Юридические исследования - Великие державы и Восточный вопрос. П. А. ЧИХАЧЕВ -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Великие державы и Восточный вопрос. П. А. ЧИХАЧЕВ


    В сборник включен ряд историко-политических статей русского ученого-востоковеда П. А. Чихачева. Каждая статья освещает тот или иной аспект так называемого Восточного вопроса, т. е. положение Османской империи и борьбу круп­ных .европейских держав — России, Англии, Франции и Ав­стрии за господство в районе Ближнего Востока накануне, во время и после Крымской войны 1853—1856 гг.


    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

    П. А. ЧИХАЧЕВ

    Великие державы и Восточный вопрос

    ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

    ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ М О С К В А 1970

    Составитель, автор предисловия и примечаний В. В. ЦЫБУЛЬСКИЙ

    Перевод с французского и немецкого иод редакцией С. Н. ВОРОБЬЕВА

    В сборник включен ряд историко-политических статей русского ученого-востоковеда П. А. Чихачева. Каждая статья освещает тот или иной аспект так называемого Восточного вопроса, т. е. положение Османской империи и борьбу круп­ных . европейских держав — России, Англии, Франции и Ав­стрии за господство в районе Ближнего Востока накануне, во время и после Крымской войны 1853—1856 гг.


     


    1-6-3

    67-70


     


    Петр Александрович Чихачев

    ВЕЛИКИЕ ДЕРЖАВЫ И ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС

    Утверждено к печати Секцией восточной литературы РИСО

    Академии наук СССР

    Редактор М, И. Штемпель Художник А. Г. Кобрин Технический редактор Н, А. Суровцова Корректор Г. В, Стругова

    Сдано в набор 24/XI 1969 г. Подписано к печати 25/II 1970 г. А-01423 Формат 60 X 90716. Бумага № 2. Печ, л. 14. Уч-изд. л. 14,8.

    Тираж 2500 зкз, Изд. № 2406. Зак. № 1343, Цена 89 коп.

    Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». Москва, Цеитр, Армянский пер., 2

    3-я типография издательства «Наука», Москва К*45, Б. Кисельный пер., 4

    Предисловие

    Предлагаемый вниманию читателей сборник «Великие дер­жавы-и Восточный вопрос» включает лишь небольшую часть литературного наследства талантливого русского ученого-во- етоковеда Петра Александровича Чихачева, который более 20 лет путешествовал по Османской империи.

    Не только в XIX в., но, пожалуй, и со всей истории иссле­дования Османской Турции и особенно Малой Азии трудно найти человека, который столько путешествовал по этой небе­зопасной тогда для европейского, а тем более русского, учено­го стране и внес столь большой вклад в изучение природы, эт­нографии, географических, социально-экономических и исто­рико-политических проблем этого важного района мира.

    .П. А. Чихачев родился в 1808 г. в Гатчине в семье воен­ного. Первоначальное домашнее образование получил у ли­цейских профессоров в Царском Селе, где .провел свои дет­ские годы. В 1823 г. он был определен студентом по ведомст­ву Государственной коллегии иностранных дел, а в 1828 г., за­кончив дипломатическую подготовку, произведен в коллежские регистраторы. Через два года его пожаловали в переводчики и причислили к Азиатскому департаменту Министерства ино­странных дел. В 1832 г. Чихачев получил придворное звание- камер-юнкера, а в апреле 1833 г.— чин титулярного совет­ника.

    Одновременно со службой в Министерстве иностранных дел Петр Александрович в течение десяти месяцев (1829— 1830 гг.) слушал лекции на юридическом факультете Петер­бургского университета.

    В Азиатском департаменте П. А. Чихачев занимался преи­мущественно Восточным вопросом и с 1834 .по 1836 г. жил в столице Османской империи — Константинополе, работая по­мощником секретаря при русской миссии.

    В 1837 г. Чихачев был командирован в Дрезден. В Гер­мании он встречался с А. Гумбольдтом, Г. Розе и другими

    выдающимися в то время учеными. В 1839—1841 гг. по реко­мендации А. Гумбольдта он путешествовал по Южной Фран­ции и Италии, пробуя .силы в исследовании ряда «загадочных в геологическом и ботаническом отношениях районов Евро­пейского континента».

    В итоге этой экспедиции, в 1842 г. в Берлине «а француз­ском языке вышел его первый .научный труд —■ «Взгляд на геологическое строение южных провинций Неаполитанского королевства...».

    В ноябре 1841 г. П. А, Чихачев переменил службу в Ми­нистерстве иностранных дел на работу в Министерстве финан­сов. В январе 1842 г. штабом корпуса горных инженеров за подписью генерала от инфантерии Канкрина императору Ни­колаю I была направлена просьба о посылке в научную эк­спедицию в Алтайский горный округ «вновь зачисленного для особых поручений при Министерстве финансов надворного советника камер-юнкера Чихачева, путешествовавшего уже перед сим во многих странах, и о способностях и о знаниях коего свидетельствуют с особою похвалою несколько европей­ских ученых, а особенно барон Гумбольдт».

    Научное путешествие по Алтаю и Северо-Западному Ки­таю, совершенное в 1842 г., явилось вершиной исследователь­ской деятельности П. А. Чихачева в первой половине XIX в. Наряду с открытием Кузнецкого каменноугольного бассейна, составлением первой геологической и орографической карты Алтая, исследованием истоков Чуй и Чулышмана и описани­ем палеонтологических, ботанических и зоологических сокро­вищ этого края, особое внимание привлекают данные им кра­сочные описания социально-экономической жизни народов Ал­тая и глубоко поэтические картины природы.

    С 1848 по 1863 г. П. А. Чихачев провел восемь научных экспедиций по Малой Азии. «Малая Азия, — писал П. А. Чи­хачев, — это страна, которая служила то колыбелью, то клад­бищем для народов, для науки и для искусства. Она единст­венная в своем роде по своему гигантскому прошлому, так что можно было даже предположить на одно мгновение, что это прошлое не оставляет больше места ни для настоящего, ни для будущего. Поэтому исследователи и занялись почти исключительно ее гробницами, которые действительно более великолепны, чем современные королевские жилища. Дивные создания человека заставили забыть создания природы и иг­норировать, что наряду с красноречивыми развалинами прош­лого здесь находятся памятники несравненно более грандиоз­ные, имеющие свой язык и ждущие своих исследователей, что­бы заговорить этим языком».

    П. А. Чихачев опубликовал около ста работ о Малой Азии, среди которых особую ценность и мировую славу получил его классический многотомный труд «Малая Азия». Особенно мно­го П. А. Чихачевым было сделано в области геологического, палеонтологического и ботанического исследования этой страны.

    В 1861 —1862 гг. П. А. Чихачев вновь путешествовал по Италии. На этот раз его внимание привлекли не палеонтоло­гия и физико-географические вопросы, а экономика и социаль­но-политические условия жизни ее населения. Еще до путе­шествия он издал несколько трудов, посвященных освободи­тельному движению итальянского народа, к которому отно­сился с большим сочувствием.

    Последней экспедицией, которую этот неутомимый путе­шественник и исследователь предпринял уже на закате своего жизненного пути — в 1877—1878 гг., была поездка в Север­ную Африку, через Испанию. Алжир, Тунис, Марокко, Египет и Ливию Чихачев впервые посетил еще в 1835 г., когда слу­жил при русской миссии в Константинополе. Второй раз он был здесь в 1846 г. Однако тогда французский генерал-гу­бернатор не разрешил ему путешествовать для изучения этих мест, утверждая, как писал Чихачев, что «появление русско­го, носящего полувосточную одежду (я только что вернулся из Средней Азии) и разговаривающего с арабами запросто на их языке, весьма таинственно и подозрительно». Как после первой, так и после второй поездки специальных работ не по­явилось. Результатом третьего путешествия стал большой труд «Испания, Алжир и Тунис» Espagne, Algerie et Tunisie»), опубликованный в Париже в 1880 г. Позднее вышел еще ряд работ Чихачева, где вопросам географии Африки уделялось значительное внимание. В 1888 г. появилась в свет интерес­нейшая работа этого изумительно разностороннего исследо­вателя, посвященная проблемам нефти. В частности, он вы­сказывал предположения, что большие нефтяные запасы та­ятся в древних геологических пластах Туркмении и По­волжья.

    Литературное наследство П. А. Чихачева, окончившего жизнь в 1890 г., огромно. .Важные события общественно-поли­тической жизни Запада и Востока того времени, нарастаю­щие социальные противоречия, острая идеологическая борьба научного материалистического мировоззрения против религи­озных вымыслов — все это нашло широкое отражение в его трудах.

    Научную ценность его трудов, во многих отношениях не потерявших своего значения до наших дней, трудно переоце­нить. Уже при жизни его заслуги получили всемирное при­знание: он был почетным членом Российской Академии наук, Русского географического общества, Московского общества испытателей природы, Петербургского минералогического об­щества; членом-корреспондентом академий: Парижской, Бер­линской, Мюнхенской, Венской, Филадельфийской w др.; чле­ном географических обществ: Королевского Лондонского, Берлинского, Римского и т. д.

    Материалист и гуманист, разносторонне образованный че­ловек, неутомимый путешественник, обладавший выдающим­ся литературным даром, исследователь П. А. Чихачев по пра­ву заслужил, чтобы его имя стало в ряду тех, кто является национальной гордостью русской науки. Передовые люди России высоко ценили заслуги П. А. Чихачева перед родиной. В. Г. .Белинский в статье «Русская литература», касаясь «книг ученых, учебных и вообще дельных... которые должны радо­вать .патриотические чувства русского», упоминает и работы П. А. Чихачева. Н. Г. Чернышевский писал: «Важно „Обоз­рение памятников древностей в Малой Азии", составленное ученым, нашим путешественником П. А. Чихачевым». Он от­носит П. А. Чихачева к путешественникам, «трудами которых столь значительно распространены наши географические и эт­нографические сведения».

    Заслуженно высокую оценку деятельности П. А. Чихачева дали и советские ученые — академики И. А. Орбели, В. В. Струве, В. А. Обручев и др. '«Один из великих русских нату­ралистов Петр Александрович Чихачев, — подчеркивал П. М. Жуковский, — принадлежит к тем гигантам, которые навсегда останутся в истории науки».

    Имя П. А. Чихачева увековечено в названии одного из хребтов Алтая, где в 1842 г, Петр Александрович проводил свои исследования.

    * * *

    Непосредственные наблюдения жизни стран Востока, зна­комство с философскими и социальными идеями Западной Европы вызвали у П. А. Чихачева глубокий интерес к эко­номике, государственному и политическому устройству, быту и литературе многих стран и народов. Несколько политиче­ских и историко-политических трудов, отражающих это на­правление его многосторонней деятельности, собрано в .настоя­щем сборнике. Каждая из статей освещает тот или иной ас­пект так называемого Восточного вопроса, т. е. положение Османской империи и борьбу крупных европейских держав — России, Англии, Франции и Австрии за господство в районе Ближнего Востока накануне, во время и после Крымской вой­ны 1853—1856 гг.

    Восточный вопрос неразрывно связан с национально-ос­вободительным движением различных мусульманских и хри­стианских народов, веками испытывавших гнет султанских властей. Он непосредственно касался судеб турок, греков, ар­мян, сербов, болгар, румын, албанцев, молдаван, арабов, кур­дов и других народов.


    П. Чихачев (1808—1890)


    Восточный вопрос довольно подробно освещен в русской, советской и зарубежной литературе. Им занимались класси­ки марксизма-ленинизма, историки и дипломаты, социологи и философы, географы и военные специалисты многих стран.

    Международные события, связанные с Восточным вопро­сом, и в наши дни вызывают большой интерес. За последние десятилетия только в нашей стране вышло несколько десят­ков книг, посвященных той или иной стороне проблемы. Осо­бенно большой интерес вызывает Крымская война — кульми­национный момент восточной политики середины XIX в. Не­которые буржуазные историки намеренно извращают между­народные отношения того периода, стремясь представить при­чины, породившие Крымскую войну, лишь «захватническими устремлениями русского царизма». Нет сомнения, что царизм, выражая интересы правящих классов России, преследовал захватнические цели. Царское правительство в интересах рус­ского купечества и буржуазии помогало славянам балкан­ских провинций Турции, боровшимся за освобождение от от­томанского гнета, и тем самым старалось усилить свое влия­ние в этом районе и обеспечить выгодный режим черномор­ских проливов. В то же время западноевропейские державы не только стремились ущемить интересы России на Балканах, но и сами хотели подчинить себе Турцию. Особенно большую активность проявляла Англия, которая, маскируя свою агрес­сивную политику желанием якобы сохранить в этом районе статус-keo и противостоять России, рассчитывала захватить проливы и превратить всю территорию Османской империи в колонию. Использование исследователями трудов П. А. Чиха- чева, очевидца многих событий XIX в., во многом может со­действовать дальнейшей разработке спорных проблем этого периода истории.

    Конечно, Чихачев — сын своего времени и своего класса. По политическим убеждениям его можно отнести к предста­вителям левого крыла либеральной буржуазии, хотя по ряду вопросов его высказывания отражают взгляды революцион­ных демократов. Все это, естественно, предопределяет толко­вание П. А. Чихачевым современных ему политических собы­тий. Советский читатель, конечно, легко обнаружит наивность в рассуждениях автора, когда он, как, впрочем, и большинст­во его современников, основную причину национально-освобо­дительной борьбы балканских народов видел в несовместимо­сти «незыблемых основ христианской и мусульманской рели­гий». Не удовлетворят современного читателя и выводы, кото­рые делает Чихачев в ряде других случаев. Однако подобные недостатки не могут снизить интереса к его работам, основ­ная ценность которых в том, что это — свидетельства честно­го и наблюдательного очевидца, размышления умного и высо­кообразованного русского патриота и гуманиста. Более того, материалистические взгляды Чихачева, столь ярко представ­ленные в его естественнонаучных произведениях, не могли не оказать влияния и на его исторические и социально-политиче­ские работы. Особенно ясно это видно, когда он в отличие от многих своих современников пытается искать социально-эко­номические корни в политике той или иной державы.

    Первая политическая брошюра П. А. Чихачева, посвящен­ная Крымской войне, — «Об англо-французской политике в Восточном вопросе»1 вышла в свет в начале 1854 г. Турция и Россия в это время уже были в состоянии войны. Англо-фран­цузский флот вошел в Черное море2, хотя Англия и Франция официально в войну еще не вступили. Анализируя внутреннее положение России, Турции, Англии и Франции, Чихачев рас­сматривает их внешнюю политику в прямой зависимости от социально-экономических условий в этих странах. Он прихо­дит к выводу, что ни Россия, ни Турция, ни даже Франция не нуждались в развязывании Крымской войны3, которая противоречила интересам этих стран.

    П. А. Чихачев показывает, что Англия и Франция, высту­пая в качестве посредников, стремившихся якобы урегулиро­вать русско-турецкие отношения, фактически старались раз: жечь военные действия. В 1853 г., когда были реальные воз­можности воспрепятствовать обострению конфликта, «Англия и Франция сделали все, чтобы толкнуть турок на военные действия, дав им понять, что в случае необходимости им будет оказана военная помощь».

    Ввод англо-французского флота в Черное море был не чем иным, как демонстрацией против России. Поведение дип­ломатов Англии и Франции на заседании в Диване4 также свидетельствует о том, что эти страны «занимали позицию, которая скорее способствовала возникновению войны между Россией и Турцией, нежели ее предотвращению...».

    Последствиям Крымской войны посвящена вторая полити­ческая брошюра П. А. Чихачева — «Прочен ли Парижский мир?» (La paix de Paris est-elle une paix solide?), которая вышла в свет через несколько дней после заключения Па­рижского мирного договора5. Чихачев доказывает здесь, что Крымская война и Парижский договор не разрешили Во­сточного вопроса. Он считает, что мирный договор носит вре­менный характер и Россия, после того как она реорганизует свой социальный строй и восстановит могущество, приступит к исправлению условий договора. Трудно точно предугадать то время, когда произойдет такая развязка, но совершенно очевидно, подчеркивал автор, Россия найдет благоприятный момент, чтобы разрушить непрочное здание, воздвигнутое Парижским конгрессом.

    Представляет интерес смелая и реальная оценка П. А. Чи- хачевым влияния Крымской войны на положение России. «Из всех государств Европы, — отмечает он, — Россия, 'несомнен­но, больше других чувствует последствия восточного кризиса. Эти последствия сказываются не только на ее внешнеполити­ческих отношениях, но также, и даже в большей степени, на ее внутреннем устройстве». П. А. Чихачев вскрывал гнилость и порочность режима Николая I. Он сравнивал Николая I с папой римским и считал, что оба они являются «анахронизмом нашей современной Европы». П. А. Чихачев показывал пре­небрежительное отношение (Николая I к народу, его непри­язнь к просветительской деятельности и развитию личности, вскрывал систему взяточничества и подкупа, которая «разъ­едала и разрушала, подобно раку, весь социальный орга­низм».

    В опубликованной позднее в Брюсселе и Париже полити­ческой брошюре «Италия и Турция» Italie et Turquie») П. А. Чихачев связывал результаты Крымской войны с необ­ходимостью реконструкции внутреннего строя России, наме­чал пути преобразований и даже пытался предугадать их ито­ги. Он считал, что в России «нужно почти все перестроить», что Крымская война поставила на повестку дня разрешение ряда проблем, среди которых особое место занимает проблема освобождения крестьян6. Еще до проведения крестьянской реформы П. А. Чихачев, анализируя социальный строй Рос­сии, пришел к выводу, что в. итоге осуществления реформы политические права дворянства расширятся, что правитель­ство будет ее претворять в жизнь, не подрывая основы част­ной собственности. Эта «мирная революция» будет иметь по­следствием, выражал надежду Чихачев, переход от абсолют­ной монархии к конституционной.

    В 1860 г. вышла еще одна брошюра Чихачева — «Россия и Восточный вопрос» La Russie et la question dOrient»), в которой он писал: Крымская война «была для нас тем уда­ром грома, который потряс до основания дряхлое здание и пробудил его обитателей от глубокой спячки». «Каждым ду­мающим человеком в России владеет лишь одна идея, одна цель, а именно — осуществить внутренние реформы. Все по­нимают, что мы стоим накануне революции, революции гран­диозной...»

    Обращает на себя внимание попытка автора проанализи­ровать в этой брошюре отношение к вопросам войны и мира различных слоев населения. Он писал, что если в России и есть люди, выступающие за войну, так это та часть аристо­кратии, которая пытается войной отвлечь широкие массы от внутренних преобразований. Рассмотрев позиции дворянства,, купечества, духовенства и военных, П. А. Чихачев обращал особое внимание на отношение к войне широких трудящихся масс. «Остается народ — этот достойный восхищения, трудо­любивый умный народ, который не развратили три столетия рабства. Народ, в котором зиждется сила и грядущее Рос­сии. Именно он выплачивает чуть ли не все государственные налоги; благодаря ему существует правительство, живет в роскоши дворянство, а сам он в награду влачит жалкое, пол­ное лишений и нищеты существование. Война для него не имеет иного значения, нежели ненавистный рекрутский набор, который он презирает всеми фибрами души. Кроме того, вой­на означает для народа увеличение налогов, которыми его столь тяжко обременяют. Что касается народных помыслов, то все они связаны с жаждой раскрепощения, или, как гово­рят, свободы, которую народ тщетно ждет целые три года. Не такие ли чувства могут склонить его к войне?.. Русские не склонны до такой степени вдохновляться войной, чтобы ра­ди нее забыть свои собственные дела. Если речь идет о защите родины, они готовы на любые жертвы, но к завоеваниям в об­щем остаются равнодушными, а теперь еще более, чем прежде».

    Особое место в историко-политических работах П. А. Чи­хачева отводится вопросу о внутреннем положении Осман­ской империи. В своих работах, особенно в «Письмах о Тур­ции» Lettres sur la Turquie»7, он убедительно показал развал Османской империи, который после Крымской войны не только не приостановился, а, наоборот, даже усилился.

    П. А. Чихачев четко изобразил картину экономического упадка Османской империи, который наглядно проявлялся в ее финансовой несостоятельности и выражался в быстром ро­сте дефицита бюджета и образовании колоссального государ­ственного долга. Между тем «еще 20 лет назад она была, быть может, единственной страной в мире, которая могла похвастаться полным отсутствием задолженности и наличием в обращении только звонкой монеты».

    П. А. Чихачев показал, что в плачевном состоянии нахо­дились и другие отрасли турецкой экономики: внутренняя тор­говля, где дорогостоящие перевозки осуществлялись вьюч­ным транспортом; внешняя торговля, развитие которой тор­мозилось высокими пошлинами; земледелие, где «работы про­изводятся... варварскими сельскохозяйственными орудиями». Говоря о застое в промышленности, П. А. Чихачев указывает, что «нынешний упадок в национальной турецкой промыш­ленности объясняется отнюдь не неспособностью населения, а скорее преступным нерадением правительства, которое не су­мело стимулировать труд в промышленности».

    Из материалов П. А. Чихачева, в частности — брошюры «Новый этап Восточного вопроса» Nouvelle phase de la question dOrient»), изданной в Париже в 1860 г., видно, что разложение и коррупция охватили буквально все сферы об­щественной и политической жизни Османской империи. Это особенно проявлялось в провинции, где широкий размах при­обрели грабежи мирного населения -воинственными племена­ми — курдами, авшарами и другими.

    Истории, культуре и быту курдов в работах П. А. Чиха­чева уделяется много внимания. Правда, рисуя яркие карти­ны жизни курдов — одного из древнейших народов Юго-За­падной Азии, показывая их взаимоотношения с турками и дру­гими народами страны, он не обращает внимания на классо­вые различия среди курдов: феодально-племенная знать, орга­низовывавшая набеги на армян и греков, отождествляется им со /всем курдским населением. Однако наряду с этим он спра­ведливо указывает на то, что, несмотря на численное пре­восходство турецких войск в районах, где совершались эти набели, турецкие власти не только не мешали, а, наоборот, всячески потворствовали им, используя национальную рознь для удержания своего господства.

    В брошюре «Новый этап Восточного вопроса», как и в «Письмах о Турции», П. А. Чихачев уделил много внимания реформам, известным под названием: «Танзимат». Он писал: «Проследив в наших „Письмах...“ шаг за шагом жизнь Ту­рецкой империи, начиная с 1838 г., когда мы были атташе при русском императорском посольстве в Константинополе, и по 1858 г., когда в качестве натуралиста совершили последнее научное путешествие в Малую Азию, мы сделали из этого тщательного и добросовестного исследования следующие вы­воды: если за 20 лет, несмотря на требование самых решаю­щих событий, несмотря на самые торжественные обещания, турецкое правительство не сделало ни единого шага на пути разрешения великих вопросов цивилизации и социального устройства, то это не столько потому, что оно „не хотело*', сколько потому, что оно не „могло", и никогда не сможет...

    ...Начиная с 1858 г. мы старались привлечь общественное мнение к угрозе, которой подвергались христианские поддан­ные Турецкой империи. Ее мы поспешили посетить сейчас же после заключения Парижского трактата, чтобы убедиться соб­ственными глазами, до какой степени были обоснованы опа­сения, которые это соглашение нам внушало. Опасения эти, впрочем, были настолько мотивированы, что даже самый скептический ум не мог бы их отвергнуть, даже не прибегая к проверке, которой мы считали нужным их подвергнуть».

    В этой брошюре, так же как и в других своих работах: «Россия и Восточный вопрос» La Russie et la question dOrient»—1860 г.), «Шансы мира и войны» Chances de paix et de guerre» — 1875 г.), «Берлинский договор»8 Le traite de Berlin»— 1879 г.), П. А. Чихачев постепенно форму­лирует свои предложения о путях решения Восточного вопро­са. Он выступал как против того, чтобы предоставить Осман­скую империю самой себе, т. е. против принципа сохранения статус-кво, так и против раздела Турции между великими державами. Решение Восточного вопроса Чихачев видел «в широком и разумном применении национального принципа, т. е. в раскрепощении народов, населяющих Турецкую импе­рию». Однако это раскрепощение должно происходить, по его мнению, «не с оружием в руках», а единодушным ульти­матумом, предъявленным всеми странами на основе «про­гресса и цивилизации».

    В непосредственной связи с этими предложениями нужно рассматривать и его небольшую брошюру «Турция в изобра­жении Мирэ» La Turquie Mires»), которая вышла в свет в январе 1861 г. в Париже. Брошюра была ответом на появ­ление в декабре 1860 г. в крупных французских газетах серии статей французского коммерсанта М. Мирэ, претендовавшего на звание знатока административного, финансового и полити­ческого положения Турции. Вскрывая несостоятельность вы­сказываний М. Мирэ о благополучии в христианских районах Турции, П. А. Чихачев привел весьма любопытный материал по государственному бюджету Османской империи, дал оцен­ку займам, к которым султанат вынужден систематически при­бегать. П. А. Чихачев разоблачил. М. Мирэ и ему подобных европейских дельцов, извлекавших доходы от сложившейся в Османской империи системы налогообложения.

    В брошюре «Берлинский договор», изданной в Париже примерно через год после заключения Берлинского договора, П. А. Чихачев дал характеристику этому международному документу. Он считал, что сам факт создания новых славян­ских автономных государств — Болгарии, Сербии, Черного­рии и других, а также возврат России Ардагана, Карса, Ба­туми и других районов свидетельствуют о том, «что существо­вание Турции в тех границах, которые ей были определены, основано на гарантиях более прочных».

    П. А. Чихачев отмечал, что британская дипломатия по Берлинскому договору добилась варварского уродования гра­ниц Болгарии, получившей независимость по Сан-Стефанско- му договору9, «парализовав развитие талантливого народа, перед которым открывалось будущее, и навязав тем самым Берлинскому конгрессу неразумное и непрочное дело».

    П. А. Чихачев в этой работе показал также, что Англия под предлогом так называемой «русской угрозы» фактически оккупировала остров Кипр, который имеет для нее важное значение в качестве опорной базы в борьбе против француз­ских притязаний.

    В кратком предисловии невозможно пересказать все про­блемы, которых касался П. А. Чихачев в своих работах. Од­нако для того, чтобы оценить широту его интересов, в этом нет необходимости. Достаточно, например, привести перечень воп­росов, затрагиваемых в такой брошюре, как «Россия и Во­сточный вопрос» (экспансия Англии в Индии, Китае и других странах, национально-освободительное движение в странах Востока, классовая борьба в русской деревне, крестьянская реформа в России, ее связь с социальным устройством и го­сударственным строем и т. д.), чтобы получить представление

    об  огромном диапазоне знаний замечательного ученого.

    Выше было 'показано, как резко обличал Г1. А. Чихачев гнилость военно-бюрократической абсолютной монархии, -ско­вывавшей потенциальные силы русского народа, как он чувст­вовал обострение классовой борьбы в России, хотя и выска­зывался при этом против насильственного свержения -само­державия. П. А. Чихачев осознал необходимость прогрессив­ного развития России, -но осуществить это можно было, по его мнению, путем установления ,в стране конституционной монархии.

    Мимо внимания Чихачева не прошел и рост влияния идей социализма а Европе, хотя, как представитель либеральной буржуазии, он, естественно, считал распространение идей со­циализма «весьма опасной угрозой всему общественному строю». Еще в 1854 г. он писал: «Принципы социализма и право на труд начали уже завоевывать английский рабочий класс...», «значительная часть французского народа напичка­на еще социалистическими принципами, которые тайно рас­пространялись еще при Луи-Филиппе 10 и открыто проповедо­вались во времена республики».

    -Важно отметить еще одну политическую проблему, кото­рой занимался П. А. Чихачев, — это национально-освободи­тельная борьба народов Востока против колониализма. П. А. Чихачев клеймил позорную для человечества колони­альную систему с позиций гуманиста и предвидел ее неиз­бежную гибель. Он отмечал, что «состояние глубокого волне­ния, в котором находятся мусульмане Азии и Африки, так же как и народы других стран, с давних пор подвергающие­ся захватам со стороны Европы, — униженный Марокко, по­коренный Алжир, все африканское побережье, ожидающее подобной участи, Китай, подвергшийся нападению на его земле, Индия, жаждущая сбросить ненавистное иго, Персия, существование которой находится под постоянной угрозой... Если учитывать брожение среди мусульманских народов, двухсот миллионов индусов и четырехсот пятнадцати миллио­нов китайцев, то нельзя отрицать, что на Востоке происходит нечто необычное...». Чихачев уверен, что все эти «народы, за­кабаленные и эксплуатируемые кучкой купцов, в один пре­красный день, вероятно, обретут свободу. Но, учитывая их национальный характер и степень их культурного развития, день их освобождения наступит, может быть не так быстро, как это было с народами английских колоний в Северной Америке; тем не менее такой день наступит неминуемо».

    Особо хочется отметить характерное для этого честного исследователя-гуманиста стремление к объективности. Если в более ранних его .произведениях -еще ясно прослеживается стремление противопоставить «эгоистичную и агрессивную» политику Англии более симпатичной ему политике Франции (что естественно для тогдашнего русского дипломата, про­жившего много времени в Париже), то позднее, после лично­го знакомства с французским колониализмом, он меняет к нему свое отношение. «Англия, — писал он в 1854 г., — повсюду создавала колонии, захватывала важные военно-стратегиче­ские и торгово-экономические центры, подчиняла своим инте­ресам международное право и бесцеременно вмешивалась во внутренние дела суверенных государств», в то ,время как по­литика Франции «по своей природе не агрессивна... ее про­мышленность и торговля не гонится за монополией и гла­венством на внешних рынках». В работах того времени он еще возлагал надежды на «гуманизм» французской политики. Однако позднее, особенно после того как Чихачев детально познакомился с положением в Северной Африке, он с нескры­ваемым негодованием описывал ужасные картины варварст­ва французских колонизаторов во время захвата ими Север­ной Африки. Так, в работе '«Испания, Алжир и Тунис» он, опи­сывая оазис Заджа, когда-то населенный арабами, отмечал: «От деревни Заджа в наши дни остались лишь полуразрушен­ные стены, памятники героической борьбы между арабами Заджи и французами в 1849 г. Войска последних числен­ностью около 8 тыс. осаждали эту несчастную деревню в те­чение двух месяцев, бомбардируя из 15 пушек ее жалкие глиняные домишки. Деревню защищали примерно 2 тыс. пло­хо вооруженных арабов. Правда, число арабов все время по­полнялось жителями из соседних оазисов, спешивших на по­мощь своим доблестным соотечественникам. Неприятель за­нял Заджу только тогда, когда все ее защитники пали смертью храбрых на поле сражения, когда дома их были со­вершенно разрушены».

    -П. А. Чихачев рассказывал о борьбе арабов против фран­цузских захватчиков. В частности, он описал поджоги посе­вов и лесов, которые совершали алжирцы в знак протеста против захвата их земель французами, рисует картины гнета и бесправия, царивших в Алжире после оккупации его фран­цузскими колонизаторами. Он отмечал, что французы не счи­тались ни с какими правовыми обязательствами и использо­вали любой повод для объявления земель арабов своей соб­ственностью. П. А. Чихачев писал, что в 1871 г. французы за­хватили 370.тыс. га лучшей земли, а восставшие племена обя­зали уплатить контрибуцию в размере 36 млн. фр. Случалось и так, что племена выкупали у французов свою же землю. «Говоря об арабах как о неукротимых дикарях, слишком ча­сто забывают. — писал П. А. Чихачев, — что дело идет об одной из самых способных рас земного шара, более чем дру­гие восприимчивых к цивилизации. Уже совсем забыли, что народам Европы потребовалось именно благодатное влияние арабов для того, чтобы вступить на путь цивилизации».

    Едва ли не первым из тех, кто писал о Турции, отметил П. А. Чихачев активность в этой стране американцев. В бро­шюре «Прочен ли Парижский мир?» он писал: «Кто внима­тельно изучил Восток непосредственно на месте, а не в своей библиотеке, поражается деятельности, которую там развили в течение пяти лет миссионеры „Американского управления по делам иностранных миссий"».

    В 1852 г. в 15.0 городах и селениях мусульманского госу­дарства было по одному американскому миссионеру. Имелось также известное число новообращенных в христианство, по­ведение и принципы терпимости которых настолько хорошо сочетались с требованиями, возлагаемыми на хороших и ло­яльных подданных султана, что местные власти относились к ним с уважением и искренней симпатией. Американская мис­сия, посвятившая себя армянам Малой Азии, содержит более или менее крупные заведения в Константинополе, Смирне, Мерсине, Ване, Трапезунде, Айнтабе, Эрзуруме и в других го­родах и повсеместно имеет множество филиалов для мужчин и женщин во всех населенных пунктах провинций, где рас­положены эти города. Только в одном маленьком городе Айн­табе, с очень небольшим населением, миссионерам удалось создать церковь, которая в 1852.г. вмещала 700 человек, а к концу года она уже не вмещала всех желающих. Прихожане тут же собрали 5 тыс. фр., к которым миссионеры добавили необходимую сумму для расширения церкви. В Измиде про­тестантская церковь насчитывает 400 прихожан, а школа — 100 учеников; в этой древней Никомедии в наши дни прожи­вает примерно 4 тыс. человек.

    Во всех районах Турции, где обосновались американские миссионеры-протестанты, им помогают их жены, причем про­являют при этом большую активность».

    И наконец, для полноты картины следует указать, что и в вопросах политэкономии и влияния экономических факто­ров на политику ,П. А. Чихачев придерживался передовых для своего времени взглядов, хотя, конечно, он еще и далек от марксистского понимания этих вопросов. Чихачев довольно четко представлял себе, например, влияние конкуренции на заработную плату трудящихся, кризисы перепроизводства и т. п. Касаясь роста конкуренции на внешних рынках и поло­жения английской промышленности, он писал: «Чтобы выдер­жать все нарастающую конкуренцию и сохранить свое пре­восходство, английские промышленники прилагают все уси­лия к сокращению издержек производства с целью подавить своих соперников дешевизной товаров. А это достигается в ос-

    новном только за счет заработной платы рабочих, судьба ко­торых, в связи с ростом цен на предметы первой необходимо­сти, становится все более и более незавидной».

    Все эти качества блестящего ученого-востоковеда, и преж­де всего то, что его труды всегда опираются на твердое зна­ние фактов и проникнуты идеями широкого комплексного по­знания природы и общества, позволяют надеяться, что работы П. А. Чихачева не потеряли научного значения и в наше вре­мя, что они с интересом будут встречены не только специали­стами, но и в широких кругах читателей.

    Как показано выше, СП. А. Чихачев прожил большую часть жизни за границей и публиковал там свои труды на иност­ранных языках (главным образом французском). С одной стороны, это позволяло ему более свободно выражать свое , мнение (особенно относительно политики царского режима), с другой — это привело к тому, что русскому читателю его работы знакомы сравнительно мало, во всяком случае, мень­ше, чем они того заслуживают. Все статьи настоящего сбор­ника, за исключением «Писем о Турции», на русском языке публикуются впервые.

    Настоящий сборник составитель посвящает 200-летию со дня рождения выдающегося немецкого естествоиспытателя и путешественника А. Гумбольдта (1769—1859).

    2       П. А. Чихачев


    Об англо-французской политике в Восточном вопросе

    Внешняя политика государств определяется многими об­стоятельствами. Одни из них постоянные и естественные: гео­графическое положение, наиболее жизненные интересы стра­ны материального и морального порядка, внутреннее полити­ческое и общественное устройство, а также национальный ха­рактер. Другие же обстоятельства временные и случайные. В монархических абсолютистских государствах это: политиче­ские взгляды или^ личный характер монарха или же государ­ственных деятелей, которые от .его имени руководят внешней политикой; иногда также интриги двора или сильной партии; изменения в порядке престолонаследия и интересы новой ди­настии. В конституционных государствах к временным об­стоятельствам можно отнести: состав законодательных соб­раний, характер и взгляды партий и самих выдающихся лич­ностей, имеющих в них наибольшее влияние.

    'Взаимовлияние всех этих обстоятельств на внешнюю по­литику весьма различно. Случайные или временные причи­ны, лишь едва затрагивающие политику, основанную на по­стоянных интересах, не нарушая ее естественных интересов,— это временное отклонение от традиционной политики. Взаи­мовлияние это, разумеется, является временным недостатком, последствия которого устранимы. Но когда государство под влиянием случайных причин или по соображениям отдель­ных лиц начинает проводить политику, идущую вразрез с его жизненными интересами, отказывается от своих естественных союзников ради союзов, отвечающих лишь данному моменту, оно подвергает себя большой опасности, ибо оно уподобляет­ся мореплавателю без компаса, который не в состоянии зара­нее предугадать, куда его толкнут обстоятельства.

    Во все времена в жизни государств бывали критические периоды и критические обстоятельства. В таких случаях пра­вильное применение факторов, определяющих политику, ко­торой нужно придерживаться, чрезвычайно затруднительно.

    ■Даже самые опытные государственные деятели могут допу­стить серьезные ошибки и пойти по неправильному пути. Во все времена в политике было трудно согласовывать различ­ные интересы и твердо придерживаться одной системы, как бы хорошо продумана она ни была. Но в наши дни политика стала еще более скользким делом, изобилующим безднами и рифами...

    Исходя из этих общих положений, мы попытаемся разоб­раться в нынешней политике Англии и Франции, в тех факто­рах, которые ее определяют в Восточном вопросе.

    Что касается Англии, то мы рассмотрим сперва обстоя­тельства, неотделимые от ее положения, а именно те, кото­рые мы отнесли к постоянным или естественным факторам и которыми должно руководствоваться всякое государство в своей внешней политике.

    На первое место мы должны поставить географическое по­ложение Великобритании. Независимо от тех материальных интересов, которые определяют островное положение страны, это положение наложило на национальный характер некото­рую печать своеобразия и эгоизма, что сказывается на внеш­ней политике намного больше, нежели об этом принято ду­мать. Если не считать конфликтов и соперничества, которые iMoryT возникать по тому или иному поводу, в отношениях между континентальными странами существует некоторая общность моральных интересов, отсутствующая у Англии.

    Англичанин воспитывается и живет в сфере идей, мнений, привычек и социальных условий, чрезвычайно отличных от тех, которые существуют на континенте. 0;н обычно рассмат­ривает события в других странах и судит о них с точки зре­ния своей национальной индивидуальности.

    Политические кризисы и социальные потрясения в других странах мало затрагивают политику Англии, поскольку они не касаются ее непосредственно, а часто идут ей на пользу. Англия сама вмешивается в дела континента и делает это даже больше, чем следует, но исходя при этом почти исклю­чительно из своих интересов.

    Нам могут возразить, что политика всякого правительства должна исходить из интересов своей страны. Да, конечно, это так. Однако эти интересы по своей природе могут быть в большей или меньшей степени захватническими и враждеб­ными по отношению к другим странам.

    Географическое положение Великобритании определило путь, по которому идет развитие ее интересов и ее производи­тельных сил. Это положение превратило Англию в высшей степени меркантильную страну. Торговля оживила и способ­ствовала развитию промышленности, и, наоборот, промыш­ленность питает торговлю. По мере того как Англия расши­ряла торговые отношения с самыми отдаленными районами, ей потребовался мощный флот для защиты своих коммуника­ций. Таким образом, мощь Англии зиждится в основном на ее силе, торговле, капиталах, на предприимчивости и спеку­ляции, на механизации и промышленности. Если бы не все эти обстоятельства, обусловленные в большой мере остров­ным положением Англии, будь она континентальной, она, воз­можно, занимала бы лишь второстепенное место среди вели­ких держав Европы. Мощный флот, который бороздит моря и океаны, и чрезвычайно развитая торговля вынудили Англию соорудить повсюду склады, порты, пристани. Все возрастаю­щее развитие торговли и флота сделало Англию владычицей морей. Она вынуждена постоянно поддерживать это свое пре­восходство. Оказавшись на этом пути в силу обстоятельств, английская политика стала меркантильной, эгоистичной и аг­рессивной. Англия ставит интересы своей торговли и своего морского могущества над всеми остальными и часто пренебре­гает моральным правом и общепринятыми в международных отношениях нормами. Об этом свидетельствуют многие фак­ты как в современной истории, f&K и в истории минувших ве­ков. Англия непрерывно расширяет свои владения на всех морях. Она установила свое господство над 110-миллионным населением Индии; она повсюду создает колонии, захваты­вает (то по праву победителя, по путем переговоров и догово­ров) самые важные острова, проливы и порты; она сжимает Европу в своих тисках, оккупируя Гибралтар на территории независимой державы; захватив Мальту, а также Иониче­ские острова, она ревниво относится к любой развивающейся морской державе. Сожжение датского флота, обстрел Копен­гагена (находясь с Данией в мире), скандальное дело Паси- фико 1 — таковы неопровержимые факты, подтверждающие агрессивный и захватнический характер политики, ставящей себя превыше всяких законов и без всякого смущения зло­употребляющей своей материальной силой против слабого го­сударства, не имеющего другой защиты, кроме договоров и международного права, как это было в столь несправедли­вой и грязной ссоре с Грецией2.

    Чтобы обеспечить повсеместно превосходство своих торго­вых интересов, Англия приспособила к ним, на свой лад, меж­дународное право. Она присвоила себе право вмешиваться во все конфликты, связанные с английскими подданными или их имуществом, не считаясь с законодательством страны их пребывания. Но она не признает такого права ни за каким другим правительством. Если англичанину или его имуществу нанесен ущерб во время гражданской войны или в случае, если он совершает поступок, противоречащий законам стра­ны, в которой он проживает, Англия не допускает, чтобы к ее подданному были применены законы данной страны. Она требует возмещения ущерба и представляет мелочные счета.

    Она применяет такое право в основном к слабым государст­вам. Однако, когда подобное происходит с иностранцем на ее территории, она высокомерно отвергает любые претензии соответствующего правительства и отсылает истца в англий­ский суд, что в большинстве случаев равносильно отказу. Словом, она всегда требует возмещения ущерба, но почти никогда не соглашается .сама возмещать его. Оскорбления, нанесенные в мирное время лондонской чернью личности ге­нерала Гайнау3 и оставшиеся без наказания, — лучшее тому доказательство. Англия подчиняет всех иностранцев своим законам, не признавая тех же прав за другими правительства­ми по отношению к английским подданным. Весьма удиви­тельно, что это островное чванство англичан распространяет­ся даже на общественные отношения. Англичанин почти ни­когда не уважает обычаев и правил приличия той страны, в которой он живет, но бывает чрезвычайно шокирован малей­шим несоблюдением иностранцами английского этикета и обычаев. Англичанин позволяет себе искажать самым смехот­ворным образом все языки, но не терпит, когда неправильно говорят на его языке.

    Английская политика, не довольствуясь естественным и мирным развитием своей торговли, прибегает при необходи­мости к оружию и ведет неспровоцированную войну против Китая4, чтобы заставить его принять индийскую отраву, ослабляющую народ.

    Эта политика предстает человечной и либеральной лишь там, где свободолюбие и филантропия отвечают ее торгаше­ским интересам. Она выдает себя за поборницу освобождения народов, однако не столько из гуманных побуждений, сколько ради расширения своих торговых связей с другими странами.

    Разумные люди из революционной партии весьма хорошо понимают это и умеют при случае использовать столь чувстви­тельную жилку английского либерализма. В свое время один из самых искусных доверенных лиц |Кошута 5 усердно старал­ся представить некоторым лондонцам, известным своими сим­патиями ко всем революциям, выгоды, которые бы принесла английской торговле независимость 'Венгрии.

    Английская политика покровительствует, провоцирует и тайно поощряет на континенте всяческие бунты и революции, нещадно подавляя их в подчиненных ей странах. Она кричит о жестокостях и тирании, она возмущается казнями, которые совершались в Австрии после революции и кровавой борьбы, поставивших монархию на волосок от гибели, и в то же время сечет и вешает на площади в Корфу 6 дюжины людей, заме­шанных в заговоре, который не стоил Англии ни единого сол­дата и ни одной гинеи...

    С некоторых пор, особенно с момента февральской револю­ции 7, английская политика продемонстрировала множество подобных контрастов и скандальных примеров поведения ее агентов за рубежом, удививших весь мир и возмутивших всех людей доброй воли.

    Эту политику можно понять, лишь изучив ее самые глу­бокие корни и побудительные мотивы.

    Мы надеемся, что нам удалось доказать, что английская политика по своей сущности является захватнической поли­тикой, поскольку она всегда стремилась к морскому владыче­ству и беспредельному расширению своей торговли. Эти цели тесно переплетаются с интересами промышленности или, вер[1] нее, составляют ее основу. Более глубокое изучение совокуп­ности ее интересов, а также изменений, возникших с некото­рых пор в ее внутренней политике и экономике, прольет, воз­можно, .некоторый свет на поведение Англии во все периоды •развития революционных идей, и главным образом во время последних кризисов, потрясших социальный порядок на кон­тиненте.

    Перед Великой французской революцией и до восстанов­ления всеобщего мира английская промышленность, за ис­ключением некоторых отраслей, пользовалась превосходством, которое никто не мог оспаривать. Начиная с этого времени благодаря усовершенствованию механизации и технологии английская промышленность добилась колоссального про­гресса и гигантского роста. Так, например, импорт хлопка и добыча железа возросли более чем в десять раз. Экспорт ми­нерального сырья и промышленной продукции, который в 1814 г. достигал, согласно официальным оценкам, всего лишь 34 млн. ф. ст., вырос к 1853 г. до огромной суммы — 196 млн. ф. ст., т. е. около 5 млрд. фр., что почти втрое превы­шает нынешний бюджет Франции. Правда, объявленная ценность этих товаров не превышает 77 753 тыс. ф. ст. *. Но даже если принимать во внимание только эту оценку, то все же мы получаем сумму около 2 млрд. фр. Сколько же рук должно быть занято, чтобы создать такую огромную стои­мость! Если допустить, что только одна треть ее идет на опла­ту рабочей силы, и считать в среднем по 800 фр. на каждого рабочего, мы получаем 832 тыс. человек с семьями. От их существования зависит процветание тех отраслей промыш­ленности, которые работают на данный сектор внешней тор­говли. Главные центры этих отраслей сосредоточены в одной части Соединенного королевства Великобритании (Шотлан­дии отведена второстепенная роль, а на Ирландию приходит­ся лишь тысячная доля я общей стоимости экспорта). Если прибавить сюда рабочую силу, занятую в судостроении и тор­говом флоте-—вывозе товаров и ввозе сырья, то можно ска­зать, что 'существование по меньшей мере шестой части анг­лийского населения зависит от внешних рынков и сбыта для местной промышленности.

    Располагая столь сосредоточенной, огромной и быстро раз­вивающейся промышленностью, уже нельзя довольствоваться существующим сбытом. Нужно открывать и развивать все новые и новые внешние рынки. Это становится жизненной потребностью.

    Завоевав многочисленные и огромные по территории коло­нии, Англия обеспечила себе более 270 млн. потребителей продуктов ее производства. Тем не менее, несмотря на такой огромный опыт развития торговли со многими независимыми государствами по другую сторону Атлантики, на долю Евро­пейского континента приходится более двух пятых англий­ского экспорта.

    Поэтому понятно то значение, которое Англия придает со­хранению за собой этого сбыта, его расширению всеми имею­щимися в ее распоряжении средствами. Она не может безраз­лично относиться к его возможному сужению или сокраще­нию. А такая возможность налицо.

    Одновременно с быстрым ростом английской промышлен­ности развивалась промышленность и на континенте. Она достигла огромных успехов в Германии, Австрии, Франции, России, Швейцарии, Бельгии и становится, таким образом, все более мощным соперником Великобритании по важней­шим видам промышленных изделий не только на внутренних, но и на внешних рынках, вплоть до заокеанских стран.

    Чтобы убедиться в этом, достаточно проследить за разви­тием текстильной промышленности в Европе. Это одна из наиболее важных для Англии отраслей, в которой она дол­гое время занимала исключительно привилегированное поло­жение.

    Государства Германского таможенного союза8, в которых текстильная промышленность 30 лет назад была в зачаточ­ном состоянии, производят теперь более чем на 360 млн. фр. тканей и более чем на 65 млн. фр. вывозят их. Франция про­изводит приблизительно на 600 млн. фр. тканей и вывозит на

    65—       70 млн. фр. Австрия — приблизительно на 280 млн. фр. и полностью себя удовлетворяет. Россия, где 30 лет назад тек­стильной промышленности почти не было, недавно произвела тканей свыше чем на 250 млн. фр.

    Франция экспортирует готовых изделий на сумму свыше 800 млн. фр., Германия — более чем на 400 млн. фр.

    Последняя всемирная выставка в Лондоне показала, что большая часть товаров, производимых Цолльферайном, ни в чем не уступает английской продукции, а по некоторым даже превосходит .французские. Когда будет разумно изменена таможенная система Франции, главным образом в обложении сырья (чего уже давно добиваются сведущие и беспристраст­ные люди), тогда произойдет небывалый взлет французской промышленности и она сумеет вытеснить с внешних рынков многие английские товары. В .настоящее же время Франции трудно с ними соперничать исключительно из-за высоких из­держек производства, являющихся следствием порочной си­стемы обложения иностранных товаров. Благодаря совершен­ству и мощности машиностроения, секрет которого часто скрывался, а также благодаря обилию капиталов Англия в течение долгого времени сохраняла явное превосходство над промышленностью других стран. Однако ныне оно намного упало, так как в силу общего прогресса на континенте всякое новое изобретение легко переходит из одной страны в другую. Кроме того, многие страны, уже имеющие высокоразвитую промышленность, хотя бы частично компенсируют эту разни­цу дешевизной рабочей силы.

    К конкуренции в промышленности европейских стран прибавилась в последнее время конкуренция промышленно­сти Соединенных Штатов Америки. В 1848 г. экспорт амери­канских хлопчатобумажных тканей достигал почти 30 млн. фр., в то время как импорт составлял приблизитель­но 15 млн. фр.

    Чтобы выдержать все нарастающую конкуренцию и сохра­нить свое превосходство, английские промышленники прила­гают все усилия к сокращению издержек производства с целью подавить своих соперников дешевизной товаров. А это достигается в основном только за счет заработной платы ра­бочих, судьба которых в связи с 'ростом цен на предметы первой необходимости становится все более незавидной.

