бы ее от катастрофы». После этого он, наконец, доходит до своего рода спасения чести мундира тех самых политиков, которых он фальсификаторски возводит на пьедестал «вождей» народа.

    «Кто бы решился порицать немецкий народ и его вождей за их гордое самосознание вообще и за их притязание на мировое признание и на долю в пользовании мировыми богатствами? Это самосознание не слом­лено поражением, и эти притязания сохраняют свою силу, хотя сегодня они могут быть осуществлены в совершенно иных формах, нежели те, которые были характерны для старой политики силы» ** (подчеркнуто мной. — В. Б.).

    В идеологическом отношении новые формы означали слияние так на­зываемого западноевропейского мышления с немецким. Сначала Май­неке критиковал немецкое мышление, а затем призывал к тесному поли­тическому сотрудничеству с Англией и западными державами вообще. При этом он исходил также из необходимости предотвратить опасность преобладания Франции.

    Риттер, как известно, представлял иную тактику восстановления гер­манского империализма, хотя внешне его оценки англо-германского союза и приближаются к позициям Майнеке. Основная концепция Рит­тера определяется сознанием коренного противоречия между Герма­нией и Англией и вытекающего отсюда глубокого недоверия к британ­ской политике. Еще будучи молодым профессором в Гамбурге, он опуб­ликовал работу*** об отношении Бисмарка к Англии и о политике «нового курса» 19. В основу был положен доклад, сделанный им 11 фев­раля 1924 г. в Гейдельберге. А вышедшая затем третья серия публика­ции «Гроссе политик» лишь подтвердила в главном**** то «понимание вещей», которое у него было и прежде.

    Риттер, несомненно, прав, когда он (впрочем, после того, как другие это уже сделали) ***** сомневается в достоверности мемуаров бывшего


    *  Meinecke, Geschichte des deutsch-englischen Biindnisproblems 1890 bis 1901, Munchen — Berlin, 1927, S. 267.


    ** Там же, стр. 268.


    *** Ritter, Bismarcks Verhaltnis zu England und die Politik des «Neuen Kurses» (далее Ritter, Bismarcks Verhaltnis zu England), Berlin, 1924. (Einzelschriften zur Politik und Geschichte. Beitrage aus dem «Archiv fur Politik und Geschichte»,

    7.   Schrift.)


    **** Там же, стр. 5.


    ***** M. v. Hagen, Die Bundnispolitik des Deutschen Reiches. Preussische Jahr- bucher, Bd. 186, X—XII, Berlin, 1921; Heinz Triitzschler v. Falkenstein, Die Denk- wurdigkeiten des Freiherrn von Eckardstein im Lichte der grossen Aktenpublikationen des Auswartigen Amtes. «Archiv fiir Politik und Geschichte» H. 5—6, 1924. См. также А. С. Ерусалимский, Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века, М.—Л., 1948.



    германского посла в Лондоне барона фон Эккардштейна *, которые, по-видимому, должны были дать исторически обоснованный материал сторонникам ориентации германского империализма на западные дер­жавы, особенно на Англию. Он .прав также, когда подчеркивает, что внешняя политика Бисмарка ориентировалась прежде всего на Россию и что при ««новом курсе»... недостаточный контакт с Россией означал со­вершенно определенное сковывание» внешнеполитической «свободы дей­ствий» и в отношении Англии**. Опираясь на документы, опубликован­ные после мемуаров Эккардштейна, Риттер смог показать, что союз с Англией, которым якобы пренебрегли, — это легенда. Здесь он в опре­деленной мере приближается к объективной истине и поэтому в оценке фактов частично соприкасается с марксистской интерпретацией этих англо-германских переговоров о союзе***.

    Но Риттер судит об этих событиях дипломатической истории с точки зрения идеолога разбитого германского империализма; он полагал, что последний обладает достаточной силой, чтобы "вновь занять место на мировой арене без тесного союза с империалистическими державами- победительницами. Невозможность союза между Германией и Англией перед первой мировой войной он в отличие от марксистского историка Ерусалимского объясняет не небывалым обострением объективных про­тиворечий между двумя капиталистическими странами в период вступле­ния в стадию империализма. Риттер оперирует так называемыми вечными геополитическими факторами, «глубокими структурными разли­чиями»**** и принципиальным «различием между бисмарковской кон­тинентальной и английской островной политикой» *****. «Антагонизм в мировой политике» между германским и английским империализмом для Риттера всего лишь углубление «коренной противоположности» гер­манских и английских интересов ******.

    Уже здесь мы видим основную схему более поздней государственно­философской книги «Государство силы и утопия». Историческое повест­вование Риттера — это плохо прикрытое, а в конечном счете откровенное предупреждение немецким политикам и идеологам, которые в случае союза с западными державами хотят отказаться от значительной доли самостоятельности германского империализма и от его глубоко укоре­нившихся реакционных традиций. Он хочет укрепить самосознание им­периалистических политиков веймарской Германии перед лицом Локарн­


    *  Hermann Freiherr v. Eckardstein, Lebenserinnerungen und politische Denk- wiirdigkeiten, Bd. IIII, Leipzig, 1919—1921.


    ** Ritter, Bismarcks Verhaltnis zu England, S. 29.


    *** См. А. С. Ерусалимский, Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века (особенно введение, гл. VIII и заключение).


    **** Ritter, Bismarcks Verhaltnis zu England, S. 11.


    ***** Там же, стр. 13.

    ****** Там же, стр. 54.



    ского договора и упрочить их веру в независимую силу германского империализма. При этом он питает антианглийские настроения.

    Риттер не устает подчеркивать «естественные противоречия герман­ской и английской политики». Одновременно он выражает глубокое отвращение к любой форме демократии, к влиянию «общественного мне­ния» на «активного государственного деятеля» *. По его мнению, «рас­пространение английского влияния вовне... всегда страдало от истинно английского примата внутренней политики» **. Из этого следует, что для Германии вследствие ее «континентального» «срединного положения» определяющим должен быть «примат внешнец политики», а тем самым и бисмарковский государственный разум, перед которым он преклоняется и который, обладая средствами насилия, пренебрегает общественным мнением. Риттер восхваляет также «внутреннюю сдержанность, с ко­торой Бисмарк противостоял тенденции к союзу с Англией»***.

    Риттер сознает, что действует «на самой границе научной интерпре­тации». Он не намерен постфактум «говорить активному политическому деятелю... как ему следовало действовать». Он хочет предостеречь че­ресчур горячих сторонников локарнской политики германского империа­лизма от опасности со стороны Англии. Риттер, конечно, понимает, что Германия должна использовать английский империализм, чтобы снова стать великой империалистической державой — вывод, который, впро­чем, встречается и в гитлеровском «Майн кампф»****. Разбитая Герма­ния, рассуждает Риттер, должна стремиться «вновь подняться... под сенью Англии», «как некогда Пруссия под сенью России» *****. (Срав­нение разбитого германского империализма после 1918 г. с прусским го­сударством, поверженным Наполеоном после 1807 г., — излюбленная идея Риттера. Из этого для него вытекает идея новой освободительной войны.)

    В то же время Риттер сожалеет, что практически и политически не­обходимо ориентироваться на Англию. Он рассматривает это как след­ствие «изменения обстановки в мире», замечая в этой связи: «Уже сего* дня мы достаточно сильно ощущаем, что изменение мировой обстановки означает для нас огромные трудности, и это должно быть показано в данной работе». По его мнению, «особенность проблематики англо­германского союза» всегда состояла в том, чтобы «добиться дружбы с Англией и закрепить ее, не ставя из-за этого на карту жизненные инте­ресы Германии». «Политический гений Бисмарка истощился в поисках решения этой задачи, так и не достигнув полного успеха, а его последо­


    *  Ritter, Bismarcks Verhaltnis zu England, S. 13—14.


    ** Там же, стр. 12.


    *** Там же, стр. 35, 41.


    **** Hitler, Mein Kampf, S. 705.


    ***** Ritter, Bismarcks Verhaltnis zu England, S. 71.



    ватели — люди обыденного масштаба — потерпели здесь крушение»*,— пишет Риттер.

