Юридические исследования - Мюнхенский сговор. Эндрю Ротштейн. (Часть 1) -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Мюнхенский сговор. Эндрю Ротштейн. (Часть 1)


    Книга видного английского публициста и обществен­ного деятеля Эндрю Ротштейна не может не привлечь к себе широкого внимания. Выход ее в свет как нельзя бо­лее своевременен — исполнилось двадцать лет со дня на­чала второй мировой войны, а мюнхенский сговор, хотя формально и принадлежит к дипломатической предысто рии войны, на деле является ее неотъемлемой частью. Совещание глав правительств Англии, Франции, Герма­нии и Италии 29—30 сентября 1938 года в Мюнхене, на котором было решено передать некоторые районы Чехо­словакии гитлеровской Германии в качестве платы за ее ожидавшееся нападение на Советский Союз, расчистила дорогу агрессорам и облегчило им развязывание второй мировой войны. Без анализа политики англо-француз­ских правящих кругов осенью 1938 года и политики сто­явших за ними США нельзя понять последующие собы­тия, непосредственно предшествовавшие открытию воен­ных действий 1 сентября 1939 года.


    и * л

    Издательство

    иностранной

    литературы

    *

    ЭНДРЮ РОТШТЕЙН

    Мюнхенский сговор


    ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО С. И. АЛЛИЛУЕВОЙ, В. В. ИСАКОВИЧ и Г. И. ГЕРАСИМОВА

    ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ Н. Н. ЯКОВЛЕВА

    РЕДАКТОР Н Ю. ХОМУТОВ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

    МОСКВА-I959




    Книга видного английского публициста и обществен­ного деятеля Эндрю Ротштейна не может не привлечь к себе широкого внимания. Выход ее в свет как нельзя бо­лее своевременен — исполнилось двадцать лет со дня на­чала второй мировой войны, а мюнхенский сговор, хотя формально и принадлежит к дипломатической предысто рии войны, на деле является ее неотъемлемой частью. Совещание глав правительств Англии, Франции, Герма­нии и Италии 29—30 сентября 1938 года в Мюнхене, на котором было решено передать некоторые районы Чехо­словакии гитлеровской Германии в качестве платы за ее ожидавшееся нападение на Советский Союз, расчистила дорогу агрессорам и облегчило им развязывание второй мировой войны. Без анализа политики англо-француз­ских правящих кругов осенью 1938 года и политики сто­явших за ними США нельзя понять последующие собы­тия, непосредственно предшествовавшие открытию воен­ных действий 1 сентября 1939 года.

    Между мюнхенским сговором и гитлеровской агрес­сией существует прямая причинная связь: именно в Мюн­хене «миротворцы» Чемберлен и Даладье, предав Чехо­словакию, окончательно убедили Гитлера в безнаказан­ности дальнейшей агрессии. Поэтому научная исто­рия второй мировой войны должна включать в се­бя исследование мюнхенской политики западных дер­жав. Этого и избегает современная буржуазная историография, которая иногда даже пытается представить Мюнхен как изолированный эпизод дипломатической истории тридцатых годов, локализуя его последствия пределами Восточной и Юго-Восточной Европы. Крупные современные исследователи в США и Англии, излагая историю второй мировой войны, вообще не касаются событий 1938 года, сознательно оставляя в тени главные причины войны. Наиболее ярким примером этого являются книги англичанина Ч. Вилмота «Борьба


    за Европу» и американца Г. Фейса «Черчилль, Рузвельт, Сталин», где рассказ начинается непосредственно с опи­сания боевых действий и дипломатии военного времени. Несмотря на отдельные оттенки в трактовке частных вопросов, буржуазная историография в оценке Мюнхена едина в следующем: ни один историк не ставит под сом­нение искренность и добрую волю англо-французских «героев» Мюнхена; они якобы искали мира, но были с дьявольским коварством обмануты злонамеренным Гит­лером.

    Разоблачить хитросплетения буржуазных историков, воссоздать подлинную картину событий можно только с фактами в руках, что и делает автор книги. Э. Ротштейп использовал практически все, что опубликовано в Анг­лии, Франции и США о Мюнхене: сборники докумен­тов, мемуары, исторические исследования. Из этих источ­ников и литературы он почерпнул большое количество интересного фактического материала, однако сделать правильные политические и научные выводы ему помогло обстоятельное знакомство с советскими публикациями, работами историков СССР и стран народной демократии Первый том публикации МИД СССР — «Документы и материалы кануна второй мировой войны» (издан в 1943 году) проливает яркий свет на те обстоятельства Мюн­хена, которые скрывают в западных странах. Большую пользу, подчеркивает автор, принесли ему работы совет­ских историков, например том III «Истории дипломатии», статьи, опубликованные в журнале «Вопросы истории». Наконец, Э. Ротштейн — живой свидетель описываемых им событий. В критическое лето 1938 года он сначала находился в Женеве, а затем посетил Прагу, где встре­чался с Бенешем и другими политическими деятелями буржуазной Чехословакии. Записи бесед с Бенешем, при­водимые в книге, придают еще большую убедительность аргументации автора.