    Просвещенные государственные деятели давно уже пред­видели опасность этого вынужденного положения и сознавали необходимость нового подъема промышленности Великобри­тании.

    С одной стороны, они предлагали стимулировать те отрас­ли производства, которые находились под чрезмерным покро­вительством высоких пошлин на ввозимые товары, а с дру­гой-— снизить цены на средства существования, чтобы улуч шить положение рабочего класса. Именно эту цель преследо­вала реформа сэра Роберта Пиля9, осуществление которой было продолжено его преемниками. Она была последним ре­зервным маневром Англии в целях сохранения подорванного превосходства на внешнем рынке. Эта реформа была прове­дена своевременно и дала весьма удовлетворительные ре­зультаты. Она оживила все отрасли промышленности. Поло­жение трудовых слоев населения значительно улучшилось. Однако перед постоянным развитием промышленной мощи других стран благоприятные результаты реформы в англий­ской промышленности могли иметь лишь временный харак­тер. Опасная ситуация была смягчена на какой-то срок, но не ликвидирована.

    Чрезмерное напряжение, возникшее в промышленности благодаря обилию капиталов и биржевой лихорадке, когда оно не сопровождается соответствующим расширением рын­ков и когда, наоборот, этим рынкам угрожает конкуренция, вызывает серьезные кризисы. Мы помним ряд таких кризисов, которые произошли в результате того, что в Англии называют over production[2]. И сейчас мы видим, что, несмотря на бла­гоприятные результаты реформы сэра Роберта Пиля, времен­ное повышение цен на зерно вызвало заметное недовольство среди рабочих, которые бунтуют и бастуют, чтобы добиться повышения заработной платы; однако хозяева не соглашают­ся с этим, так как им необходимо любой ценой сэкономить на стоимости производства в целях сохранения конкуренто­способности на внешних рынках.

    Учитывая все это, можно легко понять, насколько Англия должна быть обеспокоена любым значительным прогрессом текстильной промышленности на континенте и сколь ревност­но она к нему относится. Этот прогресс — плод более чем тридцатилетнего мира и растущего благополучия. Следова­тельно, всякое событие, которое нарушает благополучие кон­тинента, приостанавливает «ли отбрасывает этот прогресс, возникающий на пути меркантильных интересов Англии, обо­рачивается большей или меньшей выгодой для этой державы. В то. же время досадные последствия социальных потрясений не затрагивают Англию ввиду ее изоляции от континента.

    Вследствие февральской революции французский импорт сырья, красителей, необработанных металлов и других необ­ходимых промышленности товаров, который постоянно возра­стал .вместе с прогрессом основных производств, быстро упал с 424 млн. фр. (в 1847 г.) до 279 млн. фр., т. е. на 145 млн. фр., или более чем на одну треть. К этому надо добавить, что со­циальные волнения, которые предшествовали катастрофе 1848 г., в сочетании с торговым кризисом уже в 1847 г. ока­зали пагубное влияние на многие отрасли производства. Это повлекло, в свою очередь, сокращение импорта сырья и дру­гих товаров ,на 58 млн. фр. Сравнивая год революции (1848) не с предшествовавшим ему годом, а с 1846 г., когда ввоз этих товаров сильно увеличился, мы увидим, что импорт сократился на 203 млн. фр., т. е. более чем на две пятых.

    В Австрии и в других странах Германского таможенного союза события 1848 и 1849 г. привели приблизительно к тем же результатам.

    Между тем импорт наиболее важного сырья в Соединен­ное королевство вырос с 1847 по 1849 г. в следующих разме- pax: хлопок —«а 60%, лен — на 72, пенька — на 31, шерсть— на 23, животное сало —-на 32%- Экспорт продуктов земледе­лия и английских промышленных товаров, который в 1847 г., по официальным оценкам, составлял лишь 126 млн. ф. ст., увеличился в 1849 г. до 164,5 млн., т. е. на 862,5 млн. фр., или приблизительно на одну четверть за два года.

    Можно ли после этого удивляться тем симпатиям, которые Англия в последнее время проявляет ко всем бунтам и соци­альным революциям «а континенте, коль скоро очевидно, что эти революции разоряют другие страны и идут на пользу промышленным и торгашеским интересам -Великобритании. Однако мы вовсе не считаем, что экономические интересы яв­ляются единственной и исключительной причиной тех симпа­тий и пристрастий, которые Англия проявляет к смутьянам и заговорщикам всех стран. Мы рассматривали до сих пор эко­номические факторы, характеризующие положение Велико­британии и влияющие на ее .внешнюю политику. Перейдем теперь к тем моральным причинам, связанным с националь­ным характером и отчасти являющимся следствием измене­ний в общественном устройстве и внутренней .политике Анг­лии, которые также оказывают известное влияние на ее внеш­нюю политику.

    До сих пор англичане имели все основания гордиться свои­ми .институтами и своими self-government[3], потому что, не­смотря на .все недостатки, этот несколько искусственный меха­низм, сочетающийся с большой глубиной политических взгля­дов, примирял самую широкую свободу личности с устойчи­востью правления, социальным порядком, безопасностью го­сударства, с монархическими формами и с внешним прояв­лением уважения к монарху.

    Если политический механизм, который в принципе и на практике покоился на сильной дворянской аристократии, на преобладающем влиянии крупной собственности и на госу­дарственной церкви, скреплявшей союз духовной и светской власти, если этот механизм, скажем, сможет удержаться и продолжать действовать столь же четко, как в прошлом, и после того, как реформа подорвет основы старых институтов, а также подточит элементы силы и сопротивления, о которые разбивались волны народных страстей и бушевания демокра­тии, то мы столкнемся с вопросом, от углубленного изучен'ия которого сейчас воздержимся, иначе он может увести нас далеко в сторону от главного предмета нашей статьи.

    Достаточно указать на ряд очевидных фактов и симпто­мов, которые можно считать более или менее непосредствен­ными результатами последних внутриполитических реформ

    Великобритании и которые оказывают заметное воздействие на ее внешнюю политику.

    Гордясь своими институтами, англичане уже давно при­выкли смотреть свысока на народы других стран, привыкли почти всегда неправильно о «их судить с точки зрения исклю­чительности своей страны, не принимая во внимание историю, нравы и потребности других народов, равно как элементы, на которых зиждится их общественное устройство. Но пока страны континента пребывали в своем естественном состоя­нии, не подвергаясь явному влиянию принципов Великой французской революции, этот английский подход к европей­ским делам был чисто пассивным и не оказывал заметного воздействия на внешнюю политику Великобритании.

    Во время войн французской революции и вплоть до паде­ния императорской власти, возникшей в результате этих войн, Англия, боровшаяся за свое собственное политическое существование, совершенно не имела времени заниматься об­щественными порядками в других государствах. Когда же наступил мир, революционные идеи, сдерживаемые мощной рукой Наполеона и грохотом сражений, начали возрождать­ся. Распространяемые печатью и проповедуемые многочис' ленными апостолами современного либерализма, принципы французской революции все шире овладевали умами европей­ских народов. Они проникли также и в Англию, где вскоре стали подтачивать основы ее прежних институтов. Первая брешь была пробита реформой избирательной системы, и эта брешь теперь может лишь расширяться [4].

    Симптомы и результаты этой реформы, а также развитие вызвавших ее идей ощутимы уже сейчас. В этой в высшей степени аристократической стране влияние аристократии и крупных собственников значительно ослабло, власть и автори­тет палаты лордов существуют только на бумаге, а знамени­тая ассамблея сведена чуть ли не до роли консервативного сената при императоре Наполеоне I. Фактически вся власть перешла к палате общин, которая, правда, еще представляет значительную часть крупных собственников, но все более на­водняется демократическими элементами. .Прежние партии виш и тори 10, удерживавшие власть в равновесии, были пол­ностью дезорганизованы. Отныне парламент состоит лишь из отдельных политических фракций, группирующихся, разде­ляющихся и .преобразовывающихся в зависимости от злобы дня и вопросов, которые в большей степени разжигают народ­ные страсти. Самые выдающиеся люди утратили понимание своих идей и принципов. Лишенные возможности опираться яа однородную, компактную и крепко организованную парла­ментскую партию, они не находятся больше «а уровне собы­тий и больше не способны крепко взять в свои руки бразды правления государством, чтобы оказать сопротивление тече­нию господствующих идей, какими бы опасными они .ни были. Поэтому неспособность создать совершенно однородный каби­нет и коалиционные правительства стали последним прибежи­щем. Эти кабинеты существуют лишь непродолжительное время, лавируя между всеми партиями и угождая то одной, то другой, в зависимости от требований момента.

    При таком положении откровенно демократическая пар­тия становится все более и более сильной, потому что только она одна является последовательной и знает, чего она жела­ет. А государственные деятели, поощряющие злободневные страсти, имеют наибольшие шансы на успех.

    Ввиду того что такая трансформация правительственного механизма в Англии происходила в эпоху, когда весь мир был вовлечет в смертельную схватку между принципом со­хранения и .принципом разрушения социального порядка, это не могло не оказать своего влияния на внешнюю политику Великобритании.

    Все более и более свыкаясь с идеями французской револю­ции, влиятельнейшие государственные муж'И, вынужденные считаться с народными страстями в стране, где каждый день тысячи органов печати, неистовые речи в клубах и митинги внушают народу, что все монархи континента — тираны, а все правительства — это правительства угнетателей, были некоторым образом вынуждены волей-неволей стать тайными, а иногда и явными сторонниками всяких революций.

    Этим объясняется столь враждебное- с некоторых пор от­ношение ко всем правительствам, за исключением тех, в под­держке которых Англия может нуждаться в своей внешней политике в зависимости от обстоятельств.

    Наряду с этим английская политика, становясь апостолом представительных форм правления и покровительствуя всем революциям, надеется приобрести таким образом авторитет и влияние в Европе, способствующее интересам ее торговли и промышленности,-—цель, которую она никогда не упускает из виду. И у нас была возможность убедиться в том, что револю­ции идут ей на пользу.

    Мы не хотим из этого сделать вывод, что Англия ставит своей целью 'разорить континент и пустить его по миру, так как от торговли с бедняками много не получишь. Мы хотим лишь доказать посредством неоспоримых фактов, что в инте­ресах Англии -способствовать всему, что может разорить тек­стильную промышленность на континенте или по меньшей мере парализовать ее прогресс, ибо это облегчает Англии конкуренцию как в Европе, так и на заокеанских рынках.

    Перед нами пример Португалии, которая низведена в неко­тором роде до положения английской колонии и где царит беспорядок из-за покровительствуемой Англией хартии. Фи­нансы Португалии находятся в плачевном положении, про­мышленность в зачаточном состоянии, армия деморализована, а власть отдана в распоряжение человека, первого военного начальника, достаточно смелого и предприимчивого, чтобы ее захватить. Таково привычное положение этой несчастной страны. И тем не менее торговля с ней очень выгодна для Англии. И это служит доказательством того, что страна, сама по себе продуктивная, хотя и разорена в финансовом и раз­рушена © политическом плане, все же может быть хорошим торговым партнером с промышленно развитой нацией, по­скольку эта нация может эксплуатировать ее по своему усмот­рению. Великобритании, несомненно, было бы выгодно сде­лать также зависимой от своей промышленности значитель­ную часть европейских стран, установить там свое торговое и политическое господство, а также иметь возможность, на­пример, превратить в свою колонию весь итальянский полу­остров по образцу Португалии, введя туда незначительные конституционные хартии одновременно с крупными тюками товаров.

    Таким образом, традиционные интересы экспансионист­ской, торгашеской и эгоистической политики и под моральным воздействием возникших изменений в ее внутренней политике делают Англию вдвойне враждебной и опасной для Европей­ского континента...

    Известны слова одного из самых влиятельных людей Анг­лии, который в пылу импровизации по поводу испанских дел и чтобы напугать континентальные державы сравнил свою страну с пещерой Эола п, откуда можно выпустить бури на всю Европу. Эти слова, заметим, оказались не чем иным, как п р ед зн амено ва н и ем той враждебной и агрессивной политики, созревавшей уже тогда в умах представителей английской ли­беральной школы, политики, которая вынашивалась и разви­валась во всей своей наготе при правительстве человека, которого Европа справедливо окрестила «поджигателем вой­ны» (лорд Фербранд). Именно он преподнес нам забавный сюрприз в виде скандального фарса еврея Пасифико. И это, однако, еще наиболее популярный министр Великобритании. Все это, бесспорно, свидетельствует о том, какие чувства пита­ет английская общественность к странам континента, еще раз показывает, что, льстя своей национальной гордости и идеям господства, можно позволить себе абсолютно все касательно других стран: грабить слабого, попирать моральные принци­пы, справедливость, честность, не уважать перед лицом Евро­пы то, что достойно уважения во взаимоотношениях между цивилизованными народами.

    Рассмотрев английскую политику в отношении континен­тальных стран вообще, попытаемся теперь рассказать об этой политике в Восточном вопросе.

    Злополучный Восточный вопрос напоминает больного, ко­торого одновременно лечат несколько врачей, расходящихся во мнениях. Этот вопрос был до такой степени запутан и усложнен, что в нем трудно разобраться. Все перипетии, через которые он прошел с весны минувшего года, насыщены столь­кими противоречиями, не подчиняющимися логике и здравому смыслу, что было бы самонадеянно предсказывать какое-либо вероятное его решение.

    Следовательно,' мы ограничимся лишь указанием причин этой конъюнктурной политики, которая спокойна, когда нуж­но приобретать союзников, или напоминает разъяренного дракона, когда нужно припугнуть противника.

    Такую политику, затрагивающую здравый смысл, -можно объяснить лишь сложным переплетением экономических инте­ресов с политическими страстями и соперничеством, вступаю­щими между собой в конфликт то под явным, то под скрытым влиянием демократии.

    Вначале обратимся к материальным интересам, затраги­ваемым в этом вопросе.

    Насколько революции и внутренние потрясения на конти­ненте, как мы показали, выгодны промышленным и торговым интересам Англии, так как они тормозят прогресс этих стран, настолько ей противопоказана открытая война с одной из великих держав Европы, а именно с Россией.

    Торговля Англии с Россией всегда имела большое значе­ние для обеих империй. Вследствие таможенной системы и успешного русского промышленного .развития за последние два десятилетия изменился характер ввоза английских това­ров в Россию.

    Прежде почти .половину английского экспорта в Россию составляла хлопчатобумажная пряжа, а готовые изделия •— около 12%. В настоящее время главными статьями русского импорта из Англии являются хлопок-сырец, красильные ве­щества, машины и другие необходимые для развития промыш­ленности товары.

    ■Однако сама по себе эта торговля довольно значительна. Общая сумма импорта английских и колониальных товаров в Россию достигает ныне свыше 102 млн. фр. (,не считая им­порта, идущего через ганзейские города12), в то время как 20 лет назад она не достигала и 75 млн. Но прежде всего для Англии важен импорт русских товаров, так как он состоит из. сырья для промышленности и хлеба для р.абочих.

    Конечно, в настоящее время Англия не столь зависима от русского сырья и хлеба, как прежде. Вот уже лет 15—20 дей­ствуют другие конкуренты, которые оспаривают рынок у руг- то импорт из России по-прежнему играет главную роль. В случае неурожая именно русские порты на Балтике и на Черном море доставляют большую часть европейского хлеба, предназначенного для Великобритании. Из 2201 тыс. квар­теров 13 пшеницы, импортируемой из всех европейских пор­тов, включая и турецкие владения в Азии, в 1847 г., наиболее безурожайном, «а долю России приходилось 850 тыс. квар­теров, или около двух пятых.

    В общем импорте льна и пеньки в Англию на долю Рос­сии приходится около семи десятых, а в импорте животного сала — три четверти [5].

    Несмотря на возрастающую за последние 15—20 лет кон­куренцию русским товарам .со стороны отдельных европей­ских стран, а также США и английских колоний, торговля Англии с Россией не потеряла своего значения. Непосредст­венный экспорт русских товаров в Великобританию, который за пять лет (1827—1831) ежегодно в среднем составлял 113,7 млн. фр., с 1847 по 1851 г. вырос до 166 млн. фр., т. е. более чем на 46%.

    Эти общие статистические данные достаточно показывают, что англо-русская торговля имеет важное значение, что она выгодна обеим странам и служит делу мира. Это становится еще яснее, если учесть непосредственные последствия морской войны для Англии и России с точки зрения их материальных интересов.

    Нет сомнения, что Англия, являясь мощной морской дер­жавой, может причинить ущерб России, блокируя ее порты и парализуя ее внешнюю торговлю. Разумеется, такой ущерб для экономики был бы велик, но недостаточен, чтобы сломить державу, располагающую огромными внутренними ресурсами. Речь идет о грозных, но не смертельных сабельных ударах, которые империя с ее 66-миллионным населением могла бы принять в случае отечественной или религиозной войны, за­трагивающей ее кройные интересы. Пожар Москвы 14, центра, где сосредоточены богатства и производительные силы импе­рии, после которого она возродилась из пепла за несколько лет, став более величественной и богатой, чем когда-либо, доказывает, что Россия способна приносить жертвы, когда решаются жизненно важные вопросы или же когда стоит во­прос о защите национальной чести.

    Прежде всего необходимо заметить, что Англии, для того чтобы действенным образом блокировать все порты России, надо либо уничтожить оба ее флота —Балтийский и Черно- морский, либо запереть их и Кронштадте и Севастополе.

    Уничтожить флот в Кронштадте, по мнению, компетентных специалистов, сама Англия не сможет, и едва ли ей это удаст­ся в отношении флота в Севастополе. Для осуществления вто­рой альтернативы Англии необходимо иметь на подступах в каждый из этих портов флоты намного сильнее, нежели бло­кируемые, и в то же время одного маневрировать, чтобы за- в крыть все остальные порты. Но предположим, а это маловеро­ятно, что порты на Балтийском и Черном морях окажутся блокированными настолько прочно, что Россия будет лишена возможности совершать морские перевозки. Какие бы по­следствия возникли для обеих воюющих сторон? Большой урон был бы, несомненно, нанесен провинциям юга России, которые лишились бы возможности вывозить хлеб. Впрочем, такой урон южные провинции несут каждый раз, когда в стра­не случаются неурожаи или, наоборот, обильные урожаи в других районах и России не хватает рынков. Это влечет за собой осложнения, но ему можно противостоять, поскольку это касается всей нации. То же самое относится к некоторым другим провинциям России, которые экспортируют пеньку, лен и животные жиры. Но разве сама Англия, причиняя ущерб России, не почувствует его последствия? Ведь она тем самым оставит свои предприятия без сырья, и ей придется повысить цены на хлеб.

    Из общей стоимости в 166 млн. фр. экспортируемых в Анг­лию русских товаров почти 120 млн. приходится на сырье, перерабатываемое английской промышленностью. Можно до­пустить, что в результате такой переработки стоимость сырья увеличится в четыре раза. По самым скромным подсчетам, в национальный доход тогда не поступало бы 500 млн. фр.

    Приведенные данные показывают, какое значительное ме­сто занимает Россия в импорте сырья для английской про­мышленности. Англии было бы не легко найти других по­ставщиков, а если бы ей все-таки удалось это сделать, то основные .виды сырья неизбежно бы подорожали, что нанесло бы большой ущерб ее национальной промышленности.

    Что же касается английского морского экспорта в Россию, то он в основном состоит из колониальных товаров — вин, хлопка, красителей и некоторых других, необходимых для текстильного производства.

    Если бы -англо-французская морская блокада России уда­лась, то она, несомненно, вызвала бы значительные неудоб­ства, хотя речь идет о жертвах, которыми можно пренебречь в отечественной войне. Без заграничных вин в крайнем случае можно обойтись,-заменив их на худой конец местными. Кста­ти, несмотря на вздорожание, вин бы хватило, и пили бы их меньше; сахар в стране производится; другие колониальные товары доставлялись бы сухопутным путем, также при неко­тором вздорожании.

    Блокирование морских путей причинило бы самые большие неприятности из-за прекращения поступления хлопка, краси­телей и других видов промышленного сырья. Конечно, это не прошло бы бесследно для русской -промышленности. Но по­следовавший бы за этим частичный застой никогда не был бы столь губителен.для России, как для других стран, и в част­ности для Англии, где миллионы пролетариев могут умереть с голоду, если они останутся без работы в течение двух не­дель. Русский рабочий — одновременно и земледелец. В слу­чае нужды его всегда приютит и накормит семья. Часть рабо­чих рук и капиталов, вложенных в текстильную промышлен­ность, были бы направлены в отрасли производства, перерабатывающие сырье, которое имеется в избытке. Вре­менные затруднения и лишения рабочего класса могли бы сказаться положительно, придав русской промышленности более естественное направление. Надо заметить при этом, что хлопок и красители, которые сейчас доставляются морем, стали бы ввозить сухопутным путем. Правда, они стали бы значительно дороже, но разница в цене на 10, 15 и даже 20% на сырье или готовую продукцию не. была бы разорительной для промышленности, которая работает исключительно на местное потребление. Как бы то ни было, трудности, навязан­ные морской торговле, нанесли бы чувствительный ущерб русской экономике. Но и в данном случае, как и в экспорте, это обоюдоострый меч, который одновременно ранил бы и английские интересы, так как именно Англия поставляет Рос­сии большую часть товаров, необходимых ее промышленно­сти: три четверти хлопка-сырца, почти всю хлопчатобумажную пряжу, машины, оборудование, около половины красителей и т. д.

    Прекращение этих уже сложившихся и выгодных для обеих сторон торговых отношений причинило бы существен­ный урон английской промышленности и торговле. Таким об­разом, Англия не может вредить России, не нанося ущерба себе. Остается определить, какая из обеих стран пострадает больше.

    Учитывая нынешнее напряженное состояние английской промышленности, как мы об этом уже говорили, а также кон­куренцию, в результате которой происходит снижение зара­ботной платы рабочих до прожиточного минимума, что вызы­вает забастовки и бунты при малейшем изменении цен на про­довольствие, равно как и принимая во внимание ту вынужденную ситуацию, в которой Англия находится с неко­торых пор, можно не без основания полагать, что изменения в торговых отношениях с Россией, кои лйшили бы английскую промышленность значительной части поступающего сырья, цены на которое повысились бы в равной мере, как и на хлеб, принесли бы Англии куда больше зла, нежели причи-

    3       Подпись: 33

    ненное ею России. В этой связи положение Англии тем более серьезно, ибо из-за козней партии чартистов 15 и партии ра­дикалов 16, усугубленных происками наиболее рьяных социа­листов, самых грозных представителей революционной партии и заговорщиков из разных стран, которым она дала приют, принципы социализма и права на труд начали уже завоевы­вать английский рабочий класс.

    В чем корни этого непременного желания причинить зло своему противнику, рискуя нанести ущерб самому себе? От­куда это настойчивое желание спровоцировать войну путем все более и более враждебных выпадов с одновременными проповедями о мире?

    Попробуем в этом разобраться. Что же является движу­щей силой английской политики? Опасение, что будет нару­шено европейское равновесие, или опасение за независимость и целостность Оттоманской империи? Думать так, было бы политической наивностью. Прежде всего потому, что Англию мало заботит континентальное равновесие, пока оно не затра­гивает ее морское и торговое господство. Далее потому, что после всех дипломатических шагов и самых торжественных заверений России перед всей Европой о том, что она не со­бирается посягать ни на независимость Турции, ни на захват земель других государств, и после того как Россия неопро­вержимо на фактах доказала искренность своих заверений, не проводя никаких приготовлений для ведения агрессивной войны, а ограничивалась мерами, - едва достаточными для обороны (нападение турок первыми на Дунае, а также в Азии это хорошо подтвердило), нельзя согласиться и с тем, что опасения английского правительства за целостность Оттоман­ской империи искренни. Нет, они ложны, они выдуманы, что­бы замаскировать ее игру, чтобы оправдать ее вооружение и враждебные демонстрации; это маневр, рассчитанный на то, чтобы втянуть другие правительства в сети ее политики.

    Когда преследуют свои собственные захватнические цели во .всех частях света, как это столетиями делает Англия, то очень удобно .приписывать эти цели другим и показывать Ев­ропе особое пугало, чтобы отвлечь ее внимание от своих соб­ственных планов. Именно Россию избрали мишенью, и этот маневр должным образом был поддержан революционерами всех стран.

    Что касается вопроса о целостности Турции, то есть одна держава, которая непосредственно заинтересована в этом на­много больше Англии, а именно Австрия. И ее заинтересован­ность настолько очевидна, что не требует доказательств. Но почему тогда Австрия сохраняет спокойствие и распускает часть своей армии, ограничиваясь мирным посредничеством, чтобы положить конец войне в такой близости от ее границ? Потому что она знает, что Россия не заинтересована в нару- тении целостности Турции, об этом хорошо известно и анг­лийскому правительству.

    Однако, если не принимать всерьез ее опасений за незави­симость и целостность Турции, а считать это как военную .хитрость, которая может обмануть лишь глупцов, необходимо, чтобы существовали иные причины для нынешних действий английской политики.

    Первая и самая важная причина—соперничество за влия­ние -на Востоке. И здесь британские устремления не знают границ, так как они основываются на экспансии ее торговых интересов, преследующих цель установления ее господства и расширения рынков сбыта. Англия не довольствуется тем, что она создала в Азии англо-индийскую империю с 120-миллион- ным населением, что она поставила в зависимость несколько других государств с общим населением 150 млн. человек; она хочет зажать в своих тисках всю Азию и наводнять ее анг­лийскими товарами, а также навязать свой диктат 'Констан­тинополю. Малейшее улучшение торговых отношений -на Во­стоке единственной державы, граничащей с Азией, внушает ей беспокойство и вызывает бессонницу у Джона Буля 17. А между тем подобное улучшение отношений до сих пор не причиняло Англии никакого ущерба. Экспорт английских про­мышленных товаров в настоящее время в европейские и ази­атские владения Турции составляет около 80 млн. фр., что почти в пять раз превышает стоимость всех промышленных товаров, которые Россия ввозит в Турцию и во все страны Азии, вместе взятые (около 16 млн. фр.). Если английский экспорт с 1830 г. вырос почти в четыре раза, то экспорт рус­ских промышленных товаров в Азию и в европейскую часть Турции за то же время увеличился лишь на 50—60%- Однако, учитывая положение Англии вследствие колоссального про­мышленного развития, постоянно требующее расширения рынков сбыта, торгашеский дух этой державы стал очень подозрительным: всякое соперничество на внешних рынках еще больше, чем на рынках внутренних, вызывает у нее бес­покойство. А по мере того как Англия стала отступать на Ев­ропейском континенте, она обратила свое внимание главным образом на Восток. К тому же примешивается беспокойство и за то, что успехи России на Востоке могут угрожать англий­ским позициям в Индии.

    Если здраво рассмотреть сущность этих опасений, то легко убедиться, что и они скорее надуманны.

    Ясно, что английское господство в Индии находится вне рамок всякого нормального политического устройства и что оно покоится на очень зыбкой основе. Все эти народы, закаба­ленные и эксплуатируемые кучкой купцов, в один прекрасный день, вероятно, обретут свободу. Но, учитывая их.националь­ный характер и степень их культурного развития, день их ос­вобождения наступит, может быть, не так быстро, как это было с народами английских колоний в Северной Америке; тем не менее такой день наступит неминуемо. Однако из этого вовсе не следует, что Россия серьезно собирается способство­вать или ускорить такое освобождение, ибо у нее самой есть дела поважнее. И ради чего Россия будет в это ввязываться? Разве торговле и промышленности России присущ тот же экспансионистский дух, каким пропитаны торговля и промыш­ленность Англии, чтобы он мог ее толкнуть на расширение своего влияния и господства?

    Чтобы трезво судить о политике любого государства, надо исходить в первую очередь из его жизненных интересов, кото­рые и должны лежать в основе политики, независимо от вре­менных обстоятельств, могущих ее изменить или заставить на какое-то время отклониться от ее традиционного направления. Государство, которое в силу своего географического положе­ния или в силу специфического развития событий ограничено в своем естественном развитии жизненных сил и обеспечении своей политической независимости, непременно стремится к расширению территории и сфер влияния и вследствие этого стремится проводить захватническую политику. Но коль скоро цель такого направления политики достигнута, страна постав­лена в нормальные условия существования и обеспечены ее жизненные интересы, политика сохранения приобретенного становится столь же естественной, как была прежде политика экспансии. Это сдерживающее начало в политике великих держав континента приобретает ,в наше время новую силу, диктуемую обстоятельствами социального порядка в Европе.

    Времена агрессивной политики, основанной исключительно на желании расширения территории, как это было ярко про­демонстрировано в период Наполеона I, чье честолюбие было безграничным и который хотел установить свое господство над всей Европой, создавая королевство для всей своей семьи, поставив, если можно так выразиться, перед собой цель соз­дать мировую монархию,— эти времена, к счастью, прошли. И мы очень надеемся, ради блага человечества, что они боль­ше никогда не' вернутся. Сегодня вопрос стоит не о захвате, а о сохранении. У России больше, нежели у любой другой страны, есть все условия для существования. И то, что она пытается поддерживать свое влияние на Востоке ради безо­пасности своих границ и сохранения ее торговых интересов на Черном море, вполне естественно. И никто не может ее в этом упрекнуть. Только английский торговый эгоизм может ей поставить это в вину. Такого рода русская■политика ничуть не предусматривает расширения территорий. России предсто­ит у себя многое сделать, чтобы освоить свои богатства и развивать свою мощь,— это завоевания, которые во сто крат • для нее важнее, нежели приобретения новых провинций. Рус­ская империя так обширна, что величина ее территории ста­новится слабой сторосной ее мощи. Увеличение территорий было бы скорее причиной ее ослабления. Это (настолько верно и неоспоримо, что всякий здра:вомыслящий человек, будь он русским патриотом или иностранцем, вынужден с этим согла­ситься. И именно в силу этой истины Россия заинтересована в любой поддержке Оттоманской империи, пока та имеет до­статочно жизненных сил для существования, не занимает в отношении ее важнейших интересов враждебной и угрожаю­щей позиции. Теперь, после краткого отступления, вернемся к опасениям, которые Великобритания испытывает в отноше­нии своих владений в Индии.

    Надо обладать очень богатым воображением, чтобы всерь­ез поверить в то, что Россия, вместо того чтобы заниматься развитием жизненных сил, которыми она располагает внутри страны, стремилась расточать свои сокровища и проливать кровь своих солдат в походах на Индию.

    Достаточно лишь посмотреть на карту и .иметь некоторое представление о странах, расположенных между Индией и Каспийским морем, а также об обычаях и характере населяю­щих эти страны народов, о том, как мало эти районы могут дать для снабжения и транспортировки многочисленной армии (вряд ли можно начинать военную кампанию с 15 или 20 тыс. солдат, из которых половина с трудом прибыла бы к месту назначения), чтобы убедиться, сколь рискованна и гибельна подобная экспедиция. Зачем России предпринимать подобные авантюры? Ради защиты своих торговых интересов? Ради того, чтобы вытеснить Великобританию из Индии? Какие вы­годы сулит России торговля с полудикими народами через огромные пустыни? Но мифические проекты России в отно­шении Индии стали для англичан навязчивой идеей, своего рода манией, а против мании логика бессильна. Политическое соперничество и ревность могут быть уподоблены любовной ревности, всегда подозрительной и повсюду видящей опас­ность. Отсюда эта ожесточенная борьба против влияния Рос­сии на Константинополь и вообще на Восток, которая и опре­деляет с некоторых пор английскую политику. Англия пуска­ет в ход все средства, чтобы свести на нет русское 'влияние на Константинополь и подменить его своим, дабы властвовать там безраздельно. Такова ее цель, и вот что ее побуждает в ее восточной политике, а отнюдь не афишируемая ею забота о целостности Оттоманской империи, на которую никто всерь­ез не покушается. Турецко-русские разногласия ■ и противоес­тественный союз против Франции, которым она случайно вос­пользовалась, показались Англии- благоприятной воз­можностью, позволяющей ей осуществить свою цель. Но, с другой стороны, война с Россией нанесла бы ущерб нынеш­ним, весьма важным ее торговым и промышленным интере­сам, и в связи с этим была придумана целая система устра­шения, которой до сих пор придерживались, полагая таким образом легко достичь главной цели, т. е. унизить Россию, устранить ее влияние на Востоке и установить там гегемонию Англии. Подобное устрашение не дало результатов. И тогда Англия предприняла многочисленные враждебные акты, при­мешивая свое оскорбленное самолюбие ко всем другим ос­ложнениям. Россия, занимавшая по-прежнему оборонитель­ную позицию, подняла перчатку—и разразилась война, нача­тая Турцией атакой на Дунае и вторжением на русскую тер­риторию в Азии.

    После мнимых успехов османов, о которых сообщала евро­пейской публике туркофильская пресса в Англии и Франции, отступление Омар-паши 18 на правый берег Дуная, поражение двух турецких армий в Азии и катастрофа на Синопе открыли глаза Европе, ослепленной военной мощью Турции.

    Для .всех здравомыслящих людей, для тех, кому искренне был дорог мир, эти события могли содействовать мирному разрешению вопроса. Но в то же время триумф русского ору­жия :на суше и на .море, несмотря на продолжавшееся запу­гивание со стороны обеих морских держав, и особенно гибель турецкой эскадры в Синопском порту на виду у англо-фран­цузского флота, довели до исступления оскорбленную британ­скую гордость. Подобно тому как разгневанный человек мо­жет наговорить и наделать массу глупостей, точно так же обстоит дело и с общественным мнением, столь подвержен­ным страстям. Мы знаем, что писала английская официаль­ная и неофициальная пресса, что болтали английские газеты ■всех мастей о катастрофе в Синопе, как они пестрели фразами возмущения и царственно смехотворной руганью, как они под­держивали человеческие права, превосходя в абсурдности все, что можно было себе представить.

    Вообразим поединок, происходящий при свидетелях, кото­рые произвели себя в судьи и позволили при нападении лишь отражать удары противника без права бить самому. Это по меньшей мере абсурдно, и тем не менее именно такого рода оборонительную позицию Англия пытается, как нам кажется, навязать России, поскольку Англия удивляется и негодует по поводу того, что эта держава, находящаяся в состоянии от­крытой войны с Турцией, напавшей на нее как в Европе, так и в Азии, позволила себе сжечь вражескую эскадру, которая была предназначена, по признанию тех же английских газет, для снабжения боеприпасами кавказских горцев. Против Рос­сии мечут громы и молнии. Самые серьезные органы печати характеризуют эту вооруженную операцию актом варварства и пиратства, нарушающим общее право, но самое удивитель­ное заключается в том, что и Лондон и Париж считают это законным и достаточным поводом для нового враждебного выпада. И уж совсем невероятным кажется нам то, что дер­жава, которая в свое время потопила датский флот и обстре­ляла Копенгаген, находясь .в мирных отношениях с Данией, осмеливается высказывать сегодня перед всем миром свое возмущение тем, что Россия позволила себе сжечь эскадру противника, с которым она находится в состоянии войны!

    Когда над здравым разумом одерживает верх безрассуд­ство страстей и задетое самолюбие, когда в такой мере игно­рируются и смешиваются элементарные понятая о справед­ливости, понятия о принципах человеческих прав, то вряд ли можно надеяться на добросовестные переговоры и мирное разрешение...

    Перейдем теперь к политике Франции.

    Истинная политика Франции, т. е. политика, основываю­щаяся на ее интересах, по своей природе не является ни аг­рессивной, ни угрожающей другим державам континента, с которыми ее объединяет заинтересованность в сохранении со­циального порядка и европейского равновесия; она может стать такой лишь вследствие внутренних перемен, враждебных в принципе социальному порядку вообще, как мы это видели в 1793 и 1848 гг., или в результате личных амбиций монарха- завоевателя, как это было с Наполеоном 1. Но система захва­тов и завоеваний ушла вместе с царствованием завоевателя, ее принесшим. Вернувшись к своему естественному и нормаль­ному состоянию, Франция с ее компактным и однородным 36-миллионным населением, с ее округленной территорией, пересекаемой многочисленными речными коммуникациями, выходящими на три моря, берега которых находятся в ее распоряжении,— Франция достаточно сильна, чтобы не нуж­даться в новых захватах и никому не завидовать. На юге ее прикрывают Пиренеи, на западе — Вогезы и Юра, на севере — нейтральная Бельгия (нейтралитет является основой полити­ческого существования этого небольшого государства); Фран­ция располагает одной из самых великолепных армий, чис­ленность которой при необходимости она может удвоить. У нее внушительный флот. Население ее проникнуто боевым ду­хом, и для нее нет причин опасаться нападения со стороны кого-либо из соседей.

    Промышленность и торговля Франции могут развиваться без зависти к прогрессу других стран, так как ее промышлен­ность и торговля не гонятся за монополией и господством на внешних рынках. Сельское хозяйство, минеральные ресурсы и внутренняя торговля составляют основу национального бо­гатства Франции, а сохранение социального порядка в стране и мира на континенте она считает необходимым условием для постепенного развития этих факторов могущества и процве­тания.

    Находясь в этих условиях, Франция, как мы уже отмечали, объединена общностью интересов с другими державами кон­тинента, образуя вместе с ними, так сказать, европейскую семью, в которой Англия лишь дальняя родственница по бо­ковой линии, спекулирующая на семейных дрязгах с целью получить какое-либо наследство...

    Разрыв отношений с Россией был бы необоснованным и политически неоправданным с точки зрения правильно поня­тых интересов Франции, особенно в том, что касается гаран­тий ее будущего и ее могущества.

    Война Франции, с Россией, с которой у нее пет никаких причин для- конфликтов, поддержанная противоестественным союзом с ее вечной и наиболее опасной соперницей, с полити­ческой точки зрения была бы поиетине чудовищной. Только в наше смутное время, когда все идеи здравой политики утра­тили всякую -силу, приходится опасаться такой возможности, которая становится, однако, все более реальной.

    Франция, будучи одновременно и морской и сухопутной державой, располагает одним из самых больших флотов. Раз­витие ее морской силы вызывает опасения и постоянную рев­ность соперницы, которая всегда стремилась к господству на всех морях и которая отнюдь не отступилась от этой постоян­ной цели своей политики, становящейся для нее все более и более вопросом жизни. Паровой двигатель произвел в мор­ском флоте колоссальный переворот, который может .во мно­гом нейтрализовать численное превосходство Англии в кораб­лях в пользу Франции. До применения паровых двигателей на военных судах и изобретения винтового двигателя главное преимущество флота Англии заключалось в основном .в точ­ном маневрировании и навыках штурм'анов и матросов (ведь каждый англичанин — прирожденный моряк), в численности и в радиусе действия ее судов. В наши дни, когда пар все больше вытесняет паруса, эти преимущества становятся вто­ростепенными. Более того, высадка в Англии, которая счита­лась несбыточной мечтой во времена Наполеона I, ныне ста­новится все более возможной. В Англии это хорошо поняли, и такая возможность вызывает там серьезную озабоченность. Очевидно, что относительный рост морской мощи Франции, угрожающей не только превосходству гордого. Альбиона, но и его собственной безопасности, является причиной постоян­ного недоверия и ревности, которые он может в зависимости от обстоятельств сдерживать, но не подавлять, поскольку они находятся в самой природе вещей. Там, где существует сопер­ничество в жизненных вопросах, искренний-и длительный союз невозможен; однако в нынешней ситуации такой конъюнктур­ный союз может просуществовать достаточно длительное вре­мя, чтобы ввергнуть Европу во всеобщую войну.

    Англия, естественно, не преминет воспользоваться первым же удобным случаем, чтобы нанести жестокий удар по мор- ■ ской мощи Франции. И если ей не удастся полностью уничто­жить французский флот, чтобы избавиться от столь неприят­ного соседа, то она по крайней мере постарается парализовать его дальнейшее развитие. Пока такой случай представится (а история нас учит, что английская политика не стесняется в выборе средств, чтобы спровоцировать удобные случаи), она была бы не прочь столкнуть французский флот с флотом дру­гой державы, морские -силы которой уже достигли значитель­ного развития. Ей бы доставила удовольствие картина вза­имного истребления русских и французских судов ради ее превосходства и устройства ее дел на Востоке. Но разве это было бы выгодно Франции? Поставить такой вопрос — значит ответить на него.

    Франция, имея перед собой соперника, который думает лишь о своем превосходстве на морях и в высшей степени ревниво относится к усилению любого другого флота, должна придерживаться постоянной политики союза лишь с крупной морской державой, с которой у лее нет поводов для соперни­чества. Она призвана быть покровительницей малых стран, имеющих слабый флот и нуждающихся в защите. Словом, в силу своего положения Франция является естественным опло­том морской независимости Европейского континента. Само провидение отвело ей эту прекрасную роль, и было бы пе­чально, если бы она от нее отказалась ради конъюнктурной политики, чреватой роковыми последствиями для нее и для других. Если бы политическое влияние Франции не было бы парализовано вследствие той анархии, которая воцарилась после революции 1848 г., то лорд Пальмерстон 19 никогда не осмелился поступить так с несчастной Грецией, как он это сделал с евреем Пасифико.

    Злосчастный Восточный вопрос, который будоражит весь мир, привел к тому, что Франция была втянута в противоес­тественный союз, а ее политика отошла от традиционного пути. Попробуем разобраться в причинах этого. Напрасно бы­ло бы искать здесь интересы Франции. Разве в Константино­поле Франция и Россия чувствовали себя соперниками в такой мере, что им оставалось лишь взяться за оружие? Нет. Угрожает ли Россия торговле Франции на Востоке? Нет. Существовала ли между Россией и Францией борьба за влия­ние, которая могла бы перерасти во враждебные действия? Отнюдь нет. Влияния и той и другой державы никогда не сталкивались между собой (пока Франция была в мире с Россией), так как не было поводов для конфликтов. Единст­венный вопрос, возникший в последний момент столь зло­счастным образом,— это вопрос о святых местах 20, но и он сам по себе не был достаточно серьёзным и не грозил пере­расти в неразрешимые разногласия между Францией и Рос­сией. Он быстро был урегулирован к удовлетворению заинте­ресованных сторон при согласии посла Франции. Уничтожив сразу причину недоразумения, Франция и Россия не имели никакого иного повода для взаимного непонимания в связи с турецко-русскими разногласиями, ничего, что прямо или косвенно могло бы ущемить интересы Франции.

    Совершенно иначе стоит вопрос об отношениях между Англией и Россией. Здесь налицо глубокий конфликт и со­перничество, причины которых нами были изложены. Англия во что бы то ни стало хочет господствовать в Константино­поле. Всему миру известна злобная и неутомимая деятель­ность лорда Редклиффа21, направленная на то, чтобы унич­тожить влияние России на Востоке, заменив его английским. Ему настолько хорошо удалось благодаря интригам закре­питься там, что только он один диктовал свою волю Констан­тинополю и только к его советам прислушивался Диван. Не он ли заставил отвергнуть справедливые требования Австрии и России относительно беженцев после Венгерской войны?

    Завоевав влияние -в Константинополе, Англия не желает смириться с его потерей. Она ,не может потерпеть того, чтобы России удалось, путем ли переговоров или при помощи ору­жия, вновь обрести справедливую долю влияния, положенную ей как соседней державе, обязанной оберегать в Турции рели­гиозные интересы своих единоверцев и безопасность своей черноморской торговли. Отсюда враждебность Англии к Рос­сии, поток оскорблений и грубой ругани в ее адрес на стра­ницах различных газет.

    Если невозможно такую враждебную и злобную политику оправдать с точки зрения разума и справедливости, то ее можно хотя бы как-то объяснить. Но при чем тут Франция? Разве ей близки дела Англии? Что она от этого выигрывает? Пусть влияние Англии будет заменено в Константинополе рус­ским влиянием. Разве. Россия была когда-нибудь настроена к Франции враждебно? Разве она вела себя когда-нибудь так, как ведет себя лорд Редклифф по отношению к другим? Разве Россия когда-нибудь вмешивалась в споры Франции или других держав с Турцией, противодействуя их справед­ливым решениям? Разве вопрос о святых местах, который был урегулирован, вопрос о правах, которые отстаивает Россия для своих единоверцев, затрагивают или ущемляют права других христианских общин? Разумеется, нет. Следовательно, между Францией и Россией не существует никаких серьезных разногласий в том вопросе, который составляет основу турец- ко-русского конфликта. Откуда же поспешность, с которой правительство Тюильри22 проводит по отношению к России политику сплошных демонстраций, политику, которая завела Европу в такой тупик, что ей приходится выбирать между войной и миром? Каковы же столь веские причины, побудив­шие Францию подписать антнфранцузский союз? Почему она ничего не предприняла и не хотела предпринять, чтобы не только помешать войне России с Турцией, но, наоборот, спо­собствовала, как мы увидим дальше, ее разжиганию? Поче­му эта война поставила под угрозу не только мир .в Европе, который, как уверяет Франция, она должна была укрепить, хотя на самом деле послужила тщеславной и эгоистической английской политике?

    Этот чудовищный союз был заключен под видом защиты целостности Оттоманской империи и европейского равно­весия.

    Представим себе, хотя это всего лишь предположение, что Россия действительно собирается посягнуть на целостность и независимость Турции, а следовательно, и «а европейское равновесие. Разве Франции надлежало бы выступить первой с угрожающими мерами, вместо того чтобы предпринять ди­пломатическим путем попытку выяснить, каковы истинные намерения державы, с которой ее жизненные интересы пове­левают жить в мире и добром согласии? В сохранении евро­пейского равновесия наряду с Францией заинтересованы и другие государства континента. А. что же касается целостно­сти Оттоманской империи, то, безусловно, существует госу­дарство, которое в ней заинтересовано куда более, нежели Франция. Это настолько очевидно, что нет нужды его назы­вать. Итак, во всех войнах России с Турцией именно Австрия пыталась путем представлений и предостережений сгладить их возможные последствия. Франция же, кроме как в эпоху 1806 г., когда Наполеон воевал с Россией, постоянно занима­ла позицию наблюдателя и мирного посредника, что было естественно, сохраняя при этом за собой полную свободу действий в зависимости от событий и не связывая себя каким бы то ни было союзом; Франция, если она хочет действовать открыто ради сохранения мира, достаточно сильна, чтобы к ее голосу прислушивались европейские правительства.

    Восточный вопрос мог затронуть интересы Франции на­столько, чтобы втянуть ее в войну, только в том случае, если бы речь зашла о расчленении Оттоманской империи и рас­ширении за ее счет территории других государств. Но и в этом, столь угрожающем миру в Европе, случае Франция имела бы соперника гораздо более грозного, чем Россия. Именно с ним-то она и заключила союз.

    Поскольку речь идет сейчас лишь о соперничестве между Англией и Россией в их влиянии на Востоке, что составляет суть нынешней проблемы, у Франции нет никаких оснований к активному вмешательству. И если бы обстоятельства все- таки ее вынудили к этому, то в ее же интересах было бы по­мешать превосходству Англии на Востоке, а отнюдь не пред­принимать усилий, чтобы помочь ей.

    Как могло случиться, что в осложнениях, возникших ныне в Восточном вопросе, та держава, которую это затрагивает больше других, разоружается и соблюдает нейтралитет, в то время как Франция, которая лишь косвенно заинтересована и которой не приходится оспаривать никаких жизненных ин­тересов, занимает все более и более воинственную позицию?

    Подобное политическое явление объясняется, на наш взгляд, следующими, весьма простыми причинами.

    Австрия разоружается и остается нейтральной потому, что она знает, мы об этом говорили выше, что Россия не посягает на целостность Оттоманской империи и не стремится к за­воеваниям. Она доказала это на деле, ограничивая насколько возможно свои военные приготовления. Достаточно ли кор­пуса в 40—50 тыс. солдат, предназначенных для оккупации княжеств и обороны вдоль всего Дуная, и двух дивизий, рас­квартированных между Тифлисом и турецкой границей, для того, чтобы думать всерьез о наступательной войне, о завое­вании Оттоманской империи и походе на Константинополь? Скажем прямо, надо быть либо недобросовестным, либо пол­ностью ослепленным пристрастием, чтобы допустить подобное предположение.

    Что касается Франции, то она заняла воинственную и аг­рессивную позицию потому, что ее подлинная традиционная политика, покоящаяся на хорошо осознанных ею интересах, непосредственно затрагивающих ее будущее, была целиком заменена конъюнктурной политикой, которая отличается из­вестным желанием навязать свое влияние. Франция, вмешав­шись в силу этого в первый же случившийся конфликт, как нам кажется, не учла того, что политическая роль великой державы состоит вовсе не в том, чтобы обязательно вмеши­ваться во все конфликты между государствами, лишь бы показать свою силу, и что ее более или менее активное вме­шательство в европейские дела должно определяться ие толь­ко той мощью, которую она может использовать, но и степенью заинтересованности в том или ином конфликте.

    Если эта тенденция демонстрировать превосходство ны­нешнего правительства Тюильри в разрешении европейских конфликтов объясняет внезапное отплытие французского флота в Саламин 23, то первый сигнал политики демонстра­ции привел к тем печальным осложнениям, с которыми мы теперь сталкиваемся.

    Соображения приличия, а также желание избежать в этом политическом анализе какого-либо намека на личности не позволили нам углубиться в частные мотивы подобной конъ­юнктурой политики, и мы попытаемся, хотя бы кратко, пока­зать, насколько она ошибочна и опасна.