    Относя политических деятелей Веймарской республики в лучшем слу­чае к последней категории, Риттер разразился наконец призывом: «Так пусть же у нас никогда не будет недостатка в государственных деяте­лях, способных судить об этих вещах с трезвостью, совершенно свобод­ной от иллюзий, без которой еще никто не добивался безвозмездно под­держки Англии»**. Эти слова и следующее заключительное предложе­ние служат еще одним отмежеванием от чересчур готовых к соглашению локарнских политиков вместе с их идеологом Майнеке и предупрежде­нием в их адрес. Риттер заканчивает свою книгу с повышенным пафо­сом: «Перед исторической наукой стоит ответственная задача: не подда­ваясь влиянию политических потребностей и течений данного момента, смотреть в лицо исторической правде и тогда, когда факты истории очень неудобны политически» ***. Мы еще будем иметь случай отметить, что Риттер, забыв об ответственности, может смотреть мимо фактов, если они неудобны для его собственной политико-идеологической концепции.

    В своей работе «История проблемы англо-германского союза (1890— 1901 гг.)», появившейся спустя три года после упомянутого выше сочи­нения Риттера «Отношение Бисмарка к Англии и политика «нового курса», Майнеке достаточно ясно полемизирует с концепцией Риттера. В 1929 г. Риттер опубликовал меньшую по размерам работу под вызы­вающим названием «Легенда об упущенной дружбе с Англией 1898— 1901 гг.», в которой открыто подчеркнул свои «разногласия» с Майне- ке****. Он вновь останавливается на этой теме первоначально в форме доклада, который он сделал 29 ноября 1928 г. в фрейбургском Обществе историков. В основу доклада положены, по его мнению, в «высшей сте­пени важные материалы» появившейся в 1926 г. публикации «Британ­ские документы о происхождении войны» *****.

    Работа Риттера — своего рода продолжение его исследования 1924 г. Те же тезисы, те же аргументы. По Риттеру, «английский государствен­ный интерес» — «полная противоположность направленности естествен­ных жизненных интересов Германии» — сделал невозможным союз с Ан­глией******. Поэтому для него «совершенно ясно: английская политика в 1901 г. была той же, что и во времена Бисмарка: государственные интересы островного и континентального государства были в корне раз­


    *  Ritter, Bismarcks Verhaltnis zu England, S. 71.


    ** Там же.


    *** Там же.


    **** Ritter, Die Legende von der verschmahten englischen Freundschaft 1898— 1901, beleuchtet aus der neuen englischen Aktenveroffentlichung, Freiburg, 1929, S. 3, 12.


    ***** Там же.

    ****** Там же, стр. 11, 16.



    личными, в решающем пункте английские и германские интересы разо­шлись. Версия же о легкомысленно упущенной дружбе с Англией не что иное, как легенда» *.

    И здесь Риттер говорит не о противоречиях'между английским и гер­манским империализмом, существа которых он не знает или игнорирует, а фактически о вневременных геополитических сущностях. Они служат ему также для обоснования его принципиальной антианглийской пози­ции. Довольно верная по существу характеристика англо-германских переговоров о союзе в 1898—1901 гг. .покоится, таким образом, на мета­физической внеисторической теоретической основе. Она, конечно, слу­жила его тогдашним «политическим целям, совпадая в этом частном слу­чае с исторической истиной. В (принципе же такая теория препятствовала исследованию исторической действительности, и по мере дальнейшего развития она все больше становилась для Риттера орудием апологетики германского империализма и его особой агрессивности.

    В обоих сочинениях Риттера об англо-германских отношениях можно заметить тенденцию установить более тесную связь между Германией и Россией, причем ему как будто безразлично, что в «России торжествует большевизм» **. Это было логическим продолжением его концепции, со­гласно которой тесный контакт Германии с Россией был сущностью почитаемой им внешней политики Бисмарка. Вполне вероятно, что в пе­риод Веймарской республики Риттер, питая глубокую ненависть к запад­ноевропейским державам-победительницам, при всей своей принци­пиальной вражде к коммунизму временами возлагал некоторые внешне­политические надежды на Советский Союз.

    Внутреннюю противоречивость, из которой вытекали подобные на­строения и мысли, А. Норден характеризовал как классовое явление. Он писал в этой связи: «Германская буржуазия двадцатых годов, вы­нужденная в результате поражения в мировой войне расстаться со всеми своими иллюзиями относительно возможности установления господства в Европе, руководствовалась в своей внешней политике весьма разно­речивыми чувствами. Запад, с которым она была связана теснейшими классовыми узами, нанес Германии три сокрушительных удара: военное поражение 1918 года, Версальский мир-диктат 1919 года и франко-бель­гийское вторжение в Рурскую область в 1923 г. Восток, т. е. Советский Союз, социалистический общественный строй которого был для герман­ской буржуазии хуже чумы, оказал Германии действенную помощь: Советский Союз протестовал против версальского грабежа и, заключив Рапалльский договор, положил конец внешнеполитической изоляции


    *  Ritter, Die Legende von der verschmahten englischen Freundschaft 1898—1901, beleuchtet aus der neuen englischen Aktenvegoffentlichung, S. 39.


    ** Там же, стр. 6.



    рейха; открывалась реальная возможность организации плодотворного товарообмена с Советской страной, выгодного для обеих сторон. Совет­ский Союз был также единственной великой державой, открыто встав­шей на сторону Германии во время французского вторжения в Рурскую область» *.

    Это внутреннее противоречие привело немецкую буржуазию, с одной стороны, к политике Рапалло, а с другой — к политике Локарно. Послед­няя явилась прообразом политики Западной Германии в системе НАТО. Курс Рапалло, к несчастью для немецкого народа, был отброшен.

    Наряду с такими настойчивыми и реалистичными сторонниками хо­роших отношений между Германией и Советским Союзом, каким был граф фон Брокдорф-Ранцау, имелись и прожектеры-авантюристы, кото­рые, совершенно не понимая характера социалистического государства, надеялись использовать Советский Союз в целях развертывания новой империалистической агрессии. С такими нереальными проектами, как видно, носился шеф рейхсвера (1920—1926 гг.) генерал-полковник фон Сект**. В отличие от Штреземана эти империалистические политики не понимали, «что вместе с Советским Союзом вести реваншистскую поли­тику нельзя, потому что это было во все времена несовместимо с самим характером советского строя» ***.

    В 1954 г. Риттер отмежевывается от представлений, которые в начале 20-х годов побуждали к действиям таких деятелей, как Сект****. Одна­ко это еще не может служить доказательством того, что, придавая перво­степенное значение внешней политике, он во время Веймарской респуб­лики якобы всегда стоял в стороне от подобных фантастических пред­ставлений. Как же иначе следует толковать патетические фразы в био­графии Штейна20, написанной в 1922 г Л После описания того, как Штейн в сентябре 1808 г. в Кёнигсберге призвал царя Александра «обратить все силы против Франции», чтобы поддержать его (Штейна. — Перев.) национальные устремления, Риттер пишет: «Картина национального подъема Германии для освобождения всей Европы, с увлечением раз­вернутая Штейном перед воображением царя, вдохновляет нас — по­томков, как пророчество будущих великих свершений» *****.

    Всякие расчеты на поддержку Советским Союзом агрессивных устремлений разбитого германского империализма никоим образом не противоречат закоренелому антикоммунизму германского империализма, который вынашивал планы уничтожения Советского Союза и использо­


    *  А. Норден, Фальсификаторы, стр. 24.


    ** Ritter, Goerdeler, S. 126.


    *** А. Норден, Фальсификаторы, стр. 33.


    **** Rater, Goerdeler, S. 126.


    ***** fitter, Stein. Eine politische Biographie (далее Ritter, Stein), Bd. II; «Der Vorkampfer nationaler Freiheit und Einheit», Stuttgart — Berlin, 1931, S. 67.



    вания в своих целях. Подобные нереальные проекты были порождены таким государственным и историческим мышлением, которому недо­ступно понимание коренного нового качества социалистического госу­дарства и которое измеряет его внешнюю политику масштабами, заим­ствованными из идейного мира империализма.

    Мы увидим дальше, что лишь после потрясений и уроков, (получен­ных Риттером и ему подобными в результате битвы на Волге, он созна­тельно начинает поворачивать на «линию Локарно», которую поддержи­вал Майнеке и продолжением которой стала линия НАТО.