    Немаловажную роль сыграло и профессиональное мастерство Э. Ротштейна как журналиста, более тридца­ти пяти лет выступающего на этом поприще. Из-под его пера вышли книги по различным проблемам, начиная от первой — «Советская конституция» (1923) — до работы «Советский Союз и социализм» (1957), представляющей собой ответ ревизионистам по ряду коренных вопросов марксистской теории. Книга Э. Ротштейна «Краткая исто­рия СССР», выпущенная массовым тиражом в Англии в 1949 году, была распродана менее чем в три недели. В настоящее время большой популярностью в прогрессив­ных кругах Англии пользуются статьи Э. Ротштейна в периодических изданиях компартии «Дейли уоркер^, «Лейбор мансли», «Марксизм тудей». Опыт публициста в сочетании с эрудицией историка-марксиста дал воз­можность автору опровергнуть концепции буржуазных историков относительно Мюнхена.

    Видные политические деятели и серьезные буржуаз­ные историки в США и Англии ныне зачастую не отри­цают, что Мюнхен привел к войне. Так, например, прези­дент Соединенных Штатов Америки Дуайт Эйзенхауэр» выступая по радио 11 сентября 1958 года, говорил: «Разве мы не помним, что слово «Мюнхен» означает напрасную надежду умиротворить агрессоров? ... В Ев­ропе умиротворение рассматривали как дорогу к миру. Демократические государства считали, что, если они по­пытаются остановить происходящие события, это будет означать войну. Но именно из-за этих повторных отступ­лений и разразилась война» К Не менее важно и то, что Э. Ротштейн имел в своем распоряжении примерно такую же сумму фактов, какая была использована английскими буржуазными исследователями, занимав­шимися специально Мюнхеном. Среди них первое место принадлежит книгам Л. Нэмира «Европа в упадке» (1948) и Уилер-Беннета «Мюнхен — пролог к трагедии» (1950).

    В этих условиях понятна сложность задачи, стоявшей перед автором. Э. Ротштейну предстояло дать оценку Мюнхену, в корне отличную от указанных концепций, что он и выполнил. В своей книге он показал, что мюн­хенский сговор был не результатом «близорукости» английских и французских политических деятелей, а кульминационным пунктом политики сговора и поощре­ния агрессии, натравливания Германии на Советский Союз.

    В наши дни невозможна плодотворная работа в об­ласти изучения вопросов международных отношений без учета уже проделанного в СССР, и книга Э. Ротштейна

    1 «Ю. С. Ньюз энд Уорлд рипорт», 19 сентября 1958 года, стр 108—109.

    лишний раз убеждает в этом. Говоря о буржуазной лите­ратуре, касающейся Мюнхена, он указывает: «следует обратить внимание на отточия и иные знаки, означающие пропуски и опущения в документах того времени. В ме­муарной литературе, в дневниках, в сборниках диплома­тических документов они появляются вновь и вновь с почти неизменной регулярностью в тех местах, где затра­гивается опасная тема — Советский Союз. Точно так же многие документы,, которые могли бы пролить дополни­тельный свет на то, что говорили представители «запад­ной цивилизации» о Советском Союзе, неожиданно ис­чезли» (стр. 358—359). Это, несомненно, крайне осложняет работу историка и делает поистине неоценимыми совет­ские публикации о Мюнхене, среди которых первое место занимает сборник «Новые документы из истории Мюнхе­на», вышедший осенью 1958 года. Этот сборник, подго­товленный МИД СССР совместно с МИД Чехословац­кой республики, увидел свет одновременно с книгой Э. Ротштейна, и по понятным причинам автор не успел использовать его в своей работе. Поэтому о нем стоит сказать подробнее.

    Буржуазные историки любят ссылаться на то, что со­ответствующие дипломатические ведомства в Англии, Франции и США выпускают многотомные издания дип­ломатических документов, которые якобы дают большой фактический материал для работы. Действительно, ан­глийский Форин оффис в настоящее время завершает публикации трех серий документов, охватывающих внеш­нюю политику Англии с 1919 года по 1939 год. Госдепар­тамент США с 1861 года ежегодно выпускает сборники «Внешние сношения Соединенных Штатов, дипломати­ческие документы», в 1954—1956 годах издано пять то­мов, освещающих события 1938 года. Наконец, МИД Франции еще в 1940 году выпустил «Желтую книгу» о французской внешней политике в канун войны. На первый взгляд — изобилие материалов, около десятка пухлых томов только за один Г938 год, на деле же на тысячах страниц почти нет документов, раскрывающих подлинную политику правительств Англии, Франции и США в пери­од Мюнхена. Рецензируя публикацию госдепартамента за 1938 год, журнал американских буржуазных истори­ков «Америкэн хисторикал ревью» писал: «В действитель­ности эти тома не являются достаточной документальной базой для выяснения, какова была наша политика. По иронии судьбы читатель может узнать из них значитель­но больше о внешней политике любой другой страны, чем о политике США»[1]. Такова, по мнению консерва­тивных историков США, цена пяти томов публикации госдепартамента, каждый из которых достигает пример­но тысячи страниц убористого текста.