    Мы сразу же должны отбросить предположение, которое нам кажется совершенно ложным, а именно: англо-фран­цузские морские маневры в состоянии навязать России уни­зительный мир. Такие демонстрации, так же как всякого рода морские маневры, не помешают русским продолжать .войну с турками и, весьма вероятно, одержать победу. Империя с

    66-                              миллионным населением, с сильной боеспособной армией, не испытывающей недостатка ни в хлебе, ни ,в обмундирова­нии для своих солдат, ни недостатка в металле для произ­водства оружия, может вести войну в течение длительного времени, рассчитывая при этом на свои собственные ресурсы. Именно к такой упорной и затяжной войне может привести политика демонстраций. Франция, ведя эту войну, которая требует от нее огромных жертв ради цели, противоречащей ее жизненным интересам, берет тем самым на себя-серьезную ответственность. Такая война не может быть долгое время по­пулярной в стране. Возбуждение, вызванное в общественном мнении против России официальной и полуофициальной печа­тью, парадами и бульварными водевилями, быстро угаснет, так как не имеет под собой реальной почвы. Рано или поздно восторжествуют здравый смысл и истина. Когда промотают государственную казну, когда будет подорвано финансовое и промышленное благополучие страны, когда станут закрывать­ся нужные.предприятия и начнутся банкротства и естествен­ное следствие этого обесценение общественного богатства,— тогда будет признано, что эта война была порождением конъ­юнктурной политики, противоречащей интересам Франции и играющей лишь на руку Англии. Реакция на все это может оказаться роковой для тех, кто спровоцировал эту кро­вопролитную войну.

    ■Вторая иллюзия — это вера .в то, что война между Росси­ей, с одной стороны, Турцией, Францией и Англией — с дру­гой, ограничится рамками, которые ей хотят придать. Гораз­до вероятнее, что война будет все расширяться и перерастет в войну всеобщую. А всеобщую войну Франция могла бы вы­держать, лишь вызвав демона революции, которому она еще сопротивляется, и возбуждая у других те страсти, которые она пытается всячески задушить у себя. По плечу ли ей такая двойная роль? Времена кардинала Ришелье24, который покро­вительствовал и поддерживал протестантскую партию в Гер­мании, но преследовал ее во Франции, миновали. Партия красных в наши дни является гораздо более грозной для всех стран, чем французский протестантизм XVII в. Во всяком случае, это обоюдоострый меч, который, прежде чем нанести удар по противнику, ранит того, кто захотел бы им восполь­зоваться.

    Но как во всякой войне, и в этой возможны победы; доста­точно ли окрепла новая империя, чтобы выдержать пораже­ние? Не затмит ли в случае успеха военная слава того, кто командовал победоносными войсками Франции, популярность новой династии на еще не окрепшем троне в стране, где об-

    <•

    щественное мнение всегда бурлит страстями разделяющих его политических партий?

    Франция радостно приветствовала новое царствование, потому что, прожив три года под властью террора, между политической жизнью и смертью, она устала от анархии и беспорядков. Но французы быстро забывают о страданиях, пережитых ими. Они это .неоднократно доказывали: после не­большой передышки страсть вновь разгорелась.

    Значительная часть французского народа напичкана еще социалистическими принципами, которые тайно распростра­нялись при Луи-Филиппе и открыто проповедовались во вре­мена республики. Пропагандисты этих принципов, хотя и были подвергнуты репрессиям, не прекратили свою тайную борьбу. Наиболее просвещенная часть нынешнего поколения, привыкшая за 30 лет к выборной форме правления, к борьбе на трибуне и парламентской болтовне, насчитывает немало сторонников такого правления, несмотря на все бедствия и зло, которые оно причиняло Франции и в конце концов при­вело к катастрофе 1848 г. Эта партия, так же как и партия республиканцев, молча грызет удила, которые ей навязал современный строй, но не может быть отнесена к его сторон­никам.

    Слияние легитимистов25 с орлеанистами26, не имеющее значения сегодня, может приобрести его при других обстоя­тельствах. Все эти партии могут поднять голову во время по­литических потрясений.

    Все эти возможности следует учитывать, и мы еще не по­теряли надежды, что французское правительство примет во ■внимание эти соображения ради блага всей Европы.

    Подвергнув анализу политику Англии и Франции, насколь­ко нам представилось возможным при ограниченном объеме нашего труда, мы вспомним, каково было их взаимодействие в Восточном вопросе.

    Англия и Франция провозгласили свою политику как су­губо мирную, которая ставит своей целью не допустить войны между Россией и Турцией или, если она возникнет, ограничить ее Востоком, чтобы предотвратить войну всеобщую. Мы уже видели, как была осуществлена первая часть этой задачи. События покажут, как она справится со второй. Так как все­общая война в нынешних условиях явилась бы большим бед­ствием для Европы и повлекла бы за собой тяжелые послед­ствия, которые трудно даже предвидеть, то для истории важ­но точно установить, кто несет ответственность за эту войну.

    В Россию бросили камнем за то, что она подняла злосчаст­ный Восточный вопрос. Конечно, сам по себе этот факт до­стоин сожаления. Однако не мешало бы определить — дейст­вительно ли Россию, не желавшую ни войны, ни захвата но­вых территорий, не вынудили интригами, которые плелись против нее в Константинополе, пойти на демонстрации, необ­ходимые, по ее мнению, в отношении Турции. А если уж речь зашла об упреках, то мы могли бы упрекнуть Францию за то, что она подняла Восточный вопрос .в связи со святыми ме­стами, что тоже было весьма досадно, ибо это и послужило началом всех дальнейших осложнений.

    Мы не будем останавливаться на полемике, которая раз­вернулась в свое время по поводу ультиматума князя Мен- шикова 27 и оккупации княжеств. Читателям она хорошо из­вестна. Они помнят, что тогда говорилось и повторялось по этому поводу каждой стороной. Мы ограничимся лишь рас­смотрением так называемого мирного вмешательства двух морских держав, с одной стороны, и позиции России—с дру­гой, начиная с факта оккупации.

    Когда Россия заявила, что у нее нет никаких намерений воевать с Турцией и она уйдет из княжеств, как только будут гарантированы религиозные права ее единоверцам, то ни вме­шавшиеся державы, ни сама Порта не объявили факт окку­пации княжеств casus belli [6] и сложившееся положение не угрожало миру в Европе. Речь шла о мирном урегулировании интересов и прав Турции и России. И когда Россия заявила

    о готовности вести переговоры при сохранении за собой стро­го оборонительной позиции, надо было прежде всего поме­шать Турции (в интересах европейского мира) начать военные действия. А теперь посмотрим, какими средствами стремились добиться этой цели.

    Мы не относимся к тем, кто привык осуждать задним чис­лом политику того или иного государства или судить о ней лишь по ее результатам. Именно в политике наиболее стара­тельно составленные планы часто опровергаются событиями. Но нам с самого начала казалось, что в этом вопросе Англия и Франция занимали позицию, которая скорее способствова­ла возникновению войны между Россией и Турцией, нежели ее предотвращению, как нас в этом хотели убедить.

    Прежде всего, когда выдают себя за посредника или арбитра, то не следует заранее предрешать исход дела и вы­сказывать свое враждебное отношение на словах и на деле к одной из сторон ,и быть явно пристрастной к другой. Это раздражает одного из противников и делает менее уступчи­вым второго. А именно так вели себя Англия и Франция. Они начали провокационные выпады против России, что не было лучшим средством сделать Порту более сговорчивой.

    Временная оккупация княжеств не являлась, как мы уже отмечали, casus belli, тем более что Россия заявила, что она не намерена воевать с Турцией и не посягает на ее независи­мость, а Англия и Франция почему-то сочли-необходимым по­слать свои флоты в Безика-Бей28. Была ли в этом periculum in тога[7]? Разве можно завоевать Оттоманскую империю ок­купационным корпусом в 40—50 тыс. солдат? Или за нес­колько недель дойти до Константинополя? Важно отметить, что оба флота вошли в Безика-Бей за три дня до истечения срока, установленного для окончательного ответа Порты на ультиматум России, который должен был решить, действи­тельно ли будет осуществлена оккупация княжеств.

    Поскольку они сочли себя обязанными вмешаться при случае в этот конфликт, так сказать, ради защиты европей­ского равновесия, то и тогда, если бы началась война, не имела бы Англия и- Франция достаточно времени, чтобы вве­сти свой флот в Дарданеллы для защиты Оттоманской импе­рии, прежде чем русские со своей многочисленной армией смогли бы переправиться через Дунай, пересечь Балканы при абсолютном успехе их войск? Ясно, что это было, по крайней мере, преждевременно и посылка флотов в Безика- Бей, как и их вхождение в Дарданеллы, была необоснован­ной, враждебной и провокационной демонстрацией в отноше­нии России ,и могла только играть на руку фанатичной партии в Константинополе, которая толкала страну к войне.

    Не надо забывать также и обстоятельства, при которых проходила и вторая демонстрация.

    Россия принимает без-изменений ноту, предложенную Вен­ской конференцией, но заявляет, что она считает себя свя­занной этим согласием лишь в том случае, если Порта при­мет ее также без изменений. Порта же вносит в ноту такие изменения, которые делают ее неприемлемой. Следовательно- трудности возникают ввиду решения Турции. Россия, полно­стью отбрасывая поправку Турции, не отказывается от своего первоначального согласия с Венской нотой, хотя и имела на это право, поскольку принятие ноты имело условный харак­тер. Она вновь заявляет в Ольмюце, что по-прежнему готова начать переговоры на приемлемой основе, Что она не хочет войны и остается на оборонительных позициях. Россия идет еще дальше. Она соглашается на некоторые поправки, кото­рые, по ее мнению, успокоят Порту, но именно в ответ на эту уступку в Дарданеллы входят флоты.

    Разве так поступают, когда искренне хотят заключения почетного мира для всех заинтересованных в нем сторон?

    И война в конце концов начинается, потому что, пропове­дуя мир, Англия и Франция сделали все, чтобы толкнуть ту­рок на военные действия, дав им понять, что в случае необ­ходимости им будет оказана военная помощь. Бой идут на Дунае, в Азии. Одновременно ведутся переговоры. А флот остается в Дарданеллах в ожидании, что успех придет и к
    туркам. Восхваляются их мнимые успехи. В Вене подписы- г'ают протокол о коллективном демарше, который должен поначалу привести к перемирию, а затем к переговорам о за­ключении мирного договора между Россией и Турцией при посредничестве четырех держав.

    Между тем войска Омер-паши вновь переправляются че­рез Дунай, а спустя некоторое время поступает сообщение о поражении двух турецких армейских корпусов в Азии и о ка­тастрофе в Синопе. Все здравомыслящие и искренне желаю­щие мира люди радуются, поскольку они видят в этом, и не без оснований, поражение фанатичной партии в Константино­поле, которая толкала страну к войне, и благоприятный мо­мент для мирного посредничества. Однако обе морские дер­жавы восстали. Особенно кичливо .ведет себя Англия. Гордясь своим господством на море, она полагает, что ей достаточно лишь нахмурить брови, чтобы перед ней склонились все фла­ги. Англия и Франция возмущаются тем, что Россия, ведя войну с Турцией и будучи атакована ею в Европе и в Азии, позволила себе сжечь вражескую эскадру, которая была пред­назначена, как это признает близкая к правительству англий­ская печать, для того, чтобы высадиться на русской терри­тории в Азии и снабдить боеприпасами кавказских горцев. Своим смехотворным негодованием и Лондон и Париж до­казывают, что они намеревались склонить Россию лишь к обороне, чтобы она отражала лишь.атаки врага, но не при­чиняла бедствий всему остальному миру.

    Это не соответствует действительности. Но именно это и инкриминируется России, чтобы оправдать новую, еще более провокационную демонстрацию. Еще не успели просохнуть чернила на Венском протоколе, а флотам обеих держав уже отдан приказ войти в Черное море. Можно ли чем-то оправ­дать подобные действия? Можно ли поверить в то, что их заявления о желании сохранить мир являются искренними, когда своими необоснованными провокациями они доводят до крайности враждующие стороны, когда они ранят националь­ные патриотические чувства великого народа, когда лишают Россию возможности сделать почетную уступку, не создавая впечатления, что она делает это под угрозой. Что можно ожидать от таких посредников, которые ведут переговоры, держа пистолет у горла?

    Вероятно, в Лондоне и Париже отдают себе отчет о воз- мо'.чных превратностях войны и о жертвах, которых она по­требует. Поэтому также вероятно, что там хотят еще ее из­бежать. Но вместе с тем ясно, что они желают мира при условии, что он будет унизительным для России. Таковы, по крайней мере, явные намерения Англии, заветное желание ко­торой заключается в том, чтобы уничтожить раз и навсегда влияние России на Востоке и установить там свое; Но дости-

    4      Подпись: 49Последняя провокационная демонстрация не является ме­рой предосторожности; никакой необходимости в ней не было. Разве оккупация Дарданелл тремя объединенными флотами была недостаточной, если бы Россия действительно, как это ей приписывали, захотела злоупотребить своими победами? Это демонстрация ущемленного самолюбия, это ложный путь, при помощи которого надеялись устрашить Россию.

    Заключение

    Итак, они делали вид, что хотят помешать возникновению войны между Россией и Турцией, но спровоцировали ее.

    Они хотели защитить целостность и независимость Оттоман­ской империи, но поставлено под сомнение само существова­ние этой империи. Действительно, если не обращать внима­ния на те лихорадочные усилия; которые придают ей види­мость силы, то у нее нет ни достаточных ресурсов, ни запаса жизненных сил, чтобы оказывать сопротивление в долгой и упорной войне, которую она вынуждена будет вести на суше независимо от англо-французских морских демонстраций.

    Они делали вид, будто намерены обеспечить европейский мкр, но никогда миру не угрожала такая большая опасность, как в настоящее время. Мир висит на волоске, потому что, даже если согласиться со смехотворным утверждением, что война между Россией, с одной стороны Турцией, Францией и Англией — с другой, не затронет другие государства конти­нента, падение Оттоманской империи было бы одним из са­мых вероятных последствий сильного потрясения, в которые была бы втянута вся Европа...

    Таковы печальные итоги англо-французского альянса, за­ключенного под знаком мира и согласия.

    Написана в начале яниаря 1854 г.

    Прочен ли Парижский мир?

    Amicus Plato, amicus Aristoteles, sed magis arnica veritas.

    Платон друг, Аристотель друг, но истина — еще больший друг (лат.).

    I

    Когда в 1853 г. несколько тысяч русских солдат в легком снаряжении переправлялись через Прут, все в Европе, ка­жется, были убеждены в том, что здесь опять дело идет о театральном представлении, требующем от статистов подхо­дящих выражений лиц и жестов, чтобы произвести впечатле­ние на зрителей. И поскольку предполагалось, что на пред­ставлении зрителями будут исключительно турки, можно было заранее рассчитывать на эффект предстоящего спектакля. На­дежда была тем более обоснованна, что не только Россия, но и другие великие державы не раз прибегали к таким демон­страциям, которые не принимались всерьез, а следовательно, не нарушали спокойствия в мире. Достаточно напомнить из­вестную акцию британского правительства против Греции, чтобы заставить ее оплатить довольно сомнительный- счет не­коего английского еврея Однако эта внезапная вылазка, ко­торая, безусловно, могла выглядеть попыткой вторжения, так же опасной для равновесия в Европе, как и оскорбительной по отношению к державам-покровительницам, не вызвала осо­бых тревог, ибо, несмотря на вполне законное возмущение, все были убеждены, что временное прекращение эллинской торговли преследовало лишь цель — при помощи угроз до­биться того, чего английское правительство могло достигнуть общепринятым дипломатическим путем лишь только после бесконечных проволочек.

    Политика военных демонстраций (поистине довольно без­нравственная) в 1853 г. в глазах великих европейских держав не была чем-то необычайным или предосудительным, и они были, несомненно, далеки от того, чтобы неправильно истол­ковывать смысл и цели оккупации княжеств русскими вой­сками. Никто не мог рассматривать -эту акцию иначе, как кратковременное давление (несколько «на английский лад») на оттоманское правительство, чтобы заставить его немедлен­но выполнить требования санкт-петербургского кабинета; гре- бования, по крайней мере, столь же законные, как и требова­ния Дона Пасифико, в защиту которого Англия сочла нуж­ным действовать столь быстро и энергично, что без предвари­тельного предупреждения и в самой мирной обстановке на­правила свои пушки на дворец независимого монарха. Впро­чем, английское правительство само не только признавало справедливость притязаний России, но и одобряло насильст­венные меры с целью добиться их удовлетворения. После того как была опубликована секретная переписка, которой обме­нялись в связи с этим оба правительства, в этом отношении больше не остается никакого сомнения.

    Доказать это легко. В своей депеше за № 2 от 23 января 1853 г., отправленной из Санкт-Петербурга, лорд Сеймур, по­сол Великобритании при императоре Николае I, пишет коро­леве: «Выражаю Вашему Величеству уверенность, что пере­говоров, подкрепленных угрозой и военными мерами, будет достаточно, чтобы обеспечить благоприятный ответ на спра­ведливые требования России». В другой депеше, адресованной графу Нессельроде2 (Санкт-Петербург, 10 января 1854 г.), тот же посол отклоняет всякое участие Англии в системе на­жима, который Франция могла бы оказать на Турцию, чтобы заставить султана не признать предъявляемых ему требова­ний. Напротив, Англия заявляет, что советники королевы про­сили, чтобы полное удовлетворение было дано требованиям, которые русское правительство вполне обоснованно выдви­гало.

    Наконец, что могло бы привести самые предубежденные умы к отказу от мысли, что Россия стремится к захватам, так это само время, в которое совершалось передвижение ее войск и особенно их малочисленность.

    В самом деле, насколько нужно пренебрегать основами логики, чтобы, не имея к тому причин, отказать императору Николаю в самом элементарном здравом смысле, приписав ему проект, могущий возникнуть только при полном отсутст­вии умственных способностей? В каком состоянии мог бы на­ходиться монарх, который, возбужденный мыслью о захвате Константинополя, сложил бы руки и пропустил длинный пе­риод смут и волнений, так благоприятных для выполнения своих честолюбивых замыслов, и вдруг очнулся бы от сна именно в ту минуту, когда Европа только что оправилась, вос­становила свои силы и обрела единство! И при таком стече­нии обстоятельств император Николай вспомнил бы свои планы и для их осуществления послал 12 тыс. человек, при­казав им ничего не брать с собой, что понадобилось бы в на­стоящем военном походе. Приказы были выполнены абсолют­но точно, как могли убедиться все видевшие эту грозную ар­мию «завоевателей», жалкий лагерь, расположенный на боло­тистой равнине Валахии, которую она со дня на день мечтала покинуть, чтобы вновь перейти границу. Ничего не могло вызвать большего удивления у агентов всех национальностей, часто посылаемых из Константинополя, как этот беспечный и, быть может, слишком наивно-миролюбивый вид русской армии перед всей Европой, готовящейся к гигантской борьбе, возможность которой Россия себе даже не представляла.

    Итак, в момент, когда западные державы скорбели о бро­шенной на произвол судьбы Турции, государственные. деяте­ли, которым было поручено поднять тревогу, прекрасно вла­дели своей ролью и вышли на сцену в заранее подготовлен­ных художественных костюмах и гримах.

    II

    И если никто из так называемых поборников Турции не был вправе считать, что ее неприкосновенности или террито­риальному существованию угрожает серьезная опасность, если подлинное значение оккупации княжеств не могло ускользнуть от самых непроницательных людей, возможно ли допустить, что страх перед тем, что демонстрация достигнет поставлен­ной цели, был достаточным мотивом, побудившим Европу жертвовать цветом своих армий, а также тратить свыше

    7   млрд. фр.? [8] Очевидно, нет. С тех пор как были полностью опубликованы документы о переговорах между оттоманским правительством и князем Меншиковым, все могли ознакомить­ся с ними и представить себе ужасные требования России, заставившие Порту считать их равносильными своему смерт­ному приговору. Ныне все знают, что эти требования состоя­ли лишь в том, чтобы права и привилегии, которыми с дав­них пор пользовались греческие христиане, права, только что подвергшиеся новому посягательству, стали предметом проч­но утвержденного решения, могущего теперь помешать Тур­ции выполнять свои обещания. В этих условиях царь был в положении человека, который заявлял, что, поскольку полу­ченные им заверения не выполняются, он не может больше им доверять, если они не будут изложены на бумаге и не приобретут характер письменных обязательств. Вот и все чрезмерные претензии России. Однако такого рода претензии нередко излагались и одобрялись торжественными договора­ми не только между христианскими державами, но также и между христианскими и мусульманскими государствами. Ведь среди договоров, заключенных после Вестфальского мирного договора4 и до наших дней, можно найти много таких, ко­торые путем положительных обязательств закрепляют интере­сы и привилегии, предоставленные единоверцам одной из до­говаривающихся сторон, без того чтобы другая сторона ус­матривала в этом какое-либо посягательство на свои суверен­ные права или безопасность своего государства.

    III

    Рассматривая доводы, которые могли дать повод для кре­стового похода на Россию, мы убедились, что среди них не могли играть роль: ни непосредственная угроза взятия Кон­стантинополя императором Николаем* (осуществление такого плана было бы, учитывая общее положение вещей в Европе, несбыточной мечтой); ни характер требований царя, ибо сама Англия признала их законное основание; ни, наконец, опасе­ние увидеть, что монарх добился путем удовлетворения своих претензий такого влияния на Турцию, что оно вселяет трево­гу, так как обязательство, ожидаемое от султана, не должно было увеличить привилегии, коими уже пользовались придер­живающиеся греческих обрядов христиане, а лишь сохранить их в неприкосновенности. Понятно, что если подобные доводы не только оправдывали, а лишь служили поводом к пожару, охватившему, как по волшебству, Европу, значит, надо пред­положить, что существовали достаточно серьезные причины, чтобы столь слабая искра вызвала такой ужасный взрыв.

    Эти причины следует искать-в особом положении Европы в тот момент, когда император Николай неосторожно вступил на уже минированную со всех сторон землю. Франция, спа­сенная от агонии, последствия которой могли отвратить лишь самые радикальные меры, только что заняла позицию, тре­бующую для начала несомненно решительных действий. Госу­дарственный переворот 2 декабря 1852 г.5 мог быть закреп­лен лишь другим политическим актом, который возвысил бы государя в обществе королей на такую же высоту, какую он достиг в глазах своего народа. А народ этот напоминал вы­здоравливающего больного, которого нужно было не только развлекать.и приучать к только что возникшим во всех его жизненных органах изменениям, но также необходимо было ему привить вкус к новому режиму, а также желание настой­чиво его придерживаться, не дав времени или случая побли­же к нему присмотреться. А ведь ничто так сильно не захва­тывает ум француза и не оттесняет все его другие заботы, как чувства славы и национальной чести. Нет такой страны, где бы настолько готовы были слепо следовать за всяким, кто идет впереди с лавровой веткой в руках. Для Франции это скромное растение одинаково дорого, как пища в пусты­не или одежда в снегах.

    Со времени падения Первой империи Франция считала, что ей предстоит уплатить по крупному счету; утратив свое законное положение, она ждала случая вернуть его. Никто из ее политических агитаторов не нашел обстоятельства до­статочно благоприятными, чтобы извлечь пользу для своей доктрины из этого состояния страны. Проницательности Луи Бонапарта6 была предоставлена возможность нажать эту все­могущую пружину в нужную минуту. Необычайный человек, которого небывалые в мировой истории обстоятельства по­ставили во главе наиболее трудно поддающейся управлению европейской нации, сразу охватил взглядом гения все преиму­щества и опасности своего положения. Он понял, что для ис­пользования одних и устранения других нужно было соеди­нить самые разнородные элементы и тем самым заставить их отождествиться с его личностью. Наиболее подходящими для такой политической метаморфозы были чувства пат­риотизма и национальной славы. Наполеон III бцл уверен, что с таким талисманом он сможет привлечь своих друзей и врагов, заставить их совместно работать с ним и на него. Отождествляя свои знамена со знаменами Франции, он на­вязывал каждому французу безоговорочное служение им. До­статочно было хотя бы на день признать их, чтобы человек уже больше никогда не мог отказаться от солидарности с но­вым правительством. Короче говоря, борьба, предпринятая для того, чтобы вновь завоевать Франции ее прежнее влияние и доверие Европы, а также для стяжания новых лавров, ста­новилась для избранного ею монарха насущной потребно­стью. Именно поэтому он поспешил воспользоваться случаем, предоставленным ему императором Николаем, безусловно не подозревавшим о той скрытой под наигранным гневом радо­сти, которую он доставил Парижу и Лондону.

    IV

    Истинные поводы для войны у Англии были другие, неже­ли у Франции. Но обе страны были едины в том, что это пред­приятие полезное, необходимое, с оговоркой конечно, что оно принесет свои особые выгоды для каждой из них.

    Уже давно сент-джемский кабинет со страхом следил за успешным развитием северного великана. Каждый год он об­наруживал все новые й новые русские вехи, появляющиеся вдоль великого пути в Центральную Азию. Не считая Россию способной ныне перебросить свои армии через необозримые и негостеприимные края, отделяющие ее собственные границы от британских владений в Индии, Великобритания не без ос­нования могла допустить, что пришло 'время устранить пре­пятствия, кажущиеся сейчас непреодолимыми; что продвига­ясь медленно, но настойчиво вперед и пользуясь скорее жез­лом Меркурия, нежели мечом Марса, великан, находящийся сегодня еще так далеко, в конце концов подойдет близко к Англо-Индийской империи, чтобы склониться над берегом этого Эльдорадо и оттуда временами шептать на ухо зажи­гательные речи сотне миллионов рабов, согнувшихся под бре­менем меркантильного скипетра этого королевства лавочни­ков. При этих опасных наветах российский Голиаф может об­ронить несколько слов о пытках и гнусностях,, столько веков терпеливо переносимых индусами, а также о надеждах на успех, который может достичь огромное население в резуль­тате массового восстания, организованного европейскими вож­дями, кои в таком случае использовали бы все средства сов­ременной военной-науки [9].

    Наконец, угроза в будущем со стороны России, если не самой Восточной Индии, то, по меньшей мере, всему соору­жению, на котором покоится английское влияние на Азиат­ском материке, угроза, по нашему мнению, достаточно серь­езная, чтобы государственные деятели Великобритании почув­ствовали необходимость ее предотвращения, останавливая ус­пешное продвижение своей гигантской соперницы со стороны Азии.

    По мере того как такая необходимость становилась более неотложной, она вызывала все возрастающую озабоченность. И прежде всего по двум причинам: во-первых, правительство Великобритании отдавало себе полный отчет в том, что для нападения на Россию английский флот нуждается в поддерж­ке крупной сухопутной армии; во-вторых, никак не удавалось изобрести средства, при помощи которых можно было бы до­биться такой поддержки одной из великих держав, открыто не выражая просьбы крови и средств в пользу нации, завое­вавшей себе определенную репутацию — все приносить в жерт­ву своему эгоизму. Это объясняет -и восторг Англии, которая приветствовала возникновение новой империи, она сумела оценить эту империю в полной мере, предвидя все последст­снгнуя на это ежегодно 42 300 ф. ст. (1 057 500 фр.), что вместе с 3600 ф. ст. (&5 400 фр.), вносимых ежегодно учениками разных школ в Бенга­лии, составляет 47 тыс. ф. ст. (1 Г1 б тыс. фр.). Вот все, что Англия сочла возможным израсходовать на образование 40 млн.. человек. Следователь­но, всего один человек из 10 тыс. может получить школьное образование. Итак, ясно, что с просветительной точки зрения самые дикие провинции Турции и Персии ни в чем не могут позавидовать британским подданным Восточной Индии. Причем надо учесть, что все, что касается этой ко­лоссальной империи, почти неизвестно в Европе. А то, что творится i> других многочисленных английских колониях на самых разных точках земного шара, чаще всего совершенно ускользает от нескромных взоров иностранцев. Онн довольствуются тем, что английские газеты считают уместным сообщить. Так, в Европе часто упоминают о короле «моски- тос» как о монархе, который добровольно встал под покровительство Англии. 'Но очень немногие знают, что этот монарх вообще не существует. Это вымысел, которым была обманута европейская публика. Он был вы­думан, чтобы объяснить захват обширной области ради политических и торговых интересов мудрого Альбиона. Любопытные разоблачения на этот счет можно прочесть в сообщении г-на Андре в берлинском геогра­фическом журнале («Zeilschr. fur allg. Erkunde», т. VI, стр. 18). Он описы­вает гнусные средства, применяемые английскими властями Белиза, при­сваивающими титул короля кому угодно (часто даже собственным матро­сам). Они доставляли этого человека в жалкий городишко Блэкфилд, где флаг Соединенного королевства развевается над хижиной, специально выстроенной для этого водевильного короля. Конечно, местные жители ничего не знают о существовании такого монарха, а это англичан и не беспокоит. Главное для них, чтобы Европа признала существование дан­ного короля и объяснить ей захват обширной области (протекторат над которой ей предоставлен) желанием якобы самого властелина. Таким методом Великобритания обеспечивала себе в Центральной Америке по­ложение, которое даст ей владычество над богатым торговым путем в связи с прорытием канала на Панамском перешейке.

    вия такого события. Пока Великобритания видела в прези­денте только предприимчивого человека, честолюбие которого не имело еще определенной цели, она питала к нему лишь от-, вращение, смешанное со страхом, что постоянно выражалось в резких газетных нападках против ниспровержения респуб­лики. Однако, как только Англия узнала о неосторожных действиях императора Николая, бюст, напоминающий англий­ским либералам облик Нерона, принял вдруг черты Тита — утехи рода человеческого. Великобритания поняла, что мощ­ный порыв, побуждающий французское правительство к бле­стящему выступлению, наконец нашел достойный для Франции объект и что Россия становилась громоотводом, притягиваю­щим молнии, которые, возможно бы, поразили британские или, может быть, даже германские'земли.

    V

    Таким образом, вследствие весьма счастливого стечения обстоятельств для Англии оказалось возможным осуществить план, который она давно лелеяла как заветную мечту. Вместо того чтобы ожидать от какой-либо отдаленной державы за­поздалого и вряд ли искреннего сотрудничества, она неожи­данно получает его от своего грозного соседа, враждовавше­го с ней веками. Никогда бы королевская или республикан­ская Франция в подобных обстоятельствах не пошла бы на союз с Англией против России. Ее трибуны, ее государствен­ные мужи помешали бы совершить ей подобный шаг, ссы­лаясь на материальные интересы страны. Императорская же Франция согласилась на такой союз потому, что она видела в нем лишь удовлетворение своих моральных потребностей. Шагая в ногу с Великобританией, Франция считала, что ее нельзя упрекнуть в том, что она идет на буксире. Напротив, таким способом она вступает на широкий путь, отвечающий ее национальным интересам, а завершение и цели этого пути столь четко определены, что уже с первых шагов всякий даль­новидный человек ощутит, что именно скорее Англия дей­ствует в интересах Франции, нежели Франция жертвует собой в интересах Англии. Нередко с нациями происходит то же, что и с людьми: они включаются в совместное предприятие с весьма различными тайными намерениями и продолжают действовать сообща в ожидании того часа, который покажет, кто кого провел. Именно так и произошло в данном случае. Франция и Англия громогласно заявили об одних и тех же намерениях и общей цели. Они обнимаются, взаимно умиля­ются над чистотой этого ангельского содружества. Они про­клинают позорное честолюбие императора Николая, из-за ко­торого прольется столько крови, и клянутся в вечной верно­сти друг другу в пользу этой интересной Турции, которую представляют Европе то как невинного агнца, то как грозного льва.

    Наконец костюмы надеты, суфлеры и клакёры расстав­лены по местам, мощно зазвучал барабан в оркестре, Орест и Пилад в сопровождении хора и статистов выходят на сце­ну. Они проделывают всевозможные жесты и удаляются, за­являя публике, что пьеса была дана в ее бенефис, без како­го-либо вознаграждения артистам. Теперь занавес упал, кла­кёры и публика молча удаляются, одни — чтобы сосчитать свою выручку и поискать новых хозяев, а другие, чтобы по­размыслить над странными вещами, которые им показали. Мы, в свою очередь, можем спросить себя: какая же была действительная развязка драмы и достигло ли каждое из действующих лиц цель, которую оно преследовало в этом шумном и загадочном спектакле? Ответ на эти вопросы со­держится в договоре, который только что подписал Париж­ский конгресс. Мы рассмотрим его, чтобы узидеть, насколько осуществились чаяния воюющих сторон и каковы будут по­следствия для будущего от нового порядка вещей, который он создал.

    Если без предвзятости и предубеждений задуматься над мотивами и действительной целью каждого из союзников, предпринявших эту ужасную войну, то, естественно, придешь к тому выводу, что только Франция и Австрия более или менее преуспели.

    Оказавшись благодаря своим блестящим успехам во главе великих наций Европы и показав изумленному миру воен­ное бессилие богатой соперницы, Франция вновь торжест­венно заняла свое законное место среди ареопага королей и отомстила так же блестяще, как и благородно, за пора­жение при Ватерлоо и за позор Святой Елены. Более того, создав между всеми политическими партиями и главой но­вой династии неразрывные узы национального достоинства, она вынудила эти партии принять из его рук высшую славу, равно как мир и порядок в стране. Итак, политика импера­тора Наполеона III увенчалась успехом. Выстрел из пушки, возвестивший о падении Севастополя, ясно сказал Европе, что роль Франции в этой кровавой драме закончена и что достоинство и цели ее правительства не позволяли ей про­водить иную политику.

    Позиция, а следовательно, взгляды и интересы Австрии в Восточном вопросе были совершенно иные, нежели у Фран­ции. Как и Франция, Австрия не могла допустить ни суще­ствования так называемой опасности, угрожающей Оттоман­ской империи, ни навязываемого ей вывода о необходимости воевать против России. Однако венский кабинет с удовлет­ворением встречал любое потрясение, могущее ослабить его гигантского соседа, силу и возможности которого он мог оце­нить лучше, чем когда-либо, с тех пор как император Ни- ; колай поднял свой меч в защиту династии Габсбургов, по- ; ставленной перед страшной альтернативой: или погибнуть от рук собственных детей, или принять спасение от ино­странцев.

    Намеречия Австрии содействовать ослаблению России не выражались в заранее и детально обдуманном плане, раз­работанном с такой точностью, с какой правительства Фран­ции и Англии отдавали себе ясный отчет в реальных целях войны. Присоединить свое оружие к оружию воюющих сто­рон никак не соответствовало интересам Австрии. Делая вид, что она имеет добрые отношения со всеми, Австрия предо-' ставляла лишь времени работать в ее пользу, не теряя ни единой капли своей крови. На самом деле Австрия должна была предвидеть, что объединенные силы Франции и Англии, опираясь на энергичные меры, которые она сама могла при­менить, не выступая открыто под флагами своих союзников, добьются в конце концов мира—мира, который, не затраги­вая чести России, признал бы совершившимся фактом унич­тожение черноморского флота, а также освобождение Дуная и княжеств от все возрастающего влияния северного вели­кана. Такая политика спасала Австрию от жертв в войне, обеспечивала ей с большой верностью достижение тех ре­зультатов, к которым она стремилась, нежели если бы она легкомысленно бросилась в открытую борьбу против Рос­сии. Несмотря на атаки со всех сторон, этот гигант, дока­завший, что ноги у него отнюдь не глиняные, возможно, по­казал бы Австрии, что рука, спасшая ее столицу от венгров, еще довольно крепка, чтобы достигнуть ее и выдать столицу тем же венграм. Вместо того чтобы, мериться силами с мно­гочисленными русскими войсками, расположенными вдоль ее границ, не являлось ли ловким маневром то, что Австрия связывала эти войска и тем самым давала союзникам воз­можность и время неожиданно нанести удар в Крыму, где их никто не ждал? Таким образом, Австрия парализовала без боя наилучшую часть русской армии и втихомолку по­смеивалась над союзниками.

    Но представим себе (что вполне невероятно), что Фран­ция была бы в состоянии послать на помощь Австрии 200- тысячную армию и благодаря такой поддержке солдаты в белых мундирах оказались бы на втором плане. При этом Австрия стала бы достаточно сильной, чтобы, используя такое преимущество, напасть на Россию, и карта Европы оказалась бы перекроенной в результате этой войны. Можно ли думать, что император Франц и его министры могли же­лать подобного результата? Конечно, нет. Они прекрасно знали, что при дележе военной добычи львиная доля до­станется не им и, если англичане или французы обоснуются

    з Крыму, австрийская торговля будет под угрозой, которой сна не подвергалась ни со стороны турок, ни даже со сто- цоны русских. Поэтому Австрии отнюдь не следовало дово­дить ослабление России за пределы австрийских интересов. л эти пределы ограничивались уничтожением черноморского флота, а также освобождением Дуная и княжеств. Они мог­ли быть достигнуты наиболее выгодным и экономным спосо­бом для Австрии — только путем соблюдения политики лов­кого нейтралитета, который позволял направить поток в за­ранее намеченное русло и остановить его в момент, когда он грозил бы выйти из берегов.

    Все расчеты австрийской политики, достаточно искусной, чтобы поверить в то, что это избавляет ее от необходимости быть честной, великолепно осуществились. Австрия избежа­ла стесняющего ее превосходства русских в княжествах. Дунай, с которым австрийские промышленные центры будут связаны сетыо железных дорог, становится для ее торговли прекрасной артерией. При его использовании не нужно опа­саться иностранной конкуренции. Наконец, огромное разви­тие австрийского Ллойда 9 в Черном море получит новую га­рантию безопасности в результате ужасного удара, только что 'нанесенному русскому господству. Австрия сумеет ус­пешно бороться против Англии, единственной страны, кото­рая может соперничать с ней в торговой монополии на Ази­атском материке при помощи передвижного моста из паро­ходов между Константинополем и Трапезундом. Как видно, в Черном море по-прежнему будет преобладать торговое гос­подство Англии и Австрии. Франция же не может похва­литься выигрышем от того, что на дипломатическом языке именуют нейтрализацией Черного моря. Этот факт имеет в конечном итоге лишь политическое, а не коммерческое зна­чение, ибо Понт Эвксинский 10 был всегда открыт торговым судам всей Европы. Позиция торговых стран ни в чем не из­менилась после Парижского договора. Англия и Австрия, добившиеся выгодного положения, смогут в дальнейшем его расширить. Франция, наоборот, равно как страны, позволив­шие конкурентам отстранить себя или не сумевшие удачно использовать эту область экономики, ничего не выиграет от исчезновения русского флота в водах Черного моря.

    В общем Австрия имеет все основания поздравить себя с достижением поставленной цели в великом восточном кон­фликте. Ее удовлетворение будет тем более искренним, так как политика венского кабинета никогда не претендовала на рыцарские сентиментальности. Трезвые и не очень щепетиль­ные люди венского кабинета от души смеются над отсталы­ми мечтателями, которые при виде удачного политического маневра с беспокойством спрашивают: были ли использован­ные средства честными? И можно ли считать достойными уважения его авторов? Венский кабинет никогда не жаждал ни тривиального уважения честного человека, ни быстро улетучивающегося фимиама военной славы. Поэтому он дол­жен искренне одобрить слова швейцарского пленного, кото­рый на вопрос генерала, почему храбрые швейцарцы скла­дывают голову за деньги, тогда как соотечественники генера­ла умирают лишь ради славы, ответил: «Каждый дерется за то, чего ему не хватает».

    VI

    После того как мы назвали державы, которые действи­тельно достигли поставленных целей в восточном конфликте, поговорим о тех, кто ничего не выиграл. Среди них находится прежде всего Великобритания. Если вспомнить мотивы, по­будившие эту страну, столь ревностно оберегающую кровь своих сыновей и избегающую непродуктивных затрат, жерт­вовать большей частью своих регулярных войск и нескольки­ми миллиардами франков, то поражает колоссальная несо­размерность между усилиями и результатами и особенно между целями и результатами.

    Уничтожение русского черноморского флота и падение Севастополя должны были на некоторое время смягчить гнев Великобритании. Но так как Россия мешала англичанам не со стороны Черного моря, Англия 'Прекрасно знает, что при нынешнем политическом положении в Европе нельзя сразу завоевать Константинополь, а тем более владеть им. В своих скромных подвигах Англия найдет лишь бесплодное мимолет­ное удовлетворение. Однако оно ничуть не уменьшает ее горького разочарования при виде великана, развитие которого в Азии она надеялась остановить. Ведь он сохраняет там свои прежние позиции. Морально даже укрепился в результате безуспешных усилий его соперницы, не говоря уже о неисчис­лимой пользе для России ценных предостережений, вытекаю­щих из войны, и новой политической системы, которую при­дется теперь применять санкт-петербургскому кабинету на Востоке. Разочарование, испытанное Великобританией, осо­бенно ощутимо. Для нее речь идет не об одном из неудавших- ся начинаний, которое можно пережить, утешаясь надеждой, что к нему можно вернуться в более благоприятный момент и с лихвой наверстать утраченное время. Обстоятельства, позволившие Англии после долгого и бесплодного ожидания приступить к осуществлению своего давнишнего плана, не повторяются часто. За несколько столетий такой случай представился в первый раз. Для повторного стечения анало­гичных условий Россия должна угрожать независимости Ев­ропы в такой мере, чтобы побудить все страны объединиться против нее или чтобы политическое положение Франции вы­нудило ее начать военные действия в рамках чисто мораль­ных, а не материальных потребностей. Но ни одна из этих двух гипотез не реальна. Дух нашего века делает невозмож­ными вторжения, подобные вторжениям Тамерлана или Атти- лы. Крестовые походы варварства против цивилизации давно отошли в прошлое. Поэтому нет оснований к тому, что Фран­ция однажды утратит положение, завоеванное ею при разре­шении восточного конфликта. Следовательно, любой мораль­ный довод, который при нынешнем состоянии Европы вновь заставил бы ее взяться за оружие, совершенно отпадает. Мы утверждаем, что утешительная перспектива для Великобри­тании урегулировать свои дела на Востоке с помощью Фран­ции исчезла, подобно тем светящимся звездам, которые в тысячелетие загораются лишь раз на небосводе и потом гас­нут навсегда. Гордому Альбиону остается лишь грустное вос­поминание о горьких разочарованиях этих двух лет, на кото­рых было бы не совсем благородно настаивать после поисти- не наивных излияний благодарности в адрес наших доблест­ных войск.

    Защитники Англии, чтобы ее утешить в том, что она по крайней мере имела некоторую пользу от своего ужасного политического краха, быть может, сошлются на аргумент, который, за неимением других, всегда приводят безутешно пострадавшим,— человек на своих ошибках учится. Этот весьма убедительный довод подходит к России, которая в только что пережитых ею испытаниях может открыть тайну своего блестящего будущего. К' сожалению, он неприменим к Великобритании. Ее промахи в ходе последних событий не являются следствием ошибочной системы, устранить изъяны которой ныне можно, имея опыт. Нет, это неизбежный и не­устранимый результат духовных основ самой страны.

    Остаются, например, тщетными все усилия, направленные на замену порочной системы вербовки офицеров, основанной на приобретении чинов за деньги, потому что характерна для народа с меркантильным, а отнюдь не воинственным духом, и, опираясь на этот дух, может быть изменена только вместе с ним.

    Ничто лучше не подтверждает это, нежели продолжитель­ные дискуссии в парламенте по данному вопросу. Самые ком­петентные люди, среди которых назовем бывшего военного министра Герберта Сиднея и лорда Пальмерстона, решитель­но возражали против тех, кто требовал прекращения этой не совсем рыцарской торговли. Вот аргументы, которыми поль­зовались эти прославленные ораторы. «Английская нация,— говорили они,— чувствует такую неприязнь к военной карье­ре, что, если бы при помощи некоторых привилегий не стара­лись к ней привлечь представителей богатых и благородных классов, армия не нашла бы больше джентльменов, которые командовали бы ею. Следовательно, она располагала бы лишь офицерами из простонародья, которые вызывали бы у сол­дат только глубочайшее отвращение. Словом, никто из тру­довых классов Англии не желает облекаться в мундир, за исключением самых отъявленных ничтожеств». Таким обра­зом, видно, что Великобритания не имеет даже утешения из­влекать пользу из своих неудач. А подводя итог этому круп­ному восточному мероприятию, Англия вынуждена проста­вить во всех графах поступлений неутешительный знак «ноль», к которому она ощущает непреодолимый страх.

    VII

    Взвешивая актив и пассив каждой из стран, участвовавших в восточном конфликте, остается еще сказать о Турцией Сар­динии. Первая из них фигурировала лишь номинально в крупной игре, поводом которой она служила. Отсутствие у Турции непосредственных целей в деле, в сущности не имею­щем к ней никакого отношения, приводило к тому, что она должна была принимать все то, чем ее жаловали. За то, что она получила больше или меньше, чем ей могли обещать, Тур­ция, во всяком случае, не несет никакой ответственности. Она ничего не просила и действовала лишь под давлением и в интересах других. Поэтому о Турции мы скажем, рассматри­вая политические последствия, вытекающие для нее из Па­рижского договора.

    Вступление же Сардинии в западную коалицию, хотя, воз­можно, и произошло не только по ее желанию, все же совер­шенно очевидно, что Сардиния не поддалась бы так быстро давлению, которое на нее оказывали, если бы она не имела на это особые основания. Подобно ряду других малых госу­дарств, она могла бы не слушать увещевания Англии, которая стремилась завербовать как можно больше участников конф­ликта. Однако Англия не сумела их убедить в том, что дела Востока входят в их интересы. Следовательно, нужно считать, что в присоединении Сардиния искала выгоду для себя. И ни­кто не посмеет обвинить ее, предположив, что она признала существование опасности султану и еще в меньшей мере что, желая оказать помощь мощным государствам, поддерживаю­щим Турцию, она решила внести и свою лепту —15 000 чело­век, в то время как вся Италия и особенно Германия (гораз­до более заинтересованная в конфликте) оставались пассив­ными наблюдателями. Какие же аргументы можно было выд­винуть, чтобы втянуть Сардинию в войну, войну, которая ее не затрагивала, ничего ей не давала и для которой она ниче­го не могла сделать? Причем она вступила в войну как раз тогда, когда с трудом только что вышла из гибельной для нее борьбы, разорившей ее финансы. Такие аргументы, сила
    которых отчасти зависела от позиции тех, кто их выдвигал, состояли, если говорить кратко, в следующем: участие в воз­можной перекройке карты Европы; приобретение права на благодарность Англии и Франции, которые будут ее оборо­нять от Австрии; усиление ее морального воздействия на Ита­лию и возможность с помощью своих покровителей благопри­ятно решить итальянский вопрос и, наконец, привлекатель­ная перспектива занять место на предстоящем конгрессе ря­дом с вершителями судеб Европы. Теперь посмотрим, как эти воздушные замки строились.

    Если анализировать, с одной стороны, чисто моральную цель, которую Франция ставила перед собой в Восточной войне, где ее роль завершается взятием Севастополя, а она знала, что в этом вся слава будет принадлежать ей, и, с дру­гой стороны, подлинные интересы Австрии, которая не желала подмены русского превосходства на Черном море английским господством, то легко убедиться, что так называемая пере­кройка карты Европы не имела никаких шансов на успех. И особенно потому, что Англии одной это было не под силу. На­дежды туринского двора были в корне порочны. Их надо считать мертворожденными. И все же многие политические деятели Пьемонта 11 решились провозглашать их открыто. На заседании 14 июня 1856 г. ряд ораторов заявлял, что одним из мотивов, заставивших правительство короля Виктора-Эм- мануила 12 вступить в союз западных держав, было убеждение не только служить итальянскому единству, но и однажды принять участие в перекройке карты Европы. «Мы не долж­ны забывать,— воскликнул г-н Фарина,— что договоры были разорваны в Кракове, Париже, Брюсселе!» Туринские газе­ты сообщают, что эти слова были встречены бурными апло­дисментами. Наслаждаясь овациями, депутаты Сардинии, конечно, не вспомнили грустного анекдота, рассказанного Плутархом по поводу одного знаменитого оратора, который после речи, имевшей наибольший успех у афинян, беспокойно повернувшись к друзьям, спросил: «Не сказал ли я, случайно, какой-нибудь глупости?»

    Посмотрим теперь, оправдались ли надежды Сардинии на благодарность своих обоих мощных союзников, или по край­ней мере не были ли эти надежды менее иллюзорными, нежели ее мечты о расширении территории? К сожалению, они отно­сятся к сентиментальной политике. С такой политикой в на­ше время расправляются быстро и бесповоротно. Недавние примеры это великолепно подтверждают. Та благодарность, на которую Россия имела гораздо больше прав рассчитывать со стороны Австрии, не помешала последней объединиться против своего покровителя и как раз почти в тот момент, когда Россия собиралась вложить в ножны меч, только что спасший Австрию. Услуги слабого не вызывают того чувства

    5             Подпись: 65унижения, которое порождают благодеяния сильного. А не­значительный результат этой услуги обесценивает ее. Эти услуги подлежат суду человеколюбия и христианства, которые судят «е по делам, а по намерениям. Итак, известно, чего стоят в политике подобного рода оценки! История подтвер­дит, что, если даже Сардиния окончательно разорится, чтобы угодить своим союзникам, они же, несмотря на столь трога­тельные доказательства преданности со стороны Сардинии, в угоду своим политическим интересам не преминут предать ее Австрии. Если же они этого не сделают, а наоборот, проя­вят полную готовность защитить Сардинию от происков ко­варной соседки, охраняя развитие ее либеральной системы, значит, их обязывает к этому вопрос европейского равнове­сия. Им совершенно не требуется проявлять любовь к Сарди­нии ради ее защиты. Они сделают это ровно настолько и до тех пор, пока, как говорится, хранят ее в своем сердце...

    То же можно сказать и о перспективе, которой обольщала себя Сардиния в связи с итальянским единством. Она надея­лась, что отношения с Францией и Англией помогут ей лучше служить этому единству. Однако и здесь опять-таки было бы легко доказать a priori [10], что все такие устремления были иллюзорными! Сардинцы забывали, что среди трех держав, к которым они обращались с просьбой освободить Италию от иностранной оккупации, две участвовали в оккупации и что, как бы Франция ни желала отказаться от нее, она не сможет этого сделать до тех лор, пока' Австрия не поступит так же. Несмотря на всякого рода филантропические излияния, кото­рым предавались представители двух держав на (Парижском конгрессе, анализируя грустные мотивы, делающие оккупа­цию необходимой, и выражая искренние пожелания, чтобы эти мотивы быстро исчезали,— все знают, что есть болезни, которые врачи не прочь продлить, и что в конечном счете не из-за любви к Сардинии будет эвакуирован большой замок Святого Ангела или какой-либо другой пункт владения свя­того Петра. Всякий добрый католик будет рад как можно дольше сохранять столь драгоценные реликвии. Но по дан­ному вопросу можно еще добавить. Со времени инициативы сардинцев эвакуация итальянской территории двумя оккупи­рующими державами стала более затруднительной, и ее нель­зя ожидать в ближайшем будущем по двум причинам: 1) не­желание Австрии уступить, что в настоящее время могло бы показаться результатом усилий малого государства, которое ей антипатично; 2) брожения, которые, несомненно, вызовут в Италии предложения конгрессу и дадут .новый повод Австрии не только продлить оккупацию, но и усилить ее. Естественно, все это может продлить австрийскую оккупацию и задержать

    таким образом уход Франции, которая, со своей стороны, охотно смирится с тем, что трехцветный флаг будет реять на берегах Тибра.