    4.    Идеологическая подготовка Риттером реваншистской войны против западных держав

    В период Веймарской республики Риттер столь гневно выступал ттротив западных государств-^победителей в первой мировой войне, осо­бенно против Англии, что его следует причислить к реваншистскому на­правлению. Как активный участник войны он был проникнут «фронто­вым духом», о чем он, как уже упоминалось, с гордостью говорил еще в 1936 г. *

    В том же году он еще раз задним числом осудил «демократов 1918 года», которые, как он .писал, требовали, чтобы Германия «публич­ным покаянием и отказом от своей «империалистической» политики силы заслужила моральные симпатии всего мира» **. Риттер совершенно со­знательно заимствовал известные формулировки Бисмарка. Если Бис­марк в 1862 г. заявил в ^русском ландтаге: «Германия с надеждой взирает не на либерализм Пруссии, а на ее силу», то Риттер вместо Пруссии и Германии сопоставляет Германию и весь мир, а в остальном подразумевает то же самое, однако для /периода лосле 1918 г.

    Его книга о Лютере***, появившаяся в первом издании в 1925 г., це­ликом и полностью написана под знаком борьбы против западноевро­пейской идеологии, развитие которой Риттер .прослеживает от Ренессан­са и кальвинизма.

    Почти для всех направлений протестантской теологии после первой мировой войны характерна преувеличенно высокая оценка Лютера и его образа мыслей. Именно тогда появилось выражение «лютеровский Ре­нессанс», которое впервые было введено в оборот берлинским теологом Карлом Холлем ****. Иенский историк церкви Карл Хейсси пишет об этом: «Возвращение к Лютеру как исторической личности должно было

    *   Ritter, Friedrich der Grosse. См. особенно посвящение и стр. 268.

    ** Ritter, Friedrich der Grosse, S. 267.

    *** Ritter, Luther — Gestalt und Symbol (далее Ritter, Luther), Munchen, 1925.

    **** Karl Holl, Gesammelte Aufsatze zur Kirchengeschichte, Bd. I: «Luther», Tubingen, 1921.



    в то же время сделать его действенным для настоящего» *. Для многих случаев точнее было бы сказать: против настоящего. Это относится ко многим теологам и во всяком случае к Риттеру, сыну 'пастора, а позже почетному доктору теологии.

    Евангелические церкви земель, которые до 1918 г. самым тесным образом были связаны со старым режимом, потеряли вместе с изгна­нием немецких князей и свои summi episcopi21. Кроме того, они тотчас вступили в спор с демократическими силами по вопросам религиозного- воспитания в школах. Их руководители были не только врагами социа­лизма, но и всякой последовательной демократии вообще. Это видно уже из той тесной привязанности к властям в лице правящих династий, кото­рая восходит еще ко временам Лютера. Можно привести множество при­меров участия видных теологов в пропаганде империалистической войны, освящения ими пушек и других подобных действий. Официальная протестантская теология выполняла таким образом такую же социаль­ную роль, как и официальная историография. Именно в этом смысле прежде всего и нужно понимать «старый союз между теологией и исто­рической наукой», о которой писал Георг фон Белов **.

    Уже первые рецензии на книгу Риттера о Лютере подчеркивали его зависимость от таких авторов книг о Лютере, как К. Холль, Э. Хирш, Р. Отто, которые выделяли «неясную и зловещую подоснову» лютеров­ской набожности***. Тот же рецензент указывает на «сильный нацио­нальный тон», на характеристику Лютера как «вечного немца, который способствовал самосознанию метафизической сущности немца» и «зна­чение которого в состоянии полностью понять только немцы...»****- Историк церкви Вальтер Келер также замечает, что Лютер, согласно^ толкованию Риттера, способствовал «выполнению чаяний немецкой ду­ши». Он «не раз удачно уподобляет демоническую мощь Лютера Бис­марку» *****.

    Профессиональная теология приветствовала книгу Риттера как симп­том «лютеровского Ренессанса» ******. В этом и других отзывах хорошо подмечена тенденция Риттера. Выбор темы и подчеркивание немецкой сущности Лютера, которого Риттер изображает как исполнителя неяс­ного иррационального стремления немецкой души, для него прежде всего важная политическая задача.

    Это становится ясным уже по прочтении «Введения». Лютер как

    *   Karl Heussi, Kompendium der Kirchengeschichte. II. Aufl., Berlin, 1957,.

    S.  530.

    **  Below, Deutsche Geschichtschreibung, S. 102.

    ***  «Jahresberichte fur deutsche Geschichte», 1. Jg. (1925), Leipzig, 1927r

    S.  406.

    ****  Там же; см. также Ritter, Luther, S. 151.

    *****  «HZ», Bd. 134, 1926, S. 391.

    ******  «Theologische Literaturzeitung», 1926, S. 34.



    провозвестник вечной истины должен поднять немцев из «мрака времени» *, столь беспросветного для Риттера. Однако Риттер тотчас поясняет, что он вовсе не хочет самостоятельных действий народа. В ре­цензии на книгу Майнеке «Идея государственного разума» Риттер, оче­видно, еще под впечатлением пролетарских массовых боев в период послевоенного революционного кризиса и, конечно, питая ненависть бур­жуа к ним, заклеймил господствующую в «наши дни» субъективную жизненную волю, которая выступает против исторически свершивше­гося **. Риттер вполне согласен с Майнеке в том, что «мрачная народ­ная необходимость» должна быть побеждена «ясной государственной не­обходимостью» ***. Однако, по Риттеру****, это может быть осуществ­лено, особенно в Германии, лишь героями в духе Карлейля22.

    Как лютеранин и немецкий буржуа, Риттер подобно самому Лютеру до глубины души преисполнен недоверия к так называемой ненаправ- ляемой массе — к «господину Омнесу». Подобно своему пророку Риттер также уповает на «чудотворцев бога» *****. В основе своей это надежда на гениального «фюрера», который, будучи рожден «милостью часа», обладает необходимой «жестокой волей», чтобы «победить грубое сопро­тивление этого мира» и «одним рывком сорвать оковы с немецкой сущности» ******.

    Заключение к книге, озаглавленное «Образ и символ», в конечном итоге представляет собой сплошное обвинение »против держав — побе­дительниц в первой мировой войне, упрямое утверждение и подчерки­вание специфики немецкой концепции государства и общества, которая (по Риттеру) восходит еще к Лютеру. Здесь встречается утверждение Риттера: «.. .лишь мы, немцы, в состоянии полностью понять его (Лю­тера.— В. Б.) значение, потому что только тот, кто родствен с ним по крови и духу, глубоко понимает его сущность... лишь он способствовал самосознанию метафизической сущности немцев, лишь он поднял ее к свету. Он — это мы сами: вечный немец» *******. Этим формулиров­кам, которые удивительно напоминают иррациональный мрак «жизнен­ной философии» и ее позднейшее порождение — розенберговский «Миф двадцатого века», соответствует также то, что в аморализме Ницше и в его «презрении ко всякой морали счастья» усматривается лютеровский дух.


    *  Ritter, Luther, S. 7.


    ** «Neue Jahrbiicher fur Wissenschaft und Jugendbildung», S. 101.


    *** Meinecke, Staatsrason, S. 497.


    **** Ritter, Luther, S. 9.


    ***** Ritter, Luther und der deutsche Geist. «Die Weltwirkung der Reforma­tion», Leipzig, 1941, S. 93.

    ****** Шег> Luther, S. 74, 148.

    ******* Там же, стр. 151, 153.



    «Метафизическая» немецкая сущность, которая, <по Риттеру, отли­чается прежде всего чисто религиозным исполнением долга вместо эвде- монического23 стремления к счастью, — это та сущность, которая еще десятилетие назад должна была исцелить весь мир и которая подобно Лютеру уходит корнями глубоко в средневековье; Риттер сопоставляет ее с «западноевропейским мышлением», под которым он понимает все политические и философские прогрессивные и гуманистические идеи Ренессанса, Просвещения, а также социализма. Еще Ранке отвергал Просвещение, особенно идею народного суверенитета, демократию, а также либерализм как чуждые немецкой сущности. Риттеру не приходит на ум ничего лучше, как повторять Ранке, присовокупив социализм, ко­торый, впрочем, в его более поздних высказываниях появляется в виде призрака.

    Во всяком случае Риттер, защищая крайне реакционные идеологиче­ские позиции германского империализма, умело использует тот факт, что для господствующих классов западных стран идеалы буржуазного про- греоса — независимо от их чисто технико-милитаристского аспекта — давно превратились в пустые фразы. Борьба Риттера* против западных держав внешне приобретает даже характер антикапиталистической кри­тики справа, когда он, например, обращается против «бездушного меха­низма капиталистической организации труда» *. Следуя Максу Веберу, он в соответствии с извращенным идеалистическим методом, конечно, выводит ее из кальвинистских воззрений и из рационализма.