    Никто не усомнится в законном праве, которое с мораль­ной точки зрения сардинское правительство приобрело на благодарность несчастной Италии. Италия всегда будет пом­нить о великодушных намерениях Сардинии. Никто не станет сомневаться в правильности представлений, сделанных Сарди­нией Парижскому конгрессу в пользу дела объединения Ита­лии. Нота, которую господа де Кавур и де Вилламариана 13 направили в связи с этим лорду Кларендону 14 и графу Ва-' левскому 15,— образец логики и благородных чувств, выра­женных с большим достоинством. Остается, однако, не менее верным и то, что подобные представления, неожиданно сде­ланные Англией и Францией, имели бы больше веса благода­ря одному воздержанию Сардинии. Критическое положение Италии уже так давно беспокоит Англию, что она не нужда­лась бы в посредничестве Сардинии, чтобы сделать конгрессу предложения, поддерживаемые Францией. Безусловно, Авст­рия оказалась бы сговорчивее с державами, которые она счи­тает равными и которым она могла бы уступить, не нанося ущерб своему достоинству. Словом, Сардиния с ее лучшими намерениями вовсе не послужила делу итальянского единства, а, наоборот, только запутала вопрос, который особенно труд­но поддавался решению. Поэтому Англия и Франция вынуж­дены были не затрагивать мнительность венского двора, по отношению к которому их обязательства намного весомее, чем к Турину. Жертвы, принесенные этим маленьким госу­дарством делу союзников, были более значительными, неже­ли жертвы Австрии, учитывая относительные возможности обеих стран. Однако в политике услуги оцениваются только по полученным результатам. Услуги Сардинии меркнут перед действенной и умелой помощью Австрии. Итак, если, несмот­ря на лучезарные надежды, которые толкнули сардинского карлика выступать среди великанов, ему не удалось ни уве­личить своей территории, ни успешно защитить Италию, го у него осталось одно утешение— честь восседать на Париж­ском конгрессе рядом с представителями великих держав. Такова цена напрасно загубленных жизней сынов Сардинии и растраченных миллионов франков! На самом деле, г-н де Кавур может похвастаться тем, что он занимал самое «дра­гоценное» кресло в зале конгресса. Ведь оно стоило его стря- не 80 млн. фр.!!!

    VIII

    Рассмотрев, в какой мере война оправдала надежды тех, кто ее затевал, постараемся уяснить, даст ли договор, поло-

    живший конец войне, гарантии прочного и длительного мира в Европе. Когда ожесточенная борьба, в которой каждая из заинтересованных сторон рассчитывает добиться своих целей, внезапно заканчивается в интересах двух воюющих, принуж­дающих остальных партнеров жертвовать в их пользу своими надеждами, едва ли можно ожидать, что пакт, определяющий условия окончания войны, будет долговечным. Начнем с Рос­сии, так как она, бесспорно, является воюющей державой, ко­торая выступала одна против европейской коалиции, вынуж­денной откровенно признать себя побежденной.

    Когда мы сравниваем сделанные царем уступки с уступ­ками, которых нужно было добиться не только ввиду исклю­чительно корыстных интересов Великобритании, но также и официально провозглашенной союзниками цели войны, то они кажутся совершенно недостаточными. На самом деле, основ­ная цель коалиционных держав заключалась в окончательном освобождении Турции от опасного влияния, которое оказыва­лось на это слабое государство его грозным соседом. Однако основы этого влияния не зиждутся на наличии флота в Чер­ном море, поскольку это отнюдь не отвечало бы потребностям единственной эффективной политики, которую отныне могла избрать себе Россия и новые тенденции которой несомненны среди самых важных результатов восточного кризиса. Эта политика будет состоять в том, чтобы полностью перенести арену своих действий из Европы в Азию. С этой точки зрения черноморский флот для России.— лишь блестящая игрушка, жертва которой послужит увеличению ее прибылей. Не здесь надо искать основу преобладающего влияния России на Во­стоке. Оно зависит от топографического положения, которое Европа позволила занять преемникам Петра Великого, посте­пенно и непрерывно сжимавшим Турцию в кольце. Речь шла о том, чтобы разорвать это железное кольцо, отняв у России северный берег Черного моря и особенно кавказский переше­ек, подобно гигантскому крюку накрепко прикрепляющему азиатскую Турцию и Персию к российской земле. Пока про­должают существовать сами основы сооружения, на которых покоится неотразимое влияние этой империи на своих отто­манских или персидских соседей, любые изменения, вносимые во внешнюю архитектуру этого здания, не изменят ни порядка вещей, который хотели бы уничтожить, ни последствий, кото­рые рано или поздно от этого возникнут. Помешать России иметь свой флот на Черном море, оставляя ей все возмож­ности его реорганизовать позднее или покушаться на своих соседей как с суши так и с моря, это все равно, что, предпо­ложим, лишить индивидуума навсегда иметь возможность использовать опасное оружие, заперев последнее в одной из комнат его дома, оставив при этом ему ключ.

    Следовательно, так называемые гарантии, вырванные у санкт-петербургского двора ценою двух лет страшной бойни и колоссальных жертв, ни в коей мере не соответствуют ре­зультатам, провозглашенным перед крестовым походом, кото­рый так торжественно проповедовали против северного вели­кана в интересах Турции. Разумеется, в оправдание незначи­тельных результатов войны союзники могут говорить, что они никогда не ставили перед собой задачу расчленения русской империи, потому что это было им не под силу, и что единст­венной их целью было обезопасить Турцию со стороны Черного моря от возможного нападения императорского флота. Но тогда союзники признают сами, что они не имели ни намере­ния, ни силы вылечить больного, а довольствовались лишь временными средствами, не уничтожающими источник болез­ни. В таком случае было бы честнее и гуманнее не применять дорогостоящие средства и объявить пациента неизлечимым. С другой стороны, если союзники не получили от России гарантий, без которых их предприятие значительно утрачива­ет логику и серьезность, можно ли из этого заключить, что, по меньшей мере, они обладали преимуществом навязать своему мощному противнику довольно мягкие условия, дабы нисколько его не унизить и тем облегчить соблюдение этих условий? Мы этого не думаем. Какими бы незначительными ни казались для проницательного политика уступки, сделан­ные санкт-петербургским кабинетом, они все же могут глубо­ко затронуть сердце нации и даже нанести неизлечимые вре­менем раны. Великий народ может, не считая себя унижен­ным, возвратить свои завоевания, когда все армии Европы вторгаются в его столицу, требуя этого. Именно так случи­лось с Францией. Но что еще сильнее затрагивает самолюбие, чем пожертвование военной добычей, а также славой, завое­ванной и отданной, так это отречение от права быть полным хозяином в своей собственной стране. Например, когда прини­мается обязательство владеть берегами, не имея права их ук­реплять и держать флот на морях, омывающих эти берега. Раз выполнен тяжелый акт возвращения побежденной нацией завоеванного, то при осуществлении своего суверенитета ей уже больше ничего не будет напоминать об этом. Ограничения же, наложенные на пользование имуществом, заставляют по­стоянно кровоточить раны каждый раз, когда хозяин вступа­ет в пределы своих владений. Например, Франция 1814— 1815 гг. была менее огорчена отказом от своей огромной во­енной добычи, чем если бы ее лишили права владеть арсена­лами в Тулоне или Бресте или же потребовали, чтобы она отказалась иметь флот на Средиземном море или на Ла- Манше.

    Нет надобности больше говорить, что уступки, сделанные Россией, смягчены подобным обязательством Турции, которая также отказалась сохранить флот на Черном море. Такого обязательства фактически не существует, если принять во внимание, что Босфор, составляющий неотъемлемую часть Понта Эвксинского, сохраняет все свои укрепления и остает­ся базой оттоманского флота, который при первом военном столкновении может выйти из Босфора и через несколько ча­сов вместе со своими союзниками появиться у русских бере­гов, совершенно открытых для артиллерийского обстрела, более того, для любого военного нападения. Именно эти не­равноправные условия наиболее четко свидетельствуют, что подобная уступка России оскорбительна для нее. Невозможно поэтому, чтобы она когда-нибудь согласилась признать такое положение иначе -как временным урегулированием. Россия оставляет за собой право отказаться от него сразу же, как только политическая обстановка в Европе предоставит ей такой случай. Вот элемент отнюдь не мирного характера в Парижском договоре, не дающий основания считать его прочным.

    IX

    Вторым фактором, также неблагоприятным для будущего этого знаменитого пакта, является то положение, которое он создал для Турции. Всякому, кто жил на Востоке, известно, что обещания, вырываемые у мусульман под давлением кри­тических обстоятельств, настолько легко даются, насколько и плохо выполняются. Мы ни в .коей мере этим не хотим вы­сказать какое-либо сомнение в искренности намерений султа­на в отношении реформы его несчастной страны. Этот благо­родный монарх, которому, быть может, не хватает силы воли, равной благородству и великодушию его сердца, чтобы заслу­жить в истории титул «великий», обещал больше того, что он в состоянии выполнить. А это создает обстоятельства, кото­рые вынудят союзников нарушить обещания, данные ими весьма неосмотрительно в свою очередь султану. На самом деле, если придерживаться своих заявлений и не совершать в отношении Турции то, в чем они упрекали Россию, союзники должны отозвать свои войска. Но было бы детским заблуж­дением верить в осуществление этого великолепного буду­щего, которое так красочно изображается во всех хартиях и декретах Дивана. При всем желании нельзя найти достаточно средств, чтобы сломить оппозицию, возбуждаемую уязвлен­ным фанатизмом мусульман. Мятежи, оскорбления и убий-. ства, о которых уже сообщали из некоторых мест империи, с введением новых мер, принятых в защиту христиан, являются лишь прелюдией ужасной борьбы, в которую вступает прави­тельство. А из этой борьбы оно, разумеется, не выйдет побе-' дителем без поддержки иностранных штыков. Однако прави­тельство Турции недавно приобрело весьма неприятный опыт в результате осложнений, вызванных сотрудничеством с эти­ми штыками, чтобы призвать их на помощь еще раз. Выбив­шись из сил, оно будет вынуждено прибегнуть к древнему обычаю мусульман: покориться воле неба. Губернаторы про­винции получат негласные предписания отказаться от нерав­ного боя, а внешне демонстрировать столько гнева и усилий, сколько необходимо, чтобы ввести в заблуждение державы Европы и убедить их в постоянном, энергичном, как и внача­ле, продолжении крестового похода ради своих единоверцев. Жизнь постепенно войдет в прежнюю колею. И быть может, пройдут года, прежде чем Европа обнаружит свою ошибку и после столь длительной потери времени решит закончить тем, с чего надо было начать, т. е. с военной оккупации Турции. Но эта запоздалая мера уже не будет иметь того эффекта, какой она произвела бы сегодня. Разочарованные в своих ожиданиях, христиане привыкнут обращаться со всеми свои­ми мольбами и упованиями к России. И когда союзники при­шлют наконец свои войска, то эти войска вызовут всеобщее недоверие. Христиане, однажды обманутые, побоятся снова поставить себя в неприятное положение, а мусульмане всегда будут смотреть на иностранное вмешательство как на оскорб­ление их национального достоинства и религии. Из этого по­следует, что как христиане, так и мусульмане объединятся и обратятся за помощью к России, йоссия же найдет благопри­ятный момент, чтобы разрушить непрочное сооружение, воз­двигнутое Парижским конгрессом, широко используя недо­вольство его решениями. Ее опытная дипломатия уже сейчас должна благоприятствовать этому.

    Одно из самых эффективных и вместе с тем самых ло­яльных средств, которые мог бы применить санкт-петербург­ский кабинет, чтобы вызвать к себе симпатии со стороны христианского населения Турции,— это воспитывать русских подданных, живущих в пограничных районах, в духе процве­тания и свободы в отличие от их турецких соседей, вызывая у них желание иметь то же самое. Такой план нетрудно было бы осуществить, даже если бы обещания Порты в отношении райя соблюдались. Ведь, как бы с ними хорошо ни обраща­лись, если они только увидят, что их русским единоверцам неплохо живется, они всегда предпочтут благодеяния хри­стианской нации, нежели своих прежних угнетателей. Можно принудить хозяев дать свободу своим рабам и обращаться с ними публично до некоторой степени как равный с равным. Но совершенно невозможно подавить чувство презрения и зла у одних и ужаса и страха у других. При вынужденном слия­нии двух элементов — христианского и мусульманского — эти чувства сохранятся. Трудность осуществить такое слияние даст русской пропаганде очень опасное оружие. Надо при­знать, что этим оружием Россия до сих пор не умела поль­зоваться, ибо, за исключением смежных с Азиатской Турцией губерний, где самая скверная администрация может еще по­казаться лучше турецкого режима, условия жизни крестьян в губерниях, примыкающих к Европейской Турции, недостаточ* но удовлетворительны, чтобы возбудить зависть соседей. На­оборот, если Россия сумела бы несколько улучшить условия жизни своих подданных, она неизбежно пожала бы плоды такой разумной политики во время восточного кризиса. Хри­стиане Румелии, прельщаемые положением своих русских единоверцев, совсем не питали симпатии к христианскому монарху, боясь, что он вновь поставит их в еще худшие, быть может, условия, нежели те, в которые их поставило турецкое правительство. Молодое же королевство эллинов высказалось бы совсем по-иному о России, если бы пугало русского деспо­тизма, постоянно встающее перед ним, не парализовало его благородных стремлений.

    X

    Отмечая затруднения, которые в результате восточного кризиса возникли для европейских держав в виде морального обязательства выполнить обещания, сделанные райя, мы не должны также замалчивать и преимущества для христиан­ской религии. Неоспоримо, что мусульмане испытывают боль­шое отвращение к предоставлению своим христианским под­данным гражданских и политических прав, монополия на ко­торые принадлежит победителям, они должны показать европейским державам свою готовность предоставить в виде компенсации все льготы в области религиозных проблем. Среди них, в частности, вопрос о христианском прозелитизме, который, несомненно, получит новое развитие в пользу про­тестантства благодаря возросшему английскому влиянию в Турции. Впрочем, самой своей сущностью протестантство для мусульман должно представлять очень большие выгоды по сравнению с католичеством как с точки зрения политики, так и религии.

    Что касается политической точки зрения, то турецкое пра­вительство не может не видеть разницу в положении, которое эти два культа предоставляют вновь обращенным. Мусульма­не, перешедшие в католичество, полностью выбывают из числа подданных Оттоманской Порты, так как с принятием новой веры они попадают под духовное начало иностранного монарха — папы римского. Протестантские же неофиты не вводят в мусульманскую общину никаких чуждых элементов и остаются безраздельными подданными султана. С точки зрения религии протестантское вероисповедание представляет еще больше выгод для мусульман. Во многих отношениях оно гораздо ближе к исламу, чем католическая религия, ряд дог­матов и доктрин которой чужд как протестантам, так и му­сульманам. Например, и протестантское вероисповедание, и Коран не признают ни икон, ни исповеди, ни безбрачия свя­щенников, ни буквального толкования некоторых религиозных таинств. Безбрачие священников особенно возмущает здравый смысл сынов Магомета и всегда будет парализовать среди них успехи католической религии, спасая от их агентов недо­сягаемый для них пол, в то время как протестантские миссио­неры всегда будут иметь большие преимущества, а именно то, что могут через своих жен внести свои догматы в святилище гарема и домашнего очага. Для грубой толпы приверженцев Корана священник, обреченный на безбрачие,— понятие до такой степени непостижимое и таинственное, что они, естест­венно, склонны приписывать пастырям безнравственные на­мерения. Если у него нет жены, говорят они между собой, значит, он рассчитывает на чужую. Между тем, известно, как восточные люди щепетильны в этом отношении и как мало они готовы разделить супружеский стоицизм европейских му­жей. Во всяком случае, ни один мусульманин (так же как и ни один философ) никогда не поймет, почему защитник до­машних добродетелей и обязанностей семейной жизни сам не поступает так, как он проповедует.

    Подобное же разногласие встречается также между исла­мом и католицизмом относительно разных догматов церкви. Католический миссионер, достойный глубокого уважения, проживший на Востоке более двадцати лет, рассказал нам в этой связи следующий весьма показательный случай.

    Один богатый турецкий купец, посетивший несколько раз Марсель и Ливорно, обратился к названному миссионеру с просьбой преподать ему догматы католической веры, в лоно которой он решил вступить. С первых же уроков учитель ис­пытал большие затруднения, чтобы внушить ученику то, что учение, которое ему преподается, во всяком случае лучше, чем то, от которого он отрекается. Когда же они дошли до догмата об идентичности тела Христова со Святыми Дарами, неофит прервал дискуссию и заявил, что ни один из правильно объясненных догматов Корана не требовал подобного отре­чения от человеческого разума. Через несколько дней ученик вернулся к миссионеру и сказал, что он нашел путь для устра^ нения своих сомнений, принимая догмат, который его смущал, как простой символ, и что с этой точки зрения он видит в причастии акт, творимый в воспоминание о Христе, отдавшем себя в жертву за спасение рода человеческого. Миссионер ответил, что он не может сделать такой уступки, так как цер­ковь признает Евангелие в буквальном смысле слова, и что толкование, предложенное учеником, есть толкование ерети­ческое, которое именно признают протестанты. Пораженный этой разницей, турок пожелал познакомиться с культом, который согласовывался с его разумом. Он немедленно отпра­вился в Эрзурум, где встретился с американским миссионе­ром, и после короткой подготовки принял протестантизм, сде­лавшись его ярым поборником.

    Кто внимательно изучил Восток непосредственно на месте, а не в своей библиотеке, поражается деятельности, которую там развили в течение пяти лет миссионеры «Американского Управления по делам иностранных миссий».

    В 1852 г. в 150 городах и селениях мусульманского госу­дарства было по одному американскому миссионеру. Имелось также известное число новообращенных в христианство, пове­дение и принципы .терпимости которых настолько хорошо со­четались с требованиями, возлагаемыми на хороших и ло­яльных подданных султана, что местные власти относились к ним с уважением и искренней симпатией. Американская мис­сия, посвятившая себя армянам Малой Азии, содержит бо­лее или менее крупные заведения в Константинополе, Смирне, Мерсине, Ване, Трапезунде, Айнтабе, Эрзуруме и в других го­родах и повсеместно имеет множество филиалов для мужчин и женщин во всех населенных пунктах провинций, где располог жены эти города. Только в одном маленьком городе Айнтабе, с очень небольшим населением, миссионерам удалось создать церковь, которая в 1852 г. вмещала 700 человек, и к концу года она уже не вмещала всех желающих. Прихожане тут же собрали 5 тыс. фр., к которым миссионеры добавили необхо­димую сумму для расширения церкви. В Измиде протестант­ская церковь насчитывает 400 прихожан, а школа 100 учени­ков; в этой древней Никомедии 16 в наши дни проживает при­мерно 4 тыс. человек.

    Во всех районах Турции, где обосновались американские миссионеры-протестанты, им помогают’их жены, причем про­являют при этом большую активность.

    Мы уже отмечали, что такое действенное сотрудничество отсутствует у католических миссионеров. Как ни восхваляй подвиги сестер милосердия, которые во время последней вой­ны снискали себе уважение и восхищение турок, все же не надо забывать, что активность этих действительно святых женщин проявлялась лишь в немногих районах, занятых со­юзными войсками. Следовательно, ни их влияние, ни их репу­тация никогда не распространялись на внутренние районы страны ислама. Кроме того, самопожертвование сестер мило­сердия не преследовало религиозного воспитания, а было направлено исключительно на облегчение физических страда­ний. Таким образом, их религиозное воздействие на ислам не выдерживает сравнения с деятельностью благочестивых под­руг протестантских миссионеров, находившихся на всей тер­ритории Турции. Эти женщины, присутствие которых в гла­зах мусульман вызвано пребыванием в Турции их мужей, действуют свободно и не являются объектом для оскорбитель­ных выпадов. Если бы сестра милосердия появилась бы одна среди фанатичного населения внутри страны, она испытала бы на себе совсем иное отношение.

    Чем больше наблюдаешь за тем, что происходит на Востоке и на Западе с точки зрения понятий и религиозных потребно­стей, тем больше поражаешься огромному будущему, которое предначертано протестантизму. На Западе отсталый и непре­клонный дух католической церкви создает своим привержен­цам все более непрочное положение. И если эти приверженцы пожелают оставить в силе знаменитое изречение, сказанное в отношении иезуитов: «sint ut sunt aut non sint»[11], то в один прекрасный день их можно будет поймать на слове и сказать: «поп sint» [12]. На Востоке та же реакция проявляется в поль­зу протестантской религии. Поэтому турецкому правительст­ву во всех отношениях выгоднее поддерживать единственный христианский культ, который сосредоточивается исключитель­но в рамках своего божественного назначения и не стремится смешивать интересы бога и земные интересы, подчиняя и те и другие своему честолюбию, чтобы увековечить свою опеку над человеческим родом...

    XI

    Положение, возникшее для европейских держав в результа­те восточного конфликта, который только что временно завер­шился Парижским договором, должно оказать более или ме­нее значительное влияние или на их взаимоотношения, или на их внутреннее устройство. Вот приблизительно самые сущест­венные результаты, которые можно уже сейчас предвидеть для отдельных держав, имеющих прямое отношение к этим большим событиям.

    Франция и Австрия, получившие какую-то выгоду от вос­точного кризиса, естественно, должны желать, чтобы благо­приятные для них новые соглашения оставались в силе. По­этому Франция будет следить за тем, чтобы сохранить без изменений ту часть влияния, которую она приобрела. Австрия не захочет упустить столь ловко достигнутого ею положения. Позиция эта, с одной стороны, избавляет ее от преобладания России в княжествах, а с другой — побуждает Францию и Англию щадить Австрию в итальянском вопросе, учитывая громадные услуги, которые она им уже оказала и которые можно еще от нее ожидать в будущем.

    Англия, затронутая в своей воинской чести и вынужден­ная подписаться под мирным договором, не оправдавшим ни с какой точки зрения ее ожиданий, не может особенно стре­миться к тому, чтобы пакт этот остался в силе уже по двум причинам, а именно: у нее нет основания надеяться, что Фран­ция во второй, раз предложит ей свое сотрудничество, а пози­ция Германии во время восточного кризиса не подает ей ни­какого повода на что-либо рассчитывать. Великобритания пре­красно знает, что без Франции и Германии ей никогда не удастся осуществить свои планы в отношении России. Ей не остается ничего другого, как играть роль неудачного игрока, который из-за приличия сохраняет веселый вид и старается отыграться при помощи всяких фокусов, не раскрывая своих карт. Один из коварных приемов Англии будет состоять в том, чтобы тайно поддерживать брожение в Италии и в Гре­ции с целью приобрести там влияние для нейтрализации ‘влияния Австрии, Франции и России, а также развивать там торговлю хлопчатобумажными тканями и другими британ­скими товарами.

    Пруссия и вместе с ней Германская Федерация укрепили свой престиж в результате восточного кризиса благодаря той независимой, исполненной достоинства позиции, которую они сумели занять. Такая позиция особенно похвальна не только потому, что привыкли видеть Германию в фарваторе Англии и Франции, но и потому, что надо было проявить большую проницательность и твердость, чтобы не поддаться тому со­блазнительному престижу, которым окружили себя союзники, проповедуя крестовый поход цивилизации против варварства, справедливости против узурпации. Известно, какое влияние оказывают на тевтонский мистицизм все эти походы, провоз­глашенные в защиту великих и благородных идей, и, несом­ненно, значительная часть германской молодежи уже готови­лась разбить гнусного противника священных прав человека. Но на пути этих гневных рыцарей встал спокойный и рассу­дительный облик немецких мыслителей, легко убедивших го­рячие головы повернуть обратно, доказывая им, что они жертвы обмана. Когда эти мнимые защитники свободы и ■справедливости наконец поняли характер и сложные тенден­ции знаменитого крестового похода, в который они собира­лись броситься очертя голову, вуаль, которую сумели набро­сить на глаза Германии, быстро исчезла. И тогда даже те, кто особенно ратовал за крестовый поход, задали себе вопрос: справедливо ли, чтобы эта благородная молодежь отправи­лась проливать свою кровь за преобладание английского влияния или сражаться за величие той самой Франции, кото­рая еще так недавно порабощала их отечество и оскорбляла его, о чем до сих пор мучительно помнит каждый немец? Пруссия имела честь возглавить это движение за реабилита­цию Германии, и ее благородный и великодушный государь легко забудет о грубых оскорблениях английских газет, думая о том, что Германия обязана ему честью первый раз высту­пить как независимая страна, решительно отвергая ту роль, которую ей хотели навязать.

    С этой минуты судьба знаменитого английского крестового похода была предрешена. Даже если Франция, ослепленная честолюбием, пожелала бы поддержать Англию в осущест­влении ее гигантского плана, то без Германии от этой затеи нельзя было ожидать никакого успеха. Однако позиция, за­нятая Пруссией, не только отстраняла от такого похода все малые государства, входящие вместе с ней в конфедерацию, но не позволяла и Австрии принять участие в этом походе, по­скольку эта страна никогда бы не пошла на войну с Россией, не заручившись предварительно прямым или косвенным со­трудничеством Пруссии и ее союзников. Итак, Европа обяза­на миру главным образом королю Вильгельму IV. Ведь толь­ко ему удалось сделать войну совсем невозможной в том ви­де, в каком ее ожидала Великобритания. И он же добился для России мира на действительно приемлемых для нее условиях. Следовательно, по мере того как страсти улягутся и разум снова восторжествует, роль Пруссии лишь возрастет в глазах Европы. Естественно, среди государств, дольше дру­гих сохраняющих неприязнь к берлинскому кабинету, Англия должна быть первой. Ничто так глубоко не затрагивает, как неделикатная проницательность, раскрывающая и разобла­чающая ловко запутанную игру, и никогда нет прощения то­му, кто позволяет себе говорить о ловушке именно в ту мину­ту, когда надеятся, что в нее попадут те, для кого она рас­ставлена. Раздражение от того, что приходится быть в роли обманутого вместо обманщика, становится сильнее, когда почти нет возможности отомстить виновнику. В этом случае брань и ругательства утешают уязвленное самолюбие. И именно тогда же все проявления бессильной ярости долж­ны быть приняты как подлинная похвала тех, против кого они направлены.

    Жаль, что энергия и самостоятельность, проявленные Пруссией и спасшие Европу, внезапно померкли в тот момент, когда заканчивалась ее благородная миссия. Конечно, все искренние друзья и поклонники Пруссии были огорчены по­спешностью, с которой берлинский двор согласился занять место на Парижском конгрессе, когда важные вопросы уже были решены и особенно когда на заседании палаты общин (14 марта 1856 г.) лорд Пальмерстон произнес оскорбитель­ные слова: «Пруссия не была приглашена на обсуждение, ее позвали только для того, чтобы ратифицировать резолюции конгресса». Между тем, чтобы резолюциям конгресса придать общеевропейский характер, нельзя было обойти Пруссию, хо­тя она абсолютно ничего бы не потеряла, отказавшись при­соединиться к урегулированиям, по которым с ней вовсе не советовались и большинство из которых к ней не имели непо­средственного отношения. Если бы сразу, как только в Вене начали готовиться тайные комбинации, Пруссия энергично заявила всем европейским государствам, что она заранее от­казывается от того, что может быть принято на предстоящем конгрессе без ее непосредственного участия, союзники, несом­ненно, воздержались бы от вынесения каких-либо решений. Они не пожелали бы трудиться над проблемой, лишенной уже при ее рождении одного из необходимых условий для жиз­ненности, т. е. гар.антии всех великих держав. Почему же Пруссия настолько была встревожена исключением, которое, по ее мнению, ей угрожало? Разве она не знала, что союзники гораздо больше нуждались в ней, нежели она в них? Разве не видно, что даже если бы такое исключение и произошло, то Пруссия ничего не теряет, не гарантируя новое политическое устройство Европы, из которого никак нельзя помешать ей во всем извлекать выгоду, возлагая ответственность на других?

    Но если опасения Пруссии, связанные с возможным ее исключением или изоляцией, оказались призрачными, стано­вятся еще менее понятными мотивы, побудившие Россию раз­делить эти опасения. Разве она в свою очередь не знала, что все, что ослабляет любую гарантию Парижского договора, делает менее прочными, менее гарантирует уступки самой России? Для нее выгоднее, чтобы договор, закрепляющий эти уступки, совсем не получил поддержки или по меньшей мере не препятствовал ей при случае не согласиться с реше­ниями конгресса. Как бы то ни было, эта небольшая ошибка Пруссии ничуть не умаляет восхищения и признательности, которые она снискала у Европы. Отныне она может приба­вить к уже давно завоеванному праву быть главой Германии право представлять также ее сердце. Восточный кризис лишь с предельной ясностью подчеркнул моральную границу, ко­торая отделяет Австрию от Германии, олицетворяемой Прус­сией.

    Италия также получит от этого кризиса выгоду, привлекая внимание Европы к ее непрочному положению и неотложной необходимости помочь ей. Рано или поздно великим держа­вам, несомненно, придется перейти от пустых и льстивых по­желаний и советов к решительным действиям. И только вели­кие державы по собственному усмотрению могут это сделать, так как они в состоянии воздействовать силой. Всякое изоли­рованное вмешательство малых государств, способных лишь говорить, а не действовать, могло бы только помешать осу­ществлению этой задачи. Но, отметим еще раз, среди появив­шихся на политической арене и не обещающих ничего хоро­шего стран на первом плане стоит Сардиния. Мы с горечью повторяем, что глубокая антипатия, которая разделяет ее с Австрией, никогда не позволит последней идти заодно с ней. Это касается приглашений, предписаний или советов, адресо­ванных итальянским принцам. Если бы в них появилось имя Сардинии или только чувствовалось ее влияние, такие обра­щения потеряли бы свою силу и произвели бы плохое впечаГ" ление, подобно тому как всегда бывает между людьми, кото­рые считают себя равными и совершенно не выносят превос­ходства над собой, но которые терпят и даже уважают это у людей более сильных. Никогда неаполитанский король или иной монарх Италии не согласится предоставить Сардинии места ни среди диктаторов, которые предписывают ему новую линию поведения, ни среди советников, которые пожелали бы считать своей заслугой, что они заставили его отказаться от прежней линии поведения. Опираясь на свою ловкую поли­тику, создавшую ей заслуженное право на признание союз­ников, Австрия хорошо знает, что эти союзники не будут коле­баться в выборе между карликом, выразившим им рыцарские чувства своего сердца, и исполином, который, желая им по­мочь, бросил на чашу весов всю свою мощь.

    XII

    Из всех государств Европы Россия, несомненно, больше других чувствует последствия восточного кризиса. Эти по­следствия сказываются не только на ее внешнеполитических отношениях, но также, и даже в большей степени, на ее внут­реннем устройстве. Что касается внешнеполитических отно­шений, то они были предопределены мотивами, побудившими союзников объявить войну, действиями воюющих держав по отношению к России и, наконец, вероятностью более или ме­нее прочного и продолжительного мира, каким он предусмот­рен в договоре от 30 марта 1856 г.

    Итак, на основании этих причин, Англия, несомненно, яв­ляется той европейской страной, у которой отношения с Рос­сией наиболее далеки от искреннего примирения. Ее намере­ния, впрочем совершенно естественные, заставившие войти в союз против Российской империи, таковы, что могут только подогревать чувство взаимной злопамятности. А у России эти чувства еще усугубляются воспоминаниями некоторых дейст­вий тех, кто имеет твердое намерение все пожертвовать ради непримиримой враждебности и поступать со своим противни­ком так, как будто бы никогда не могли бы возникнуть между ними чувства дружбы или равенства. Рыбаки с берегов Бал­тийского моря никогда не забудут ни разрушенных жилищ, ни своих невинно загубленных жен и детей, павших жертвой разъяренных английских адмиралов, потерпевших неудачу у Кронштадта. Русские же моряки никогда не забудут ковар­ных уловок, примененных с целью заставить их стрелять в мнимых парламентеров, чтобы газета «Таймс» имела возмож­ность опорочить их честь, обвинив их в гнусности, совершен­ной самими англичанами. Если же к такого рода действиям, исключающим возможность искреннего примирения между народами, как и между отдельными лицами, добавить те ос­корбительные сплетни британского посла в адрес императора Николая, передаваемые в бесчисленных вариациях органами прессы и официальными публикациями сент-джемского каби­нета, то легко можно понять, что Восточная война, которая должна войти в историю как английский крестовый поход против России, создала между этими двумя державами про­пасть, могущую, мы этого очень боимся, быть заполненной только трупами.

    Таким образом, нельзя не признать, что самая непрочная и самая слабая сторона так называемого Парижского евро­пейского пакта — это мир между Россией и Англией. Этот мир продлится только до тех пор, пока одной из сторон нару­шение его покажется выгодным или возможным. Для России это будет тогда, когда, преобразовав свое управление и умно­жив ресурсы своего промышленного и торгового развития, она почувствует себя достаточно сильной, чтобы начать борь­бу в таком отдаленном районе, что Европа не будет заинте­ресована принять в ней участие или же сочтет это слишком трудным. Российский орел поэтому встретится лицом к лицу с британским львом, который, как известно, не охотник до поединков и предпочитает действовать против своего врага сообща и исподтишка. Борьба эта будет жестокой, и никто не может предвидеть ее последствий, которые в любом случае изменят облик огромного Азиатского материка.

    Чтобы облегчить эту малоутешительную для человечества перспективу, можно бы сослаться на влияние, которое оказы­вает на народы мирное развитие их внутренних дел. И из этого сделать вывод, что, вступив на путь промышленного развития, Россия охладит свой воинственный пыл и придаст большое значение сохранению мира. Но такой аргумент теря­ет свою силу перед примером стран с развитой промышленно­стью и культурой, заботы о мире у которых ничуть не умень­шают воинственности и желания взять реванш. Среди таких стран можно назвать Францию. Ее великолепные промышлен­ные предприятия, работающие как будто только для продол­жения вечного мира, всегда будут иметь достаточно мастер­ских, где производится оружие, которое трудолюбивый народ разбирает каждый раз с восторгом, когда затрагивают нацио­нальную честь Франции. Брось только в почву гордой и во­инственной нации семя действительно народной войны — сошник земледельца не заденет его, и оно, в конце концов, прорастет и принесет плод в ту минуту, когда этого меньше
    всего можно ожидать. Мы видели, как Венский конгресс бро­сил такое зерно в самое сердце Франции, и оно не погибло, ибо для этого народа, который дорожит честью, Восточная война была лишь кровавым завершением Венского мира. То же самое случится и с Парижским конгрессом. Борьба между Великобританией и Россией заключена в нем в виде заро­дыша— время сделает остальное.

    После Англии идет Австрия, враждебность которой осо­бенно оскорбительна для России, меньше всего ожидавшей от нее этого. И следовательно, Россия должна видеть в этой враждебности одну из таких тенденций, которую время может ослабить, но не уничтожить окончательно. Австрия, понимая, что она не сумеет вновь надеть маску, однажды сняв ее, определенно чувствует, что всякая надежда на доверие и доброжелательство между нею и Россией отныне потеряна. Поэтому она решилась открыто искать поддержки Франции и Англии, которым дала почувствовать все значение своего сотрудничества. Договор от 15 апреля, дерзко брошенный в лицо России,— самое убедительное доказательство взаимного недоверия. Такое недоверие в общем является характерной чертой знаменитого Парижского пакта, внешне столь вежли­вого и сердечного. Это недоверие также определяет и новый политический курс Австрии. Нельзя ,не признать, что, если даже, как утверждает официальная венская газета (27 мая), соглашение от 15 апреля преследует лишь цель дополнить основной договор, гарантируя целостность Оттоманской импе­рии, такое соглашение является только повторением, лишен­ным смысла. Ведь гарантия, о которой в нем идет речь, очень четко изложена в ст. 8 договора от 30 марта следующим об­разом:

    «В том случае, если между Блистательной Портой и одной или несколькими другими державами, подписавшими договор, возникло бы несогласие, грозящее нарушением их отношений, Блистательная Порта и каждая из этих держав, прежде чем прибегать к применению силы, должны дать возможность дру­гим Договаривающимся Сторонам предотвратить эту край­нюю меру путем своего посредничества». Каков же смысл этой статьи, если не тот, что ни одна из Договаривающихся Сторон не может объявить Блистательной Порте войну без согласия других держав — участников договора и что, сле­довательно, любое нападение на оттоманскую территорию без их единодушного согласия вынудило бы державы, подписав­шие договор, помогать Турции?

    Что же добавляет к такой гарантии соглашение от 15 ап­реля? Ничего другого, кроме одних и тех же обязательств, принятых во второй раз, только между тремя державами. А это означает, что четвертая держава, т. е. Россия, объявлена как не внушающая достаточного доверия в своих обещаниях,

    6             Подпись: 81Наконец, что касается отношений между Францией и Рос­сией, то нет, видимо, причин, чтобы восточный кризис повлиял на них неблагоприятно. Поведение Франции во всем было вполне лояльным. Ни разу Франция не запятнала себя ка­ким-либо действием, вызывающим неуважение к ней и не позволяющим надеяться на откровенное и сердечное прими­рение. Более того, встречаясь на поле брани, обе нации убе­дились, насколько они достойны друг друга и насколько между двумя столь равными противниками поражение не вы­зывает чувства стыда, а победа — показного самовосхваления. Ничто не идет в сравнение с выражениями симпатий, прояв­ленными между представителями войск обеих наций. Прояв­ления симпатий были такими сердечными и частыми, что не могли не броситься в глаза удивленным и почти возмущен­ным англичанам. Они показали им огромную разницу между, стихийными проявлениями чувств, идущими от сердца, и условными проявлениями симпатий по заказу, в результате сложившегося положения вещей и подогретых официальными бюллетенями. Поэтому независимо от чувств удовлетворе­ния, радующих сердце каждого гражданина, узнавшего о вос­становлении мира, доброжелательность по отношению к Рос­сии проявилась во время всеобщего ликования во Франции, и особенно в Париже, когда 30 марта пришло известие о под­писании договора. Вся без исключения французская печать приветствовала акт, который был воспринят всей страной с энтузиазмом. Все вспоминают, как это ликование сильно от­личалось от мрачного и досадного настроения в Англии. Английские газеты изливали свою ярость в черных тонах, а некоторые из них договорились до того, что единственное чув­ство, которое вызывает у них это известие, так это чувство стыда и сожаления [13].

    Достоинство народа не позволило Англии долго сохранять эту позицию, доказывающую, что Великобритания брала на себя роль, несовместимую с ее честью. Однако эти симптомы, быстро подавленные или по крайней мере приглушенные, до­статочны, чтобы охарактеризовать с полной ясностью громад­ную разницу между настроением двух стран во время восточ­ного кризиса и между влиянием, которое он может оказать на отношение этих стран с Россией.

    Поэтому, повторяем, во Франции уже совершенно забыли о том, что была война с Россией. Но потребуется немало лет, а возможно и кровопролитие, чтобы стереть следы конфликта в отношениях между Россией и Англией.

    XIII

    Восточный кризис только незначительно изменил отноше­ния между Россией и Турцией, если рассматривать их лишь с точки зрения умонастроения.

    Турция не могла серьезно поверить в существование угро­зы, которую старались преувеличить в ее глазах с целью до­биться от нее объявления войны. Так как Турции было под­сказано, как себя вести, она не могла сохранить к России злопамятного чувства, которое время не сглаживает. Ее воен­ная репутация ничего не приобрела. Своими делами ее луч­ший генерал раскрыл перед всей Европой абсурдные надеж­ды, возлагавшиеся на нее прессой и официальными речами. Если ему верить, то можно было ожидать, что Турция долж­на была ни более ни менее как возобновить подвиги Магоме­та 19 и Сулеймана20, которым, правда, не потребовалось по­кровительства Европы и которые довольствовались тем, что она перед ними трепетала [14].

    Как бы то ни было, но поражения турецкой армии в Ма­лой Азии должны скорее вызвать сожаление, чем раздраже­ние. Ведь продолжительный опыт приучил мусульманские на­роды к мысли, что турецкая армия без непосредственной под­держки вспомогательного европейского корпуса не сможет бороться против закаленных и дисциплинированных войск России. А в Малой Азии оттоманские войска больше не имели такой поддержки. Поэтому исход борьбы не мог ни удивить,, ни оскорбить чье-либо самолюбие. Такой результат все пред­видели. Однако к чести турецких солдат надо сказать, что они сделали все от них зависящее. И они избежали бы ряда неудач, если бы не многие ошибки, допущенные тем, кто поставил Блистательную Порту под свою опеку. Следователь­но, как бы ни расценивалось моральное воздействие этой войны на отношения между Россией и Турцией, трудно найти какие-либо изменения, которые бы время постепенно не сгла­дило. Напротив, как мы уже отмечали, созданная восточным конфликтом особая обстановка, налагающая на союзников ответственность за выполнение обещаний, данных султаном, вызовет однажды в Оттоманской империи благоприятную ре­акцию в пользу Российской империи. Такая неизбежная в будущем реакция проявится со стороны мусульман, если со­юзники решатся на военную оккупацию даже в очень смяг­ченной форме. В противном случае эта реакция может иметь место среди христианского населения.

    Если взаимные отношения между Россией и Турцией не изменились в моральном аспекте, то нельзя сказать то же самое о дипломатических отношениях. Здесь произошло пол­ное преобразование в ущерб России. Посольства Франции и Англии находятся теперь настолько близко от русского по­сольства, что вряд ли оставляют место северному император­скому орлу расправить свои крылья. Из всех дипломатических постов в Европе в настоящее время нет более трудного, чем пост русского посла в Константинополе. Он требует не только таланта, но еще и морального мужества, выдержки и наход­чивости при всех обстоятельствах. Русский посол должен уметь забывать прошлое, принимать настоящее без явно вы­раженных сожалений и упоминать о будущем столько, сколь­ко нужно, чтобы дать понять о законной надежде, но никогда не выражать угроз. Более чем при любых других политичес­ких обстоятельствах русская дипломатия в Турции должна возложить все надежды на время. Присутствовать с кажущим­ся равнодушием при вечном труде этого неутомимого опера­тора, подталкивая или задерживая его в зависимости от об­стоятельств, никогда не показывая той руки, которая дейст­вует. Вот к чему сводится в данный момент задача представителя санкт-петербургского кабинета, задача доволь­но тяжелая для того, кто привык к победоносной роли дикта­тора и кто вынужден заменить высокопарное изречение «ех ungue leonem» [15] более скромным, но не менее выразительным девизом: «cavat gutta lapidem non vi sed cadendo» [16].

    XIV

    (Мы старались представить себе то воздействие, которое восточный конфликт окажет в будущем на отношение России к своим прежним противникам. Теперь нам остается разо­браться в том, какое он может оказать влияние на ее внут­реннее состояние.

    Если на внешних отношениях России восточный кризис сказался довольно сильно и скорее всего отрицательно, то его влияние особенно отразилось на внутреннем положении Рос­сии, а следовательно, и на будущем всей империи. Влияние это было гораздо значительнее и вместе с тем более благо­приятное.

    С различных точек зрения император Николай, так же как и папа римский в настоящее время, был анахронизмом на­шей современной- Европы. Рассматривая верховную власть как подобие божественной власти, он был уверен, что она непогрешима и что первая и самая святая обязанность монар­ха состояла в осуществлении, насколько это возможно, прин­ципов незыблемого порядка, на которых зиждется вечная гармония природы. Логическим следствием этого принципа является то, что в глазах государя народ играет пассивную роль. Император Николай рассматривал народ лишь как вин­тики механизма огромной машины, которую только государь призван приводить в движение, и за свои действия он требует от подданных только слепой преданности и абсолютного до­верия.

    Эти качества представлялись ему единственно полезными. Он считал, что они одни должны обеспечивать процветание и прочность его громадной империи. Каждый, кто стремится внести в нее чуждый элемент, мешает осуществлению его бо­жественной миссии. Отсюда эта инстинктивная неприязнь к просвещению и развитию личности. В его глазах самые вели­кие открытия науки и цивилизации должны меркнуть перед всемогуществом патриотизма и преданности, которые сами по себе, по его мнению, могли гораздо вернее, нежели долгие годы учения и умственных упражнений, придать людям, наз­наченным монархом, необходимые качества при исполненин особых функций. Чтобы сохранить для своей страны преиму­щество статус-кво и вместе с тем внушить к нему почтение Европы, принципы и доктрины которой угрожали существую­щему порядку, император Николай считал, что нужно иметь большую армию для защиты настоящего и гарантии будуще­го. Впрочем, военйая организация всецело отвечала склонно­стям царя, ибо воплощала в малом идеал совершенного социального механизма. И то и другое зиждилось на инерт­ных пружинах, тщательно связанных, а вершиной их была единая сила, придающая им необходимое направление.

    Таким образом, армия представлялась императору настоя­щей кастой браминов, которой он отдавал все свои силы и волю, к ней привлекал все дворянство страны. Он считал особенно важным, чтобы армия являлась составной частью его образцовой социальной машины. При этом не скрывал от себя, что через посредство аристократии рано или поздно про­никнут в страну доктрины и принципы века, совершенно про­тивоположные тем, на которых он основывал здание своей верховной власти и процветание своего народа. Следователь­но, к дворянству применялись самые произвольные меры, менее всего могущие привести к той цели, которую себе ста­вил император. Строго запрещалось получать образование за границей, паспорта можно было получить только после очень продолжительных хлопот и уплаты чрезвычайно высоких пошлин. Время пребывания за границей ограничивалось пя­тью годами, а затем было сокращено до трех лет. Нарушение упомянутых сроков каралось разжалованием или конфиска­цией имущества, если нарушитель не возвращался сразу же по получении приказа.

    Вооруженные силы, будучи основным объектом внимания и симпатий императора, поглощали большую часть государст­венного бюджета, в котором другим ведомствам отводилось лишь второстепенное место. Так, министерства финансов и общественных работ, две жизненные артерии современного общества, были, так сказать, поражены насмерть. Система взяточничества и подкупа разъедала и разрушала, подобно раку, весь социальный организм. Недостаток хороших дорог (а имевшиеся в дождливое время года становились непроез­жими) на громадных пространствах, которые в этой обшир­ной империи разделяют центры производства и центры по­требления, парализовал и делал невозможными всякие круп­ные операции и торговлю. А это приводило к ненужному пресыщению в одних местах и искусственным недостаткам в других. Наконец, свободное развитие личности плохо согла­совывалось с принятыми истинно консервативными принципа­ми. Ведь чувство патриотизма и повиновение давали несом­ненно право на доверие властей, которые при выборе чинов­ников весьма мало придавали значения культуре ума и души.

    Нет ничего более произвольного и менее обоснованного, нежели такие оценки некоторых отрицательных качеств, ка­кими, хотят .подменить подлинные заслуги. Легко себе пред­ставить, насколько суд, призванный определять, исходя из этих критериев, интеллектуальные способности страны, откры­вает широкое поле кумовству и интригам. Поэтому админист­ративные и военные посты были захвачены большой толпой ничтожеств, более или менее вредных, в зависимости от того, вытекали ли совершенные ошибки из невежества или отсут­ствия всякого умственного и морального развития или же к этим невольным недостаткам прибавлялся еще дух стяжатель­ства и корысти, которые, к сожалению, легко извинялись скудностью жалованья чиновников.

    Таково было внутреннее положение России, когда разрази­лась сгущавшаяся над ней гроза. А вот те предостережения, которые из этого вытекали, а также благоприятные шансы, которыми можно было воспользоваться. С самого начала кам­пании император Николай обнаружил, к своему удивлению, что более высокая цивилизация ничуть не снижает боевого духа, а лишь укрепляет его, предоставляя офицерам более действенную роль, а солдату — порыв и моральную энергию, которые только патриотизм и преданность трону не могут за­менить, ибо понятие о чести и славе так же развивается ин­дивидуализацией солдата, как и парализуется поглощением его в качестве «инертной машины» личностью государя. Им­ператор Николай обнаружил, с не меньшим удивлением, что патриотизм и преданность недостаточны, чтобы уменьшить огромные преимущества его противников, ставящих на служ­бу своим армиям технические средства, сокращающие рас­стояние и время.

    Когда железные дороги и пароходы перебросили на дале­кие земли России огромное число неприятельских войск, све­жих и бодрых, как будто только что покинувших казармы [17], длинные вереницы русских войск с трудом тянулись со всех концов обширной империи на помощь захваченному Крыму, истощая в тщетной борьбе с грязью, снегом, а зачастую и го­лодом силы и мужество, достойные более благородной борь­бе. Император Николай обнаружил также, что пассивное по­виновение не избавляет от случаев самой преступной небреж­ности. Каждый день он узнавал о безнравственных и антипатриотических поступках чиновников, мнение о которых у него было самое высокое. Ежедневно курьер докладывал то об отсутствии складов снабжения в тех местах, где, как ему казалось, они были построены за дорогую цену; то о не суще­ствовании крепостей, указанных в официальных регистрах как большие и прочные сооружения, что оправдывало бы расходы тех колоссальных сумм, которые якобы были на них истра­чены.