    Полемика Риттера здесь имеет что-то от Нафты, того типа социаль­ного демагога-иезуита, которого Томас Манн выводит в своем романе «Волшебная гора» как идеолога клерикального фашизма **. Либераль­ный образ мыслей его противника Сеттембрини, наследника итальянских революционеров, по Риттеру, воплощается преимущественно в духовных традициях Западной Европы. Как немец лютеранского толка и как сильно утрированный тип Нафты, он умело использует оболочку про­грессивных идеалов революционного гражданина для лицемерной фразы. Его цель — оклеветать эти идеалы и рекомендовать государственные и общественные принципы «христианского средневековья», воплощенного в Лютере, как основы настоящего и будущего Германии. «В последнее время, — патетически восклицает Риттер, — много апорят о том, принад­лежит ли Мартин Лютер средневековью или «современному миру». Го­раздо более важным представляется нам вопрос о том, принадлежим ли мы сами и хотим ли мы принадлежать к «современному миру», если под этим понимать главным образом дух англосаксонской и романской куль­туры» ***.

    *   Ritter, Luther, S. 160.

    ** Thomas Mann, Der Zauberberg, Berlin, 1924, S. 492—503, 518—529.

    »** Ritter, Luther, S. 154.



    Это была прямая противоположность идеологической «линии Локар­но», которую отстаивал Майнеке. Подобные взгляды такого в высшей степени политически тенденциозного идеолога, как Риттер, высказанные им в том самом году, когда был заключен Локарнский договор, следо­вало понимать только как сильнейшее опасение против этого договора, против немецкой империалистической «политики соглашения», как кри­тику этой тактики с позиции идеологически замаскированной политики реванша.

    Когда Риттер яштаетея вытеснить все гуманные устремления — для него они опять-таки лишь плод западноевропейской идеологии — лозун­гом «Борьба и еще раз борьба» * в духе лютеровского «презрения к че­ловеку» **, то этот боевой клич следует понимать в этом же смысле, хотя империалистическая политика не имеет ничего общего с гуманизмом. Точно так же в период крушения германского фашизма в конце второй мировой войны протестантские священники вермахта в некоторых запад­ноевропейских лагерях для немецких военнопленных в своих пропове­дях, особенно в период так называемого наступления в Арденнах, или наступления Рундштедта, призывали быть готовыми к борьбе. Они де­лали это умышленно в плохо прикрытой теологической форме. Особенно охотно и часто цитировались при этом главы 10, 34 Евангелия от Мат­фея: «Не мир пришел я принести, но меч». В последней части своей книги о Лютере Риттер также уделил особое внимание этим словам ***.

    В 1925 г., когда политика Штреземана привела к сближению герман­ского империализма с западными державами и усилила его враждебную позицию в отношении Советского Союза, Риттер пошел настолько да­леко, что считал задачей Германии найти «правильную середину» между Востоком и Западом ****. Его тогдашнюю внешнеполитическую позицию можно объяснить лишь возросшей враждебностью в отношении запад­ных держав. Эта позиция ни в малейшей степени не определялась пони­манием Советского Союза и подлинных интересов немецкого, народа. Внутренняя неустойчивость этой объективно положительной концепции видна и из того, что во втором издании книги Риттера о Лютере (1928 г.) тезис о «правильной середине» больше не встречается. С другой стороны, в биографии Штейна, изданной в 1931 г., появляется упомянутый выше взгляд на будущее, рассчитанный на русскую помощь. Внутриимпериа- листические противоречия иногда могут в практической политике ока­заться сильнее, чем основное противоречие между империализмом и со­циализмом, что особенно наглядно показала вторая мировая война.

    Поворот к «линии Локарно» в более поздних изданиях книги

       Ritter. Luther, S. 157.

    ** Там же, стр. 126.

    *** Ritter, Luther Gestalt und Tat, Munchen, 1947, S. 95.

    *»** Ritter, Luther (1925), S. 163.


    5       Вернер Бертольд


    65



    о Лютере ощущается лишь с 1943 г., а в 1947 г. становится официальной программой. Однако уже в 1928 г. вышло второе издание (4-я — 8-я ты­сяча). В 1933 г. Риттер выпустил «несокращенное дешевое издание» под соответствующим тому времени названием «Лютер — немец» *, которое, конечно, значительно лучше отвечает его тогдашней интерпретации Лю­тера. Уже в 1935 г. .появилось второе «дешевое издание». Таким образом, в мобилизации националистических («фёлькиш») сил книга Риттера о Лютере сыграла немаловажную роль. То же самое можно сказать о большинстве других работ, которые Риттер издал в Веймарской рес­публике и во времена фашистской диктатуры до 1943 г.

    Чтобы подготовить восстановление Германии как господствующей империалистической мировой державы, Риттер кроме личности Лютера использовал образы выдающихся деятелей освободительной войны и тогдашнее воинственное отношение к западноевропейскому иноземному господству. Особенно много внимания ан уделял личности барона фон Штейна. В конце объемистой двухтомной биографии Штейна он объяс­няет это так: «Задачи национальной политики во времена счастливого подъема иные, нежели в эпоху бессилия и унижения. Национальное сознание — это еще, разумеется, не национальная политика. Однако со­знание необходимости поддерживать национальную волю к действию вопреки всем превратностям судьбы представляется все же политиче­ской задачей первостепенной важности. В свете этой задачи барон Штейн еще и сегодня остается образом вождя в немецкой истории»** (подчеркнуто мной. — В. Б.).

    Таким образом, в биографии Штейна Риттер признает, что ставит своей целью выполнить «политическую задачу первостепенной важно­сти» в интересах германского империализма. Нет необходимости писать о том, что, когда буржуазные идеологи типа Риттера говорят о нации и национальных стремлениях, эти понятия всегда включают конкретные признаки империализма и империалистических устремлений. Связанную с этим степень вольного или невольного самообмана или ложного убе­ждения нелегко установить. В разных случаях она различна. Однако она никогда не бывает настолько мала, чтобы полностью отпала субъ­ективная вина — объективная так или иначе была бы налицо. Меньше всего оснований не видеть личной вины политически столь тенденциоз­ного идеолога, как Герхард Риттер.

    Выполняя свою политическую з'адачу, он не переставал внушать своим слушателям и читателям—в торжественных речах по случаю празднования основания «рейха» ***, в пространной биографии Штейна


    *  Ritter, Luther der Deutsche, Mflnchen, 1933.


    ** Ritter, Stein, Bd. II, S. 338.


    *** Ritter, Die Staatstanschauung des Freiherrn vom Stein. Ihr Wesen und ihre Wurzeln, Berlin, 1927 (далее Ritter, Staatsanschauung Steins); его же, Bismarcks



    и в других сочинениях, — что «положение» 'Германии после 1918 г. «в не­которых отношениях удивительно» * напоминает положение Пруссии после 1807 г. То и дело он с политической целью и политической тен­денцией проводит «параллели с настоящим». Из этой сконструирован­ной им аналогии, абстрагированной от всяких конкретно-исторических условий, Риттер делает актуальные политические выводы. Он разви­вает тактику, при помощи которой можно успешно выступить, как он выражается, против «наших врагов».

    Такая тактика нашла особенно ясное выражение в торжественной речи на тему «Государственные воззрения барона фон Штейна»**, про­изнесенной во Фрейбургском университете 18 января 1927 года по слу­чаю празднования основания империи. Эта речь служила одновременно публичной вступительной лекцией в связи с занятием Риттером кафед­ры новой истории во Фрейбургском университете. Он сам называет ее «предварительным наброском», который следовало «затем» подробно разработать ***.

    После освещения роли Штейна, а также ситуации в Пруссии нака­нуне 1813 г. и связанных с этим проблем Риттер решительно увязывает это с «положением» разбитого германского империализма. Он пишет: «И сегодня, как топда, раздаются голоса тех, кто полагает, что вся реальная политика исчерпывается тем добровольным, беспрекословным подчинением политическим обстоятельствам, в которые нас ставит по­литическая воля великих держав. Они считают неотвратимым, что ве­ликая немецкая нация снова, как некогда, опускается до положения неполитического народа, будь то в области экономики или в духовной жизни, до положения нейтрализованного во внешнеполитическом отно­шении и поднадзорного мирного человеческого стада» ****.

    Эти высказывания были направлены не только против пацифистских настроений в Веймарской республике. Риттер и здесь — не без сопри­косновения с Карлом Шмиттом — стремится «определить и занять по­зиции в борьбе с... Женевой — Версалем...».

    К «Веймару» и парламентаризму он, однако, в общем относится по- ложительнее, чем упомянутый фашистский философ-государствовед. Вообще же между государственно-правовой философией Шмитта и Рит­тера имеется достаточно точек соприкосновения. Оба они не только противники Майнеке и «линии Локарно», но питают глубокое отвра-

    Reichsgrfindung und die Aufgaben deutscher Zukunft. Ein Wort an Bismarcks «Gross- deutsche* Krifiker, Freiburg, 1928 (далее — Bismarcks Reichsgriindung); его же, Gneisenau und die deutsche Freiheitsidee, Tubingen, 1932 (далее Ritter, Gneisenau).

    *   Ritter, Staatsanschauung Steins, S. 22.

    ** Там же, стр. 23.

    *** Ritter, Staatsanschauung Steins, S. 1.

    **** Там же, стр. 22.



    щение к политическому нейтралитету и «международной, космополити­ческой политике соглашения» *.

    В своей торжественной речи Риттер, продолжая аналогию между ситуацией, сложившейся после 1807 г. и периодом после 1918 г., доста­точно ясно рекомендовал своим слушателям, состоявшим главным об­разом из студентов, 'новое, реакционное издание освободительной войны -с целью обеспечить германскому империализму мировое влияние. По­добно Фридриху Вильгельму III, которого он то и дело, в частности и здесь, берет под защиту, Риттер опасается каких бы то ни было само­стоятельных действий народных масс. Поэтому он хочет соединить «по­литические страсти», «страстный накал» и «бурлящий поток» «патрио­тизма» с «мудрым государственным разумом» бисмарковского толка и поставить их под его влияние. Этот «государственный разум», по мысли Риттера, должен также «.. .выждать благоприятную расстановку евро­пейских сил» и использовать ее **.

    В опубликованной в 1931 г. биографии Штейна Риттер, однако, под­черкивает, «что большую политику невозможно проводить без герои­ческого риска». «Простой государственной мудрости», утверждает он, для этого недостаточно***. В той же биографии он сравнивает «воин­ственно настроенных» людей 1808 г. с «нашими сегодняшними нацио­нальными военными соединениями» ****, как он выражается. Примени­тельно к 1931 г. к этим «соединениям» кроме «Стального шлема» сле­дует отнести также фашистских штурмовиков СА. Далее он уверяет, что в Пруссии накануне 1812 г. «вожди» «постоянно... были озабочены тем, как бы отдельные горячие головы не выступили преждевремен­но» ***♦*. Таким же образом он в своей вышеупомянутой торжественной речи напоминает «горячим головам» 1927 г., что их время еще не при­шло. Он ясно дает понять, что положение вещей такое же, как в 1808 г. и в 1809—1811 гг., и что еще требуется «осторожная трезвая сдержан­ность». По Риттеру, это означает, что к моменту, который государствен­ный разум найдет подходящим, должно быть все подготовлено для вы­ступления. Искажая смысл одного выражения Фихте, он советует ду­ховно подготовить этот день «свободы».

    Под свободой Риттер недвусмысленно понимает восстановление ми­ровых позиций германского империалистического государства в духе


    *  Ritter, Allgemeiner Charakter und geschichtliche Grundlagen der politischen TParteibildung in Deutschland. «Volk und Reich der Deutschen», Vorlesungen, gehalten in der Deutschen Vereinigung fur staatswissenschaftliche Fortbildung, hg. v. Bernhard Harms, Bd. II, Berlin, 1929, S. 3—34.


    ** Ritter, Staatsanschauung Steins, S. 22.


    *** Ritter, Stein, Bd. II, S. 184.


    **** Там же, стр. 60.


    ***** Там же, стр. 61.



    неоранкеанцев *. Он самым постыдным образом ссылается на справед­ливую освободительную войну народов против осуществлявшегося На­полеоном господства французской крупной буржуазии, как и на имя великого философа Фихте, чтобы добиться претворения в жизнь целей германского империализма и одновременно замаскировать их.

    Точно так же как школьные учителя вильгельмовской поры, он вновь делает своими жертвами молодых людей, помогая идеологически под* готавливать их к новой империалистической войне. Как мы увидим дальше, ныне Риттер снова с таким же усердием занимается этой дея­тельностью. В это время у него появляется множество исторических аналогий, из которых очень ясно видно, что новая война представляется ему подходящим средством разрешения внутренних противоречий Вей- марской республики и вовлечения в восстановление германского импе­риализма всех партий, которые, как он выражается, поднимутся «выше всяких партийных распрей» **.

    Таким образом, интерес Риттера к освободительной войне или, точ­нее,— в соответствии с исторической концепцией Риттера — к ее вы­дающимся деятелям, особенно к барону фон Штейну, определялся его страстным стремлением обеспечить снова германскому империалисти­ческому государству положение мировой державы. Эти же политические цели преследует, как мы увидим ниже, его постоянный и, очевидно, в сравнении с периодом кануна первой мировой войны даже повышенный интерес к Бисмарку.

    Риттер особенно горд своей книгой о Штейне, которую он сам, имея в виду не только объем, называет «большой». Риттер сообщает, что «первое побуждение» заняться этой темой дал ему Эрих Бранденбург, «предложив» на Франкфуртском съезде историков в 1924 г. «внести в издаваемую им серию «Немецкие вожди» вклад краткой биографией Штейна...»***. Затем Риттер работал над ней с 1926 по 1931 г. В это время им было создано несколько работ о бароне фон Штейне****.


    *  Ritter, Gneisenau, S. 4, 26; его же, Bismarcks Reichsgrundung, S. 4.


    **Ritter, Allgemeiner Charakter und geschichtliche Grundlagen der politischen Parteibildung, S. 31, 33; Ritter, Bismarcks Reichsgrundung, S. 18.


    *** Ritter, Stein, Bd. I, S. IX.


    **** Кроме уже упомянутой речи, в которой Риттер наметил основную линию книги, появились: «Vom Ursprung der Selbstverwaltungsideen des Freiherrn vom Stein». «Stephaniskos»; Ernst Fabricius zum 6.IX.1927, Freiburg, 1927; «Der Freiherr vom Stein und die politischen Reformprogramme des Ancien Regime in Frankreich. Georg, v. Below zum Gedachtnis». «HZ», Bd. 137 (1927), Bd. 138 (1928); «Die Achtung Steins, Quellenmaterial zu ihrer Erklarung». «Nassauische Annalen», 52 (1—7), 1932; «Die nationale Geschichtsschreibung und das Steinportrat, Vergangenheit und Gegen- wart», XXII. Jg. (1932), H. 1; «Der literarische Ertrag des Steingedachtnisjahres 1931». «Neue Jahrbucher fur Wissenschaft und Jugendbildung», 8. Jg. (1932); «Die preussischen Staatsmanner der Reformzeit und die Polenfrage». Deutschland und Polen, Munchen, 1933; «Vom jungen Stein». «HZ», Bd. 148 (1933).



    В нашу задачу не входит подробное рассмотрение этих работ. Мы встречаем в них мысли, которые получают развитие в более поздних сочинениях Риттера или вообще характерны для его философии исто­рии. Таковы, например, его концепции о выдающейся роли личности в истории * или о якобы имеющейся тесной связи между «демократизмом», «народным суверенитетом» и «государственным абсолютизмом» **. Эта концепция, как мы еще увидим, покоится на апологетической посылке, возникшей вследствие игнорирования социально-экономических сил, господствующих в буржуазной формальной демократии.

    Согласно тогдашней политической концепции Риттера, при рассмо­трении деятельности Штейна главное внимание было уделено 'не пер­вому тому, посвященному «реформатору», а второму, имеющему под­заголовок «Поборник национальной свободы и единства». Причем Риттер выступает как против антипрусских тенденций Макса Лемана, так и против усилий буржуазно-демократических кругов так или иначе поставить .наследие Штейна на службу Веймарской республике.