    Словом, бесчисленное множество открытий, одно печаль­нее и неожиданнее другого, пошатнули в твердом духе импе­ратора Николая доверие к самому себе, доказав, что нес­колько месяцев вполне достаточно, чтобы развеять мечту всей жизни. Здание, укреплению которого он посвятил 20 лет царствования, предстало вдруг ему нереальным, обманчивым миражем, зловещей иллюзией!!! Какой бы закалки ни был человек, монарх, подобного рода открытия вызывают страш­ное потрясение. Надо ли доискиваться других причин столь внезапной кончины царя. Временных неудач его войск было бы недостаточно, чтобы сломить этого непоколебимого вели­кана. Все эти неудачи были почти всегда столь же почетны для тех, кто их переносил, как и для тех, кто их причинял. Он прекрасно знал, что мир спрашивал себя, увидев падение Се­вастополя, который почти год героически сражался с объеди­ненными силами самых мощных флотов и армий Европы: какая из ролей была более славной? Роль ли победителя или защитника этой огромной морской крепости [18]...

    Закончим так же, как мы начали. Парижский договор, вре­менно решивший Восточный вопрос, не спас Турцию и, глав­ное, не устранил зародышей будущей борьбы между Россией и Англией. Они не погибнут, они созреют тогда, когда возрож­денная Россия освоит огромные ресурсы, которыми она рас­полагает и над развитием которых ее правительство намере­вается работать. Когда сеть железных дорог покроет ее пло­дородные равнины, когда пароходы 'будут бороздить Каспий­ское и Аральское моря, воды Амура и понесут в самое сердце Средней Азии свое цивилизующее начало, тогда, продвигаясь все ближе и ближе к местам, где беспрепятственно удовлетво­ряется британское властолюбие, для России пробьет час вер­нуться к достоянию Парижского ■ конгресса. Она воспользу­ется случаем, чтобы пойти по стопам Франции, которая толь­ко что расквиталась с наследием Венского конгресса. И тогда война с Англией станет национальной необходимостью, как для императорской Франции была необходимой Восточная война. Россия, подобно Франции, почувствует потребность оплатить старый долг. Государь, давший сигнал к началу этой кровавой расплаты, будет иметь громадное преимущество — оплатить наличными. И он сможет сказать обретшей покой душе императора Николая: «На этот раз мы готовы и шансы борьбы равны».

    Трудно точно предугадать то время, когда произойдет эта развязка. Но совершенно очевидно, что, с одной стороны, окон­чательная катастрофа будет лишь прямым следствием восточ­ного кризиса, а с другой — Парижский договор и особенно тлеющие угли конвенции 15 апреля таят в себе те искры, ко­торые не замедлят воспламенить Италию и Турцию. Можно дать лишь отрицательный ответ на важный и коренной во­прос: «Прочен ли Парижский мир?».

    Письма о Турции

    Письмо первое

    Гиресун (западнее Трабзона), 20 июня 1858 г.

    Сударь,

    прошу Вас верить, что если я в течение трех месяцев после отъезда из Парижа еще не выполнил обещания писать Вам время от времени о ходе экспедиции, то произошло это исклю­чительно из-за отсутствия возможности оторваться хотя бы на одну минуту от трудов, которые поглощают все мое время. Они оставляют мне лишь несколько часов на отдых после утомительной работы и различных лишений. К этому следует добавить, что более двух месяцев, проведенных мною почти всегда в седле или в палатке, я находился в районах, не имеющих регулярной связи с Константинополем.

    Первая задача, которую я поставил перед собой в нынеш­нем году, состояла в ознакомлении с областями Понта ', не охваченными моими предыдущими экспедициями. Эти районы фигурируют как белые пятна на всех' картах Малой Азии, в том числе и на моей, хотя она гораздо совершеннее, чем дру­гие карты этого полуострова. Я придавал большое значение устранению этих пробелов еще до поездки в глубь Армении не только по причинам научного характера. Районы, о кото­рых идет речь, расположены как раз близ той местности, по которой одна английская компания предполагает проложить большую железнодорожную линию и соединить города Сам- сун, Амасью и Сивас2. Этот грандиозный проект имеет колос­сальное торговое и политическое значение, о нем я намерен сообщить Вам позднее кое-какие интересные сведения. Между тем понтийские районы, изучение которых должно было слу­жить точкой отправления для моей экспедиции, начинаются почти у самых ворот города Самсуна. Местность, находящая­ся, с одной стороны, между линией, идущей от этого города на Амасью и Токат, а с другой — между рекой Ирис3, как раз и является частью этой terra incognita.

    Итак, сев на пароход в Константинополе, я направился в Самсун, где ненастье задержало меня дней на десять. Я вос­пользовался этим временем для того, чтобы подобрать креп­ких местных лошадей, которые могли бы выдержать тяжелые испытания, связанные с нашей работой. Из Самсуна я вые­хал в конце мая и изъездил во всех направлениях упомянутый выше район древнего Понта. Весь он — от Самсуна до Никса- ра (небольшой городок, построенный на почти исчезнувших развалинах древней Нео-Кесарии)—представляет собой весь­ма гористую местность, покрытую великолепными лесами. Эти леса стоят нетронутыми века. Они прошли в своем раз­витии все периоды существования растительного мира, предо­ставленные сами себе в борьбе со стихийными явлениями в природе.

    От Никсара я поднялся по р. Ирис, проехал по области, получившей в древности название Полемониакус, до города Шабхане-Карахисар 4, примечательного находящимися в его окрестностях квасцовыми рудниками. Эксплуатация этого полезного минерала передана нескольким бедным армянам за весьма скромную сумму, выплачиваемую правительству. Отсутствие технических знаний, варварские способы добычи, которые показались бы европейским горнякам невероятными, не мешают им все же добывать прекрасные квасцы, сбыт ко­торых обеспечивает прибыль в 30—40%.

    Я исследовал с геологической точки зрения горы, где на­ходятся рудники. Их не больше четырех. Но я убежден, что количество рудников могло бы быть увеличено в сто раз, так как обилие залежей минерала и легкость его добычи позво­ляют это сделать. Почти повсюду минерал, располагаясь гнез­дами или небольшими скоплениями, выходит на поверхность. Его можно свободно добывать, не прибегая к подземным ра­ботам. Можно сказать без преувеличения, что если бы за добычу квасцов взялась европейская компания (дело это лег­ко осуществимо, так как турецкое правительство охотно пере­даст концессию тому, кто дороже заплатит, ибо сейчас она приносит весьма небольшой доход), то район Шабхане-Кара­хисар мог бы снабжать всю Европу прекрасными квасцами на условиях, в равной степени выгодных как поставщикам, так и потребителям.

    Но кончим говорить об этих научных подробностях. Я хочу побеседовать в Вами лишь как турист, а не пускаться в скучные научные дискуссии, хотя бы и мог многое сказать как о минеральных богатствах района Шабхане-Карахисара, так и о ресурсах других районов, через которые проехал по пути от самого Самсуна. Все они хранят неисчерпаемые бо­гатства, совершенно не использованные до сих пор человеком!

    Впрочем, мне следует кончить писать это письмо, так как пароход, только что прибывший из Трабзона, сейчас же от­плывает в Константинополь. Это один из тех благоприятных и редких для меня случаев, когда я могу поговорить с Евро­пой, ибо, покинув Гиресун, я не увижу морского побережья до возвращения в Самсун, т. е. не ранее чем через три меся­ца. Тогда я вновь смогу любоваться дымками судов почти всех великих держав Европы! Должен сказать, что одинокий пут­ник, обреченный на пребывание в диких внутренних районах страны, с некоторым волнением бросает прощальный взгляд на этих величественных представителей нашей европейской цивилизации! С волнением смотрит он на этот подвижной пояс вокруг Малой Азии, который опирается главным образом на ее северное побережье! Совсем недавно пароходные линии получили здесь значительное развитие. Но об этом расскажу Вам позднее и лишь после возвращения в Самсун. Прежде чем изложить соображения общего характера, могущие воз­никнуть в результате многочисленных и длительных экскур­сий, которые намереваюсь предпринять в этом городе, я рас­считываю сообщить Вам несколько слов об интересных и поч­ти совсем не исследованных областях, где мне уже удалось побывать;

    По всей вероятности, мне придется остаться еще на нес­колько дней в Гиресуне. Лошади мои истощены. Необходимо как-нибудь восполнить ущерб, причиненный чрезвычайно тя­желым переходом, совершенным мною только что по районам, расположенным между Шабхане-Карахисаром и Гиресуном. Оттуда Вы получите мое следующее письмо. В нем, равно как в данном и в 'последующих посланиях, Вам следует ожидать изложение лишь мимолетных впечатлений, написанных по памяти, порой небрежно, в седле вместо стола и под небом вместо крыши.

    Письмо второе

    Гиресун, 1 июля.

    Ввиду того что мне пришлось продлить свое пребывание в Гиресуне, откуда мною послано Вам предыдущее письмо, я пользуюсь случаем, чтобы несколько пополнить те немногие сведения о моих исследованиях Понта, которые успел уже Вам сообщить. После изучения районов, расположенных меж­ду Самсуном и Шабхане-Карахисаром, мне остается расска­зать Вам о нашей экспедиции по обширной местности, нахо­дящейся между этим городом и побережьем. Прежде всего должен Вам напомнить, что если в конце моего предыдущего путешествия Вы могли с грехом пополам следить за мной по карте Малой Азии, то теперь не сможете ею воспользоваться для мест, о которых я буду Вам рассказывать сегодня и в дальнейшем. Чтобы Вам было удобнее ориентироваться в тех районах, по которым Вы будете сопровождать меня, не поки­дая своего кресла, Вам следует обратиться к карте Малой Азии и Армении, составленной Кипертом,— самой лучшей из карт, существующих в настоящее время для районов, находя­щихся к востоку от меридиана Шабхане-Карахисар. Именно по ней я мог довольно точно установить объем наших позна­ний об этих областях, так как все имеющиеся на карте белые пятна следует считать terra incognita. Эти места на карте (весьма многочисленные) я и решил ликвидировать, избегая, насколько возможно, повторения путей, по которым шел кто- либо из моих предшественников. Среди пробелов на карте имеется значительная местность в районе между Шабхане- Карахисаром и понтийским побережьем на площади не менее чем 200 км с севера на юг и 400 км с востока на запад. На этой местности географы древности поместили высокую гор­ную цепь под названием Париадрес. Но эта цепь со своим древним наименованием помещена на карте весьма произ­вольно в северной оконечности большого белого пятна, кото­рым на карте Киперта как раз и представлена эта загадочная часть Понта. Мне пришлось затратить девять дней, чтобы пе­реправиться через нее. Таким образом я убедился, что она представляет собой лишь огромный и непрерывный массив крутых Альп, начинающийся примерно в 10 км к северу от Шабхане-Карахисара и простирающийся, постепенно пони­жаясь, до побережья. Кульминационный пункт этого громад­ного лабиринта находится примерно в 50 км к северу от Шабхане-Карахисара, являясь, по-видимому, частью горного массива, который называли в далеком прошлом Париадре- сом. Горный же хребет, помеченный этим названием на карте Киперта, является лишь северным склоном большого центрального массива. Мне кажется, нет другой страны, кото­рую было бы столь трудно проехать на вьючных лошадях, даже восточной породы, которые могут подниматься и опу­скаться по каменистым, почти вертикальным склонам, пока­чиваясь под тяжестью груза на узких тропинках, вьющихся по краю бездны. В довершение ко всему в этом обширном районе очень мало деревень. В их уродливых халупах, постро­енных из плотно сложенных булыжников и покрытых вместо крыши слоями тины или ветками, трудно что-нибудь достать. Отсутствие пшеницы и даже ржи, которые заменяются только маисом,— наименьшее неудобство обитателей жалких лачуг. Гораздо существеннее то, что отсутствуют ячмень и трава для лошадей, поскольку там, в горах, они не произрастают. Однако из всех лишений, неизбежно связанных с такого рода экспедициями, к которым я настолько привык за десять лет, что почти их не замечаю, самое ощутимое и невыносимое — это отсутствие возможности восстановить силы истощенных, благородных и смелых животных, обеспечивающих благопо­лучие путника.

    Надо изъездить весь Восток в течение долгих лет и не в качестве туриста, а человека, полностью усвоившего нравы и обычаи этого мира, столь отличного от нашего, чтобы вполне постигнуть ту симпатию и нежность, возникающие у путника к коню, на спине которого помещается как он сам, так и его походный дом! Вся усталость и заботы путника рассеивают­ся, как только он услышит на привале радостное ржание сво­их верных друзей, приветствующих принесенный им скудный ужин. Когда путник почувствует, что его кони довольны и сыты, только тогда он сможет подумать о собственном отдыхе. Лучшим вознаграждением за страдания, вызванные поход­ным образом жизни, служит торжественная минута наступив­шего вечера. Припоминая преодоленные трудности, путник садится у входа в палатку и любуется серебристым светом луны, озаряющим живописные тени вокруг походного жили­ща. Природа погружена в глубокий покой и молчание, пре­рываемое лишь журчанием соседнего ручейка, пронзительным воем шакалов да хрустом травы на зубах расседланных и ос­вобожденных от поклажи лошадей. Такие простые и буднич­ные сцены домашнего очага обновляют нашего путника и воз­вращают бодрость его душе и телу, столь необходимую для тяжелых трудов грядущего дня. Насколько пошлыми, жалки­ми и наивными кажутся в такие минуты все искусственные увеселения, в которых люди, пресыщенные западной цивили­зацией, ищут забвения в своих тюрьмах из искусственного и настоящего мрамора. Много ли среди них таких, которые мог­ли бы сказать в конце любого беспокойного и бесплодного дня: вот наконец настал час, который вознаградит меня за тяжелые заботы и разочарования 'и полностью восстановит силы для преодоления трудностей, ожидающих меня завтра?

    Такие мысли приходили мне особенно часто в результате неожиданных затруднений, с которыми мне приходилось бо­роться, проезжая по этим негостеприимным краям. Я легко впал бы в уныние и испытывал отвращение ко всему на све­те, если бы не живительная сила, порождаемая независимой и облагораживающей деятельностью. Впрочем, не подумайте, что, кроме тех преимуществ, которые таит в себе кочевое су г. ществование путника на Востоке, эти места не доставили мне наслаждений иного порядка. Прежде всего упомяну научное исследование природы. Эти суровые места, лишенные всего, что может вызвать интерес у простого туриста, места, где даже в полдень я не снимаю зимней одежды, приносят естест­воиспытателю столь богатую жатву, что одиннадцати лоша­дей моего небольшого каравана едва хватает для перевозки собранного груза, представляющего научный интерес.

    С гористой местности я спустился на побережье, чтобы отдохнуть несколько дней в Гиресуне, древнем Cerasus, кото­рый, согласно утверждениям авторов древности, дал свое имя одному из наиболее распространенных фруктовых деревь­ев—вишне (le cerisier). Утверждают, что римляне перевезли его отсюда в Рим, сохранив за ним название его родного го­рода. Хотя не все ботаники согласны с таким утверждением, чрезвычайное распространение этого дерева и большая роль, которую оно играет в районе, соседнем с Гиресуном, как буд­то подтверждают мнение древних авторов. В самом деле, спускаясь с высоких гор, постепенно понижающихся к побе­режью, видишь, как увеличивается число вишневых деревьев и как они становятся самыми необходимыми для существо­вания бедных жителей. В летние месяцы эти люди питаются вишнями, а также хлебом, испеченным из маиса, причем виш­ни здесь стали действительно всеобщим достоянием: любой прохожий имеет право рвать их сколько угодно. В настоящее время у меня нет необходимости питаться хлебом из маиса и вишнями. Живу я в великолепном доме богатого купца-грека, человека в высшей степени гостеприимного. Он всячески старается, чтобы я забыл о моих'лишениях, предоставляя в мое распоряжение предметы европейского обихода, которые он получает с пароходов, заходящих в Гиресун. Я весьма тронут его заботами. Что касается цивилизации, то я пред­почитаю крайности: мне нужно все или ничего, т. е. Париж или самые дикие районы Востока. Так, несколько дней вы­нужденного пребывания в четырех стенах мне стали в тя­гость. Я тоскую о походном жилье и надеюсь в ближайшее время раскинуть шатер в какой-нибудь долине или на горе, рассчитывая в скором времени покинуть Гиресун и через Гюмюшане проникнуть во внутренние пределы Армении вплоть до берегов Евфрата.

    Письмо третье

    Гюмюшане, 8 июля.

    Во втором письме я сообщил Вам о прибытии в Гиресун, куда привело меня желание обследовать местность, пересе­ченную таинственным горным хребтом, упоминаемым автора­ми древности под туманным названием Париадрес. Таким об­разом, я благополучно выполнил стоявшее передо мной зада­ние, а именно: еще до углубления в коренную Армению я приступил к уточнению тех значительных пробелов, которые имеются на карте в этой части понтийских районов. Я смогу теперь свободно выехать из этих мест, не опасаясь оставить после себя необследованные пространства. Итак, я решил на­правиться сначала в Гюмюшане, а оттуда постепенно про­двигаться к долине Евфрата. Передо мной лежало два пути в Гюмюшане: один — на Трабзон, другой — на Тиреболу. Первый — основная дорога, по которой идет Эрзурумская почтовая линия; ее обычно выбирают путешественники. Второй, наоборот,— нечто вроде пешеходной тропы, не предназначен­ной для вьючных лошадей. Этот путь лишь неясно указан на карте Кипертом, ибо точные данные о местности, по которой пролегает упомянутая тропа, пока совершенно отсутствуют. Несмотря на предупреждения, сделанные мне в Гиресуне, я, конечно, выбрал -второй путь. Здесь мне предоставилась воз­можность пополнить предыдущие наблюдения и выяснить во­прос, заканчивается ли горная цепь на востоке, в районе, по которому проложена дорога, или же она тянется далее на средней высоте, определенной мной- между Шабхане-Карахи­саром и Гиресуном. Восемь дней тяжелого перехода показали, что горный массив Париадреса между Тиреболу и Гюмюша­не все так же высок. Проходя по этой местности, мне вновь пришлось преодолевать трудности, с которыми я уже встре­чался, переправляясь через центральную часть массива. На этот раз, умудренный опытом, я приобрел дополнительно двух лошадей и нагрузил их ячменем и хлебом. Это была необхо­димая предосторожность, ибо в немногих жалких деревушках, мимо которых мы проезжали, нам могли предложить лишь несколько кукурузных лепешек, но ни одного зернышка яч­меня. Большинство лачуг в деревнях почти не заслуживает названия человеческих жилищ. Они представляют собой гру­ды булыжников, покрытых сверху несколькими досками, щели между которыми слишком малы, чтобы выпускать дым от очага, и достаточно велики для того,’ чтобы через них прони­кал дождь.

    В низких, узких и темных жилищах помещаются вместе мужчины, женщины, дети и небольшое количество домашних животных, которых могут прокормить эти каменистые горы. Население даже в примитивных деревнях между Гиресуном и Тиреболу, так Же как между Тиреболу и Гюмюшане, пред­ставляет любопытное явление. Национальность большинства жителей смешанная. Они открыто исповедуют ислам и в об­щественных местах говорят только по-турецки. Но тайно ис­полняют обряды восточной греческой церкви, дома говорят по-гречески и носят каждый по два имени. Так, если кто-либо из них утром появляется в белой или зеленой чалме (цвета истинно правоверных) и именуется Ахметом или Селимом, вечером в лачуге или скрытой пещере Он присоединяется к своим единоверцам для тайного выполнения обрядов хри­стианской религии под руководством папаса (священника), выступавшего за несколько часов до этого в мечети в каче­стве муллы. Здесь люди говорят с характерной для греков скороговоркой и носят уже другие имена — Георгий, Симон или Петр.

    Большинство христиан-мусульман происходит из довольно крупной деревни КроМ, расположенной примерно в 30 км к северо-западу от Гюмюшане. Отсюда они расселились по всему району между Трабзоном, Гюмюшане и Тиреболу, а также кое-где на побережье. Численность их достигает по меньшей мере 50 тыс. Они происходят, вероятно, от греков, которых турки принудили принять ислам при нашествии или в первые годы своего владычества.

    Впрочем, стойкость христианских соков под тяжкой корой мусульманской религии ярко показывает моральную силу и жизнеспособность греческого народа. Этот пример эллинско­го упорства мне напомнил другой случай, которым я восхи­щался. В малоизвестной европейской местности, в Калабрии, в окрестностях Козенцы и Катандзаро, я видел целые дерев­ни с населением греческого происхождения. Папский деспо­тизм заставил жителей этих мест принять лишь внешнюю, призрачную сторону католицизма. В действительности здесь греки-униаты сохраняют основные обряды своей религии и, хотя они вклинились в итальянское население, прекрасно владеют его языком и одеваются как итальянцы, продолжают между собой говорить только по-гречески. Так века и рево­люционные перевороты ничего не изменили в их жизни. Гор­сточка людей сумела сохранить традиции древней византий­ской провинции, великой Греции, имя которой теперь упоми­нается лишь в научных трудах. Любопытный факт существо^ вания мусульман-христиан, о которых я только что упоминал, доказывает еще более поразительную жизнеспособность: гре­ки-униаты вошли в соглашение с Римом и официально обес­печили себе положение, которое теперь занимают. Между тем в Малой Азии христианство сохраняется в подполье, за шир­мой исламизма, столь искусно воздвигнутой, что только поль­зующиеся доверием могут заглянуть за нее. Со времени по­следних воззваний султана 5, оповестивших скорее о надеж­дах, чем о реальных фактах, эта часть населения начинает мало-помалу приоткрывать занавес. В деревнях, где я оста­навливался, несколько псевдомусульман сообщили под боль­шим секретом о своей принадлежности к христианской вере тем из моих служащих, которые ее исповедуют, в частности «сеисам» (конюхам), армянам по происхождению.

    В бытность мою в Гиресуне ко мне пришел мулла, назвав­шийся-Сулейманом. Если бы он не так усиленно настаивал на желании видеть меня, я отказался бы принять его, так как у меня не было ни времени, ни охоты разбирать с ученым му­сульманским священнослужителем различные положения Корана. Каково же было мое изумление, когда мнимый слу-

    7          П, А. Чихачев                                                                                                         97 житель пророка сообщил, что он, мулла Сулейман, является одновременно греческим священником Партениосом. Именно поэтому он решился меня побеспокоить. Он умолял меня каЙ;; христианина помочь ему выбраться из ужасно тяжелого и не-; нормального положения, в которое он попал по наследству; от своих предков. «Речь идет не обо мне,— сказал старик, и;,: крупная слеза упала на его белую, как серебро, длинную';! шелковистую бороду,— мне недолго осталось жить, и я могу : продолжать тайно служить моему богу, как я это делаю уже около семидесяти лет; но у меня есть дочь, которую на людях ; я называю Фатимой, а когда мы вдвоем, то прижимаю ее к груди и, лаская, произношу нежное имя Софья. Я должен спасти невинное существо. Ей пора выйти замуж, и я не смогу ‘ долго отказывать мусульманам, ее мнимым единоверцам, про- ■ слышавшим о красоте дочери. Среди них есть могуществен­ные люди. Я чувствую, что не переживу того дня, когда муж- турок уведет моего ангела в гарем. Я умоляю Вас помочь переправить в Крым, в Тифлис или вообще в какую-либо хри­стианскую страну мою бедную Софью в сопровождении кого- нибудь из ее родных, тоже христиан, как и я, но прикрываю­щихся мусульманским обличьем. Я передам им деньги для обеспечения существования моей дочери, а сам посвящу оста­ток своих дней молитве, прося бога вознаградить Вас за доб­рое дело!» Слова старика меня глубоко тронули, и я поспе­шил сделать все, что позволяло мое положение. Но оно не разрешало мне прежде всего нарушать законы гостеприим­ства, вмешиваться во внутренние дела чужой страны. Как частное лицо, я мог играть лишь роль пассивного наблюдате­ля или же советника в том случае, если бы мои представления перед властями могли иметь успех."На этот раз мне удалось добиться желаемого. Старик и прелестная Фатима-Софья се­ли на европейский пароход, получив от турецких властей если не официальное разрешение, то молчаливое согласие на отъезд.

    Вот уже три дня, как разбил лагерь в очаровательном саду, в получасе ходьбы от Гюмюшане, города, некогда сла­вившегося серебряными рудниками, заброшенными позднее. Город расположен на склоне горы, где невозможно найти ни ;jj подходящего места для палатки, ни хороших пастбищ для i;| коней. Каймакам (губернатор) в сопровождении многочис- ленных всадников любезно выехал мне навстречу и проводил J? меня в сад, принадлежащий богатому турецкому землевла- Ц дельцу, чтобы предоставить его в мое распоряжение. Мои люди немедленно поставили для меня палатку в тени столет­него орехового дерева, привязали лошадей, сильно уставших в пути и нетерпеливо ожидавших момента, чтобы насладить­ся сочной травой, которой уже давно не лакомились. Владе­лец сада, столь неожиданно осчастливленный честью прини­мать меня у себя, покорно подчинился приказу начальства и в очень дурном расположении духа направился в небольшой домик, стоявший в глубине сада, как раз напротив моей па­латки. Увидев ее, он велел своим слугам отгородить коврами и полотнищами свое жилище, чтобы полностью изолировать от нас десять — двенадцать молодых женщин, составляющих гарем этого более чем шестидесятилетнего старика. Бедные пленницы получили разрешение дышать свежим воздухом только на балконе, также забронированном шаткими импро­визированными перилами и коврами, из-под которых время от времени выглядывали то кончик золотистой туфельки, то складка красных шаровар. А иногда между суровыми драпи­ровками вдруг появлялась, словно блестящая искорка, пара прелестных глаз и слышался веселый смех и шепот, преры­ваемые тотчас ворчливым голосом старого тюремщика.

    Среди подобных невинных наблюдений и более серьезных занятий меня не покидало желание вновь отправиться в путь, чтобы переправиться через горный хребет, окаймляю­щий на севере долину Евфрата. Я не решил еще, каким путем мне воспользоваться, так как в тех местах, куда я собираюсь направиться, только что обнаружены курды. Однако я наде­юсь на счастливую звезду, охраняющую меня уже столько лет, и надеюсь отправить Вам следующее письмо с берегов Евфрата.

    Письмо четвертое

    Эрзурум, 29 июля 1858 г.

    В предыдущем письме, посланном Вам из Гюмюшане, я сообщал о своем проекте проникнуть в Армению, спустив­шись в долину Евфрата, с тем чтобы затем подняться по ней до Эрзурумского горного плато. Мне очень хотелось восполь­зоваться этим путем, ибо он находится в стороне от дороги, ведущей из Гюмюшане в Эрзурум, по которой я не имел же­лания следовать, так как она не раз описана другими путе­шественниками. Я только что с большим успехом осуществил свой проект и спустился в Эрзинджан (находится .на правом берегу Евфрата). Отсюда я поднялся по реке до Эрзурума. Живописная долина, по которой протекает река, начиная от Эрзинджана до Эрзурума почти совершенно ровна. Она была бы очень удобна для прокладки железнодорожного пути. Долина довольно хорошо обработана, хотя соседство курдов, которых еще Ксенофонт называл кардуши, весьма беспоко­ит население. По мере продвижения по долине Евфрата перед взором все яснее обозначается (как в физическом, так и в ду­ховном отношении) тип большого армянского плоскогорья, сыгравшего важную роль в далекую эпоху истории человече­ства. Внешний облик страны характеризуется не только гро­мадными высокогорными обезлесенными пространствами, выжженными летом сильным зноем и скованными зимой жестокой стужей. Он проявляется также во внешнем облике, костюмах и нравах жителей, населяющих горы и составляю­щих резко выраженный контраст по сравнению с населением западных районов Азии с точки зрения перехода к персид­скому типу. Впрочем, райя (христиане — подданные Осман­ской империи) также причастны к этим изменениям, ибо ар­мянское население говорит здесь на своем языке (превосход­но владея турецким), тогда как в более западных областях Азии армянский язык полностью вытеснен турецким. Наряду с райя и турками в этих местах имеется третья, резко выра­женная национальность — это курды. Их происхождение со­вершенно отлично от османов, а в языке—почти ничего обще­го с языком последних. Оттенок однообразия, засухи и грусти как бы навис над этими районами, характерные черты кото­рых достаточно хорошо передаются во внешнем облике сто­лицы. Путешественник, проходя по обширным равнинам, оро­шаемым Евфратом и зачерненным базальтовыми глыбами, и продвигаясь постепенно к Эрзуруму, тщетно будет искать одну из тех живописных, изящных картин, которую представ­ляет собой турецкий город, если смотреть на него издали. Перед его взорами не возникает ни красивых ларьков, ни стройных минаретов, ни деревянных дач разнообразных форм и окрашенных в тысячу ярких цветов и оттенков. Перед гла­зами путника предстанет огромное скопление мрачных жилищ из кирпича или строительного материала, изготовленного из тины и грязи. Дома разбросаны вдоль пыльных улиц, замас­кированы наполовину развалинами или стенами, не похожи­ми на почтенные живописные руины. Прибавьте к этому одно­тонный национальный костюм персов, остроконечные шапки и темные одежды, которые так резко отличаются от белых и зеленых чалм и ярких курток османов,—и у вас составится представление о безотрадном виде столицы Армении б. Вос­точный город, лишенный всякого обаяния, не представляет прелести, ибо города Востока (в том числе Константинополь) кажутся прекрасными, пока вы не оказались в их пределах. Климат Эрзурума в общем здоровый, хотя ввиду значитель­ной высоты над уровнем моря и чрезвычайной оголенности местности его следует отнести к числу резко континентальных. Однако в текущем году можно отметить довольно примеча­тельную аномалию. В то время как в южной части Европы и Азии зима на редкость суровая, в Эрзуруме было много теп­лее, чем обычно. Зато в июле стояла такая жара, какую здеш­ние старожилы не припомнят. Так, в течение недели нашего пребывания в этом городе термометр, находившийся в тени­стой, хорошо проветриваемой комнате с окном на север, по­казывал +39° по Цельсию, а на солнце +50°. Чтобы избавить от тропической жары бедных лошадей, и так уже прошедших через тяжелые испытания, я решил остаться на десять дней в Эрзуруме. Это время я, с одной стороны, прекрасно исполь­зую для подготовки экспедиции в Курдистан, а с другой—для собирания статистических данных относительно обширной и интересной провинции Эрзурума. Чтобы Вы имели о них ясное представление, я выберу только такие, за достоверность коих вполне можно поручиться, поскольку они взяты из офи­циальных документов, которые в Турции, как, к сожалению, и в ряде стран Европы, либо не подлежат оглашению, либо публикуются после внесения в них тех или иных изменений. Эялет, или пашалык (так называются крупные территориаль­ные подразделения Османской империи, которые в свою оче­редь делятся на провинции), Эрзурума ежегодно выплачивает правительству от 16 до 18 млн. пиастров (3200 тыс.— 3600 тыс. фр.). Доход этот очень незначителен по сравнению с тем, который можно было бы получить с обширного района. Главный источник его — десятинный налог, поступления от таможни города Эрзурума, которая дает 4 млн. пиастров (900 тыс. фр.), доходы от солеварен и прочие налоги. Эялет состоит, во-первых, из города Эрзурума, включая довольно значительный район, образующий совокупно с городом так называемый Нефси Эрзурум, и, во-вторых, из четырех про­винций, или санджаков, называемых также каймаками, по­скольку они управляются каймакамами или заместителями паши; это следующие провинции: Карс, Баязид, Муш и Олти. Как Нефси Эрзурум, так и провинции делятся на округа (каза). Каждая провинция имеет 10—12 округов, тогда как у Нефси Эрзурума их 13, а именно: Пасын-Ухия (верхний), Пасын-Суфла (нижний), Кыныс, Генык, Терджан, Эрзинджан, Кузулчан, Кыгхи, Виабут, Чейран, Испир, Тортум и Гхизким. Таким образом, весь пашалык Эрзурума имеет 61 каза, или округ, каждый из которых управляется мюдиром. Назначение или увольнение мюдира со службы почти во всех случаях за­висит исключительно от паши. К сожалению, здесь, как и в других пашалыках империи, осуществление этого права об­легчается рядом иллюзорных положений, содержащихся в законе, вследствие чего оно становится источником много­численных и прискорбных злоупотреблений. Что касается судьбы 61 должностного лица, занимающих довольно важное служебное положение, то почти всегда она решается в зави­симости от личных денежных интересов его превосходитель­ства, нежели от нужд страны. Имеющиеся данные о числен­ности населения Эрзурума сильно преувеличены. Согласно этим данным, население города достигает 100 тыс., в то вре­мя как в 1700 г. знаменитый Турнефор— один из первых ев­ропейских ученых, посетивших Эрзурум, насчитал в нем всего 24 тыс., в том числе 18 тыс. турок (почти все янычары), 6 тыс. армян и 400 греков.

    Таким образом, как это следует из подлинных документов, изученных мною лично, исчисления знаменитого ботаника бли­же всего к истине. Действительные цифры следующие: мусуль­ман— 26 625, армян грегорианской веры — 7500, армян-като- ликов—750, греков—125, а всего 35 тыс. человек. Из приве­денных цифр следует, что более чем за полтора века мусуль­манское и армянское население города значительно возросло (особенно мусульмане, число которых почти удвоилось по сравнению с данными Турнефора), тогда как число греков, наоборот, сильно уменьшилось. В Эрзуруме имеется всего 6600 домов, 500 мечетей (джами), 26 караван-сараев с магази­нами и лавками, 50 простых ханов, или гостиниц (конечно, ничего общего не имеющих с нашими гостиницами или даже тавернами Европы), 13 бань, великолепная таможня с садом, казарма, в которой в настоящее время размещены 1000 сол­дат, составляющих гарнизон города. В Эрзуруме три еписко­па: армяно-грегорианский, армяно-католический и греческий. Имеется также четыре церкви: греческая, армянская, армяно­католическая и латинская; последняя обслуживается двумя капуцинами, находящимися под защитой Франции. Консуль­ства и агентства следующие: русское (наиболее значительное и влиятельное из всех), французское, английское и персид­ское и, наконец, австрийское консульское агентство. Число иностранцев, проживающих в городе, распределяется следую­щим образом: 1000—1200 русских подданных, 1500—2000 персидских подданных, один француз и несколько итальян­цев, находящихся под защитой Франции; несколько лиц на­ходятся под защитой Англии и два австрийских подданных.

    Торговля Эрзурума с кавказскими провинциями незначи­тельна; но что существенно важно для города и обеспечива­ет ему немаловажную роль в коммерческих сделках на Восто­ке—так это транзитные операции. Персия ежегодно пересы­лает через Эрзурум в Константинополь свыше 10 тыс. фер- де 7 шелка стоимостью в 10 млн. фр.; шали из Кермана, Лахо­ра, Хорасана, Кашмира на сумму 2400 тыс. фр.; тембеки (та­бак для кальяна) на 1 млн. фр.; хлопчатобумажных ниток на 200 тыс. фр.; сушеных фруктов на 900 тыс. фр. Всего на 14,5 млн. фр. В свою очередь Константинополь вывозит в Персию также через Эрзурум (доставка из Эрзурума в Кон­стантинополь и обратно производится морским путем через Трабзон; пароход идет четыре дня, между тем как на сухо­путное сообщение между Трабзоном и Эрзурумом требуется от восьми до десяти дней) сахар, чай, мануфактуру (главным образом ситец), медикаменты, стекло, американское полотно и т. д.—всего на 24 млн. фр., т. е. примерно на сумму, в два раза превышающую стоимость товаров, получаемых Констан­тинополем из Персии.

    Во всяком случае, Вам ясно, что транзитная торговля для Эрзурума — жизненно важный вопрос и ее потеря была бы для Османской империи серьезной катастрофой. И такая катастрофа скоро должна наступить в связи с проведением железной дороги между русским портом Поти и Тифлисом, а также установлением линий прямого сообщения для рус­ских пароходов между Поти и Константинополем, без захода в Трабзон. Вся торговля с Персией немедленно будет пере­ключена на этот путь. Купцы будут рады избавиться от тре­вог, связанных с опасным и тяжелым путем по гористой мест­ности, где можно путешествовать лишь караванами. Так свисток паровоза, оповещающий об отправке первого желез­нодорожного состава из Поти в Тифлис, будет в то же время сигналом к падению торговли между двумя главнейшими городами Османской империи — Эрзурумом и Трабзоном. Этот свисток оповестит всю Европу об отводе в сторону рус­ской территории большой торговой артерии Центральной Азии, которая в течение многих веков пролегала через уже наполовину окоченевшее тело Турции. Когда наступит это время, а новое русское правительство, стремящееся к корен­ным реформам 8, ускорит его приход, торговля Трабзона и Эрзурума сведется к обмену предметами местного производ­ства. А она сейчас уже незначительна, особенно в Эрзуруме, где фабричная промышленность, некогда довольно активная, сведена почти к нулю, причем даже для товаров, которые долгое время были монополией армянской столицы.

    Ранее, например, оружейные мастера Эрзурума изготов­ляли оружие лучшее в Османской империи; эта отрасль про­мышленности была сосредоточена главным образом в руках одного армянского семейства, состоявшего из семи братьев и известного по этой причине под именем Еди кардаш (семь братьев). Двое из братьев живы и поныне. Однако, обеску­раженные отношением к ним со стороны правительства, они потушили печи, сменили молот и наковальню на лопату и кирку. Теперь они занимаются садоводством и торговлей на базаре огурцами и арбузами вместо ружей и сабель. Однако, как показывает следующий вполне достоверный случай, свя­щенный огонь не угас среди этих полузабытых наследников искусства Вулкана. Когда впервые ® Эрзуруме появился анг­лийский револьвер, паша будто ‘бы позвал к себе одного из Еди кардаш. Показав ему новый образец европейского гения, он спросил: могли ли знаменитые мастера Эрзурума в луч­шие свои времена изготовить подобное чудо? Отвергнутый оружейник ответил, что, если его превосходительство согла­сится оплатить расходы, он сможет изготовить на своей за­ржавленной наковальне нечто достойное соперничать с этим образцом. Получив согласие паши, армянин вернулся к нему через месяц и принес револьвер собственного изготовления. Эксперты с трудом могли отличить новый револьвер от ори­гинала.

    Этот случай убеждает в том, 'Что нынешний упадок в на­циональной турецкой промышленности объясняется отнюдь не неспособностью населения, а скорее преступным нерадением правительства, которое не сумело стимулировать труд в про­мышленности или хотя бы устранить препятствия, затрудняв­шие ее развитие. -

    iB настоящее время я очень занят приготовлениями к рис­кованному походу, требующему, к сожалению, иного снаря­жения, чем то, которое можно приобрести на здешнем рын­ке. В связи с этим необходимо установить соответствующие отношения с некоторыми лицами, которые смогут облегчить осуществление моего проекта. Я решил проникнуть в горные массивы между Эрзурумом и Эрзинджаном, окаймляющие с юга долину Евфрата. Но это как раз область курдских пле­мен, которые в течение веков успешно противостояли всем по­пыткам османского правительства подчинить :их своей власти. И у меня остается только одна возможность проникнуть в эти таинственные края, где еще ни один европеец не осмелил­ся показаться, а -именно: снискать благоволение одного из курдских вождей. К счастью, некоторые из них или их агенты не боятся спускаться с гор в Эрзурум либо в другой город, чтобы запастись всем, чего нет в суровых горах. Появляются они открыто, ибо одно слово '«курды», когда особенно речь идет о курдах с горы Дуджик, внушает такой страх, что нет человека, который не побоялся бы их мщения. У меня есть все основания полагать, что начатые переговоры завершатся успешно. Я горю желанием посетить эти великолепные горы, о которых здесь рассказывают чудеса, достойные «Тысячи и одной ночи». В частности, один из горных массивов, находя­щийся всего в 29 милях от Эрзурума (носит название Бин- гёльдаг, что в переводе означает («Гора тысячи озер»), вызы­вает у меня особый восторг. Я собираюсь начать рискованный объезд курдской области именно с этой горы и затем посте­пенно продвигаться к западу до массива Дуджик, населенно­го многочисленным, воинственным племенем, которое, как говорят, может выставить свыше 30 тыс. всадников. Женщины этого племени вооружены, как амазонки. Более подробные сведения обо всем этом надеюсь Вам сообщить в следующем письме.

    Письмо пятое

    Эрзинджан, правый берег Евфрата, 14 августа.

    В отправленном Вам последнем письме из Эрзурума я со­общал, что был занят приготовлениями к довольно рискован­ной экспедиции на территорию, населенную курдами. Эта экспедиция «мела целью главным образом исследовать мас­сив Бингёльдаг—излюбленное место сборища .в летнее время для племен этого народа. Местные жители всей обла­сти справедливо рассматривают эти сборища как настоящий бич, так как .всюду, где только ненасытные .расхитители раз­бивают палатки и пригоняют свои стада, посевы Мгновенно исчезают, .как истребленные саранчой, а путешественники, объятые ужасом, делают большой крюк, лишь бы избежать встречи с ними.

    Мне удалось счастливо проскочить среди этих опасных племен и не только исследовать Бингёльдаг, но и продолжить путь через горную цепь, в которую входит эта вершина, со­ставляющая южный край долины реки Евфрат и находящаяся между меридианами Эрзурума и Эрзинджана.

    Я спустился к последнему городу с высоты могучих гор­ных укреплений, как бы воздвигнутых самой природой для укрытия древних кардуши, которые из-за слабости османско­го правительства пользуются в горах свыше 2200 лет дикой независимостью. Только этим можно объяснить, что нацио­нальные традиции сохранились здесь нетронутыми в течение многих веков, а племя это, столь активное .и энергичное, смогло противостоять всем изменениям, оставаясь победите­лем среди обломков государств, рухнувших вокруг него.

    Предоставленное самому себе 'и свободное от какого-либо иностранного влияния, оно сохранило оригинальный отпе­чаток.

    По своей внешности курды близки к красивому персид­скому типу. Лицо их одновременно дышит кровожадной сме­лостью льва и хитростью лисы. Эти черты, так ясно сквозящие как в наружности, так и в поступках, не исключают, однако, патриархальных добродетелей, переданных с такой наивной прелестью Библией в описании частной жизни кочевых наро­дов. Так, если курд приглашает в палатку иностранца разде­лить с ним скромную трапезу, личность последнего становится неприкосновенной, пока он находится в гостях. Никого этим не оскорбляя (что имело бы место в среде любого другого народа Востока), он может любоваться красотой курдских женщин, которые, не в пример другим мусульманским жен­щинам, почти не закрывают лицо. Подобно мужчинам, они носят высокие головные уборы из белого фетра, обвитые в виде чалмы белой 'или цветной материей. Такой убор придает смелый и горделивый вид прекрасному овалу их лица, покры­того бронзовым загаром и оживленного блестящими черными глазами. В остальном одежда курдских женщин весьма запо­минает мужскую и состоит из своего рода узкой сутаны, дохо­дящей до колен, с длинными, широкими рукавами и, наконец, из широких красных, синих или белых шаровар, суживающих­ся у щиколотки. Нога ясно вырисовывается, обутая в красную туфельку с очень низкими краями и загнутым вверх носком.

    Однако не всякому выпадает честь быть приглашенным к столу в тесный семейный круг. Для иностранца, пожалуй, бо­лее ■осмотрительно" известить заранее вождя племени о своем желании посетить передвижные городки, состоящие из пала­ток, материя которых выткана из черной козьей шерсти.

    Неожиданное появление чужестранца может быть, иной раз встречено ружейными выстрелами, тем более что в этих районах каждый пастух постоянно носит огнестрельное ору­жие либо саблю. Всадники вооружены, кроме того, длинными пиками, которые придают им внушительный и живописный вид, особенно в тех случаях, когда в момент хищнического набега они бросаются за добычей на конях, скачущих быст­рым галопом.

    Воинственный вид, характерный для курдов во время лет­него отдыха в лагере, на горных пастбищах, они сохраняют отчасти и в деревнях, где проводят зиму в жалких лачугах, построенных из камней, скрепленных грязью и илом, и обра­зующих узкие и темные жилища. Мы сочли бы их совершенно- непригодными даже для животных.

    В каждом углу такого жилища ощетинилось оружие. Под­ступы к лачугам украшены перекрещенными копьями, рядом конь прекрасных кровей, готовый в любую минуту унести своего господина, куда он прикажет. Многие курдские племе­на позволяют правительству находиться в наивном заблуж­дении, будто они являются османскими подданными. Такие племена именуются как «покорные курды». Они и в самом деле платят некоторые налоги, но не поставляют ни одного солдата турецкой армии. Зато они возвращают себе в сто­кратном размере выплаченный ими налог, взимая его по свое­му усмотрению со всех деревень, находящихся в горах или поблизости от .них и даже в долине Евфрата, между Эрзуру­мом и Эрзинджаном.

    Особенно страдают от такого, так сказать, законно прово­димого вымогательства, происходящего на глазах и с ведома местных турецких властей, армянские деревни. Мне часто приходилось наблюдать странное зрелище, когда значитель­ная часть населения была поставлена вне закона в пользу другой, облеченной правом сильного. Однако я больше всего, был поражен увиденным в деревне Сарыкая. Эта деревня расположена на большом Эрзурумском почтовом тракте, всего в 12 французских милях от Эрзинджана, где находятся не менее семи пашей с 3 тыс. солдат регулярной армии, между тем как в деревне Мамахатун, еще ближе от Сарыкая (в трех милях), стоит артиллерийская часть с пятью орудиями. В одно прекрасное утро среди этого скопления вооруженных оил появились два курдских всадника, посланные вождем джурд- жукдагских племен Шах Гуссейном с приказом жителям, за­нятым сбором урожая, прислать значительную его часть их господину. Едва сдерживая слезы, бедные люди почтительно подчинились, тогда как мне очень хотелось испробовать на всадниках силу боя моего превосходного револьвера. Когда я выразил удивление по поводу того, что 300 человек покорно уступили требованиям двух мерзавцев, мне ответили, что ма­лейшее сопротивление неминуемо вызвало бы угон скота или даже резню населения. «Но ведь вы же больше не в горах, как ваши братья,— сказал я, указывая рукой на Джурджук- даг,— вы на равнине, рядом с войсками, посланными падиша­хом для вашей защиты».—«Ах, господин,— послышался от­вет,—вы давно живете в этой стране, так как же можете ставить нам такой вопрос? Говорят, что падишах милостив, но он далеко, и мы можем надеяться только на милосердие бога, которому целые века докучаем своими напрасными мольбами... Разве вы не знаете...» Тут появился турецкий офицер, сопровождаемый большой свитой слуг. Разговор пре­рвался. Бедные люди тотчас принялись вновь за работу.

    Я рассказал должностному лицу, облаченному в золотой мундир, обо всем, что видел (и что, впрочем, было лишь по­вторением виденного и слышанного мной ежедневно в Курди­стане). Офицер сначала предложил мне трубку м кофе, а по­том, пожав плечами и любезно улыбнувшись, сказал, что все это весьма прискорбно, но главнокомандующий тут ни при чем, так как согласно приказам падишаха применение стро­гих мер не рекомендуется. Если подобные дела совершаются безнаказанно вблизи войсковых соединений, причем те, кто их совершает, являются гражданами, внесенными в списки «покорных курдов» (такими признаны курды Джурджука), то Вам легко представить, что творится в той части 'Курди­стана, население которой признается официально «непокор­ным».

    Мне остается рассказать Вам о курдах как о поэтах и трубадурах. Благодаря любезности г-на М. Жаба, русского консула в Эрзуруме, у меня имеется нечто вроде баллады на курдском языке, в которой повествуется о приключениях двух влюбленных, укрывавшихся в горах Бингёльдаг. В самой фа­буле для нас, европейцев, нет ничего нового или оригиналь­ного.

    Но этот маленький литературный памятник Представляет значительный .интерес, если представить себе, что баллада написана на языке, почти совершенно незнакомом даже круп­ным ученым-востоковедам и, быть может, столь же древнем, как древние наречия из «Кардуши» Ксенофонта.

    Курды, более двенадцати веко® не переселявшиеся и со­хранившие обычаи и нравы отдаленных времен, несомненно, говорили в прошлом на том же языке, что и сейчас. Будем надеяться, что М. Жаба, изучающий десять лет этот язык, скоро ознакомит нас с ним. Исследования этого искусного востоковеда тем более интересны, что он единственный в наше время успешно изучает язык народа, столь же древнего, как и малоизвестного."Ему удалось уже составить словарь и грам­матику курдского языка; я видел объемистые рукописи его трудов, которые скоро будут напечатаны. Кроме того, он за­нят собиранием народных песен, древних легенд и описанием обычаев, веками передаваемых от отца к сыну. Среди этих любопытных документов, занимающих не одну полку библио­теки консула России, имеется баллада о любви Сиякмеда и Шемои. Действие происходит на упоминавшейся горе Бингёль- даг, куда я направлялся.

    Г-н Жаба любезно вручил мне не только перевод с курд­ского, по мере 'возможности литературно обработанный, но также копию оригинала с разрешением передать ее Азиатско­му обществу Франции, которое, вероятно, будет обрадовано возможностью пополнить свой бюллетень уникальным в своем роде 'памятником восточной литературы.

    Предполагая прожить в Эрзинджаяе еще несколько дней, я воспользуюсь этйм, чтобы написать Вам еще раз отсюда и послать упомянутую балладу в переводе на французский язык, так как я не хотел бы оскорблять учемых-востоковедов Евро­пы предположением, что Ваши читатели способны расшифро­вать оригинал, мало кому доступный даже из наших акаде­миков.

    Письмо шестое

    Эрзпнджан, правый берег Евфрата, 17 августа.

    Отправив Вам последнее письмо, я не покидал Эрзинджа- на, где мне пришлось задержаться дольше, чем предполагал. Пользуюсь этой задержкой, чтобы написать Вам еще нес­колько -слов с берегов Евфрата и послать обещанный мной перевод небольшой курдской баллады. В нем я старался при­держиваться возможно ближе оригинала, часто, однако, в ущерб изяществу и правильности стиля.

    Приключения Сиякмеда и Шемси

    Во времена, когда Тимур-паша Милли был искянбаши уполномоченным сопровождать семьи (своего племени) ва время летнего перехода из пустыни на пастбища Бингёльдага, появился молодой человек из племени Силиван Диарбекир. Он был умен, красив и очень храбр, но не имел никакой про­фессии и был совершенно без средств. Звали его Сиякмед. Тимур-паша Милли увидел его и взял к себе на службу. У паши была дочь Шемси, лет 16—17. Она была обворожитель­на, отличалась исключительной красотой. Сиякмед-Силиви и Шемси, дочь Тимур-паши (Милли, понравились друг другу, взаимное чувство перешло в любовь, возраставшую с каждым днем. Оиякмед понимал, что Тимур-паша никогда не отдаст за него дочь по доброй воле. Оиякмед был простым курдом и к тому же слугой, тогда как Тимур одновременно — искянба- шем и пашой.

    Однажды Сиякмед сказал Шемси: «Доколе будем мы стра­дать от нашей несчастной любви? Мы никогда не увидим покоя до тех пор, пока мне не удастся тебя похитить. В этом случае мы спасемся или будем настигнуты погоней и убиты. Тогда завершится наша любовь!»

    Одним словом, Сиякмед и Шемси решили бежать и ждали благоприятного случая, чтобы осуществить свое намерение. Пришло время Тимур-паше снимать лагерь. Вот уже все упа­ковано, люди спешат покинуть пастбище Бингёльдага, чтобы вернуться на зиму в свои дома в пустыне. Сиякмед и Шемси садятся, как и другие, на коней, но остаются в арьергарде при багаже. Им удается отстать и бежать по направлению к Му- шу, по дороге в Хелат. Тимур-паша и его люди, прибыв домой с наступлением ночи, заметили отсутствие Шемси и Сиякмеда. Все принялись кричать, что они исчезли. Тимур-паша немед­ленно выделяет 500 всадников и посылает их в путь по сле­дам, оставленным вьючными лошадьми. Всадники скачут всю ночь и прибывают с восходом солнца в Бингёльдаг. Они всю­ду справляются о беглецах и наконец узнают от старика, отставшего от каравана, что Сиякмед и Шемси все время находились в арьергарде, а затем свернули на дорогу, веду­щую в Хелат, и пустили коней галопом. Беглецы были воору­жены копьями. Всадники повернули лошадей в указанном стариком направлении и помчались догонять беглецов.

    Но что же, однако, произошло с Сиякмедом и Шемси? Проскакав галопом всю ночь и затем еще 20 часов на следую­щие сутки, они достигли горы Хелат в местечке Сенан. По­чувствовав себя в безопасности, они сошли с коней. Вскоре

    *   Звание чиновников, которых османское правительство назначало в качестве своих представителей при курдских племенах.

    прямо на них вышло несколько оленей. Сиякмед стреляет и ранит одного из них. Олень пытается спастись бегством. Сияк­мед вскидывает ружье .и бежит за раненым зверем, который карабкается вверх по отвесной скале, повисшей над бездной, затем изнемогает и падает. Сиякмед настигает оленя, выхва­тывает нож, чтобы прикончить его, но в предсмертной схват­ке олень ударом рогов сбрасывает Сиякмеда со скалы в про­пасть. У подножия ее стояло дерево с остроконечной верхуш­кой. Сиякмед упал на нее грудью, она пронзила его, и он тотчас скончался. Шемои не знает о его судьбе. Она ожидает его некоторое время у лошадей, а затем, видя, что Сиякмед не возвращается," направляется по его следам и находит уби­того оленя. Бросив взгляд в пропасть, она увидела Сиякмеда на дереве. Подумав, что он нарочно влез на дерево, она нес­колько раз громко окликнула его: «Сиякмед! Сиякмед!» Убе­дившись в его смерти, Шемси, рыдая, предается отчаянию и наконец бросается со скалы на тело Сиякмеда.

    Всадники, посланные за влюбленными вдогонку, подъезжа­ют к месту, где стоят лошади. Шемси еще произносит несколь­ко слснв, но вскоре умирает. Влюбленных похоронили вместе. Могила их и поныне является местом паломничества. Сестра Сиякмеда-Силиви сложила в их честь несколько песен, кото­рые курды поют и в наши дни. Собираясь вместе, они любят вспоминать это предание и петь песни, посвященные им. Пес­ни так трогательны, что даже мужчины плачут над трагиче­ской судьбой несчастных влюблённых.

    Приведенный образец курдской поэзии (первое литератур­ное произведение такого рода, совершенно неизвестное в Ев­ропе) доказывает, что этотнарод, живущий как бы отрезанным от мира в суровых горах и свыше тысячи лет отстаивающий свою независимость, сочетает кровожадные инстинкты с неж­ными сердечными порывами. В противоположность обычаям, присущим народам Востока вообще, курдская женщина слу­жит объектом поклонения, .которое не представляет собой ничего оскорбительного и даже славится в народных песнях. Курды во многом придерживаются более либеральных рели­гиозных принципов, чем другие мусульмане. Впрочем, они в большинстве принадлежат к таинственной секте кызылбашей, учение которой освобождает своих последователей от многих варварских предрассудков и обычаев, присущих верным по­следователям Корана. Так, кызылбаши пьют вино, едят сви­нину и предоставляют женщине свободу, ме допускаемую пра­воверными мусульманами. Более того, придавая мало значе­ния внешним формам религии, они обычно довольно терпимы к другим вероисповеданиям, в том числе и к христианской вере.

    Приведу пример, очень показательный для мусульманских стран. В десяти милях от города Муш, расположенного в центре курдского населения, находится большой и богатый армянский монастырь, обладающий уже давно огромным -ко­локолом, созывающим верующих к молитве. Звон колокола, столь неприятный для мусульманского уха, не вызывает ни­какого раздражения у курдов. Они удовлетворены отношени­ем армянских монахов, всегда готовых оказать своим воин­ственным хозяевам щедрое содействие, и совершенно не инте­ресуются внешними формами их религии, поскольку она им не враждебна.

    Такой пример религиозной терпимости со стороны диких сынов пустыни являет собой резкий контраст с неискорени­мым фанатизмом турок, обосновавшихся в крупнейших юро­дах Османской империи и ежедневно общающихся с европей­цами. В самом деле, за исключением Константинополя и двух-трех городов побережья, где имеются консульства, хри­стианам не удалось ни в одном из крупных городов страны добиться разрешения пользоваться колоколами своих церквей. В Гиресуне, где христиан больше, .чем мусульман, Эрзуруме, Эрзинджане, Адане, Конье, Тарсусе, Токате, Амасье— словом, во всех значительных городах Малой Азии паши, опасаясь не­годования мусульман, не посмели дать христианам соответ­ствующее разрешение, несмотря на повторные указы из Кон­стантинополя, извещающие христиан о том, что всякое соци­альное и религиозное неравенство между ними и мусульмана­ми должно отныне исчезнуть.

    Но довольно о курдах. >К тому же через несколько дней я намерен покинуть эту горную местность, где в это время года дожди и холод могут наступить неожиданно вслед за самой большой жарой. Я поэтому спешу спуститься в другие районы, направляясь к Токату и Амасье. Оттуда постараюсь добрать­ся до Самсуна до наступления равноденственных бурь, от ко­торых я надеюсь укрыться под гостеприимным кровом моего старого друга, английского консула г-на Гуарацино. Вот уже 12 лет, как я отдыхаю у него после путешествий, причем оста­навливаюсь в его доме так же просто, без каких-либо цере­моний, как сделал бы это, вернувшись после долгих скита­ний по Востоку в Париж и постучавшись в дверь собственно­го дома на улицах Шоссе д’Антэ или Тронше.

    Письмо седьмое

    Константинополь, 4 октября.

    После пяти месяцев, проведенных днем верхом, а ночью в палатке, настало наконец время отдохнуть от жизни под открытым небом. В мой переносный домик все чаще стало проникать ледяное дыхание близкой зимы; с каждым днем все бледнее становилась лазурь дивного восточного неба, а мрачные тучи напоминали холодную и окутанную туманами Европу. Все говорило о том, что пора возвращаться. Поэтому я решил сесть на пароход в Самсуне, и вот со вчерашнего дня нахожусь снова в столице Османской империи. 'Сейчас укла­дываю и регистрирую громадное количество различных кол­лекций, размещенных во множестве ящиков, присланных мне отовсюду. Я отправлял их по мере возможности с караванами в Константинополь или передавал губернаторам провинций с просьбой переслать сюда с первой же оказией. И вот теперь, убедившись в том, что действительно обладаю всеми этими сокровищами, добытыми с таким колоссальным трудом, я могу себя поздравить с успешным осуществлением весьма рискованной экспедиции.

    В момент прощания с Турцией, изучаемой мной непрерыв­но в течение десяти лет, бывая рВ одних и тех же местах, моя мысль невольно обращается к многочисленным политическим ■изменениям, которые претерпела страна не только с тех пор, как я почти каждый год исследую ее в качестве натуралиста, но и с более отдаленного времени (20 лет назад), когда я впервые прибыл сюда как атташе императорской русской миссии. Итак, я спрашиваю себя: каковы же те изменения, которые произошли в стране вследствие упомянутых серьез­ных событий, и до какой степени значительные и постоянно возрастающие преобразования в ее столице могут рассматри­ваться как отражение аналогичных явлений внутри самой им­перии? Вот как раз по поводу этих мыслей, навеянных мимо­летным воспоминанием о прошлом, мне и хочется побеседо­вать с Вами в течение нескольких дней, которые я проведу здесь в ожидании парохода, отплывающего в Триест.

    Мне нет нужды напоминать Вам, что, не располагая ни­какими другими материалами, кроме путевых заметок, в ко­торых сведения, не относящиеся к естественным наукам, крат­ко отмечаются как дополнительные, я шлю Вам лишь необра­ботанную импровизацию. У меня нет возможности подкрепить правильность своих выводов данными из соответствующей ли­тературы или путем сопоставления Турции с Европой. Это требовало бы кабинетной работы. Когда же я вернусь в Па­риж, в мою библиотеку, я предпочту другие дела политике и быстро забуду эти немногие, наспех набросанные в редкие свободные минуты строки, направленные Вам с Востока.

    В последние 20 лет Европа постоянно проявляла заботу о возрождении Османской империи. После неоднократных со­ветов турецкому правительству осуществить некоторые важ­ные мероприятия, которые фактически так и не были проведе­ны в жизнь, Европа только что торжественно провозгласила, что Турция является отныне членом великой европейской се­мьи. В этих условиях естественно желание выяснить прежде всего, каковы те признаки, которые свидетельствуют о нали­чии в стране прогрессивных изменений, обнаруженных евро­пейскими державами перед решением вопроса о принятии Турции в свою семью. Для этого было бы достаточно 'выяс­нить, проявилось ли это явление за последние 10 или даже 20 лет в таких основных областях государственной деятель­ности, как финансы, торговля, гражданская администрация и общественная безопасность. Сравнивая, чем была Турция за время моих десятилетних исследований, с тем, что она представляет теперь, можно обнаружить степень реальности того прогрессивного пути развития, на который она вступила.

    Начнем с анализа состояния финансов. Сегодня, как и 20 лет назад, ежегодный доход составляет примерно 200 млн. фр. Бюджет невероятно вырос независимо от расходов, выз­ванных последней войной и, 'естественно, не подлежащих уче­ту, поскольку речь идет об обычном положении вещей.

    Десять лет назад ежегодный дефицит составлял примерно 30 млн. фр. В 1858 г. он достиг суммы, превышающей 70 млн. фр. Такой рост дефицита вызван не только добавоч­ными расходами, связанными с войной, ибо в Англии, которой война стоила несомненно больше, чем Турции (ее расходы со­ответствовали ее ресурсам), дефицит в 1858 г., согласно до­кладу г-на Дизраэли в палате общин, достигает 3990 тыс. ф. ст. (99 750 тыс. фр.). Это составляет сумму, немногим большую одной десятой ежегодного дохода британского пра­вительства, который исчисляется в том же официальном до­кументе в сумме 63 120 тыс. ф. ст. (1568 млн. фр.), тогда как турецкий дефицит в том году превысил треть государствен­ного дохода.

    То же самое можно сказать и о государственном долге Турции. Еще 20 лет назад она 'была, быть может, единствен­ной страной в мире, которая могла похвастаться полным от­сутствием задолженности и наличием в обращении только звонкой монеты. Теперь же ее государственный долг достигает 600 млн. фр., т. е. колоссальной суммы, если сравнить ее не с абсолютными цифрами (как это обычно делают платные и неплатные адвокаты Турции) государственного долга других стран Европы, а с соотношением в них поступлений и долгов.

    Плачевное состояние турецких финансов зависит от мно-

    8    П. А. Чихачев гих причин. Отметим прежде всего разорительную и времена­ми непонятную расточительность султана, несмотря на то что сумма его цивильного листа, установленная султаном Махму­дом в 27 млн. фр., превышающая одну девятую часть ежегод­ных государственных поступлений, более значительна, чем у любого европейского монарха. Между тем личный долг султана (возрастающий ежедневно), т. е. сумма, занятая им частным образом у разных лиц на территории империи при неофициальном посредничестве банкиров (обычно из расчета от 6 до 10%), быстро принимает, ужасающие размеры. В на­стоящее время она, по-видимому, не ниже суммы государст­венного долга. В Ев'ропе почти невозможно представить себе более сумасбродное расточительство, чем то, которое позво­ляет €ебе его императорское величество часто по самым лег­комысленным причинам. Так, в конце апреля этого года султан получил заем с помощью купцов из Галаты из расчета 9% (7% основных и 2% комиссионных) в сумме 10 млн. фр., пред­назначенный исключительно на празднование в честь брако­сочетания своих двух дочерей. Каждая прогулка на лодке или верхом влечет за собой приказ снести какой-нибудь дво­рец или же построить новый. Так, Чараганский дворец, недав­но выстроенный отцом султана, был снесен и заменен новым. Только одна постройка дворца в Долмабахче обошлась 70 млн. фр., что превышает треть ежегодных поступлений в казну государства.

    В связи с этим рассказывают весьма характерный анек­дот. Как-то султан спросил у своего первого камергера, како­ва стоимость дворца. Тот ответил его величеству, что она не превышает 3500 пиастров (584 фр.), поскольку именно такова стоимость бумаги, потраченной на ассигнации, которыми были оплачены счета. Понятно, что при легкости, с которой можно достать нужные средства (т. е. при помощи султанских бу­мажных фабрик), кайме, или ассигнации, вытеснили из об­ращения в столице всю звонкую монету. В настоящее время она заменена купонами на сумму, превышающую 700 млн. пиастров (140 млн. фр.), что составляет почти половину еже­годного дохода страны. Несмотря на это, должностные лица в Константинополе получают жалованье исключительно в звонкой монете. Они заинтересованы в сохранении нынешнего положения ввиду того, что кайме упали в цене до 30% своей номинальной стоимости. Как видно, чиновники извлекают из всего этого для себя весьма значительную прибыль.

    Поскольку я упомянул мельком об окладах чиновников, следует отметить, что и в этом отношении на финансы страны ложится тяжелое бремя, не соответствующее ее потребностям и возможностям. В Турции не менее 30 министров и 120 мю- широв, или маршалов. Содержание одного министра состав­ляет в среднем 250 тыс. фр. в год, а каждого мюшира— 200 тыс. фр., т. е. в целом 31 млн. фр. Иными словами, минист­ры и высшие военные чины обходятся государству в сумму, превышающую одну шестую часть всего годового дохода. Это ;не помешало, однако, назначению только в августе теку­щего .года шести новых мюширов!

    С другой стороны, громадные оклады высших военных чи> нов являются резким контрастом с ничтожной оплатой слу­жащих более низкого ранга. Так, например, мюдиры, или начальники административных районов, получают ежегодно в среднем лишь 30 тыс. пиастров (от 5 до 6 тыс. фр.); заптие (всадники, входящие в состав иррегулярных войск и являю­щиеся вооруженной силой гражданской администрации, или полицией) получают лишь 160 пиастров (около 40 фр.) в ме­сяц. На эти деньги они должны прокормить себя и коня, а также приобрести необходимое оружие.

    Другим фактором, парализующим турецкие финансы, яв­ляются вакфы, сохранившиеся со времен завоевания Констан­тинополя. Их до сих пор не коснулась еще ни одна реформа.

    Слово «вакф» обозначает недвижимое имущество церкви (мечети), освобожденное от налогов и представляющее собой нечто вроде государства в государстве. Эти привилегирован­ные .владения приносят доход примерно в 40 млн. фр., что, впрочем, далеко не отражает их действительной ценности, поскольку из-за плохого хозяйственного управления они при­носят лишь незначительную часть прибыли, которую можно было бы выручить при 'более рациональном хозяйстве. Поми­мо того что казне наносится ущерб от необложения налогами церковных владений, вакф лишает государство законного до­хода. Он распространяется на множество частных предприя­тий при помощи хитрой, всем известной уловки, практикуемой веками в Турции. Чтобы избежать грабежей или легального обложения налогами, турецкие подданные, как христиане, так и мусульмане, уступают на основании фиктивного договора свои владения вакфу. Он, конечно, принимает эти «дары» и оставляет их прежних владельцев в качестве пожизненных арендаторов за совершенно ничтожное вознаграждение.

    Таким образом, за значительную часть прекрасных владе­ний государственная казна совершенно не взимает налогов, и даже в наши дни в Константинополе имеется множество домов, принадлежащих не только туркам, но и европейцам, освобожденным от всяких налогов, так как официально они числятся за вакфом. Мне известен один дом, приносящий вла­дельцу 20 тыс. фр. в год. Вакфу, собственностью которого счи­тается дом, выплачивается ежегодно . лишь 200 пиастров (33 фр.), что, конечно, равносильно полному освобождению от налогов.

    Если бы мне пришлось писать труд о статистическом и политическом положении Турции, я мог бы назвать множр- ство других причин, которые объясняют хаос, царящий в ту­рецких финансах, и моменты, не дающие оснований надеяться на улучшение такого положения, поскольку они не носят ха­рактера временных затруднений и не вызваны внешними явлениями. Причина финансовых неурядиц коренится гораздо глубже, в нездоровой почве, которую всячески стараются украсить газоном и экзотическими цветами, чтобы придать ей видимость жизнеспособности.

    Я обратил Ваше внимание на некоторые, особенно замет­ные черты, характеризующие нынешнее состояние турецких финансов.

    В следующем письме я расскажу кратко о состоянии тор­говли в этой стране сейчас и 20 лет назад, когда я прибыл в нее впервые.

    Письмо восьмое

    Константинополь, 6 октября.

    В предыдущем письме я коснулся финансов Турции. Се­годня поговорим о ее торговле, причем я продолжу сравнение нынешнего положения с прошлым. Пути сообщения являются первым условием для развития торговли и промышленности. В этом отношении я не обнаружил здесь каких-либо измене­ний, проехав, как и 20 лет назад, верхом на лошади по об­ширным необработанным, диким и малонаселенным районам страны. Как и прежде, здесь нет никаких дорог, не наблюда­ется даже стремления прорыть 'Судоходный канал. Как и прежде, товары доставляются в тяжелых условиях, на вьюч­ных животных, что вызывает большие расходы. Сельскохо­зяйственные работы производятся теми же варварскими сель­скохозяйственными орудиями, которые еще 20 лет назад воз­будили мое любопытство, погрузив юное воображение в поэзию первобытного мира.

    .Правда, сейчас усиленно поговаривают о проведении же­лезнодорожных путей, что, несомненно, принесло бы огромные плоды. Однако за исключением небольших опытов, ничего существенного еще не достигнуто. Впрочем, строительством дорог ведает несколько европейских предприятий. Оно отнюдь не является инициативой правительства.

    Как и 20 лет назад, торговля парализована варварским законом, по которому с каждой импортной сделки взимается 5%, а с каждой экспортной — огромная пошлина в 12%. Как и 20 лет назад, почти ,все административные должности, важ­ные для развития торговли, промышленности и сельского хозяйства, являются объектом концессий или продаются с аукциона, несмотря на закон Гюльхане, опубликованный око­ло двух десятилетий назад и обещавший полную отмену стес­нительных сделок такого характера.

    ■Ничто не может продемонстрировать так наглядно бесси­лие и неспособность турецкого правительства, как его готов­ность прибегнуть всякий раз к услугам иностранцев при осу­ществлении административных или финансовых мероприятий, от проведения которых оно надеется получить выгоду. Тамо­женная концессия — наиболее яркое доказательство правиль­ности этого утверждения. В Малой Азии правительство сдало в аренду две таможенные линии, 'идущие вдоль северного по­бережья, от Константинополя (исключительно) до Батуми, и вдоль западного и южного побережья, от Измита до Мерси- ны (в Киликии, возле города Тарсуса). Северная линия была передана четырем левантийским купцам, а линии западного побережья переданы другим семи купцам. Почти асе купцы — подданные европейских держав, обосновавшиеся в Леванте. Концессия северной линии была отдана за 8 млн. пиастров (пиастр равен 4,5 фр.), тогда как правительству она приноси­ла доход всего лишь в 3 млн. пиастров; западные и южные линии, приносившие правительству 23 млн. пиастров,— за 35 млн. пиастров. Концессионеры не имеют права изменять основы таможенной системы и должны выполнять операции по правилам, установленным турецким правительством; они могут .надеяться на .прибыли лишь в том случае, если улучшат работу машины, которая плохо работает у турок. Именно по­этому они стремятся прежде всего заменить персонал тамо­жен служащими по собственному выбору, дают им более вы­сокие оклады н тщательно следят за выполнением работы. Нет необходимости подчеркивать, что умение новых руково­дителей неизбежно выявит все недостатки в работе таможен­ных учреждений страны.

    'Небрежность и продажность прежних турецких должност­ных лиц прикрывали эти недостатки. Поэтому трудности при выполнении коммерческих сделок значительно усилились: ни­что теперь не ускользает от бдительного ока концессионеров, они безжалостно взимают пошлину в 12% с самой незначи­тельной посылки из одного турецкого порта в другой. Это обстоятельство повсеместно задерживает развитие торговли.

    То же, даже в большей степени, можно сказать о концес­сии на десятинный налог (ашар). Со страхом и трепетом ждет земледелец дня, когда чиновники должны проверить количе­ство собранного им зерна в целях исчисления соответствую­щего налога. Крестьянам запрещено притрагиваться к зерну, сваленному после обмолота под открытым небом. Уборка зер­на в амбары и осенний сев приостанавливаются до появления чиновников. Между тем в это важное для земледельцев вре­мя правительство приступает к продаже с торгов права на взимание десятинного налога. Чтобы повысить цену на кон­цессии, оно задерживает заключение контрактов. Часто кон­цессионеры получают возможность приступить к работам лишь после начала осенних дождей, когда часть зерна уже попорчена от сырости.

    Каждый год возникают в той или иной степени такие за­труднения, вызванные преступным равнодушием со стороны правительства к интересам деревенского населения. Как и 20 лет назад, я имел возможность наблюдать эту печальную картину. Так, в начале сентября, когда я направлялся из Ама- сьи в Самсун, бури равноденствия, наступившие в этом году раньше обычного, повредили пшеницу и ячмень, собранные в живописной и плодородной равнине Сулуовасы. Крестьяне со слезами смотрели на горестную картину, не смея укрыть свое добро от разбушевавшейся стихии; чиновники, которым над­лежало взимать десятинный налог, еще не появлялись. Же­лая взвинтить цены, правительство приостановило заключе­ние контрактов. Потери, понесенные вследствие этого, были весьма значительны. Они отражались одновременно на насто­ящем и будущем, так как из-за плохого урожая в прошлом году не удалось сохранить зерно к предстоящему посеву, для которого собирались использовать сбор текущего года. Откла­дывать же посев было невозможно ввиду позднего времени года.

    Я не буду говорить Вам о разного рода препятствиях, которые, как и прежде, встречаются в других отраслях про­мышленности. Отмечу лишь, что вопрос о рудниках, имеющий жизненно важное значение, особенно для Малой Азии, нахо­дится сейчас в более плачевном состоянии, чем тогда, когда я подробно осветил его в ряде статей, помещенных (если не ошибаюсь, шесть лет назад) в «Revue des deux Mondes». К этим статьям я Вас и отсылаю, чтобы не повторять самого себя.

    Уважаемый австрийский горный специалист господин де Полини, руководивший с редкой энергией и знанием дела работой всех шахт Османской империи, в конце концов не выдержал борьбы с варварством и интригами, с которыми он столкнулся. После его отставки шахты перешли в руки не­опытных армян и греков, настолько запутавших дело, что теперь сам черт не разберет! Богатые залежи каменного угля на северном побережье между Эрегли и Амасьей могли бы поставлять для турецких пароходов превосходное топливо и тем самым нанесли бы жестокий удар по конкурентам — авст­рийским и французским пароходным обществам. Они вынуж­дены привозить уголь издалека и очень хотели бы получить концессию на эти рудники, не приносящие правительству ни­какой пользы.

    Однако все попытки добиться концессии со стороны Авст­рии, Франции и Англии оказались тщетными. Не решаясь передать концессию одной из названных стран, чтобы не выз­вать 'недовольства других, Турция предпочла сама начать добычу каменного угля, хотя не была в состоянии обеспечить углем свои немногочисленные пароходы. Между тем во время войны одной английской компании удавалось снабжать турец­ким углем весь союзный флот.

    А как разрабатываются угольные копи в настоящее время? Группы хорватов и черногорцев обращаются с просьбой ра­ботать за свой счет с обязательством продавать добытый уголь только правительству по 3,5 пиастра за кантар9. Полу­чив разрешение, они наугад пробивают отверстия направо и налево. Когда после тысячи таких пробных операций, часто вредных для будущей разработки, им удается добыть поверх­ностный слой угля, они несут его турецким чиновникам. Если им удается получить за него деньги, они продолжают свои эксперименты до тех пор, пока не наталкиваются на какое- нибудь затруднение, преодоление которого требует хотя бы небольшого навыка и элементарны* технических познаний. Этого обычно достаточно, чтобы вызвать у них отвращение к дальнейшим попыткам. Довольные ничтожным заработком, они бросаются искать счастье в другом месте. Если же турец­кие чиновники задерживают выплату скромной суммы, уста­новленной правительством, или же (это случается чаще всего) они предпочитают вообще ничего не платить за товар, бедня­ки, совершенно разоренные, разбредаются кто куда, выбирая подчас другое ремесло, более выгодное и требующее меньших затрат: воровство или разбой.

    Приведенных примеров достаточно, чтобы доказать, что тяжелые условия, в которых находилась турецкая внутрен­няя торговля и промышленность 20 лет назад, полностью со­хранились и сейчас, несмотря на многократные обещания пра­вительства ликвидировать огромные препятствия, обрекающие эти отрасли на вымирение. Что касается внешней торговли, то она, конечно, достигла некоторого развития, несмотря на огромную пошлину в 12%. Однако этот процесс вызван в первую очередь открытием пароходных линий, что опять-таки произошло по инициативе Европы, без сотрудничества с кото­рой они немедленно пришли бы в упадок. Во всяком случае, это слишком серьезный вопрос, чтобы на нем вкратце не оста­новиться. Я это и сделаю в следующем письме.

    Письмо девятое

    Константинополь, 10 октября.

    Сообщив Вам о плачевном застое в турецкой промышлен­ности и внутренней торговле, я обещал написать несколько слов о пароходных линиях, которые создали известный им­пульс в турецкой внешней торговле. Не имея времени расска­зывать о всех линиях, которые пересекают моря, омывающие обширные берега Османской империи, ограничусь лишь теми из них, что проходят по Черному морю. Именно там открыва­ется новая эра для коммерческого и политического развития Турции в связи с введением системы двойного обслуживания: курсирующими французскими пароходами и русскими, кото­рые скоро к ним присоединятся. Пароходная линия, обслу­живающая побережье между Константинополем и Трабзоном, представлена в настоящее время судами, плавающими под тремя флагами: австрийским, турецким и французским. Анг­лийские пароходы прекратили рейсы: не получая государст­венных субсидий, они не могут выдержать конкуренции с компаниями, пользующимися таким преимуществом.

    Только изредка можно--наблюдать появление двух других пароходов, одного —под английским, другого —под грече­ским флагом, в портах, регулярно обслуживаемых тремя упо­мянутыми державами. Каждая из них владеет тремя судами. Суда заходят в четыре порта: Инеболу, Самсун, Гиресун и Трабзон (только австрийские суда заходят в Орду и Конжу- гас). В каждом из этих портов названные государства имеют свои агентства. Порты Самсун и Трабзон имеют наибольшее значение. В них пароходы принимают не только крупные товары, .но и большое число пассажиров. Гиресун важен как пассажирский порт, поскольку основной товар, вывозимый из него, почти не отправляется на пароходах этой линии. Товар этот — орехи. Их культура так сильно развилась в Гиресуне и его пригородах, что в годы высокого урожая сбор орехов достигает 80 тыс. квинталов (4480 тыс. кг, учитывая, что мест­ный квинтал равен 56 кг). Примерно половина указанного экспорта доставляется на парусных судах в Таганрог, Одес­су, дунайские княжества и даже в Англию (в годы плохого урожая в Испании).

    Вполне возможно, что русские пароходы, обслуживая эту отрасль торговли, извлекут для себя значительную пользу. Регулярное курсирование французских пароходов по Черному морю имеет для Франции чрезвычайно большое значение. Впервые трехцветный флаг обосновывается в бассейне Понта Эвксинского, где до оих пор он не представлял коммерческие интересы Франции. Его появление с самого начала отмечено большими успехами. Преимущества, полученные судами фран­цузской пароходной компании, превзошли все ожидания. Всю­ду, где они останавливаются, их явно предпочитают другим как в отношении удобств для пассажиров, так и для торговли.

    Показательным является также тот факт, что большим ус­пехом.. пользуются пароходы этой компании, дерзнувшие на Дунае соперничать с богатыми и старинными австрийскими пароходными обществами — Венским и Ллойд, обладающими примерно 200 пароходами, обслуживающими реку и ее при­токи. Несмотря на колоссальную конкуренцию, французское агентство .в Гиресуне во время моего пребывания там полу­чило инструкцию не принимать товары для французских па­роходов на Дунае, которые с трудом справлялись с грузом, поступающим сюда отовсюду.

    Таким образом, в то время как по всему побережью Чер­ного моря австрийские и турецкие пароходы всячески стара­лись завоевать для себя предпочтение, снижая постепенно тарифы за провоз, французские пароходы не только сохра­няли их на прежнем уровне, но порой и повышали. Не подле­жит сомнению, что Императорская.' пароходная компания обязана главным образом усердию, честности и деловитости своих агентов тем необходимым успехом, которым пользуются ее суда как на Черном море, так и на Дунае. Возможно, од­нако, что сыграли роль и симпатии к Франции.

    Ввиду того что почти вся торговля и промышленность со­средоточены в руках райя (турецких подданных-христиан), следует ожидать, что перевес окажется на стороне той дер­жавы, которая больше всего привлечет на свою сторону ту­рецких христиан — либо воспоминаниями и перспективами, либо авторитетом национального характера и религиозных идей, либо, наконец, прелестью новизны, особенно действую­щей на христианских подданных Турции. Они полагают, что, утратив надежды и иллюзии в отношении какой-либо одной европейской державы, можно связать их с другой. Так, они уже знают, чего можно ожидать от Австрии, пользовавшейся до сих пор на Черном море почти исключительной монопо­лией в области судоходства. Будущее для них уже не пред­ставляет ничего неизвестного, что могло бы поразить вооб­ражение как народов, так и отдельных лиц. Что касается Франции и России, то они до этого не выступали на берегах Понта Эвксинского в качестве торговых наций, пароходы которых обслуживали бы побережье регулярными рейсами. Именно поэтому турецкие христиане свяжут с этими стра­нами новые для них надежды, которые, не были осуществле­ны другими.

    Соображения такого рода дают основание полагать, что русским пароходам на этой линии предстоит блестящее бу­дущее, независимо от преимуществ, которыми они обладают наряду с французскими судами. Им будут благоприятство­вать воспоминания последней войны 10 и религиозные симпа­тии греческого населения, столь многочисленного и влиятель­ного на черноморском побережье. Однако России не следует обольщаться. Она сможет извлечь .выгоду из нового и полез­ного предприятия лишь в том случае, если им будут_ руко­водить в основных портах мех<ду Константинополем и Траб­зоном опытные и умелые агенты со специальной подготовкой. Эти агенты должны в совершенстве владеть местными язы­ками « пользоваться независимостью и уважением, которые на Востоке завоевываются личными качествами в совокуп­ности с соответствующими денежными ресурсами.

    Следовательно, эти служащие должны хорошо оплачи­ваться. Им надлежит заботиться в первую очередь о торго­вых интересах и по возможности не жертвовать ими ради политических. Последние будут автоматически обеспечивать­ся вслед за первыми, причем на Востоке всегда окажут пред­почтение тем пароходам, которые готовы принять наиболь­шее количество товаров и пассажиров. А денежный фактор всегда играет существенную роль при выборе нужного па­рохода.

    Французская компания прекрасно поняла важность этих соображений. Она выделила директору черноморской линии в Константинополе оклад в 35 тыс. фр., что вдвое больше оклада директора австрийской компании. С другой стороны, она назначила английского консула в Самсуне (управляю­щего также французским консульством) своим агентом в этом важном порту, где он вследствие своих качеств, оклада, получаемого от своего правительства, и энергичной поддерж­ки со стороны английского посла в Константинополе пользу­ется особым влиянием. Этот выбор тем более удачен, что ввиду прекращения деятельности английской пароходной ли­нии консул может использовать все свое влияние -в интересах французских пароходов.

    Если в организации пароходства на Черном море Рос­сия сумеет воспользоваться огромными материальными и моральными преимуществами, которые, к несчастью, были ранее ею утрачены, то можно без преувеличения сказать, что в тот день, когда волшебная сила пара помчит русские па­роходы по водам Пон га Эвксинского, а русские поезда по путям между морями Черным, Балтийским и Каспийским, Россия будет вправе отметить не только как одно из самых славных, но в конечном счете и наиболее благоприятных для нее событий — это потопление черноморского флота и раз­рушение грозной твердыни Севастополя.

    Неоценимое значение этих двух катастроф заключается в том, что они разбудили погруженного в сон великана, по­казав, что для реального осуществления самых величествен- ribix замыслов он имеет возможность пользоваться оружием гораздо более эффективным и неотразимым, чем оплоты из гранита «ли человеческих тел.

    Однако я замечаю, что в мечтах о волшебном действии пара умчался слишком далеко за пределы письма. Итак, я на этом сегодня беседу окончу и возобновлю ее в следую­щем письме. В нем постараюсь продолжить краткий анализ основных жизненных сил Османской империи, чтобы в кон­це концов ответить на вопрос, находятся они в состоянии развития или упадка.

    Письмо десятое

    Константинополь, 12 октября.

    Одна из страшнейших ран, разъедающих издавна дрях­лое тело Османской империи, несмотря на указы правитель­ства, обещавшие исцеление,— это порочная организация го­сударственной машины. Не останавливаясь на вопросе, могут ли 30 администраторов с титулом «министр» управлять этой машиной, регулируя и облегчая ее действие, я постараюсь вкратце показать, насколько проведенные реформы сгладили дефекты этого причудливого аппарата. Начнем с крупных административных подразделений, называемых эялет или пашалык, провинций (санджак) и уездов (каза). Эти окру­га, в организации которых нет ничего порочного, существуют как и прежде. Однако наследственные права пашей аннули­рованы с изъятием из «х ведения чисто военных вопросов. Так что в каждом эялете, где расквартированы регулярные военные части, имеются паша военный и паша гражданский.

    Впрочем, во многих турецких провинциях, в частности в Малой Азии, войск значительно меньше, чем прежде. Так, до Восточной войны в анатолийской армии насчитывалось от 25 до 30 тыс. воинов, сейчас же их всего 10 тыс. Правда, ни одна из турецких провинций так не пострадала от войны, как Малая Азия, поставившая больше всего рекрутов и по­терявшая около 50 тыс. человек в результате кровавых боев под Кючюкдере, Башладеларом и Ахалцихе. Отмена наслед­ственных прав пашей и разграничение их гражданских и во­енных обязанностей, пожалуй, единственная реформа, кото­рую удалось осуществить из обещанных в 1839 г. основным законом Гюльхане и в 1856 г. Хатти хумаюном. Прочие оста­лись для страны пустым звуком, а для Европы — блестящей мистификацией. Как и в прежнее время, назначение на долж­ность паши в Константинополе очень напоминает продажу с торгов. Между тем при выполнении своих обязанностей эти сановники находят, как и прежде, полный простор для про­извола, с той только разницей, что сейчас они не имеют пра­ва лишать человека жизни. Однако они могут сделать эту жизнь невыносимой и даже горше смерти. Паши оплачива­ются щедростью, неизвестной в Европе. Кроме непомерно высокого оклада паши извлекают в соответствии с законом весьма существенные прибыли. Так, например, им разреша­ется взимать 5% от стоимости всего, что является объектом судебного процесса, причем вопреки справедливости налог выплачивает им выигравшая, а не проигравшая сторона. Законный доход паши представляет собой лишь незначи­тельную часть того, что он получает от своей провинции не­законно. Так, назначение мюдиров (начальников уездов и округов) является для их превосходительств обильным (источником (будничное явление), что в некоторых пашалы­ках сумма этой скандальной ренты так же хорошо известна, как доход, поступающий с какого-нибудь поместья или фермы.

    'Например, эрзурумскому паше приписывают годовой до­ход в 4 млн. пиастров (примерно 800 тыс. фр.), который складывается из сумм, вносимых для него в разных случаях и под различными предлогами 61 мюдиром подчиненного ему пашалыка. Это составляет в среднем свыше 60 тыс. пи­астров с каждого. Между тем оклад мюдира не превышает в среднем 30 тыс. фр. Из сказанного ясно, что эти господа должны в свою очередь возмещать в другом месте обяза­тельные расходы, произведенные «а подарки своему началь­нику, который в качестве мюшира, или трехбунчужного па­ши, получает ежегодно оклад 200 тыс. фр. С другой стороны, если при скромном окладе низшие чиновники считают своей обязанностью снабжать начальника средствами, намного превышающими их собствечные, легко заключить, что они видят в этом молчаливое указание на необходимость искать нужные средства на стороне. Так же поступают и паши по отношению к правительству, когда оно требует с них суммы, превышающие законные сборы в провинциях.

    Так, правительство извлекает из дохода, получаемого пашалыком Амасьи с поземельной подати (сальяне), особые суммы на расходы, не имеющие отношения к упомянутой провинции, например на оплату жалованья армейскому кор­пусу, стоящему в Эрзинджа'не, содержание рудников в Тока- те и т. д. Все эти экстренные ассигнования имеют лишь одно неудобство: сальяне пашалыка Амасьи приносит 3 млн. пи­астров, между тем как правительство требует 7 млн. Паша, привыкший читать между строк, знает, конечно, как посту­пать, когда дело идет о приказе, цель и причину которого он понимает лучше всех. В результате солдаты армейского корпуса в Эрзинджане не получают жалованья вот уже 26 месяцев. Это, однако, не отражается в бюджетных ведо­мостях, ежегодно представляемых его императорскому вели­честву с указанием, что эта статья расхода полностью по­крыта пашой Амасьи.

    Мне было бы легко написать толстую книгу с перечисле­нием всех административных махинаций, должностных пре­ступлений и вымогательств, которые я наблюдал в течение десяти лет и которые всем известны и в общем не порица­ются в Константинополе. Они являются естественным и не­избежным следствием вековой системы, неизменно сохраня­ющейся в тысяче различных видов. Нельзя тронуть ни одного звена этой цепи, не разорвав ее всю, пошатнуть хотя бы од­ну колонну, не разрушив всего здания.

    Перейдем теперь к одному из самых острых вопросов современности, который послужил предлогом к кровавой войне, закончившейся Парижским договором. Я имею в виду проблему христианских подданных империи, которым послед­ними указами было обещано полное равенство с мусульма­нами перед законом и участие в управлении страной.

    Для осуществления этого обещания были учреждены му­ниципалитеты (меджлисы), о которых много говорили в Европе, не отдавая отчета в реальном характере этого орга­на в самой Турции и довольствуясь собственным толковани­ем термина. Вы увидите, что и в этом вопросе, как почти во всех других, относящихся к. Востоку, наш прекрасный Запад находится в полном заблуждении.

    В главном городе любой провинции имеются два муни­ципалитета: тиджарет меджлис, или коммерческий суд, и меджлис кебери, или великий совет. Первый разрешает раз­ногласия, возникшие между турками и христианами, иност­ранными подданными. Он состоит из шести членов-турок, назначенных пашой, и председателя, тоже турка, назначен­ного фирманом Порты. В каждом случае при рассмотрении дела, возникшего между иностранцем и османским поддан­ным, суд предлагает совету, в ведении которого находится первый, прислать четыре, пять, редко шесть лиц по его выбо­ру, чтобы решить вопрос большинством голосов совместно с турецкими членами суда. Как очевидно, даже в тех случаях, когда суд допускает к участию в процессе шесть христиан, большинство голосов заранее обеспечено за мусульманами.

    Однако среди всех учреждений, порожденных реформой, институт коммерческих судов наименее порочный. Он может иной раз действительно оказать услугу, но только потому, что он непосредственно касается подданных европейских держав, которые, особенно великие, всегда знают, как ока­заться правыми. Маленькие же державы порой приносят в жертву, если великие считают это необходимым. Иначе об- -стоит дело со вторым видом муниципалитета, т. е. с медж­лис кебери, ,в котором мусульмане имеют дело только с христианами, турецкими подданными, и где не нужно опа­саться вмешательства со стороны европейских держав.

    Между тем эти мнимые национальные представительства зиждутся на следующих принципах. В каждой местности райя (турецкие подданные-христиане) представлены не в соответствии со своей численностью, а лишь по числу суще­ствующих .в ней обрядов. Так, местность, населенная 6 тыс. армян и 20 греками, имеет в меджлисе только двух предста­вителей: один представляет армянский обряд, а другой — греческий. Ввиду того что у христиан, подданных Турции, имеется только три обряда (евреи все еще никак не призна­ются)— греческий, армяно-грегорианский и армяно-католи­ческий, в каждом муниципалитете может быть только три члена-христианина, независимо от численности представляе­мого ими христианского населения.

    С другой стороны, все главные чиновники являются (без избрания) членами меджлиса. Потом следуют члены-турки, избранные мусульманским населением. Из этого вытекает, что, как бы ни было многочисленным христианское населе­ние, представленное членами меджлиса, подавляющее боль­шинство непременно принадлежит мусульманам. И даже в тех случаях, когда местное население (например, в Айвазлы и на некоторых островах Архипелага) состоит исключитель­но из христиан, последние никогда не смогут иметь больше трех представителей. Чиновники — все мусульмане— куда более многочисленны, они всегда будут в большинстве.

    Приведем пример: в городе Гиресуне из общего числа в 12 тыс. жителей 2 тыс. мусульман, остальные (армяне и греки) христиане. Последние, конечно, имеют только двух представителей, тогда как у турок их семь, а именно: кайма­кам (как глава администрации), хазинедар (казначей), муф­тий (глава местного духовенства), кади (судья) и три члена, избранные турецким населением. Одного только этого при­мера достаточно, чтобы составить представление о призрач­ном характере представительства христиан в меджлисе.

    Однако обман становится совсем явным, когда отдаешь себе отчет в глубокой деградации, к которой привели хри­стиан столько веков рабства и унижений. Деморализация настолько велика, что, если бы число христиан оказалось равным числу турок, христиане и тогда пребывали бы в со­стояний неподвижных и немых мумий в присутствии паши или каймакама — их автоматических председателей, от кото­рых полностью зависит положение христиан в настоящем и будущем.

    Мне бы очень хотелось открыть глаза нашим государст­венным мужам и журналистам, которые с восхищением го­ворят о новых условиях, созданных в Турции для райя. Если бы только они могли, как я, присутствовать на одном из представительных собраний, не в местности близ Константи­нополя, где имеются иностранные консулы, присутствие ко­торых всегда оказывает известное влияние, но .в провинци­альном городе, куда голос столицы доходит лишь до ушей тех, кому важно скрыть его, и где выспренные и либераль­ные указы султана являются в известном роде мифом,— они бы увидели там две или три жалкие личности с опущенными глазами и руками, прижатыми к коленям, сидящие на кор­точках внизу эстрады или возле дивана, на котором удобно разместилось множество толстых турок. Последние обсуж­дают местные вопросы и бросают время от времени властный взгляд на скромных собратьев, спешащих ответить либо по­чтительным кивком, либо застенчивым возгласом «эвет, эф- фенди» (да, господин!). Право, лучшего зрелища не приду­маешь для наших иллюстрированных журналов!

    Мы ознакомились с характером того представительства, которым преобразовательные указы одарили христиан. В следующем письме мы побеседуем- о том, что представляет собой в действительности равенство христиан с мусульмана­ми, которым они якобы пользуются.

    Письмо одиннадцатое

    Константинополь, 13 октября.

    Среди торжественных обещаний, которые были даны хри­стианам в указах Порты, нужно отметить разрешение слу­жить им в армии и, следовательно, отмену хараджа — подуш­ного налога, взимавшегося с них за то, что они не допуска­лись в армию, а также признание за ними права давать пока­зания в судах. Посмотрим, как эти обещания выполнены.

    Харадж действительно отменен, но тут же заменен дру­гой, гораздо более тяжелой повинностью. Считается, что она ложится лишь на христиан, желающих избежать рекрутско­го набора, и потому является необязательной. Так гласит новый закон, и это совершенно справедливо. В действитель­ности факты показывают иное.

    Известно несколько случаев, когда отдельные райя, по­буждаемые нищетой, решались испробовать новую рискован­ную карьеру, открывшуюся перед ними в соответствии с Хат- ти хумаюном. Они обратились с просьбой включить их в ре­крутский набор. Однако соответствующего разрешения на это они не получили, несмотря на ясный смысл указа султа­на. Власти на местах каждый раз отклоняли такие ходатай­ства с удивлением и раздражением, характерными для лю­дей, не желающих понять, что им говорят. Впрочем, христиа­не редко напрашиваются на такой отказ, зная прекрасно, что в рядах армии они были бы париями, которым закрыт вся­кий доступ к малейшему повышению по службе.

    Турецкий военный, услышав, что он мог бы оказаться под начальством генерала или полковника из числа армян или греков, умер бы со смеху. Такая гипотеза была бы настолько нелепа, что сами райя, узнав о ней, невольно разделили бы веселость турецкого.военного, подобно лакею, который не мог бы удержаться от смеха при мысли, что он сел .в экипа­же на место барина, а тот занял его — на облучке.

    Словом, христиане, как и прежде, совершенно отстране­ны от службы в армии. Особенно смешным, а еще более жестоким является то, что обнародование указа султана, сулившего допустить в ряды армии христиан, привело к введению налога, уплачиваемого за избежание военной служ­бы: харадж в худшем случае исчислялся скромной суммой в 30—40 пиастров с человека, тогда как новый налог достига­ет 300—400 пиастров.

    Итак, вопреки торжественным обещаниям сохранены все препятствия, мешающие христианам — турецким подданным стать на равную ногу с мусульманами. Но может быть, хри­стиане получили наконец право выступать в суде как лица, слово которых имеет моральный вес? Иначе говоря, прини­маются ли их показания в суде согласно объявленному ука­зу султана? Теоретически — да, практически—нет. Я сам имел случай не раз настаивать перед каймакамами и пашами на показаниях, представленных христианами н отвергнутых кадием. Как паши, так и каймакамы отвечали мне с изыс­канной вежливостью, что кадий не прав; они напишут об этом в Константинополь, но что они не могут без унижения достоинства мусульманского судьи заставить его пересмот­реть .приговор, который он счел нужным вынести.

    Все это, вероятно, Вас удивит, и Вы, пожалуй, спросите, как же можно, чтобы столь торжественные обещания, про­возглашенные в Хатти хумаюне перед лицом всей Европы и гарантированные европейскими державами, остались невы- юл-ненными? Так слушайте же, и Ваше удивление возрастет, когда Вы узнаете, что этот пресловутый указ гораздо более известен в Европе, чем в стране, где ему надлежало открыть новую эру. Имеется ряд провинций, где местная высшая власть, которой было поручено ознакомить с -ним население, воздержалась от этого. Так случилось, например, в большом азиатском городе Эрзуруме.

    Что же там произошло? Лишь после подписания Париж­ского договора Хатти хумаюн, обнародованный в Константи­

    не нополе за несколько месяцев перед тем, был официально передан паше Эрзурума (им в то время был Ведхи-паша, занимающий теперь ту же должность в Салониках) с прика­зом обнародовать его во всей провинции. Его превосходи­тельство немедленно вызвал к себе двух турок, членов медж­лиса, которые пользовались его наибольшим доверием. На этом тайном совещании было решено, что документ, компро­метирующий достоинство османского правительства, не мо­жет быть предан огласке. Затем он вызвал двух христиан — членов меджлиса: армяно-грегорианского и армяно-католи­ческого архиепископов, дал им прочесть указ султана и пе­редал каждому по копии со словами, что им надлежит озна­комить с этим августейшим документом с-воих единоверцев. В этом случае, добавил паша, он не будет отвечать ни за их собственную жизнь, ни за хшзнь тех, кто составляет их паст­ву. Конечно, оба прелата, дрожа от страха, низко поклони­лись в молчании и отправились к себе, чтобы спрятать опас­ный документ; само собой разумеется, они ничего не сказали о нем христианам. Однако благодаря либеральным принци­пам и благородной деятельности английского консула г-на Бранта несколько копий указа, снятых в его канцелярии, дошли до населения. Это была частная инициатива, и она произвела незначительное впечатление на христиан. Видя, что она не поддержана законной властью, они подумали, что. стали х<ертвой новых иллюзий.

    С другой стороны, неофициальной огласки, которую полу­чил документ, оказалось достаточно для того, чтобы еще более ожесточить турок, увидевших в этом факте безоснова­тельное вмешательство иностранца, действующего по собст­венному почину и публично осужденного молчанием паши. В результате робкое соглашение, которое было достигнуто и начало проявляться в Эрзуруме между мусульманами и райя, вновь сменилось старой враждой. С этого времени как кадии, так и меджлис старались уклоняться от всего, что могло бы оправдать надежды христиан. И всякий раз, когда христианам следовало давать показания в суде, они уверены были, что им не удастся этого сделать.