    В этой связи заслуживает внимания сообщение, которое сделал в

    1934 г. К. Хинрихс в обзоре 1931 года в связи с памятной датой Штей­на. Очевидно, он уже тогда симпатизировал нацистам. После уничто­жения Веймарской республики фашистами Хинрихс расправляется «с тем сортом литературы о Штейне, которая силилась подвести историче­скую основу под Веймарское государство накануне его гибели, узако­нить парламентскую демократию и «политику выполнения» ссылками на великий образ Штейна»***. В противоположность этому Хинрихс от­мечает книгу Риттера о Штейне как противоположную духу Веймар­ской республики: «Она не могла появиться как пульс одной эпохи, она может существовать в холодной, сверхъясной атмосфере междуцар­ствия, можно сказать, даже на мертвой точке между двумя эпохами. Риттер... разрушает образ либерального Штейна до основания.. .»**** Далее Хинрихс восхваляет «более или менее удавшееся восстановление справедливости по отношению к старому прусскому государству, кото­рое играло у Лемана роль мрачного фона для отражения блеска ре­форм» *****.

    В самом деле Риттер прилагает все усилия, чтобы представить прус­ское государство по возможности как светлый «фон». А так как трудно все же дать образ Штейна без противопоставления его прусскому юн­керству и политическим представителям прусского государства, а так-

    *    Ritter, Vom Ursprung der Selbstverwaltungsideen des Freiherm vom Stein, S. 32; его же, Der Freiherr vom Stein und die politischen Refbrmprogramme des Ancien Regime. «HZ», Bd. 137, S. 443.

    ** Там же, т. 138, стр. 42.

    *** «Jahresberichte fiir deutsche Geschichte», 7.Jg. (1931), Leipzig, 1934, S. 365.

    **** Там же.

    ***** Там же.



    же без упоминания его позднейшего равнодушия к этому государству вообще, то Риттер склоняется к тому, чтобы в этом отношении прини­мать Штейна не совсем всерьез. Во всяком случае для него — Риттера — Штейн не является носителем прусского государственного разума и ре­альной политики, которые для Риттера — решающие ценности, кото­рыми измеряются исторические личности. В этой связи историк Франц Шнабель, тогда еще часто высказывавший трезвые суждения, конста­тировал в ответе на критику его книги о Штейне Риттером: «Критика с полным правом отмечала («Зюдвестдейче шульблеттер» № 2, 1932), что господин профессор Риттер любит в своих сочинениях рассматри­вать своих героев «несколько свысока». Полагает ли Риттер всерьез, что это и есть «подлинный образ национального героя»? Я не умолчал о рамках, которые были поставлены Штейну. Но во всяком случае я не измерял Штейна теми взглядами реальной политики, которые слу­жат для господина Риттера «научными» истинами и перед которыми Штейн, конечно, не может устоять» *.

    По существу Риттер прав в сравнении с Максом Леманом и Фран­цем Шнабелем, рассматривая в качестве духовного источника Штейна не идеи Великой французской революции, а скорее английские учения. Решающее значение имели также непосредственные впечатления, по* лученные им от промышленной революции в Англии. Однако Леман и Шнабель относились с известным критицизмом к гнилости и историче­ской отсталости прусского государства. С этой точки зрения их оценка Штейна не столь сильно заслонялась фигурой Бисмарка, как это имеет место у Риттера.

    Осуждая антипрусские настроения, которые проявлялись в дни па­мяти Штейна в 1931 г., Риттер писал: «Так же мало пользы я вижу в том, что в торжественных речах то и дело подчеркиваются «великогер­манские взгляды» Штейна, которые ставятся в контраст с боруссизмом (пруссачеством. — Перев.) Бисмарка»**. Мы увидим скоро, что когда Риттер выступает против великогерманских взглядов в XIX столетии, то он под этим имеет в виду прежде всего демократический путь объ­единения Германии и демократизм вообще.

    Штейн, конечно, не был ни демократом и революционером, ни ли­бералом. Франц Меринг объясняет его воззрения преимущественно тра­дициями дворянства, которое подчинялось непосредственно императо­ру, а не суверену той или иной земли и из среды которого Штейн вы­шел ***, Однако Меринг отмечал также, что Штейн «ненавидел» князей и признавал «своей родиной только Германию»****. Следует принять


    *  «Neue Jahrbucher fur Wissenschaft und Jugendbildung*, 8. Jg. (1932), S. 282.


    ** Там же, стр. 266.


    *** Franz Mehring, 1807—1812. Von Tilsit bis Tauroggen, Stuttgart, 1912, S. 24.


    **** Там же, стр. 25.



    во внимание и его известные уничтожающие суждения об остэльбских баронах, которых он сравнивал с хищными зверями, а также ту нена­висть, которую эти бароны и прусский король питали к Штейну. Эти мысли и чувства при всей их противоречивости и различной мотивировке дают известное представление об отношениях между имперским баро­ном и силами подлинного буржуазного прогресса. Меринг пишет далее, что та грубость, с которой Штейн относился к «сильным мира сего», придавала «ему революционный оттенок»*. Далее следует отметить присущий ему, Гнейзенау и другим реформаторам истинный пафос, который не чужд гражданину. Но именно этот пафос Риттер рассматри­вал с известным скепсисом, напоминающим скептицизм Фридриха Вильгельма III, к которому Риттер, как уже упоминалось, питает полную симпатию. Как не напомнить здесь то место из «Ревизора» Гоголя, где городничий находит весьма предосудительным, что учитель по исторической части объясняет с излишним жаром **.

    Страх перед революционным подъемом связан у Риттера с тем, что хотя он и стремится использовать народ для целей империалистической политики реванша, однако он ни в коем случае не хочет допустить его подъема, который вышел бы за рамки, поставленные реакцией, и в ко­нечном счете мог бы даже повернуться против нее. Весь энтузиазм и все силы народа должны, по его мнению, не только служить реакции, но и быть под постоянным контролем и надзором реакционного государ­ственного разума. В 1931 г. центр тяжести перенесен на Штейна как «образ вождя в немецкой истории», в котором воплощена «националь­ная воля к действию» ***.

    Другую трактовку мы находим в сильно сокращенном и «обновлен­ном издании» 1958 г. Здесь главное значение Штейна сводится к роли «центральной фигуры» в «специфически немецкой форме либерализ- ма» ****. С этой формой, а также с политико-идеологической ситуацией, которая обусловливает подчеркивание иной стороны биографии Штейна в издании 1958 г., мы познакомимся в связи с анализом книги Риттера «Европа и германский вопрос», выпущенной в 1948 г. Об эпохе Штейна Риттер заявляет в 1958 г. следующее: «Сегодня, после катастрофы двух мировых войн, мы смотрим на эту эпоху в немецкой истории с совер­шенно изменившейся точки зрения. То, что искали в ней наши отцы,— окрыляющего вдохновения в борьбе сначала за создание национально­


    *  Franz Mehring, 1807—1812. Von Tilsit bis Tauroggen. Stuttgart, 1912, S. 26. О Штейне см. также Joachim Streisand, Deutschland von 1789 bis 1815, Berlin, 1959,

    S. 146.                                                                                                                   ...................


    ** H. В. Гоголь, Ревизор, действие I, явление I. Правда, гоголевского учителя истории едва ли можно причислить к прогрессивным людям.


    *** Ritter, Stein, Bd. II, S. 338.


    ***• Ritter, Stein. Eine politische Biographie, 3.Aufl., Stuttgart, 1958, S. 11.



    го государства, позже —за утверждение и приумножение его престижа как великой державы — не может быть привлекательным для нашего- поколения. Нет более великих держав среди чисто европейских госу­дарств, тем более нет великой германской державы» *.

    Это заявление, однако, как мы еще увидим дальше, нельзя понимать так, что Риттер перестал выступать за господство германского импе­риализма, возрожденного в атмосфере «холодной войны». Более того, он использует как раз свой тезис о специфически немецком либерализме и реакционную немецкую историческую концепцию, чтобы содейство­вать завоеванию западногерманским империализмом ведущего положе­ния и в идеологической области. Об этом будет сказано в соответствую­щем месте.