    Я не стану умножать число примеров, доказывающих, что высокопарные обещания реформ не были осуществлены ни в отношении христиан, ни в отношении формирования адми­нистрации.

    Мне остается изучить вопрос о мерах, принятых против разбоя и хищений, столь обычных на Востоке. Наличие этих явлений совершенно исключает всякое представление о со­циальном порядке, свободе и цивилизации.

    Оставляю за собой право осветить эту тему в следующем моем письме.

    Письмо двенадцатое

    Константинополь, 14 октября.

    На основании всего рассказанного мною в предыдущих письмах относительно нынешнего состояния турецких финан­сов и характера администрации Вы могли уже априори за­ключить, что прогрессивное движение в общественной жизни страны не проявляется сколько-нибудь ощутимо. В самом Деле, с тех пор как я пересекаю в различных направлениях прекрасные, но пустынные азиатские провинции империи, я ни разу не заметил какого-либо усиления предупредительных или репрессивных мер со стороны государства. Наоборот, 20 лет назад, когда я проезжал по Сирии, находившейся под энергичным управлением вице-короля Египта знаменитого Мухаммеда Али (который, если бы не вмешательство Рос­сии, быть может, уже обосновался бы на Босфоре, во дворце султана), я отметил про себя, что эта провинция пользова­лась безопасностью, которой в настоящее время не сущест­вует. Страх, внушаемый одним именем Ибрагима п, охранял население, защищал его от арабов-кочевников. Но с тех пор в результате вооруженного вмешательства европейских дер- х<ав Сирия вновь попала в немощные руки османского пра­вительства. Анархия вернулась вместе с турецкими чиновни­ками.

    В Малой Азии эта анархия в течение последних лет все более и более увеличивалась. В ряде статей, напечатанных мной в журнале «Revue des deux Mondes», я указывал на плачевное состояние христианского населения (состоящего главным образом из армян) провинций Кайсери, Сиваса и Бозока, постоянно опустошаемых афшарами...

    В последних шести письмах я дал краткий обзор состоя­ния, в котором находятся в Турции финансы, администра­ция, торговля, описал условия жизни турецких подданных- христиан и, наконец, коснулся вопроса общественной безо­пасности. Я сравнил Османскую империю, которую изучал в течение десяти лет, с той Турцией, которую увидел теперь после окончания Восточной войны и провозглашения Хатти хумаюна. Меня интересует, к какому естественному, беспри­страстному заключению Вы пришли, ознакомившись с этими краткими очерками. Боюсь, что оно в общем сводится к сле­дующему: начиная с 1836 г., когда был обнародован основ­ной Гюльханейский закон, значительно обновленный и до­полненный Хатти хумаюном, .почти ни одно из торжествен­ных обещаний правительства фактически не выполнено.

    Приняв внешне новые формы, Османская империя оста­лась по существу такой же, какой была 22 года назад, а в

    некотором отношении находится в более худшем состоянии. Конечно, время, которое все сглаживает и уравнивает, в кон­це концов смягчило и сгладило отдельные шероховатости на социальном здании Турции. Но столь инертная полиров­ка отнюдь не является следствием творческой деятельности человека. Это утес, который перестал наносить ранения сво­ими острыми 'И угловатыми гранями не вследствие искусст­венной обработки, а потому, что камень постепенно превра­щается в пыль.

    Например, турецкие подданные живут теперь в большей безопасности и гораздо меньше страдают от фанатизма и насилия мусульман. Однако разве это следствие мнимых реформ, столь торжественно обещанных и так неполно вы­полненных? О, совсем нет! Такое улучшение является естест­венным следствием, с одной стороны, падения османской гордыни в результате страшных поражений, а с другой — медленного, но неизбежного роста материальных ресурсов, благосостояния и даже численной силы райя. Это явление рано или поздно должно было усилить к ним доверие и уважение со стороны победителей,' которые будут ежеднев­но убеждаться в ценности услуг, оказываемых побежденны­ми. Во всяком случае, такое улучшение не сможет выйти за известные пределы и остановиться перед преградами, кото­рые, конечно, не рухнут под влиянием только одного вре­мени.

    Убедившись, что обещанные правительством реформы почти не осуществлены, Вы, быть может, хотели бы узнать, не принесли ли предпринятые полумеры больше зла, чем добра. Такой вопрос обычно ставят больному, подвергшемуся длительному, но бесполезному лечению и состояние которого хотелось бы видеть по крайней мере не ухудшившимся. На этот вопрос я постараюсь дать ответ в следующем письме.

    Письмо тринадцатое

    Константинополь, 15 октября.

    Если преобразовательные постановления, обнародован­ные турецким правительством в течение 20 последних лет, дали положительные, но весьма незначительные результаты, то, с другой стороны, они имели и некоторые печальные' по­следствия. Укажу, например, хотя бы' на два следующих.

    I.  Указы не были использованы в стране в целях полного отказа от существовавшей ранее практики ведения дел. Вследствие этого вместо коренного переустройства госу­дарственной машины по новому плану произошло лишь ее доукомплектование новыми механизмами. Таким образом, лица, приводящие в действие в своих интересах эту обреме­ненную несовершенными механизмами машину, пользуются теми или другими из них, а страна вместо жестокого угнете­ния в прошлом получила печальное утешение видеть себя притесненной то во имя основного Гюльханейского закона, то во имя Хатти хумаюна.

    Поскольку мой труд, напечатанный .в «Revue des deux Mondes», содержит много примеров, иллюстрирующих эту печальную аномалию, я ограничусь здесь приведением толь­ко одного факта. Мне не хотелось особо выделять его, когда я печатал статьи в упомянутом журнале, так как считал, что факт этот — явление временное. Однако я .вновь обнаружил его в этом году, причем в полном расцвете. Я имею в виду вопрос о деребеях (букв.: князьях долин).

    Этот вопрос уже да.вно волнует провинцию Джаник, глав­ный город которой Самсун. Чтобы лучше нарисовать всю картину, необходимо привести некоторые исторические дан­ные. После вторжения османов в Малую Азию ряд местно­стей провинции Джаник был захвачен смелыми и энергич­ными авантюристами под поместье для султанов. Эти аван­тюристы получили в те времена известность под названием деребеев. По мере ослабления центральной власти они рас­пространяли свою деятельность почти на всю провинцию. Будучи не в состоянии лично извлечь выгоду из этих колос­сальных владений, они заключили договор с райя, уступив им за умеренную плату пользование дикими заброшенными землями. Хотя христианам нередко приходилось страдать от произвола своих господ, им удалось в .конце концов превра­тить места, покрытые непроходимыми лесами и болотами, в прекрасные урожайные районы. Осуществляя план ликвида­ции опасных вассалов, парализующих его власть, султан Махмуд аннулировал в 1849 г. привилегии, которыми поль­зовались деребеи. Он объявил особым указом, что система обложения, недавно установленная в других районах Осман­ской империи, распространяется также на провинцию Джа­ник.

    По новому режиму, предполагавшему отмену прежнего, так же как и возврат государству земель, узурпированных деребеями, христиане, естественно, должны были считать себя свободными от обязательств в отношении деребеев и прийти к выводу, что отныне онн зависят только от прави­тельства, которому надлежит платить десятинный налог, а также прочие только что введенные налоги.

    Действительно, в течение девяти лет они мирно пользо­вались в качестве законных владельцев землями, отнятыми у захватчиков-деребеев, как -вдруг потомки этих некогда мо­гущественных вассалов, носящих ныне, однако, весьма скром­ный и ничего не значащий титул ага, потребовали от хри­стиан прежней арендной платы, как будто новый, введенный султаном Махмудом порядок вовсе не существует. Они даже прибегали к угрозам и насилию, чтобы согнать с земли тех христиан, которые не желали подчиниться их требованиям. Отсюда возникли многочисленные процессы, слушание кото­рых ,в Константинополе прервала война.

    Наконец, был издан закон Хатти хумаюн. Так как Сам­сун находится близ столицы, пришлось торжественно обна­родовать его в этом городе. Райя приветствовали указ как весть об освобождении. Они полагали, что навсегда избави­лись от своих притеснителей. Однако это было не так. Пра­вительство, создав во всей империи муниципалитеты-медж­лисы, обратилось в самсунский муниципалитет с требовани­ем представить доклад по этому вопросу. Так как ага были членами меджлиса, они оказались судьями в собственном деле. В результате они добились с помощью великого визиря Решид-паши фирмана, признающего справедливыми претен­зии потомков деребеев. Согласно фирману, христиане, как по прежнему, так и новому положению, якобы заменившему прежнее, подлежали обложению и, следовательно, должны уплатить агам недоимки за девять лет. Паше Джаника (Ос­ман-паше) было поручено выполнение столь неслыханного фирмана. Он проявил при этом столько усердия, что через несколько месяцев множество райя, не имевших возможность удовлетворить подобные требования, столь же несправедли­вые, как и непомерные, было избито палками и брошено в тюрьмы. Имущество у них было отобрано. Теперь существо­вание населения примерно в 80 тыс. душ находится под угрозой.

    Затравленные, как дикие звери, несчастные тщетно иска­ли справедливости у правительства. В полном отчаянии нес­колько сот райя собрались 21 июня перед домами консулов Англии, России и Австрии, прося о защите. 'Консулы обеща­ли снестись с дипломатическими представителями в Констан­тинополе и с трудом успокоили несчастных, не желавших расходиться из-за страха перед заптиями паши.

    Так обстояло дело, когда я 4 октября уезжал из Самсу­на. Маловероятно, чтобы оно благоприятно закончилось для христиан. В него не вмешиваются сколько-нибудь энергично представители европейских держав в Константинополе, пред­почитая отмалчиваться в отношении интриг и софизмов, выдвигаемых адвокатами старого порядка в пользу потомков деребеев.

    Вот, например, один из таких софизмов, который, если бы он попал в европейскую -печать, мог бы ввести в заблужде­ние общественное мнение. Заявляют, будто указы, по кото­рым аннулированы привилегии деребеев, не должны были распространяться на собственность, обеспеченную им дарст­венными актами султанов. Христиане, которым вассалы Пор­ты уступили за плату .пользование землей, должны считать­ся лишь арендаторами. На это можно ответить двояко. Прежде всего, было бы невозможно или по крайней мере чрезвычайно трудно провести в наши дни различие между землями, полученными некогда деребеями от султанов, и теми, которые они захватили незаконно. Поэтому указ сул­тана Махмуда может иметь целью лишь окончательное уп­разднение прежнего .порядка вещей и признание законными владельцами райя, которые в течение нескольких веков об­рабатывали и значительно расширили все эти земли. Вто­рое замечание, окончательно опровергающее аргументы ад­вокатов деребеев, сводится к следующему.: если допустить, что райя, о которых идет речь, должны рассматриваться сей­час как простые арендаторы, то их нельзя облагать земель­ным налогом (сальяне), взимаемым только с землевладель­цев. Но правительство настаивает на уплате этого налога. В результате одни и те же лица облагаются налогом и как владельцы земли, и как не имеющие ее, в зависимости от того, какую систему они пожелают—новую или старую.

    II.    Невыполнение торжественных обещаний вдвойне по­рочно: с одной стороны, это вызывает неоправданное раз­дражение турок, которые усматривают в них хотя бессиль­ные, но все же одиозные происки врагов ислама в пользу христиан, а с другой — невыполнение обещаний обескуражи­вает последних и подрывает среди них доверие к европей­ским державам. Это относится в первую очередь к Хатти хумаюну, который в глазах христиан—'турецких подданных являлся результатом кровавой войны, предпринятой, как им говорили, в интересах цивилизации и христианства.

    Однако слишком долго обманывать народы всегда опас­но. Вот одно из неприятных последствий новой мистифика­ции: совершенно не желая того, союзники сами вызвали ре­акцию, благоприятную державе, преобладающее влияние которой «а райя они стремились ослабить. Естественно, что после многих разочарований в свонх ожиданиях райя теперь более чем когда-либо предпринимают всякого рода усилия, чтобы избавиться потихоньку от того ига, сбросить которое силой они уже не надеются. После недавнего крестового похода в интересах полумесяца они убедились, что их тюрем­щиками отныне являются сами христианские державы. От­сюда лихорадочное стремление заручиться русскими паспор­тами. Со времени последней войны оно повсеместно овладе­ло населением черноморского побережья.

    Турецкие власти тщетно стараются пресечь его угрозами:

    • и'наказаниями.

    Не входя в обсуждение вопроса о том, не относится ли порой русское правительство слишком легко к предоставле­нию своего покровительства, воспользоваться которым в не­которых случаях весьма затруднительно, уместно спросить, 'имеет ли право держава наказывать одного из своих поддан­ных за самовольное решение перейти в другое подданство как за преступление? Конечно, нет! Единственно, что можно посоветовать правительству, опасающемуся таким образом потерять часть своих подданных,— это не ставить их в поло­жение, при котором они вынуждены искать поддержку у ино­странного государства. К тому же нм одна из европейских держав никогда не преследовала и не сажала в тюрьмы сво­их подданных ради того, чтобы помешать им принять под­данство соседнего государства.

    Турция в этом отношении находится в исключительном положении. Из него ей никто не может помочь выйти, кроме нее самой. Средства, которые европейские державы хотели бы предоставить в ее распоряжение, только ухудшили бы дело. К тому же райя сочли бы их за своих угнетателей: Англия как-то раз попала в такое фальшивое положение, разрешив своим агентам играть при турецких властях не­лестную для них роль шпионов — доносить на райя, желаю­щих получить русский паспорт.

    Напрасно говорят, защищая Турцию, что если ее хри­стиане стремятся переменить подданство, то это лишь для того, чтобы воспользоваться исключительными условиями, в которых находятся иностранцы в Османской империи. Кто же виноват 'в том, что эти условия существуют и в наши дни? Зачем Турции чисто номинальная честь участия в великой конфедерации независимых европейских держав, если она не сумела освободиться от унизительных капитуляций, за­ставляющих ее предоставлять иностранцам привилегии, в которых европейские державы отказывают турецким поддан­ным? Ясно, что, пока ей не удастся изменить свою позицию

    з   отношении других держав, она должна будет переносить все вытекающие отсюда последствия и признавать на осно­ве взаимности и равенства аргумент России, которая вправе заявить, что, предоставляя паспорта турецким гражданам, она делает лишь то, что Турция вольна делать в отношении русских подданных.

    Это смешно, но логично. Впрочем, у России имеется и другой аргумент, ибо она может напомнить османскому правительству о предоставлении с его стороны покровитель­ства мятежникам на Кавказе. В самом деле, с каждым суд­ном, идущим из Трабзона, прибываю5! черкесы с удостовере­ниями личности, выданными им турецкими властями. По­следние, выдавая удостоверения, даже не справлялись пред­варительно у черкесов, имеют ли они паспорта, соответствую­щие их подданству. Более того, с тех пор как Россия лиши­лась черноморского флота, Турция открыто покровительст­вует гнусной торговле рабами. С ее разрешения рабов вы­саживают на северном побережье Малой Азии, где местные власти снабжают их удостоверениями, подтверждающими их турецкое подданство. Затем их направляют ,в один из пор­тов побережья, куда заходят австрийские, французские и турецкие пароходы. Они, естественно, не могут не принять на борт пассажиров, чьи документы в порядке, и перевезти их в Константинополь либо в другое место, в зависимости от спроса.

    В результате этих уловок русские консулы в портах, куда прибывают эти мнимые турецкие подданные, никак не могут юридически констатировать обман. Хотя им все прекрасно известно, их роль сводится к безмолвной регистрации числа черкесов, ежедневно снующих перед глазами.

    В бытность мою в Самсуне сам паша (Осман-паша) ку­пил на глазах у всех молодую девушку у торговцев-черке- сов, прибывших в этот город с турецкими паспортами. Лю­бопытно отметить, что примерно за четыре мили от Амасьи находится деревня Куту, населенная одними черкесами. Их роль сводится к организации в крупном масштабе этого преступного промысла на Кавказе. Дабы заручиться' неисто­щимым питомником, они не довольствуются товаром, кото­рый могут сбывать тотчас по получении, и применяют систе­му конских барышников, покупавших для нужд конских за­водов животных, малопригодных для непосредственного сбыта. Так, колония живого товара в -Куту весьма охотно принимает лиц обоего пола, с трудом могущих привлечь вы­годных покупателей, но годных для продолжения породы. Их спаривают и ждут, пока дети приобретут качества, необходи­мые потребителям или спекулянтам, приезжающим на эту фабрику живого товара, чтобы приобрести его для себя или для императорских гаремов.

    Мы видим, таким образом, что образ действий османско­го правительства при предоставлении паспортов русским подданным более преступен, чем тот, в котором упрекают Рос­сию в отношении турецких подданных. Турки покровитель­ствуют торговле, которую христианские народы обязались пресечь силой. Лица же, бежавшие с Кавказа, принадлежат народу, с которым Россия ведет войну. Международное пра­во разрешает России задерживать черкесов, пытающихся проникнуть обманным путем в соседнюю страну. Между тем османское правительство не имеет никакого основания обра­щаться .как с преступниками или изменниками с теми свои­ми подданными, которых оно могло бы обвинить лишь в же­лании сменить подданство. Несмотря на это различие, Рос­сия не может осуществить свое право, не затрагивая внешних форм законности. Она вынуждена терпеть подобное неудоб­ство, довольствуясь в качестве утешения ироническим сове­том: «Охраняйте лучше ваши берега, если можете!»

    Почему бы ей не сказать в свою очередь Турции: «Обра­щайтесь лучше с вашими подданными, чтобы у них не роди­лось желание стать русскими!» Или еще: «Лишите привиле­гий иностранных подданных в вашей стране, чтобы они не служили приманкой для ваших же собственных подданных!»

    Однако довольно на сегодняшний день. В следующем письме я изложу последствия, вытекающие для Турции из ее нынешнего положения.

    Письмо четырнадцатое

    Константинополь, 16 октября.

    Принимая Турцию в великую'семью на началах полного равенства и без каких-либо условий, державы, подписавшие этот торжественный акт 12, поставили себя перед плачевной альтернативой: не выполнять данное ими обещание или, вы­полняя его, объявить недействительным все, что ценой вели­чайших жертв они, по их мнению, сделали ради цивилиза­ции Турции. В самом деле, если Османская империя постав­лена на равную ногу с европейскими державами, т. е. если она по отношению к ним находится в том же положении, что и каждая из них в отношении другой, Европе остается сде­лать только одно: терпеливо ждать выполнения реформ, обе­щанных независимым монархом, который никому не должен давать отчета о внутреннем положении страны и не может быть понуждаем силой следовать по пути, который считает не подходящим для себя.

    >Но, как мы видели, обещанные реформы не были выпол­нены, да и мало надежды на их выполнение вследствие при­чин, как материального, так и морального характера... Евро­пе следует принять как печальную необходимость тактику вынужденного лицемерия, применяемую османским прави­тельством, которое все обещает, но ничего не выполняет. Это можно наблюдать каждый день в Константинополе в отношениях между представителями европейских держав и турецкими министрами.

    Донимаемая постоянными замечаниями и советами этих господ, Порта уже давно решила философски смотреть на вещи и делать вид, что готова идти навстречу европейцам. Например, если речь идет о паше, вымогательства и оскорб­ления которого приводят в дурное настроение какого-нибудь

    человеколюбивого дипломата, iO филантропу, просящему о смещении этого должностного лица, как недостойного дове­рия назначавшего его правительства, отвечают, что желание его исполнено и что посыльный, которому поручено доста­вить соответствующий приказ, уже садится на коня. Дейст­вительно, посланный не задерживается. Но чаще всего он приносит паше весть о его переводе в другую провинцию, иной раз более значительную или более доходную. Напри­мер, когда византийские дипломаты узнали о притеснениях, творимых Ведхи-пашой в его эрзурумском пашалыке, они не преминули потребовать его увольнения. Это было сдела­но. Но это отнюдь не оказалось наказанием, так как Ведхи- пашу немедленно назначили на такую же должность в Са­лоники, которую он занимает и поныне. Заменивший же его в Эрзуруме Ариф-паша применяет систему предшественника в еще более широком масштабе.

    Таким образом, после того как европейские державы от­казались от права добиваться в принудительном порядке осуществления взятых на себя обязательств, они стали иг­рать весьма скромную роль наблюдателей, безобидных по существу, но воинственных на словах. Исполнение такой роли они стараются подкрепить соблюдением известного прести­жа, окутывают его какой-то таинственностью, делая вид. будто принимают всерьез благосклонную предупредитель­ность турецких министров. Часто эти министры приходят в веселое настроение, как те 'прорицатели древности, которые, встречаясь без свидетелей, посмеивались над людской довер­чивостью.

    Впрочем, громко провозглашая независимость и автоно­мию Турции и беря на себя торжественное обязательство от­носиться к ней как к равной, отдавали ли себе полный отчет христианские державы в том, каким образом они будут со­блюдать это равенство? Не противоречат ли они самим себе, провозгласив эту независимость и оставив при том Осман­скую империю отягощенной унизительными цепями капиту­ляций, которые не только освобождают иностранных поддан­ных от подчинения местной юрисдикции, но и позволяют представителям европейских держав распространять такие привилегии на подданных самой Турции? Любой райя, нахо­дящийся на службе у мелкого консульского агента, гордо драпируется в национальные цвета своего хозяина и при по­мощи наглого, а иногда и смехотворного маскарада прояв­ляет полное неуважение к законному авторитету своего го­сударя.

    Правда, европейские державы справедливо замечают, что капитуляции являются для них ценными гарантиями, кото­рых они не могут лишить своих подданных, ибо не доверяют , беспристрастию и справедливости турецких судов. Но мож­но ли тогда считать равноправной с ними державу, от кото­рой без взаимности требуют унизительных гарантий или ко­торую обязывают ввозить их товары с пошлиной всего в 5%, предоставляя ей право возмещать убытки за счет своих под­данных с помощью прежней экспортной пошлины в 12%? Или является ли данная держава равноправной, когда Вы находите необходимым наводить порядок при помощи пушек з ее собственных провинциях, как это имело место в Джедде?

    Из сказанного следует, что равноправие и независимость, предоставленные Турции, являются лишь пустым звуком, не принимаемым всерьез во всей Европе. Но в таком случае, до каких пор будет разыгрываться бесчестная и разорительная комедия? Это покажет нам будущее. Но я тем не менее скло­нен обсуждать эту тему и уже касался ее два года назад в изданной в Брюсселе брошюре «Прочен ли Парижский мир?». Брошюру я предусмотрительно не подписал своим именем, поскольку высказывал в ней мысли, диаметрально противоположные общепринятым в то время. Я сам не знал, насколько мои предсказания смогут осуществиться. Теперь же, когда ряд событий подтвердил правильность моих пред­положений, я вспомнил строки, забытые мной совершенно, как, впрочем, и теми, кому довелось их прочитать. Я напи­сал бы их и сегодня, если бы мне пришлось вернуться к этой теме.

    Письмо пятнадцатое

    Сира, 18 октября.

    Наконец в Константинополе я сел на пароход и напра­вился в Триест. До самого Парижа я доверился волшебной власти пара, который взялся перенести меня менее чем за десять дней через всю Европу, с востока на запад, из столи­цы Османской империи в столицу французской, с берегов Босфора на берега Сены. Этот фокус может удивить даже наши пресыщенные народы Запада, которые, привыкнув к беспокойной и активной жизни, сделались почти равнодуш­ными к столь чудесной быстроте передвижения. Зато никто не может ощутить всю его прелесть, как тот, кто внезапно -сменил палатку или коня на пароходную каюту или вагон железной дороги. Оторванный от созерцательной и вольной жизни Востока, где ничто не нарушает торжественного и ве­ликого покоя природы, странник оглушен здесь тысячью голосов пылающих топок, колес, вертящихся по бокам его подвижной тюрьмы и уносящих ее, как мечту, по безбреж­ным .водным просторам.

    Хотя и преклоняюсь перед чудесами цивилизации, я сто­ял печальный и приунывший на палубе великолепного ав­стрийского парохода «Юпитер» и очень обрадовался, когда мы вошли в порт Сиры за углем, а также для того, чтобы погрузить и выгрузить товары, на что требуется не менее четырех-пяти часов. Излишне говорить, что я посвятил часть, времени знакомству с городом и проделал это с пылом и ловкостью узника, выпущенного наконец на свободу. Я за­кончил прогулку задолго до сигнала к отплытию и, сидя на пляже, смог еще написать Вам несколько строк.

    Город Сира представляет собой очень любопытное явле­ние. Примерно за 30 лет он вырос как по волшебству на склонах крутых и засушливых скал. В 1827 г., когда Сира принадлежала Турции, там было всего несколько жалких лачуг, населенных бедными рыбаками или смелыми пирата­ми. Однако, с тех пор как этот каменистый островок возвра­щен христианству и свободе, на его рейде развивалась бой­кая торговля. Богатый, густо населенный город, совершенно европейского вида, возник вокруг просторной бухты, посто­янно посещаемой пароходами почти всех стран Европы и Востока. Так три десятилетия свободы могли оплодотворить ■и оживить все то, что века турецкого режима обрекли на смерть или опустошение. Вот одно из живых и неопровержи­мых доказательств разрушительного принципа, положенного в основу турецкого господства и тяготеющего около пяти веков над более чем 30 млн. людей, прозябающих в прекрас­ных и плодородных районах планеты.

    Из всего, что я писал Вам в предыдущих письмах, Вы легко заключите, будет ли этот смертоносный принцип когда- нибудь заменен другим, жизненным принципом, или же ре­форма является для Турции, как и для других государств Европы, всего лишь вопросом времени. Защитники Турции отвечают положительно на оба вопроса. В связи с первым вопросом они указывают на постановления основных зако­нов— Гюльха-нейского и Хатти хумаюна, несомненно весьма либеральных, если только напечатанное следует считать вы­полненным «ли выполнимым. Но мы уже видели, что из себя представляет эта смелая и наивная гипотеза. По поводу второго вопроса они заявляют, что в суждениях о судьбах Турции следует пользоваться той же системой мер и весов, как и для прочих стран, и, следовательно, не требовать or нее большего прогресса, чем добились другие в равный отре­зок времени. Однако они забывают, что прошлое и настоя­щее состояние Турции так исключительно своеобразно, так резко отличается от исторического развития других народов Европы, что ставить на весы столь разнородные элементы нельзя. Перед лицом беспристрастного суда требования долж­ны соразмеряться со степенью задолженности, а не с плате­жеспособностью должника. Продержав пять веков подряд в самом ужасающем варварстве замечательную часть челове­чества, Турция оказалась в долгу перед «им как ни одна другая страна.

    Кроме того, со времени взятия Константинополя и до на­ших дней Турция постоянно была для Европы причиной кро­вопролития, расходов и различных затруднений. За долгий период христианским государствам приходилось то оборо­няться против Османской империи, то защищать ее от мни­мых или действительных врагов. Когда же после 500 лет бес­плодного ожидания Европа просит ее вступить наконец на путь, совместимый с всеобщим миром, Турция заявляет в ответ: «Дайте мне время и не предъявляйте мне больших требований, чем любой другой стране». В таком случае пусть Турция поступит по крайней мере так же, как те го­сударства, которые никогда никого не затрудняли и всегда жили своей особой жизнью. Что касается Турции, то Европа вынуждена издавна нести расходы по воспитанию этого ста­рого ребенка без надежды когда-либо вернуть свой огром­ный и непроизводительный аванс.

    Однако колокол зовет меня снова в мою тюрьму, дым поднимается черными столбами над пароходом, и колеса на­чинают нетерпеливо вращаться. Я вновь несусь на судне по морским волнам. В Триесте пересяду из каюты в вагон, ко­торый через четыре дня доставит меня в Париж. Так после семи месяцев бродячей жизни я смогу сосредоточиться и посвятить зимнее время изучению большого количества ма­териалов, собранных в экспедиции этого года.

    Я говорю —«зимнее время» не потому, что этих несколь­ких месяцев будет достаточно для завершения моего труда. Я уверен лишь в том, что буду сидеть на месте только до тех пор, пока природа будет находиться под зимним покро­вом. Однако первые же лучи весеннего солнца могут расто­пить все мои проекты об оседлой жизни и властно увлечь меня на Восток. Поэтому я и не решаюсь утверждать зара­нее, что будущим летом не отвечу утвердительно на такое приглашение. Это может послужить Вам доказательством, что, хотя я как будто говорю много дурного о Турции, я не могу обойтись без нее. Любя ее меньше, я, быть может, был бы к ней более снисходительным. Впрочем, я сужу так стро­го, как философ; художник и поэт говорили бы о ней по- другому.

    Действительно, наша современная цивилизация лишилась бы Востока, его неотразимой привлекательности и заменила бы волшебство воспоминаний прозаической действительно­стью. Разум восторжествовал бы в ущерб воображению.

    Железные дороги, дилижансы, жандармы и солдаты в тре­уголках и киверах, гостиницы с их табльдотами, туристами и коммивояжерами, шоссейные дороги и т. п. заняли бы ме­сто извилистых и диких троп, лагерей под открытым небом, черных палаток туркмен и курдов, караванов с вереницей верблюдов, всадников в фантастических костюмах, белые чалмы и оружие которых переливаются «а солнце издалека. Словом, все сцены патриархальной жизни сохранились бы лишь на неподражаемых страницах Библии. Нечего и гово­рить, что эти превращения обрадовали бы философа, но силь­но огорчили поэта, который увидел бы в «их одну профана­цию и пожалел бы о прошлом.

    Должен сознаться, что бывают минуты, когда я затруд­няюсь в выборе между философом и поэтом. Даже в нашей цивилизованной Европе мне часто приходилось вспоминать

    о   временах варварства, мечтать о сохранении нетронутыми хотя бы нескольких уголков для пылких представлений поэ­тов, вопреки негодованию философов. Так, подобно поэтам, признавая необходимость открыть для современной цивили­зации древний теократический пантеон нашего Рима, я, быть может, первым пожалел бы о вековом престиже папского двора, так же как и о церемониях и процессиях, которые вследствие своего полуязыческого характера напоминают символические торжества древности. Они так прекрасно гар­монируют с величием бессмертных строений, где чисто мир­ские мотивы еще не вполне заглушены мощными аккордами слова Христа. Когда это творчество с его поэзией будет за­менено простой и строгой архитектурой храма свободы и цивилизации, философ, несомненно, преклонит колена с бла­гоговением, но поэт будет скорбеть о единственном убежище, сохранившемся в христианском мире как напоминание о Греции и Риме, укрывавших его под покровом религии, что­бы противостоять холодному рационализму.

    Во всяком случае, опасения поэта не скоро осуществятся на Востоке, и нам, конечно, никогда не придется упрекать Турцию в утрате живописного варварства. Это, однако, не помешает мне и в будущем изучать ее как ученому, пори­цать иногда как философу и всегда любить как художнику,

    Италия и Турция

    I

    Когда Цезарь Бальбо I, друг неудачливого и доблест­ного Карла Альберта, в брошюрке «Надежда Италии» пред­лагал Европе содействовать освобождению Италии за счет Оттоманской империи, то изобретательный автор увлекся идеями более соблазнительными, чем выполнимыми. Однако он, может быть сам того не ведая, коснулся одного из самых любопытных явлений, присущих этим двум странам: некоего сходства, некоей общности судеб.

    Действительно, находясь на самых благоприятных для развития материальной и интеллектуальной жизни широтах, Италия и Турция представляют собой поразительное олицет­ворение упадка человеческого величия — два надгробия, воз­вышающиеся над славным прошлым. Одно — напоминает о прекрасных днях, когда Италия, свободная и независимая, была самой цивилизованной и могущественной страной в Европе, другое — посвящено самым отдаленным эпохам и самому великолепному в летописи миру. Если на первом надгробии высечены республиканские и имперские орлы Рима — господина вселенной, то на втором сверкают не только корона Византии-—соперницы и наследницы древней Италии, но еще и чарующие имена Вавилона, Ниневии, Ие­русалима и Египта. Эти имена напоминают о младенчестве человека, о первых проявлениях его духа, о колыбели и гро­бе его спасителя.

    Возбуждая неотразимой привлекательностью притязание и честолюбие всех завоевателей, Италия, как и чудесный край — нынешняя Оттоманская империя, была беспрестанно целью и объектом самой ожесточенной борьбы. И та и дру­гая подвергались нашествиям рас, наиболее враждебных на­селению, которое попадало под их иго:

    Как Италия, так и Оттоманская империя — место пребы­вания глав наиболее распространенных на земле религии [19].

    Если католики почитают в лице папы наследника святого Петра и представителя римского вероисповедания, то султан для ислама—законный хранитель священной власти хали­фов, последний отпрыск которых угас после покорения Егип­та (в 1715 г.), освятив, таким образом, мирскую корону султана Селима I духовной короной наследников проро­ка Магомета.

    Италия и Турция, которые в прошлом имели много обще­го, не смогут в будущем (мы это попытаемся показать) из­менить свое политическое положение, не оказав влияния друг н-а друга.

    Еще одно сходство между Италией и обширным краем, подвластным оттоманскому скипетру, состоит в том, что и та и другая страны-—жертвы чужеземного господства. В на­стоящее время они являются объектами, куда главным обра­зом устремлен взгляд Европы, -начинающей сознавать мо­ральную ответственность, которую на нее возлагают эти две страны. Европа теперь должна решить, может ли она оста­ваться безучастным свидетелем волнующего зрелища, когда более 34 млн. христиан лишены благотворного влияния све­та [20]. И следует ли длительное порабощение христиан рас­сматривать как волю провидения или же свидетельство божественного долготерпения, которое уже почти достиг­ло последнего предела и которое было бы опасным доль­ше искушать?

    II

    Вот мысли, которые невольно возникают, когда смотришь на Италию или Оттоманскую империю. Пока над этими странами царило могильное молчание, Европа могла заблуж­даться. Но уже давно неподвижные жертвы стали прояв­лять признаки жизни и трупы, считавшиеся навеки безмолв­ными, стали громко требовать для себя места под солнцем. Это возрождение, довольно заметное в Италии, все более проявляется и в Оттоманской 'империи. В течение 15 лет, почти ежегодно бывая в Турции, я имел возможность про­следить, так сказать, шаг за шагом развитие этих призна­ков. Наблюдения убедили меня, что недалек день, когда Турция окажется бессильной сдержать не только волнения райя, но даже значительной части своих подданных — му­сульман. А когда такой решающий момент настанет, какова же будет позиция держав, подписавших Парижский мирный договор? Будут ли они придерживаться провозглашенных ими принципов гарантии суверенитета Турции? Придут ли они тогда ей на помощь, чтобы водворить в тюрьму тех, кто только что вырвался на свободу? Или поймут ли они нако­нец, что поддерживать независимость правительства, поль­зующегося ею лишь для того, чтобы насаждать рабство и тиранию,— значит делать Европу соучастницей этого режи­ма и своим бездействием как бы благословлять его? В то же время положение Италии оказывается также несовместимым со строгим соблюдением принципа европейского статус-кво или невмешательства. Эти принципы перестают служить свя­щенным залогом независимости и цивилизации народов, как только их неограниченное применение угрожает потерей и того и другого.

    III

    Среди двух крупных государств, которые постоянно дер­жат Европу в напряжении и тревоге, Оттоманская империя требует наиболее неотлагательного и действенного вмеша­тельства. Речь идет, так же как и в Италии, об обществе, которое остановилось в своем развитии. Население Оттоман­ской империи может потерять даже начало моральной и по­литической жизнеспособности. Это не только пружина, сжа­тая внешней силой, которую стоит устранить, чтобы вернуть ей свободу, а механизм, так долго ржавевший, что его части полностью вышли из строя. К счастью, это еще не относится к христианам Востока. Здоровая кровь не перестала течь в их жилах. Но смертоносные испарения рабства не замедлят убить ее, если Европа не вырвет христиан Востока из столь гибельной атмосферы. Пусть же Европа наконец убедится, что если усилия, которые она прилагала для того, чтобы сов­местить благополучие райя с их положением турецких под­данных, остались безуспешными, то это потому, что болезнь, которую полагают излечить паллиативами, ни в коей мере не поддается устранению такими средствами. Словом, поло­жение ничуть не изменилось и в корне никогда не изменится потому, что моральными средствами невозможно добиться желаемого изменения. Я воздержусь от перечисления моти­вов, на которых основано это утверждение. Ведь я их уже излагал во многих статьях, из которых самая последняя вы­шла недавно в Брюсселе под названием «Письма о Турции». В ней на конкретных примерах доказывается, что если от начала мнимых реформ султана Махмуда до Восточной войны насущные вопросы цивилизации и свободы не получи­ли в Турции положительного разрешения, то и сейчас, в 1859 г., они находятся в том же состоянии, как и 20 лет назад.

    Таким образом, эта неприступная крепость варварст­ва вышла почти нетронутой из большой восточной катастро­фы, которая одна была бы способна ее сокрушить. После такого самого тяжелого испытания, которому она когда-либо подвергалась, ей больше нечего бояться и она может еще в течение веков безнаказанно насмехаться над бесплодными пожеланиями и запоздалыми сожалениями Европы. Из мно­гих высказанных мной соображений по этому поводу напом­ню лишь о невозможности слияния христианского и мусуль­манского элементов и о недостаточности ресурсов, которые Оттоманская империя может найти в исламе для возрожде­ния страны.

    Невозможность упомянутого слияния мотивируется не­преодолимой преградой, созданной между этими двумя об­щинами религиозными и моральными принципами-—главной основой всякого социального и политического порядка. Вы­текающий из этого антагонизм имеет совершенно исключи­тельный характер и может быть сравнен с положением раз­ноплеменных и иноверных народов, объединенных в европей­ских государствах. Во всех этих государствах разногласия относятся лишь к -применению или истолкованию основопо­лагающих принципов, всеми в равной мере признаваемых и служащих всем общей отправной точкой. Так, например, не­которые пункты доктрины или церковной дисциплины могут отделять католиков от протестантов или греков, но эта рознь исчезает перед основными догматами христианства и перед христианской моралью, которые прочно объединяют все хри­стианские народы, исключая различия в подходе к главным вопросам свободы и достоинства человека. Не так обстоит дело между мусульманами и христианами. Между ними рас­хождения относятся не к- применению или истолкованию од­них и тех же принципов, а к их принятию или отрицанию. Таким образом, многие моральные и социальные вопросы предстают совершенно по-иному в зависимости от того, под­ходят к ним с точки зрения ислама или христианства. Огра­ничимся одним примером. Достаточно вспомнить положение женщины. Исключая женщину из числа нравственных и ин­теллектуальных элементов общества, ислам совершенно опро­кидывает принципы морального равенства личности и до­стоинства- человека в их христианском понимании. Вот почему в частной и общественной жизни христиане и му­сульмане взаимно исключают друг друга и лишь редко общаются на одной почве.

    Невозможность морально отождествить столь разнородные элементы очевидна. Следовательно, можно легко понять, что это расхождение делает также невозможным всякое обще­ственное и политическое равенство между двумя религиоз­ными группами, составляющими население Оттоманской им­перии. Оно ставит их в положение представителей двух враждебных начал. Итак, понятно, что государство не может примириться с подобной двойственностью, разрушительной для всякой государственной целостности. Поэтому в Отто­манской империи могут лишь быть турецкие хозяева и хри­стианские слуги. Перейдем теперь к тем возможностям, ко­торые ислам может предоставить империи для ее возрож­дения.

    IV

    Одна из главных причин, парализующих организм Отто­манской империи,-— полное отсутствие туземных элементов, способных быть орудиями его восстановления — социального и политического. Интеллектуальный капитал, составляющий истинное богатство и могущество всякого общества, черпает­ся из двух источников: материнского воспитания и школьного образования, получаемого либо в семье, либо в обществен­ных заведениях. В первый период своего существования ребенок получает от матери основные начала нравствен­ной жизни. Во втором—наука берет на себя развитие умст­венных способностей ребенка в соответствии с его предназ­начением. Только в этих двух школах и формируются граж­дане, составляющие жизненную основу общества, из которой оно может черпать нужные ему силы, способные двигать его к прогрессу и цивилизации, а следовательно, к благополу­чию и могуществу. Но ведь в Турции эти источники форми­рования человека совершенно отсутствуют. Во-первых, мать призвана оказывать своему ребенку лишь те услуги, в кото­рых ни одно одушевленное существо не отказывает своему потомству, а именно: она дает ему свое молоко и заботится о сохранении его еще чисто биологической жизни. Она не интересуется нравственной и интеллектуальной стороной вос­питания, сознавая, что это не ее дело. Считается, что она са­ма всего этого не имеет. После такого однообразного цикла чисто материального воспитания, чтобы приобщиться к об­щественной жизни и играть в ней требуемую обстоятельст­вами роль, молодой турок обучается чтению Корана. Он вполне уверен, что легко приобретет нужные качества и, кем бы он ни стал, солдатом или дипломатом, судьей или мини­стром, окажется на высоте своего назначения самим фактом предпочтения его старшими или монархом. Вот те силы, которыми располагает Оттоманская империя для своего возрождения. Но силы эти заранее обречены на бесплодие, и Турция не сможет выйти из положения, заменяя одного чиновника другим. Новые люди будут выходцами из той же непроизводительной среды, ex nihilo nihil [21]. Чтобы иметь людей, отвечающих новым требованиям, Турция должна была бы их вербовать за границей или готовить у себя, создав систему народного образования, систему, которая не­совместима с нравами страны и которая в крайнем случае охватит только столицу. Однако эта система не укоренится внутри всей империи, почва которой, состоящая исключи­тельно из мусульманских элементов, всегда будет отвергать это экзотическое растение-—искусственный плод константи­нопольских теплиц.

    V

    Разница между созидательным воздействием христи­анства и разрушительным или сдерживающим влиянием ислама лучше всего проявляется при сравнении христиан­ской страны с мусульманской, занятых своим возрождением и имеющих более или менее одинаковые исходные данные. Возьмем, например, для сравнения Россию. В этой стране, где нужно почти все перестраивать и создавать вновь, вве­дение новой административной организации и определение новых источников процветания и богатства могут быть осу­ществлены практически, а не теоретически, как в Турции. В России действительно есть большой интеллектуальный ка­питал, способный придать этим реформам жизнь. Все дело в его умелом использовании. Несмотря на неравномерное распространение просвещения, принцип морального и интел­лектуального воспитания человека уже достаточно развит в России, и эта страна может рассчитывать на собственные силы в выдвижении способных должностных лиц. И если они не встречаются, то это вина не государства, а правительства, которое не всегда умеет ценить и выдвигать таких людей. К тому же в России, как и в любой европейской стране, рефор­мы претворяются в жизнь совершенно по-иному, нежели в мусульманском обществе. Их можно сравнить с электриче­ским током, который сначала слаб, но впоследствии приоб­ретает потрясающую силу, пробуждая тысячу скрытых воз­можностей. В мусульманских же странах такая искра сразу затухает. Так, в христианском обществе бывает очень труд­но удержать в намеченных рамках сколько-нибудь важную реформу, потому что всякая новая мысль рождает другую, всякое усовершенствование заставляет желать еще боль­шего. Огромные усилия, направленные на освобождение, которым ныне занята Россия, вскоре, может быть, дадут нам еще одно доказательство (а история христианских народов изобилует ими) внезапного возникновения новых и неожи­данных свершений. Действительно, когда императорское пра­вительство приступило к разрешению этого вопроса, оно, несомненно, считало, что ответит всем нуждам момента, да­ровав свободу крепостным и предоставив наследникам забо­ту о дальнейшем развитии (каждому в отдельности) этого великого дела. Однако едва оно началось, как уже возника­ют в качестве основных условий его довершения некоторые непредвиденные правительством или, во всяком случае, счи­тающиеся отдаленным будущим требования. Первым из этих требований назовем стремление установить в России пред­ставительный образ правления. Этот вопрос может вытекать из освобождения крестьян совершенно неожиданным обра­зом: передача дворянству в качестве крепостных свободных прежде людей была осуществлена без всяких условий тор­жественным актом правительства. Дворянство считает, что такой акт необратим, так же как всякая дарственная или сделка по передаче имущества, которые правительство не вправе изменять постфактум, ибо подобный произвол расша­тал бы здание частной и общественной собственности, раз­рушил доверие и безопасность, на- которых оно зиждится. Из этого следует, что отмена подобных официальных актов может совершаться лишь полюбовно, т. е. путем взаимных, уступок. К сожалению, предшественники Александра II не оставили достаточных денежных средств для осуществления этой полезной и мирной революции, не жертвуя принципам справедливости и не превращая справедливую экспроприа­цию в грабеж, быть может, опасный своими моральными по­следствиями. Не имея возможности получить материальное возмещение, дворянство, естественно, потребует морального- удовлетворения, которое, возможно, будет заключаться в расширении его политических прав. Между тем правитель­ство понимает, что создание привилегированных условий за­ранее сведет на нет эффект, связанный с освобождением,, цель которого состоит в установлении принципа свободы и национального равенства. Из этого следует, что правитель­ство не может предоставить дворянству новые права, не предоставив их всей нации. И именно введение в России представительного правления будет непредвиденным, но су­ровым следствием освобождения крепостных. Это замеча­тельный пример жизненности и плодотворности, приобретае­мой на христианской почве всяким ростком новой социаль­ной идеи, ростком, который, оказавшись на иссушенной исла­мом земле, не привился бы на ней. Там нет тех жизненных соков, которые может дать лишь христианское воспитание, столь благоприятное для развития неисчерпаемых принципов достоинства, справедливости и права.


    Напомнив кратко о некоторых причинах, исключающих возможность коренной реформы в Оттоманской империи (а это морально обязывает Европу заботиться о будущем стольких миллионов христиан, обреченных на вечное статус- кво), перейдем к рассмотрению положения в стране, которую мы во многом приравнивали к Оттоманской империи. Преж­де всего отметим, что сходство между ними заключается в том, что как для одной, так и для другой необходимо энер­гичное вмешательство Европы — единственное средство, спо­собное вывести ■■население этих стран из противоестественно­го положения, в котором оно находится. Но именно на этом сходство кончается. Ведь никому не придет в голову поста­вить на одну доску христианских подданных Турции и италь­янских подданных Австрии. Подобное отождествление было бы оскорбительным как для истины, так и для здравого смысла тех, кто это делает. Не следует забывать, однако, что у народов, так же как и у отдельных личностей, острота восприятия определяется не свойствами предметов, а скорее чуткостью воспринимаемого. Народ, стоящий на определен­ной ступени цивилизации, вдохновляемый памятью о прош­лом, столь же остро ощущает моральное угнетение, как от­сталый народ материальные лишения и физические страда­ния. Итальянец XIX в., лишенный чужеземцами своего граж­данства или обреченный собственным монархом на состояние вечного младенчества, страдает не меньше, чем смиренный райя, согбенный в пыли вот уж пять веков перед мусульман­ским повелителем, хотя первый беспечен и имеет материаль­ное благополучие, которых не хватает второму. Если райя в первую очередь молит о помощи христианских держав, то это не в силу того, что он больше страдает, а потому, что излечение его ран требует больше забот и времени и челове­ка прежде всего необходимо вернуть к нормальным условиям существования. Рассматривая в этой связи нынешнее поло­жение Италии, мы можем применить к ней, как и к Оттоман­ской империи, известное выражение императора Николая об «обременительном больном». И с тем большим основанием, что Италия была, по меньшей мере, как и Оттоманская им­перия, предметом частых и хорошо известных консилиумов, во время которых долго обсуждалось состояние больного, а предписываемые ему лекарства лишь усугубляли болезнь. В самом деле, что дали в конечном счете конгрессы в Троп- пау (1820) в Лайбахе (1821) 2 и в Вероне (1822) 3? Они изучали только неприятные последствия, могущие возникнуть от личных либеральных проявлений итальянского населения. Твердо убежденные в болезненном характере таких прояв­лений, они поспешили их задушить, не разузнав о причинах их возникновения. Словом, Италия была в их глазах боль­ным, страдающим приступом горячки, которого они надея­лись вылечить бичеванием и смирительной рубашкой. Вни­мательное изучение истории этого народа должно было бы подсказать иные средства. Ни одна страна в мире не была так часто добычей чужеземцев, как Италия. Но никогда за­воевания не были настолько непрочными и непродолжитель­ными, чем завоевания этого прекрасного полуострова. Со времени захвата Рима (476 г.) дикими ордами Одоакра 4 на Италию нападали готты, ломбарды, арабы, норманны, вла­дыки Франции, Испании и Германии. Одни — чтобы поки­нуть ее в зареве сицилийской вечерни, другие—чтобы сохра­нить над ней сомнительное господство, скрепленное кровью и беспрестанно расшатываемое мятежами.

    Какими же были для итальянской цивилизации эпохи славы и упадка все эти разнородные нашествия и револю­ции? Разумеется, ее лучшими днями были те, когда она бы­ла предоставлена самой себе, а наиболее мрачные времена, когда она находилась под чужеземным игом. В XIV, XV и XVI вв. перед удивленными взорами почти еще дикой Евро­пы проходит чудесная плеяда итальянских знаменитых мыс­лителей— от Данте до Тассо. Эти яркие личности засияли у очагов свободы и цивилизации, так блестяще представлен­ных многочисленными республиками или княжествами, воз­никшими на итальянской земле. Между тем эта плодород­ная земля стала тут же бесплодной, как только знамя нацио­нальной независимости было заменено орлами австрийской династии. Правда, многие великие люди, рожденные в сво­бодном отечестве, продолжали его прославлять даже тогда, когда оно томилось под игом Карла V и Филиппа II. Но, как метко говорит г-н Симонд де Сисмонди 5, коти монархи по­жинали плоды трудов своих предшественников, а сами ни­чего не засеяли. А так как людскую жатву приходится ждать полстолетия, то все подвластные им провинции сделались к тому времени бесплодными. Огромные контрибуции, нерав­номерно и нелепо распределяемые, разорили торговлю, раз­давили деревню и сократили ее население. Еще более разорительные концессии обогащали кучку правителей, вызывая в народе чувство презрения и ненависти к слепому и несправедливому правительству. Всякий взлет мысли рассматривался как выпад против правитель­ства. Всякая .свобода печати была отнята у подданных. Вся­кое публичное выступление и обсуждение запрещалось. Для более сурового контроля и надзора за умами правительство призывало на помощь инквизицию, ставшую верной подруч­ной всякого деспотизма» [22]. Таково положение Италии се-

    редины XVII в. Это также наиболее унылая эпоха в ее лите­ратуре, которую итальянцы презрительно именовали сейген- тисти [23], и которая действительно начинается с момента укрепления в Италии могущества и влияния австрийского двора. Однако период упадка итальянского духа совпадает с периодом развития французского гения, достигшего своего апогея при Людовике XIV. Разумеется, что наибольший рас­цвет человеческого разума не всегда совпадает с самыми ли­беральными формами правления. Иногда они соответствуют самому высокому взлету национального духа и политическо­го великолепия.- В самом деле, «и век Августа, ни век Лю­довика XIV блистали отнюдь не богатством гражданских свобод, а возвышением национальной славы. Как бы то ни было, но, по мере того как австрийское владычество все больше и больше вытесняло Италию из числа независимых стран, ее интеллектуальный упадок ускорялся, несмотря на отдельные искры в этом бессмертном пепле, которые ледяно­му дыханию насилия никогда не удавалось полностью уга­сить. Так, XVIII в. породил Фругони, Метастазио, Маффеи, Гольдони, Альфиери и некоторых других знаменитостей. Но то были лишь разрозненные обломки, едва удерживающиеся на волнах, поглотивших корабль их родины.

    Зрелище это особенно волнует. Оно является поразитель­ным контрастом остальной Европы XVIII в.—самого памят­ного столетия в ее истории, которому мы обязаны всем, чем мы стали сегодня. И без преувеличения можно сказать, что во времена великого возрождения и изобретений, непосред­ственно предшествовавших и породивших XIX в., Италия осталась почти неподвижной. Она дала лишь несколько звезд огромному созвездию самых разнообразных светил, среди которых сверкают имена Ньютона, Вольтера, Руссо, Далам- бера, Линнея, Бюффона, Жюссье, Кювье, Кеплера, Канта, Шеллинга и др. Нет 'ничего более мрачного, нежели карти­на, представляющая собой Италию XVIII в. Вот какой ее изображает один из лучших знатоков той эпохи: «В уни­верситетах, некогда столь блестящих,— говорит г-н Сисмон- ди,— обучались лишь те, кто постигал богословие, медицину и юриспруденцию, чтобы приобрести прибыльное ремесло. Время, потраченное на учение, рассматривалось как потерян­ное время, если обучаемый не желал стать священником, врачом или адвокатом. Частные школы, открытые в большом количестве в XV в. и давшие так много ученых, были все закрыты. Сохранилось лишь несколько колледжей и мона­шеских семинарий, которые ставили перед собой цель не приобретение знаний, а оглупление разума, подчинение рас­судка, подавление воли, выработку молчания, замкнутости, боязни и послушания. Словом, нация была во всех отноше­ниях мертвой». Воскресла ли она с тех пор? Об этом спро­сите Венецию, Милан, Рим, Неаполь, Палермо. Вместо от­вета вы услышите лишь долгий траурный гимн — продолже­ние жалобных песен XVII в., песен, которые кажутся напи­санными для Италии XIX в. Италия и теперь могла бы по­вторять прекрасные строфы, которые изливала патриотиче­ская душа флорентийского сенатора Филикайа в 1683 г., около двухсот лет назад:

    Italia, Italia, о tu cui leo la sorte Dono infelice di bellezza, ond’hai Funesta dote d’infiniti guai,

    Che in fronte scritti per gran doglia porte.

    Deh fossi tu men bella, о almen piu fortei Onde assaii piu ti paventasse, о assai T’ammasse men, chi del tuo bello ai rai Rar che si strugga, et pur ti sfida a .morte.

    Ne te vedrei del non tuo ferro cinta Pugnar, coi braccio di straniere genti Per servir sempre, о vincitr.ice, о vinta [24].

    Напрасно непоколебимые защитники современности вос­примут с улыбкой эти слова, пренебрежительно называя их грезами поэта, напрасно они будут утверждать, что не на­ходят в них ни малейшего намека на современное положе­ние. Италия ответит им, предъявив летопись своей истории. Тем самым напомнит, как и кем она была внезапно оста­новлена в своем быстром движении, тогда как все говорило о том, что в один прекрасный день Италия встанет во главе цивилизованных народов Европы. Не следует забывать, что если в XIV, XV и XVI вв.— в лучшие дни национальной не­зависимости Италии — произошел величайший прогресс, то начиная с конца XVII в., т. е. со времени усиления в Италии влияния австрийского двора, она уже больше не участвовала в восходящем движении европейского общества. Многие круп­нейшие открытия, которыми гордится наша эпоха, были уже предугаданы, подготовлены и как бы в зародыше нашли отражение на страницах теперь истлевших и забытых книг итальянских писателей того времени [25].

    Чего только не следовало ожидать от народа, который лишь за три века сумел, так сказать, предугадать все, что наша эпоха приобрела за шесть столетий труда и усилий? Вот о чем, кажется, совсем забывают непоколебимые побор­ники статус-кво, когда они осмеливаются утешать Италию общими примерами материального процветания, которое ны­не наблюдается в итальянских провинциях Австрии. Гово­рить жителям Ломбардии, как это делают постоянно: «На что вы жалуетесь? Разве у вас нет хорошо возделанных зе­мель и разве вы не вкушаете блага мира и обеспеченности?», это значит напоминать, выворачивая наизнанку, смысл остроумных карикатур, развешанных на витринах бульваров, на которых изображены бывшие легионеры в лохмотьях, жаж­дущие революции, показывающие своему офицеру голые ноги и пустые вещевые мешки. Офицеры им отвечают: «На что вы жалуетесь? Разве у вас нет лавров? И разве вам не при­надлежат сокровища всех народов, которых вы покорите?» Оскорбительное утешение, постоянно расточаемое в адрес итальянцев, принимает характер почти утонченной жестоко­сти, когда оно исходит из уст французов, наиболее чувстви­тельных к вопросу национальной независимости. Сделайте их английскими или немецкими подданными и тогда посмот­рите, как они встретят благосклонно философа, утверж­дающего, что чужеземное господство не мешает им варить говяжий суп и растить сен-жерменские груши. Как же у француза хватает дерзости предлагать итальянцу, своему старшему брату по цивилизации и свободе, утешение, которое он сам отверг бы как кровное оскорбление?! Или, может быть, он пожелает убедить нас, что делает это из-за дели­катности или нежной заботы, чтобы не создавать опасного прецедента, могущего послужить примером другим покорен­ным нациям — потребовать независимости? Это, действитель­но, вызовет много волнений. Но и на это история дает нам ответ. Она доказывает, что среди всех народов, лишенных ныне своей государственности, нет другого, который имел бы такое прошлое, как итальянцы, и который оставил бы столь яркий след в мировой истории и создал бы невоспол­нимую потерю своим исчезновением.

    VII

    Беглый взгляд на условия развития цивилизации в Ита­лии показывает, что, чем глубже мы изучаем историю этой страны, тем больше убеждаемся, что режим террора, осо­бенно чужеземного, останавливает всякий прогресс мысли, но не делает ее покорной. А это ставит Европу перед двумя неприятностями: во-первых, видеть одного из важнейших членов своей семьи обреченным на страдания и, во-вторых, хранить в себе неугасимый очаг смут и разногласий. -Пора прекратить это совершенно несовместимое как с принципами цивилизованной Европы, так и с соображениями ее собст­венного покоя и безопасности, казалось бы, нас?ала. Как и все важные политические переустройства, затрагивающие самые противоположные интересы, восстановление Италии и Турции, несомненно, встретит многие серьезные препят­ствия. Но поскольку этот щекотливый вопрос должен быть так или иначе разрешен, ибо отсрочка может только ослож­нить положение, то ясно, что из всех возможных спосо­бов его решения наименее грубый окажется лучшим. Подоб­но как при выборе хирургической операции, необходимой для сохранения жизни больного, мудрый врач всегда выберет наименее болезненную, даже если результат ее скажется не сразу. В этом случае, пожалуй, наиболее подходящий спо­соб — передать Австрии придунайские княжества в компен­сацию за Ломбардию и венецианские провинции, а также создать независимое славянское государство, включающее Сербию, Болгарию, Албанию, Герцеговину, Хорватию и Бос­нию [26]. Такое государство служило бы барьером между Авст­рией и провинциями Европейской Турции (Фракия, Румелия, Фессалия и острова Архипелага), которые временно останут­ся в составе Оттоманской империи. Необходимо, чтобы в момент, когда Австрия станет владелицей княжеств, у нее безвозвратно отняли бы всякую надежду расширить свою территорию. Таково именно назначение нового славянского королевства, которое будет одновременно служить предо­стережением для Австрии, залогом и предвестником близ­кого освобождения остальных христиан Европейской Тур­ции.

    Разумеется, передача княжеств « компенсацию за Лом­бардию и венецианские провинции может быть не по вкусу Австрии и, несомненно, вызовет самые резкие возражения со стороны княжеств. Но каковы бы ни были связанные с этим трудности, они бы намного оказались более серьезны­ми, если бы для изгнания австрийцев из Италии и в целях изъятия у них владений без всякой компенсации сразу же была применена сила. Такая мера прежде всего ввергла бы Европу в отчаянную борьбу, исход которой никто не может предвидеть, несмотря на благоприятные шансы, предостав­ленные освободительным армиям, во стократ умножающие их материальные возможности. Однако не следует закры­вать глаза на мощь противника. Им окажется, несомненно, вся Германия[27]. К ней рано или поздно присоединится Анг­лия, а не Россия. Назначение России будет в этих обстоя­тельствах содействовать Италии, нейтралитет России будет больше, чем ее участие в войне[28]. Как бы то ни было, преж­де чем начать европейскую войну, было бы в высшей степени важно использовать сначала все мирные способы. Одно из наиболее действенных средств — это созыв международного конгресса представителей всех христианских держав, малых и больших, Старого и Нового света. Этот внушительный ареопаг, возможно, имел бы некоторые шансы добиться уступок от Австрии во имя цивилизации и всеобщего мира, при этом при необходимости напомнив ей, что в такого ро­да требованиях нет ничего произвольного, оскорбительного и нового. А напротив, они вытекают из свежих примеров, когда Европа сочла, что некоторые народы, объединенные под одним скипетром, не в состоянии продолжать жизнь сооб­ща, не нарушая всеобщего мира и не удручая человечество зрелищем напрасного кровопролития. Тогда Европа не от­ступила перед необходимостью их разделения и даже при их сопротивлении сделала это насильственно и без всякой ком­пенсации. Именно в силу таких соображений вопреки Вен­скому договору Бельгия была отделена от Голландии, а Гре­ция— от Турции, и, несмотря на давность объединения, бы­ли разделены навсегда. На длительное объединение главным образрм могла бы ссылаться Турция [29]. Но такого рода аргумент говорит скорее против государства, ссылающегося на него. Ведь именно длительность несовместимости дает право считать ее непреодолимым, а судье — право произве­сти окончательный развод, не подвергая дело предваритель­ному испытанию временем[30]. Повторяем, что принесение в

    жертву княжеств со всеми данными им надеждами, а также и со всеми разочарованиями, которые за ними последовали, было бы конечно, очень прискорбным фактом. Однако если нужно делать выбор в этой тяжелой альтернативе — либо обречь на вечное страдание Италию, либо упразднить сом­нительную политическую независимость княжеств, то «евоз- моЖ'Но не отдать предпочтение Италии, тем более если при­нять во внимание, что для румын австрийское владычество не повлечет за собой печальных последствий, которые оно имеет и всегда будет иметь для итальянцев. Такая надежда основывается на двух соображениях. Во-первых, по своему географическому ‘положению, расе и нравам румыны несрав­ненно ближе, чем итальянцы, стоят к некоторым группам, входящим в состав разнородного населения Австрийской им­перии, и которые, как, например, славяне, легче поддаются слиянию. Во всяком случае, они не вызывают у император­ского правительства ни антипатии, ни недоверия. Оно охот­но предоставляет весьма важные посты своим подданным' хорватам, иллирийцам или далматинцам, чего никогда не делало по отношению к своим итальянским подданным. Во- вторых, сошлемся на историческое прошлое этих двух наро­дов. Итальянцы, старшие сыновья и давние законодатели цивилизации и свободы Европы, никогда не забудут свое славное прошлое, живое воспоминание о котором возбуж­дает у них ненависть к любому чужеземному владычеству. Румыны же, находясь свыше четырех столетий в вассаль­ной зависимости, гнетущей и постоянно унизительной [31], от

    восточного деспота, могут иметь самое большее лишь надеж­ды, а не жгучие воспоминания прошлого, отравляющие на­стоящее. Прежний гражданин Венеции или Милана, пре­вращенный в подданного иностранного государства, оста­нется, что бы с ним ни делали, униженным патрицием, дво­рянином, поверженным в плебейскую грязь. Турецкий вассал, наоборот, став подданным христианского государства, совер­шает выгодный обмен: он покидает знамя Магомета и ста­новится под знаменем Креста, подобно тем средневековым пленным воинам, которые попали в глубь Востока, где их новые хозяева подняли их до самых высоких должностей, были счастливы возвратиться на родину и заменить золоче­ную чалму паши железной каской простого христианского воина. Кроме того, отказываясь от видимости (с каждым днем все более лживой) некоторой политической независи­мости, чтобы объединиться со своими братьями-христианами под более скромным, но и более весомым названием австрий­ских подданных, румыны получат полную компенсацию — преимущество быть допущенными австрийцами не в качестве соперников, а сограждан к использованию прекрасной реки, оказавшейся отныне под одним флагом. Исчезают все пре­пятствия, которые могущественный сосед постоянно возво­дит в ущерб слабому...

    Нельзя забывать, а это очень легко доказать, что полити­ческое освобождение Ломбардии неизбежно повлечет за со­бой моральное возрождение всей Италии.

    VIII

    Отнимая у Австрии ее итальянские владения, Европа тем самым заявляет, что настал час, когда путы, сковывающие свободное интеллектуальное развитие народов Италии, долж­ны полностью исчезнуть. То, что Европа провозглашает спра­ведливым для северных районов полуострова, она не может не признать справедливым и для других его областей. Если бы Европа считала завершенным свое дело освобождением Ломбардии и венецианских провинций от иностранного гос­подства, то она впала бы в макиавеллистское противоречие. Разве угнетение перестает быть угнетением, если оно осу­ществляется во имя австрийского императора или итальян­ского монарха? Нельзя, чтобы Европа одновременно, с од­ной стороны, спасала ломбардцев, а с другой—приставляла штыки к груди римлян с целью нового их порабощения. По­ступая так, Европа загубила бы свое дело еще в зародыше. Она бы скомпрометировала себя в глазах народов Италии. Ее искренность была бы поставлена под сомнение. В ее при­страстном вмешательстве, жертвой которого народы были уже не раз, усматривали бы под либеральной маской злове­щие планы завоевания. Нет, разрешить итальянский вопрос Европа может, лишь водрузив на ее земле знамя освобож­дения повсюду, где затронуты священные интересы цивили­зации и свободы. В центре полуострова это, разумеется, на­толкнется на препятствие, до сих пор казавшееся непреодо­лимым. Либеральная Европа всегда отступала там перед трудностью, тем более опасной, так как она касается самых щекотливых вопросов религии. Возникает угроза — взорвать снаряд и тем затронуть священный принцип, который мы почитаем. Поэтому папство представляется всегда в виде скалы, о которую вечно будут разбиваться любые попытки создать новый строй, по отношению к которому римская тео­кратия есть и всегда будет полным отрицанием, выраженным в знаменитом изречении, подлинном'девизе папского знаме­ни: «Sit ut sunt aut non sint» [32].

    Было бы жестокой насмешкой, кровным и неоснователь­ным оскорблением духа и достоинства папского престола предлагать ему совмещение принципа свободы дискуссий с принципом слепого послушания, а также подчинить его дей­ствия контролю своих подданных, продолжая быть их непо­грешимым главой. Напрасно пытались бы смягчить это не­лепое и чудовищное противоречие при помощи схоластиче­ских тонкостей, различая духовного законодателя и светско­го властителя, хотя никто и никогда не мог сказать, где кончается один и начинается другой. Вот самая серьезная трудность из тех, с которыми столкнулось бы в Италии установление либерального режима. Таким образом, успех или неудача этой крупной затеи в конечном счете будет за­висеть от решений всемирного конгресса — насколько и как будут затронуты интересы католицизма в случае упраздне­ния если не папства, то по меньшей мере его светской вла­сти. Не осмеливаясь дать на это ответ, мы только хотим заметить, что, обсуждая такой вопрос, невозможно не счи­таться со следующими соображениями. Те, кто жил в Ита­лии и изучал ее, прекрасно знают, что 'Подавляющая часть ее общества относится 'настолько неблагосклонно к папской власти, что если бы этот вопрос мог быть решен всеобщим голосованием, то вне всякого сомнения его результаты были бы в пользу отмены светской власти папы. В значении голо­сования было бы трудно усомниться, так как оно отражало бы мнение 18 млн. католиков. К тому же католические дер­жавы остальной Европы могли бы противопоставить такому решению противоположное голосование. А разве при таком положении нужно навязывать итальянцам порядок, в кото­ром, по их заявлению, они не нуждаются, только потому, что другие (неитальянские державы) считают его полезным для себя? Очевидно было бы справедливым, если бы те, кто желает из этого извлечь выгоду, сами несли издержки. Вот поэтому, если эти державы действительно считают себя не­способными управлять своими собственными духовными делами по . примеру протестантских стран, то не следует ли установить папский престол вне Италии, для которой он стал обузой? И было бы ошибкой полагать, что станет лег­че, если папа будет оставлен духовной главой в Риме наря­ду с независимой от него светской властью. Такой пагубный дуализм стал бы источником многих разногласий и трений. А в конечном результате произошло бы быстрое крушение этого призрачного сооружения. Отсюда совершенно бесспор­но, что если в какой-либо форме захотят сохранить папство, то никогда не сумеют сделать это на итальянской земле. Вспомним город Авиньон, где в XIV в. в течение 68 лет (1309—1377) была папская резиденция, причем ни католи­цизм, ни итальянское население не испытывали от этого серьезных неудобств. Папские области, освобожденные от вековых цепей, образовали бы независимое государство, ко­ролем которого стал бы принц одного из царствующих домов Италии. А может быть, предпочли бы сардинского принца, который, учитывая его происхождение, предоставил бы Ев­ропе более солидные гарантии на будущее. Само собой разу­меется, что среди обязательств, наложенных на новое рим­ское королевство, будет обязательство вместе со всеми ка­толическими державами содержать папу. Следовательно, самые большие трудности в восстановлении Италии оказа­лись бы устраненными. А трудности, возникшие ввиду лич­ных возражений некоторых итальянских принцев, исчезли бы после преодоления гораздо более тяжелых. Наконец, карта Италии подверглась более существенным изменениям только в двух пунктах. Там, где сейчас значится папская область, будет королевство римское. Названия «Ломбардия и вене­цианские провинции» будут заменены —«королевство Лом­бардия» [33], или же эта территория будет называться «коро­левство Сардиния».

    IX

    'По своеобразной взаимосвязи, существующей между Италией и Оттоманской империей, переустройство первой должно значительно изменить политические и моральные условия второй. Создание славянского государства явится в Восточном вопросе большим шагом вперед и подготовит почву для его окончательного решения. Одновременно с ос­вобождением итальянцев произошло бы освобождение более

    4   млн. райя (жителей Болгарии, Боснии, Албании, Герцего­вины и Хорватии), включенных в Сербию ради создания но­вого государства. Под оттоманским владычеством остаются более 8 млн. райя, а именно: 4,8 млн. в Европейской Турции (во Фракии—2 млн., в Румелии и Фессалии—2,2 млн. и, наконец, на островах Азии и Европы — около 600 тыс. жите­лей) и около 3,4 млн. в азиатских и африканских провинци­ях империи. Освобождение 4,8 млн. христиан совпало бы с моментом окончательного раздела остатка Европейской Тур­ции, ибо одновременный раздел нагромождал бы множество потрясений. К тому же, если начать сразу раздел с реорга­низации Италии, то это переустройство может быть отложе­но на неопределенный срок из-за трудностей, которые воз­никнут в переговорах с Константинополем. Ведь в любом проекте раздела Оттоманской империи Константинополь, этот восточный Рим, представляет собой опасный подводный риф, подобно в Италии папскому Риму, который предстает пугалом перед реформаторами этой страны. Такое своеоб­разное совпадение прибавляет еще одно сходство ко многим общим чертам Италии и Оттоманской империи. Необходимо поэтому, чтобы большая восточная драма была разделена на два акта, которые будут разыграны с некоторым интервалом. Первое действие включит лишь создание славянского коро­левства, назначение которого мы уже упомянули. Это явит­ся необходимым дополнением к передаче Австрии придунай- ских княжеств, передаче, которая в свою очередь станет не­обходимым следствием освобождения Ломбардии от иност­ранного ига и, следовательно, морального возрождения всей Италии. Когда это великое дело завершится и в Европе вос­становится спокойствие, можно начать второй акт драмы. Его предметом будет освобождение провинций Европейской Турции, оставленных временно под властью Оттоманской им­перии (Фракия, Румелия, Фессалия и острова Архипелага). Упомянутые провинции, почти исключительно населенные греками, образуют естественную по национальному составу группу, тяготеющую к Греции. Таким значительным усиле­нием эллинского государства Европа исправила бы ошибку, состоящую в том, что она определила для него столь огра­ниченные размеры и ресурсы. Европу можно было заподо­зрить в несерьезности ее намерений в отношении Греции и в том, что она якобы хотела лишь воздвигнуть временный шатер, украшенный королевским флагом [34]. Передача Фра­кии Греции приблизит Грецию к самым вратам Константи­нополя, и нельзя будет обходить дальше вопрос о древней столице Византии. Однако легче сказать, кому эта столица не будет принадлежать, нежели угадать, кому она достанет­ся. Вероятно, не захотят, чтобы она 'стала русской, «ли авст­рийской, или английской, или даже французской, и возмож­но, что логически придут к тому, чтобы оставить ее Греции как составную часть Фракии. Во всех случаях желательно, чтобы освобождение Европейской Турции протекало без раздела всей Оттоманской империи. Тогда роль европейских держав не носила бы бескорыстного и филантропического характера. Европа вполне может довольствоваться тем, что она оттеснит турок на 'противоположный берег Босфора. На сторону цивилизации будет привлечено свыше 10 млн. райя — форпост христианства, встающий перед турками Азии как постоянная угроза для защиты 3 млн. христиан, остав­ленных на временное попечение мусульманского господства. Мы говорим временное, ибо европейские державы опреде­ленными соглашениями должны обеспечить им право сво­бодной эмиграции. Это, конечно, повлечет быстрый выезд из Азиатской Турции оставшихся там христиан. Таким образом, осуществилось бы желание, которое все шире распространя­ется среди мусульман.

    Во время многих и длительных путешествий по всем про­винциям Турецкой империи меня часто поражало, насколько народ, и особенно обеспеченные классы, инстинктивно пред­видят такой исход. Вера турок в будущее так поколеблена, что христианство представляется им мечом, висящим «ад их головами на ниточке, которая вот-вот оборвется. Впрочем, в их глазах перспектива быть изгнанными из Европы гораз­до менее страшна, нежели возможность попасть в Азию под владычество христиан и увидеть всю Оттоманскую империю разделенной между неверными. И не любопытно ли, что единственным государством, которому ныне действительно грозит раздел, является именно то, которое всегда старалось применить эту меру к другим. Как бы подтверждается ста- пая поговорка о вырытой яме для своего ближнего, которая становится могилой для того, кто ее вырыл. Действительно, с тех пор как Оттоманская Порта была вынуждена отка­заться от надежды расширить территории за счет Европы, она пыталась удовлетворить свои аппетиты путем диплома­тических интриг. Она использовала благоприятные случаи для внушения европейским державам планов завоеваний и разделов, а также приглашала не совсем естественных союз­ников делить с ней расходы и барыши от такого рода пред­приятий. 'События подобного рода, происшедшие в XVIII в., весьма любопытны и малоизвестны. Они заслуживают, чтобы

    о них кратко упомянули.

    В 1724 г. султан Ахмет III заключил с императором Пет­ром Великим соглашение о разделе западных провинций Персии, бывшей в то время предметом раздора нескольких претендентов на шахскую корону. По этому соглашению, бе­зусловно заслуживающему особого места в кодексе диплома­тической морали, оба монарха одновременно захватили вож­деленные области и соответственно присоединили их к своим государствам. Такое своеобразное действие послужило позже непосредственным образцом к разделу Польши. Но Турция как бы хотела умножить подобные примеры прошлого и сде­лать популярной в Европе политическую систему раздела. Она поспешила выдвинуть новый раздел в связи с предло­жениями о посредничестве, сделанными ей в 1769 г. импера­тором Иосифом II и Фридрихом Великим,— монархами, пы­тавшимися положить конец кровавой войне между Турцией и Россией, роковой исход которой для Турции можно было предвидеть. Вместо обсуждения предложений державами- посредницами реис-эффенди (министр иностранных дел) предложил послу Австрии г-ну де Тюгу проект коалиции между Турцией и Австрией против России, конечным резуль­татом которой должен был быть ни больше ни меньше как раздел Польского Королевства между двумя союзными го­сударствами. Предложение турецкого министра было выра­жено следующим образом: «Когда русские будут изгнаны из Польши, Австрия будет решать вопрос, следует ли дать короля этой стране или разделить ее между Австрией и Пор- той». Момент, выбранный Турцией для такой гнусной инси­нуации, придавал ей совершенно особый характер коварства и предательства. Ведь Турция только что обещала Польше поддержку и помощь, когда та обратилась к ней, чтобы искать спасения от России. 'Правда, макиавеллийский план константинопольского двора не был принят Австрией. Тем не менее план, по-видимому, нашли настолько соблазнитель­ным, что тут же (в 1771 г.) Пруссия предложила Австрии ■применить его не только к Польше, но и к самой Оттоман­ской империи. А год спустя (в 1772 г.) он был действительно применен в отношении Польши, но без участия Порты в ба­рышах от проекта, автором которого она являлась. Раздел произошел исключительно в пользу России, Австрии и Прус­сии. Турции осталось лишь жалкое утешение, что она вре­менно избежала западни, которую сама готовила для дру­гих. Изложив весьма любопытную историю ряда политиче­ских интриг, г-н Гаммер заканчивает свой рассказ остроум­ным замечанием: «Одного факта этой политики раздела Пор­ты достаточно, чтобы приговорить Оттоманскую империю испытать на себе ее применение» [35].

    Теперь, если в общем рассмотреть политическое переуст­ройство, предложенное нами как средство для решения дву­сторонней проблемы Италии и Востока, то можно быстро убедиться, что оно охватывает основные условия, без кото­рых любая попытка изменить карту Европы попадает в об­ласть разных бесплодных утопий, революционных увлечений или грубых захватов. Но каковы же эти условия? Их можно выразить следующим образом:

    1.  Всякое изменение или упразднение установленного по­рядка должно обусловливаться моральным принципом и, следовательно, иметь целью лишь действительные нужды, выявленные длительной практикой народов, политическое положение которых необходимо изменить.

    2.  Изменения эти должны допускаться только в строго ограниченных рамках необходимости, не подвергая Европу слишком резким потрясениям и не рискуя скомпрометиро­вать успех операции, связывая ее с сомнительным шансом всеобщей войны. Для избежания такой опасности необходи­мо, чтобы Европа сперва ограничила сферу своего действия христианским населением. Ведь если для нового установле­ния границ между государствами достаточно было их моти­вировать тем, что они будут благоприятствовать цивилиза­ции, то непонятно, почему Европа не вынесет решение о при­соединении к своим владениям всех народов Востока. Во всяком случае, то, что было бы применено к Турции, долж­но также быть применено к Персии, Японии и т. д. Между тем, ограничиваясь отделением христиан от турок, овладе­ние восточными государствами не пойдет дальше освобож­дения европейской части Турции. Азиатская часть ее, так же как и остальной Восток, будет надолго нетронутой.

    Первое из упомянутых условий было бы осуществлено от­делением итальянцев от немецкой нации и объединением в две естественные группы населения Европейской Турции, а именно: славянскую ветвь, которая сформировала бы неза­висимое государство, и греческую ветвь, которую вернули бы в родное лоно, ''предоставленное эллинским королевством. Второе условие могло бы быть выполнено прежде всего на небольшом пространстве, связанном с перекройкой европей­ской карты, я затем осуществлено с осторожностью. За ис­ключением Ломбардии, Папской области и Европейской Тур­ции, все осталось бы в прежнем положении. Ни одно из крупных государств не расширило бы своей территории, а из небольших лишь Греция и, возможно, королевство Сар­диния расширились бы в той мере, в какой это необходимо для их существования как независимых государств.

    X

    Изучив способы, которые могут быть использованы для решения двух важных злободневных проблем — Италии и Востока, проблем, взаимосвязь которых мы старались пока­зать, нам остается рассмотреть теперь, какая же из европей­ских держав располагает необходимыми условиями, чтобы иметь право дать сигнал к началу такой крупной операции и взять на себя руководство ею. Когда присматриваешься к положению великих держав в свете последних событий, неиз­бежно приходишь к мысли, что эту важную роль должна взять на себя Франция. Окруженная двойным ореолом воен­ной славы и нравственного авторитета, Франция заняла в европейском ареопаге стран такое место, «а которое бог воз­водит своих избранников лишь тогда, когда поручает им обращаться к народам от его имени и выполнять его непре­ложную волю. От такой миссии безнаказанно не отказыва­ются. Монарх, которому она поручена, волей провидения призван одновременно исправить ошибки минувшего и оп­равдать надежды грядущего. Первые налагают на Францию обязательства тем более грандиозные и неотложные, так как она имела несчастье содействовать их совершению. Разве она не укрепила в Италии власть Австрии, принеся ей в жертву Венецианскую республику [36], правда устаревшую и разрушающуюся, но седые волосы которой скрывали лавры, полученные ею за одиннадцать столетий борьбы за христи­анство и за мировую цивилизацию? Разве не сама Франция вызвала надежды и тяжелые разочарования Италии, попе­ременно одевая ее в республиканскую тогу и в королевский пурпур, чтобы затем, несколько дней спустя, заменить бле­стящие одежды ее прежней ливреей? [37]. Разве она не поки­нула Италию в торжественный час, когда присутствие фран­цузской армии на итальянской земле могло оставить на ней иные следы, чем бомбардировка 'Рима?

    Одних этих воспоминаний достаточно, чтобы Франция приняла на себя роль законного и обязательного защитника Италии. В настоящее время, когда Франция кажется обле­ченной властью определять судьбы народов, такие воспоми­нания, несомненно, приобретают вес...


    Россия и Восточный вопрос

    Снова среди потоков крови встает грозный Восточный воп- пос. Напрасно пытаются замаскировать его под скромным на­званием «Вопрос о Сирии» никто не сомневается .в его истин­ном значении. Противоестественная позиция всей Евро.пы, повсеместное вооружение, угроза, которую ощущает на себе деспотизм, противоборство страстей, соперничество и 'подозри­тельность, бессилие устаревших идей и общее брожение умов — все это .говорит о том, что достаточно одной искры, что­бы произошел взрыв, который превратит мир в развалины. Такой искрой может оказаться первый же выстрел европейских армий на Востоке.

    По существу, Восточный вопрос существовал .всегда. И по­ка его не решат, он будет одной из страшных язв, отравляю­щих весь организм. Под воздействием внутренних дел, .при­крыв лоскутами при помощи дипломатии, на некоторое время можно упустить его из поля зрения, но это ненадолго. Недуг слишком реален и дает о себе знать сильнее, нежели когда- либо. Не полумеры, а только смелая ампутация может спасти от гангрены.

    Однако не дипломатия решит этот вопрос. Она почти бес­сильна: ее снадобья минувшего века абсолютно не действуют.

    Дипломатия это не так давно показала. Призванная ока­зать -помощь, она сделала все, чтобы ухудшить состояние боль­ного, осложнить и затруднить по возможности решение во­проса.

    Отныне есть лишь один путь, если только не желают запу­таться в лабиринте,— необходимо, чтобы какая-либо сила взяла верх над дипломатией и заставила ее идти вперед. Та­кой силой является общественное мнение,.всегда более разум­ное, более справедливое, 'более благородное и более прак­тичное.

    Сейчас это уже возможно. Перед нами пример Италии2. Он показывает остальной Европе, что стоят прогнившие сооруже­ния дипломатии перед энергией, лояльностью и смелостью про­грессивных сил.

    Навсегда ушли в прошлое времена, когда дипломатия поз­воляла себе делать вызов общественному мнению. Если теперь его игнорируют, то это может быть только потому, что оно еще более малодушно, чем дипломатия.

    Преступления, творимые дипломатией, совершаются ею всегда умышленно; ошибки общественного мнения происходят чаще всего из-за неосведомленности.

    Одно из главных заблуждений дипломатии в одном из наи­более запутанных вопросов современной политики — это роль, которую отводят России в Восточном вопросе.

    Европа даже не может представить себе положение дел в России, так как она не знает русского языка и не имеет воз­можности следить за нашей литературой (лишь она точно от­ражает развитие идей и чаяний в России), а черпает сведения только из газетных корреспонденций, которые большей частью написаны под определенным воздействием или же людьми, чуждыми России.

    Вот .почему слово «Россия» до-сих-лор в Европе неотделимо от понятий: агрессия, завоевание, казачьи войска.

    Такую же роль ей обычно отводят в Восточном вопросе.

    Мы попытаемся, насколько это возможно в пределах дан­ной статьи, объяснить подлинный взгляд русских на Восточ­ный вопрос и показать, что интересы России, совпадая с инте­ресами всей Европы, требуют решения, основанного только на идеалах справедливости и прогресса, на чувствах гуманности, а не на праве силы.

    [1]

    Анализируя решения последней конференции в Париже3, трудно поверить, что они были приняты по этому важному во­просу. Но если вспомнить, что эти решения продиктованы дип­ломатией, на них сразу можно обнаружить ее след.

    Пронизанная интригами, эгоизмом, недальновидная из-за своей беспринципности, дипломатия — самый грозный враг прогресса. Замкнутая в узком кругу ложных .понятий, унасле­дованных от прошлых веков, она лишь тормозит продвижение мира вперед; находясь между рутиной и прогрессом, она есте­ственный союзник первой; она не осмеливается открыто сопро­тивляться могучему дыханию новых идей, а только пытается строить козни, чтобы остановить их развитие. А поскольку эти козни, воздвигаемые неуверенной рукой, быстро раскрываются, то дипломатия, застигнутая врасплох, спешит .признать факт свершившимся, надеясь втайне расставить новые ловушки. И все, чего она добивается, сводится к новым страданиям человечества.

    Для доказательства этого можно привести множество фак­тов, но мы остановимся лишь на .некоторых.

    Двенадцать лет назад дипломатия потопила в крови италь­янский вопрос4 и венгерский вопрос5. Итальянский вопрос те­перь разрешен. Что касается венгерского, то он вновь может встать на повестку дня, как и .прежде. К чему же тогда так много жестокостей?

    Дипломатия делала все возможное, чтобы в корне пресечь чаяния румынского народа, но, несмотря на это, дунайские княжества объединились.

    Она делала все, чтобы помешать присоединению провин­ции Эмилии к Пьемонту, но и это свершилось.

    Дипломатия настолько .была потрясена героизмом Гари­бальди, его энергией, что смогла прийти в себя лишь спустя три месяца; сейчас она предпринимает все, чтобы спасти про­игранное дело.

    Дипломатия пускала в ход все средства, чтобы поддержать турецкий деспотизм. По ее милости пять лет назад погибли сотни тысяч людей. А что стало с деспотизмом сейчас?

    Перечисление фактов могло бы составить целые тома.

    Если мы позволяем себе на.поминать об этих печальных со­бытиях, то лишь потому, что сейчас дипломатия продолжает упорствовать. Ведь постановка Восточного вопроса в таком виде может только вовлечь Европу в ужасные беды...

    Среди положений конвенции, подписанной недавно в Па­риже, нельзя найти ни одного, которое указывало бы на искреннее и разумное разрешение вопроса.

    Что станут делать, если 12 тыс. солдат будет недостаточно для усмирения Сирии, если беспорядки продлятся более шести месяцев, если в европейских провинциях возникнет резня? Эти вопросы весьма естественны и очень просты, чтобы конферен­ция не могла их не предвидеть. 'Они слишком серьезны, чтобы конференция оставила их нерешенными, если только она не разыгрывала комедии.

    Нам могут возразить, что .все эти вопросы рассмотрит и разрешит следующая конференция. Но если их не смогли раз­решить сегодня, когда для этого был выбор средств, то смогут ли это сделать в разгар конфликта? И будет ли время для этого?

    Одним из последствий вмешательства европейцев в дела Сирии станет разгул фанатизма во всей Турецкой империи. Таково мнение наиболее осведомленных людей. .К чему может привести резня христиан в Македонии, Болгарии, Албании? Что произойдет, если турецкие войска, вместо того чтобы вы­ступить на стороне христиан против своих единоверцев, пред­почтут объединиться с ними для .истребления гяуров, если в Константинополе восторжествует смута, если население всей империи встанет на защиту своей веры и независимости?

    А если все это случится, то во имя гуманности Россия вве­дет войска в европейские провинции, Франция сделает то же самое в отношении Сирии, Англия захватит Египет, а дипло­матии, застигнутой■врасплох, не останется ничего иного, как признать раздел Турции свершившимся фактом.

    Этого ли ожидает дипломатия? Если нет, то чем объяс­нить решения пресловутой конференции?

    Несомненно, что, .приняв решение о вмешательстве, хотели приостановить резню. Но почему тогда ограничивать числен­ность .войск 12 тысячами? Рассчитывали ли на малодушие мусульман, на то, что стоит им увидеть европейские армии, как они сразу же усмирятся? Если это так, то нужно при­знать, что, по мнению держав, прекращение резни — дело не­трудное и что, раз турецкое правительство не сделало этого по своей воле, значит, оно не хотело или не могло.

    Если турецкое правительство не хотело этого, значит, оно самым беззастенчивым образом нарушило соглашение 1856 г. и тогда следовало бы послать войска против него в Констан­тинополь, а также против друзов 6. Если же оно не могло, тог­да налицо полнейшая слабость султанской власти по отно­шению к своим подданным и не 12 тыс. солдат могут укрепить ее положение. Скорее всего присутствие войск, ожесточая ту­рок, ожесточит и христиан и побудит европейские провинции сбросить с себя страшное иго. Вторжение войск, следова­тельно, повлекло бы за собой распад Турции. Если конферен­ция этого не предвидела, то это ошибка; если же она это пред­видела, то виновна в том, что с самого начала не приняла достаточно энергичных мер для достижения цели, .избегая крупных жертв.

    Но если мысль о том, что .резню прекратить легко, понят­на в брошюре, то она ни в коем случае не должна была вы­сказываться на конференции, в решениях которой затрагива­ются судьбы миллионов людей. К решению столь серьезного вопроса нельзя подходить необдуманно, нельзя даже допу­скать, что может произойти противоположное, тогда как такая возможность по всем физиологическим и историческим дан­ным должна .была быть предусмотрена как более чем вероят­ная. Видано ли, чтобы человек в порыве своих страстей, доби­ваясь цели, ради которой он уже совершил преступления, остановился бы на полпути из-за какой бы то ни было угрозы, тем более слабой и неопределенной? А разве когда-либо уда­валось свернуть с дороги того, кто считает, что он выполняет свой священный долг, решившись заранее идти на все, даже ка смерть?

    Таково именно положение, усугубляемое превосходством коллективной силы и энергии масс над отдельным человеком.

    К тому же можно ли привести хоть один пример, когда ма­гометане без боя уступали христианам? Не доказывают ли сегодня примеры Алжира, Кавказа, Марокко, что борьба с ни­ми, как и прежде, трудна?

    Об этом нельзя не думать. Иначе чем объяснить посылку 12 тыс. солдат?

    Участники конференции полагают, что они все продумали, когда заверяют, что если необходимы новые меры, то они пре­дусмотрены. Вот и превосходно. Разумеется, они их примут, когд.а возникнет новая резня и когда, как и прежде, этому будут попустительствовать. Затем соберут конференцию и при­мут решение послать другие 12 тыс. человек, и будущее будет обеспечено. Если именно так решаются вопросы, то мы, при­знаться, ничего в этом не понимаем.

    Что можно сказать о шестимесячной оккупации Сирии? Посылая 12 тыс. солдат против друзов, европейцы поистиие полагают, что друзы — это капризные дети, которые становят­ся благоразумными, как только увидят розги. Но забывают притом, что стоит лишь унести розги, как они снова начинают капризничать. Следовательно, рассчитывать на то, что присут­ствие солдат усмирит друзов, — значит не думать о том, что они тотчас же начнут все сначала, как только войска уйдут. Не придется ли конференции принимать тогда еще одно ре­шение о шестимесячной оккупации? Оккупация может стать, таким образом,постоянной.

    Эта резня или, скорее, бесжалостное истребление, прово­димое с такой яростью и упорством, наверно, не пикник, кото­рый друзы устроили от нечего делать. Несомненно, что за эти­ми фактами кроется серьезная психологическая или полити­ческая причина — не местная, а всеобщая, не временная, а по­стоянная. Военная оккупация может ее устранить, но не ше­стимесячная, не полуторагодичная оккупация.

    Нам, возможно, скажут, что речь просто идет о мести за оскорбление христианской религии, т. е., в конце концов, об истреблении еще нескольких тысяч христиан, чтобы уничто­жить еще большее число друзов; иначе говоря, речь идет о повторении действий тех, кого хотят покарать!

    Итак, неумолимая логика убеждает, что решения конфе­ренции могут иметь два значения. Либо они являются запад­ней человечеству, либо фактическим признанием дипломатии в том, что она больше не в состоянии противостоять событиям.

    И в том и в другом случае было бы лучше, если бы дипло­матия не вмешивалась и предоставила возможность событиям развиваться самостоятельно.

    II

    Идеи, приобретающие господство в мире, заключаются в невозможности дальнейшего существования Турецкой импе­рии в Европе. Важнейшие основы этой империи диаметрально противоположны устремлениям Европы и всему тому, что для нее становится повелительной потребностью.

    Европа стремится к политической свободе, к упразднению произвола в правлении, т. е. того, что составляет квинтэссен­цию турецкого деспотизма.

    Европа провозглашает торжество национальных принци­пов, Турция же существует лишь благодаря угнетению на­родов.

    Европа стремится к олицетворению прогресса и цивилиза­ции, ислам же в основном — к незыблемости.

    После Восточной войны часто утверждали, что Турция встала на путь прогресса, однако это абсолютно невозможно в силу органических элементов, составляющих Турцию. Дейст­вительно, можно сказать, что, встав на путь прогресса, т. е. обуздав деспотизм, освободив народы, сделав ислам веротер­пимым, Турецкая империя перестанет существовать.

    Искренность султана, его усилия, направленные на осуще­ствление реформ, о которых так много шумит дипломатия, на деле не что иное, как ширма, помогающая той и другой стороне прикрывать интриги. Если же эту ширму убрать и посмотреть на это в истинном свете, то станет очевидным, что положение турецкого правительства уже давно ненадежно. Оно хотело бы провести реформы, но против них выступает все мусульманское население, которое считает всякую рефор­му, внушаемую христианами, изменой вере своих предков, по­кушением «а его привилегии. Если султан этого не сделает, то Европа выступит с угрозой раздела его владений; если же он попытается оставить все без изменения, то объединит про­тив себя и турок и европейцев, т. е. произойдет то, что мы наблюдаем сейчас.

    В действительности турецкое правительство пользуется лишь искусственной поддержкой, созданной дипломатией ради того, что поддержка Турецкой империи необходима для евро­пейского равновесия. Подобное положение, разумеется, не может быть продолжительным. Но его можно долго поддер­живать, чтобы предоставить дипломатии возможность прино­сить новые страдания и жертвы.

    Целостность Турции, выдвигаемая как необходимость для сохранения европейского равновесия, — одна из самых вар­варских и самых безнравственных выдумок дипломатии. Она принесла уже плачевные последствия.

    Обманутый дипломатией, великий английский народ запят­нал себя кровью. Англия пала настолько, что стала на служ­бу гнуснейшему деспотизму. Именно Англия постоянно покро­вительствовала шаткой власти султана 'И защищала его от смертельных ударов. Таким образом, английский народ стал защитником варварства и угнетения.

    Для чего же необходимо существование Турецкой импе­рии? Для того Л'И, чтобы свыше 10 млн. христиан постоянно подвергались грабежам, оскорблениям и несправедливости; для того ли, чтобы никто из них никогда не мог быть гаран­тирован от покушений «а .их жизнь, честь, счастье; для того ли, чтобы их жены, сестры и дочери попали в гаремы; для то­го ли, чтобы развращенность, невежество, варварство находи­ли притом поддержку в Европе? Вот те услуги, которые Тур­ция может принести, если сюда не прибавить возможность спекулянтам разбогатеть, создать широкое поле для диплома­тических интриг, иметь постоянный предлог для войны у пра­вительств, которые считают длительный мир самой большой опасностью.

    И именно ради этого Европа в течение многих лет 'прино­сит огромные жертвы. Она приносит их ради укрепления сооружения, которое, разумеется, не может быть упрочено и которое рушится даже в результате самого ремонта. И разве предшествующие события не убеждают Европу в бесполезно­сти ее усилий? А те, кто помнит Восточную войну, бесконеч­ные заговоры, которые замышляются в султанском дворце, жалобы христиан, резню в Сирии, наконец, не видят, что единственный результат стольких жертв сводится к тому, что­бы требовать их еще больше, не зная при этом, чем все это кончится.

    III

    Главная причина того, что Турецкая империя так долго су­ществует, заключается в идее ее раздела.

    Великие державы, опираясь на право самых сильных, счи­тают себя законными наследниками Турции. Их интересует не уничтожение турецкой тирании и не освобождение угнетен­ных народов, а раздел империи между ними. Поэтому, с тех пор как существует .вопрос о безнадежно .больном, каждая из пяти веляких держав озабочена прежде всего долей, которая может достаться соперникам; и, пока кажется, что соседу до­станется больше, они не могли до сих пор и никогда не смогут договориться.

    Вопрос останется неразрешенным до тех пор, пока о нем ке будет сказано всей правды. Чтобы его решить, необходимо прежде всего отбросить мысль о разделе.

    Эта мысль должна быть отвергнута во имя права. Вероят­но, никто не осмелится утверждать, что в нем есть хоть кру­пица юридического смысла. Единственное право, на которое могут ссылаться, так это право силы — действие само .по себе грубое, пренебрегающее справедливостью и народами. Благо­даря такому действию по воле меньшинства была раскроена карта мира, а нам завещано, таким образом, искупить ошибки и преступления предков ценой тягчайших жертв. Если эти жертвы не научили нас презирать решение вопросов силой, если опыт не избавил нас от ошибок наших отцов и мы пере­даем нашим сыновьям те же пороки, от которых мы столько страдали, то не следует ли прийти в отчаяние от человече­ского разума?

    Такое понятие также должно быть отвергнуто во имя об­щего блага.

    Выгоды, которые жаждут получить при разделе, — вот ве­ликий соблазн. К сожалению, это доказывает, что страсть к завоеваниям продолжает царить в нашем мире и что вопре­ки принципам и суровым урокам 'истории некоторые настой­чиво добиваются территориальных приобретений.

    Приносятся огромные жертвы ради попрания права и справедливости, еще большие жертвы — чтобы держать в по­виновении и угнетать побежденного; далее, ослабление завое­вателя и освобождение побежденных, а в результате—разру­шения и разорение. Вот что влечет за собой стремление к за­воеваниям и что испытывают .народы при нежелании отка­заться от этого стремления.

    Достаточно бросить взгляд на карту, чтобы понять, чего вопреки справедливости и естественному праву добиваются такими аннексиями при помощи меча.

    Может быть, недалек тот час, когда колоссальный внутрен­ний прогресс Англии уравновесит бремя, возлагаемое на нее войной. Владение Индией для нее более гибельно, нежели по­лезно. Научные теории, опыт Соединенных Штатов показыва­ют, .в какую сторону склонятся весы, когда на одну чашу кла­дут коммерческие выгоды, полученные от угнетенного народа, а на другую — выгоды от торговли с тем же народом, но сво­бодным. Индия имеет дефицитный бюджет. Установить равно­весие будет все труднее, по мере того как идея независимости станет обходиться все дороже. Добровольное освобождение Индии принесло бы Англии выгоду, исключило бы все ее воен­ные затраты.

    Новая Зеландия объята восстанием. Рано или поздно оно может вспыхнуть и в других колониях. Никто не скажет, ка­кие суммы поглотит война в Китае. Возможна чудовищная война на Востоке. 300 млн. ф. ст., утвержденные недавно на нужды внутренней обороны, естественно, не предел. Разумеет­ся, так долго не должно продолжаться. И Англия это ясно видит по своим авуарам. К тому же ее непрекращающаяся агрессия, ее эгоистическое и часто грубое поведение беспре­станно снижают ее моральное влияние. В ее же интересах из­менить свою политику.

    Франция дважды расплачивалась унижением за честолю­бие своей автократии. Людовик XIV оставил ее изнуренной, без внешнего влияния. За победами Наполеона последовал 1815 год.

    Что касается французских колоний, то, по компетентному свидетельству самого главы французов, Алжир стоил Фран­ции золота и крови.

    Истощение, от которого Испания с таким трудом избав­ляется, ставшая ныне ничем Голландия — вот единственный итог былого превосходства этих двух стран, достигнутого за­воеваниями. Жажда к завоеваниям вывела Швецию из разря­да первых держав мира.

    Теперь посмотрим в противоположную сторону — на госу­дарства, которые были завоеваны; они или освободились, или же '.находятся на пути к освобождению. Превосходящие силы Голландии и Турции не помешали Бельгии и Греции обрести свободу. Италия, бывшая некогда страной-завоева