    Помимо проявленного им интереса к Штейну, Гнейзенау24 и прочим ввдным деятелям освободительной войны Риттер особый интерес про­явил к Бисмарку, которого он наряду с Фридрихом II представлял в са­мых светлых тонах как носителя истинного государственного разума, как звезду первой величины в истории вплоть до наших дней. Это нашло особое выражение в «торжественной речи, произнесенной 18 ян­варя 1928 г. во Фрейбурге на публичном празднике по случаю годов­щины основания империи». Темой выступления было: «Основание импе­рии Бисмарка и задачи будущего Германии. Слово к «великогерманским» критикам Бисмарка» **. «В содружестве» с тогдашним приват-доцентом Рудольфом Штадельманом Риттер в 1932 г. предпринял «новое крити­ческое издание» «Мыслей и воспоминаний» Бисмарка и написал для них предисловие ***. При этом он проявил такое желание выразить свое поч­тение «ее светлости княгине», которое напоминает склонности создан­ного Томасом Манном образа представителя загнивающего буржуаз­ного общества Феликса Крулля, которому доставляло «радость» «кла­няться и... часто употреблять обращение «Ваше величество»»****.

    Как бы живой образ Риттера ни отличался от литературного образа Феликса Крулля, ему не чужды консервативные политические взгляды, которые Томас Манн вложил в уста своего героя и которые представ­ляют своего рода продолжение полемики иезуита Нафты с либералом Сеттембрини из «Волшебной горы». Выпады Крулля против «радикаль­ных. .. элементов», которые, «как грызуны, подтачивают корни обще­ства», против «идеи равенства» и «друзей народа», которые лишают


    *  Ritter, Stein. Eine politische Biographie, S. 9.


    ** Ritter, Bismarcks Reichsgriindung.


    *** Bismarck, Die gesammelten Werke, Bd. 15; «Erinnerung und Gedanke. Kri- tische Neuausgabe auf Grund des gesamten schriftlichen Nachlasses», hg. von Ritter in Gemeinschaft mit Stadelmann, Berlin, 1932.


    **** Thomas Mann, Bekenntnisse des Hochstaplers Felix Krull. Der Memoiren erster Teil, Berlin, 1956, S. 340.



    массу ее религии, сдерживающей ее в счастливых рамках набожности *, пронизывают всю деятельность Риттера в духе реакционного лютеран­ства. Со времени Крестьянской войны лютеранство самым тесным об­разом связано с феодальной знатью. Можно с уверенностью сказать, что во время народного референдума о безвозмездном отчуждении соб­ственности князей, состоявшегося 20 июля 1926 г., голос Риттера, ко­нечно, не был среди тех 14,5 млн., которые высказались за экспроприа­цию экспроприаторов — высшей помещичьей знати. Год спустя он опубликовал статью по случаю дня рождения бывшего баденского ве­ликого герцога Фридриха II, в которой счел нужным еще раз публично выразить свою любовь к их княжеским высочествам **.

    В упомянутой выше торжественной речи, которая была составлена как «слово к «великогерманским» критикам Бисмарка», Риттер в 1928 г. выступает, собственно говоря, главным образом против критики Бис­марка со стороны демократических кругов. С возмущением разделы­вается он с противниками «бисмарковского учреждения империи», воз­намерившимися быть всезнайками «в такой момент», когда старый рейх (который при всех его внутренних трудностях, как полагает Риттер, все же оставался неслыханно сильным и здоровым) потерпел поражение от превосходящих сил наших врагов, подвергся столь глубокому униже­нию. Они, возмущается Риттер, без устали отыскивают внутренние сла­бости и трещины «старой системы», как если бы не внешняя катастрофа, а внутренняя гнилость и дряхлость политической системы были подлин­ной причиной нашего поражения ***.

    Эта резкая отповедь критикам господствовавшего во Второй импе­рии антидемократического режима касается и Макса Вебера, который в противоположность основному течению официальной немецкой идео­логии, как известно, рассматривал формальную буржуазную демокра­тию как существенную внутриполитическую предпосылку успешной империалистической экспансии ****. Риттер же, напротив, придержи­вается того мнения, что в этом лучшем из миров все в основном постав­лено как нельзя лучше. Поэтому он клеймит как «высокомерие» требо­вание о «разрыве с историческими традициями» и «снесении до основа­ния здания бисмарковского государства, чтобы совершенно заново строить на расчищенной почве». Он хочет способствовать лишь даль­нейшему развитию того, что «уже было создано во Второй импе­рии» *****.

    *     Thomas Matin, Bekenntnisse des Hochstaplers Felix Krull. Der Memoiren erster Teil, S. 358.

    ** Ritter, Zum 70. Geburtstag des Grossherzogs Friedrich II. «Freiburger Zeitung». 8.VII.1927. Эту статью автору не удалось получить.

    *** Ritter, Bismarcks Reichsgrundung, S. 5.

    **** мах Weber, Gesammelte politische Schriften, Munchen, 1921.

    ***** Ritter, Bismarcks Reichsgrundung, S. 20.



    Во избежание всякого недопонимания поясним: здесь речь идет не о социально-экономическом базисе возникшей при Бисмарке империи, которую Карл Маркс полно охарактеризовал в 1875 г. как «обшитый парламентскими формами, смешанный с феодальными придатками и в то же время уже находящийся под влиянием буржуазии, бюрократи­чески сколоченный, полицейски охраняемый военный деспотизм...» *. «Исторический опыт», по Риттеру, состоит в том, чтобы восхвалять анти­демократизм в духе реальной политики после 1848 г. как «трезвый по­литический взгляд, который «в бесконечных боях был завоеван... де­дами» в напряженные десятилетия между 1848 и 1871 гг.». Этот опыт «дедов» не должен быть утрачен «в водовороте политических страстей тех, кто тогда был разочарован, должен был быть разочарован и сего­дня выступает со страстным обвинением». Это «нанесло бы совершенно непоправимый ущерб»**.

    Риттер использует таким образом свой тезис о мнимой невозможно­сти демократического пути объединения Германии, чтобы оклеветать как иллюзорные буржуазно-демократические устремления в 1928 г. Даже если бы этот тезис был верным, из него невозможно было бы сделать эти политические выводы. Однако категорическое утвержде­ние: это не могло быть иначе, так как произошло именно так — превра­щает историю как раз в тот механический процесс, который противники исторического материализма пытаются приписать ему. В основе подоб­ного утверждения лежит метафизический разрыв диалектической связи между свободой и необходимостью, о чем будет подробно сказано ниже.

    Объединение Германии реакционной прусской военной монархией под политическим руководством юнкера Бисмарка было так же «без­условно» неизбежно, как — в иное время и в иных общественно-поли­тических условиях — победа фашизма в Германии. Демократический путь объединения Германии был вполне объективной реальной воз­можностью в 1848 г., а затем в 60-е годы. Представлять как реально по­литическую заслугу предательство буржуазии и банкротство мелкой буржуазии, в силу которых эта возможность не стала реальностью еще в 1848—1849 гг., значило бы снять проблему исторической ответствен­ности***. Риттер, однако, снимает вину с буржуазных и мелкобуржу­азных дедов и прадедов, чтобы внуки и правнуки, используя принцип


    *  К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 19, стр. 28.


    ** Ritter, Bismarcks Reichsgrundung, S. 8.


    *** Ritter, Europa, S. 70. Доказательства реальной возможности демократиче­ского объединения Германии см. Engelberg. Deutschland von 1849 bis 1871, Berlin, 1959; Rolf Weber, Kleinburgerliche Demokraten in der deutschen Einheitsbewegung. 1863—1866, Leipzig, 1958.



    наследного греха, могли узаконить отказ от демократии как замечатель­ный обычай предков.

    Борьба Риттера против великогерманцев также служит оправданию реакционного пруссачества Бисмарка и тем самым клевете на демокра­тию. В политических тезисах Риттера то и дело слышится изречение мракобеса Фридриха Юлиуса Шталя, прусского философа-государство- веда периода реакции: «Авторитет, а не майоритет» (большинство).

    Впрочем, в 1928 г. Риттер объявляет себя «искренним сторонником великогерманского сообщества», который не желает «оставлять в беде своих братьев в пограничных провинциях». Он полагает, что ни один «патриотически настроенный немец не может сегодня думать иначе» *. Однако и этот экспансионистский план германского империализма, осу­ществленный при Гитлере, мыслился в духе традиций реакционного пруссачества, воплощенного в Бисмарке. Для укрепления и дальней­шего развития созданного Бисмарком реакционного государства и воз­рождения германского империализма Риттер призывает воспитывать все «сословия» в интересах государства и привлечь их к разделению государственной «ответственности».

    Эта идея явно заимствована у Онкена. Во всяком случае она имеет так же мало общего с демократией, как и сделанное в 1914 г. Вильгель­мом II заявление, что отныне он не знает партий, а лишь немцев. В том же духе Риттер закончил свой доклад о Бисмарке словами: «Дойчланд, Дойчланд юбер аллее, юбер аллее ин дер вельт» (Германия, Германия превыше всего на свете) **. .

    Подведем итог. Проблема, больше всего занимавшая Риттера в период Веймарской республики, — это усиление германского империа­листического государства и превращение его в господствующую в мире державу первого ранга. Его интерес к истории и ее интерпретация опре­деляются этой главной политической целью***. В этом смысле главное место в публикациях Риттера занимают три личности германской истории: Лютер, Штейн, Бисмарк.

    Лютер служит символом, воплощением и даже основоположником немецкой сущности, которая в корне отличается от западноевропейской и превосходит ее морально. Штейн для Риттера — олицетворение испол­ненного сильных страстей подъема, в котором немецкая сущность вос­стала против угнетения ее западноевропейской властью, воплощенной в Наполеоне, и сбросила ее. Личность Бисмарка воплощает антидемо­кратический и реакционный государственный разум прусского толка.


    *  Ritter, Bismarcks Reichsgrundung, S. 22.


    ** Там же.


    *** Ritter, Allgemeiner Charakter und geschichtliche Grundlagen der politischen Parteibildung, S. 34; его же, Der Oberrhein in der deutschen Geschichte (далее Ritter, Oberrhein). «Freiburger Universitatsreden» H. 25, Freiburg, 1937, S. 4.



    Этому разуму отведена решающая роль в направлении националисти­ческих страстей и определении благоприятного момента для их развя­зывания.

    Довольно ясно выраженный вывод из историко-политических изы­сканий Риттера — это новая война германского империализма против западных держав с целью сбросить оковы Версальского договора, со­здать новую германскую мировую державу. Подготовку этой войны он предпочитает вести на почве Веймарской республики, к которой он от­носится несколько положительнее, чем консервативная «немецкая на­циональная народная партия». Восстановление монархии в новых усло­виях представляется ему не подлежащим обсуждению.

    Внутриполитические взгляды Риттера в веймарский период выра­жены не столь определенно, как внешнеполитические. В соответствии со своей философией истории, которая в основном является лишь идео­логическим выражением его политических интересов, он и здесь подчи­няет внутреннюю политику внешней. Его высказывания совпадают — даже в терминах — с политико-идеологическими воззрениями ведущих представителей немецкой национальной партии и даже с ее програм­мой *.


    *  Hans Erdmann v. Lindeiner-Wildau, Konservatismus. «Volk und Reich der Deut­schen», Bd. II, S. 35—61, особенно стр. 49 и след.



    Ill



    Чем полнее произойдет слияние государства н нации, составляющее основное содержание политического раз­вития наших дней и высшую цель нашего нынешнего- государственного руководства, тем больше будет наша надежда на утверждение в будущем свободы, мощи и престижа Германии, на все большее их возрастание вопреки всем опасностям, которые окружают нашу страну. Действительно единый и внутренне связанный со своим национальным государством народ может быть уверен в том, что на Рейне больше не повторятся мрачные картины бессилия и позора Германии, о кото­рых мне пришлось так много рассказывать. Быстрый взлет из глубочайшего унижения, который мы пережили в итоге этой долгой истории, станет тогда началом но­вой, еще более величественной и прекрасной поры.

    Риттер, 1937 г.


    Перед лицом подобных высказываний, относящихся ко времени, когда господствовала система, преступный характер которой достаточно хорошо известен и кото­рую с та*сим энтузиазмом Риттер восхвалял как испол­нение германской миссии, возникает вопрос, чему сле­дует больше удивляться: снисходительности властей, оставивших Герхарда Риттера в 1945 г. в должностях и званиях, или наивности Риттера, который стремится стать историографом именно третьей империи.

    Рёгеле, 1950 г.



    30 января 1933 г. в Германии к власти пришла нацистская партия, которая по своим целям была близка Риттеру и «национал-консервато- рам» и которая приступила к осуществлению их политических надежд. Риттер не жалел сил для восхваления «национальных» заслуг этой пар­тии, подчеркивая свою общность с немецким фашизмом. Его оговорки в отношении фашизма в основном были теми же, что у «национал-кон­серваторов» и немецкой национальной партии. Однако подобно этим пар­тиям, которые пошли на соглашение с фашистами на почве антикомму­низма, антидемократизма и национализма и в большинстве своем примк­нули к фашизму, Риттер выразил свое полнейшее согласие с ними.

    В 1945 г. Риттер похвалялся тем, что в 1932 г. якобы «провел огром­ное собрание антинацистов в городском зале (во Фрейбурге. — В. Б.)»*. В то же время в марте 1933 г. он счел необходимым опубликовать га­зетную статью под названием «Карл Маркс — пророк классовой борьбы» **. В 1934 г. последовала еще одна аналогичная статья под заглавием «Гинденбург как историческая личность»***. Этот предста­витель германского милитаризма в кресле рейхспрезидента Веймарской республики, приведший фашистского палача в имперскую канцелярию, превозносится Риттером как воплощение старопрусских добродетелей. Гитлер, которому тогда было 45 лет, получает льстивую характеристику: «молодой фюрер нового рейха». Далее в статье говорится: «Вожди ре­волюционного движения (между прочим, Риттер и после 1945 г. так называет фашизм. — В. Б.) часто во всеуслышание высказывали жела­ние закрепить и обновить лучшие старопрусские добродетели». Иллю­страцией к статье Риттера было большое изображение сцены рукопо­жатия представителей милитаризма и фашизма в так называемый день Потсдама 25. В надписи говорится: «Хранитель великих старых тради­ций и фюрер мощного молодого движения объединились». 16 апреля

    *   Ritter, Ein Professor im Dritten Reich. «Kurier», 2.11. 1946, S. 5 (перепечатано из «Die Gegenwart», I.Jg., N 1, S. 23—26). Просмотр фрейбургских газет, выходив­ших в 1932 г., не дал сведений о такого рода «огромных собраниях». Опрос антифа­шистов, которые тогда принимали участие в политической жизни Фрейбурга, также не подтвердил этого.

    ** Ritter, Karl Marx, der Prophet des Klassenkampfes. «Der Tag» (Unterhal- tungsrundschau), 14.111.1933. К сожалению, автору не удалось посмотреть эту статью.

    *** Ritter, Hindenburg als historische Gestalt. «Die Woche» (Sonderheft), 2.VIII.1934.


    6        Вернер Бертольд


    81



    1937 г. Риттер произнес в актовом зале Фрейбургского университета «речь... по случаю торжественного зачисления студентов». Его выступ­ление было посвящено теме «Верхний Рейн в немецкой истории» *.

    К тому времени «линия Локарно» была уже сильно поломана в ре­зультате политики немецких фашистов, которую западные державы, впрочем, терпели и поощряли. Еще в октябре 1933 г. Германия вышла из Лиги наций. 16 марта 1935 г. гитлеровское правительство объявило о введении всеобщей воинской повинности и о создании современной военной авиации. Главный фашистский демагог Иозеф Геббельс заявил в 1936 г.: «Хорошо, мы признаем теперь, что с 1935 г. усиленно воору­жались».

    Новый рейхсвер получил 7 марта 1936 г. приказ Гитлера о вступле­нии в демилитаризованную Рейнскую зону. Это была прелюдия к агрес­сии против Франции. Во второй половине 1936 г. в ходе развязывания и проведения фашистского мятежа против законного, даже с точки зрения всех буржуазно-демократических правовых понятий, правитель­ства Испанской республики началось применение новой немецкой воен­ной авиации. Применение пикирующих бомбардировщиков, преслову­тых «штукас», было дополнено использованием танков и броненосца «Дойчланд».

    Военная машина германского фашизма совместно с итальянской проводили генеральную репетицию второй мировой войны. Герника и Альмерия стали потрясающими символами разрушительной ярости германского империализма. Для подготовки еще больших военных пре­ступлений и развязывания второй мировой войны в октябре 1936 г. была создана так называемая ось Берлин — Рим, а в ноябре — «Антикомин- терновский пакт» между Германией и Японией, к которому год спустя присоединилась также Италия.