    «Желтая книга» МИД Франции по интересующему нас вопросу не содержит ни одного документа за период с 13 марта 1938 года по 29 сентября 1938 года. Наконец, этот период охватывают два больших тома издания Фо- рин оффис, в которых в общей сложности публикуется свыше 1200 документов. Но, как подсчитал Э. Ротштейн, среди них только 18 телеграмм переписки между Лондо­ном и английским посольством в Москве! Все это нагляд­но показывает один из методов тенденциозного освеще­ния новейшей истории. Предается гласности масса вто­ростепенной информации, но тщательно скрываются от глаз историков важнейшие документы, по которым мож­но было бы судить о мотивах принятия известных реше­ний. Понятно также, что даже эти объемистые публика­ции, бесполезные зачастую для специалиста, недо­ступны Для простого человека, который пожелал бы разобраться с их помощью в вопросах внешней полити­ки; он просто «утонет» в груде материалов.

    Диаметрально противоположными соображениями руководствовались МИД СССР и МИД Чехословацкой республики, подготовившие сборник «Новые документы из истории Мюнхена». Этот сборник доступен и понятен для массового' читателя, ибо документы и материалы подобраны таким образом, чтобы получилось связное из­ложение, и вместе с тем крайне важен для специалиста. В сборнике содержится 61 документ, из их числа по­давляющее большинства впервые извлечено из советских и чехословацких архивов. В нем нет ничего лишнего, но не опущен ни один существенный факт. Публикуемые документы убедительно свидетельствуют о том, что в тяжелое для Чехословакии время ее единственным дру­гом был Советский Союз.

    Сразу же после захвата гитлеровской Германией Австрии, что создавало непосредственную угрозу Чехо-

    Словакии, заместитель народного комиссара иностранных дел В. П. Потемкин 15 марта 1938 года предугредил че­хословацкого посланника в Москве 3. Фирлингера: «Позиция Чемберлена в чехословацком вопросе несколь­ко подозрительна, ибо условием поддержки со стороны Англии он ставит урегулирование чехословацким прави­тельством вопроса о судетских немцах» К Одновременно 17 марта СССР предложил ряду стран, в том числе Англии, Франции и США, приступить к обсуждению «практических мер, диктуемых обстоятельствами». Со­ветское предложение было отклонено правительствами этих стран. Говоря о соответствующем заявлении Чем­берлена в этсй связи, «Правда» писала: «Трудно было выразиться более ясно: Чемберлен высказывается про­тив предложения СССР потому, что оно направлено про­тив агрессии! Надо думать, что в Берлине, Риме, Токио... чутко прислушивались к тому, о чем говорил британский премьер, и его «нет» звучало для поджигателей войны как самое определенное «дерзай». В целом остается вполне обоснованное впечатление, что Чемберлен так ре­шительно отклонил в своей декларации какие бы то ни было новые обязательства о сотрудничестве с миролюби­выми странами по той простой причине, что он успел принять на себя кое-какие обязательства в отношении агрессоров»[2].

    На всем протяжении последующих критических ме­сяцев СССР стоял за оказание отпора агрессорам, в то время как правящие круги Англии и Франции шли на все, чтобы подорвать волю Чехословакии к сопротивле­нию. Когда перед лицом открытой угрозы Германии пра­вительство Чехословакии 20—21 мая 1938 года провело частичную мобилизацию, народный комиссар иностран­ных дел СССР М. М. Литвинов в беседе с 3. Фирлингером «выразил одобрение мероприятиям чехословацкого прави­тельства»[3]. В правительственных кругах в Париже из­вестия о частичной мобилизации вызвали замешатель­ство; Боннэ выразил надежду, что «Чехословакия не бу­дет продолжать мобилизацию», а «американский послан­ник сказал мне,— сообщал посланник Чехословакии во Франции,— что мы стоим на грани войны, которая унич­тожит всю Европу, что это самое подходящее время для Германии, поскольку Польша и Румыния якобы высту­пят с войной против России, а Италия, выждав некоторое время, присоединится к Германии. Англия в первый пе­риод всеми силами будет стремиться избежать участия в войне. Чехословакия и Франция останутся якобы одни» К Иными словами, единственный выход для Чехослова­кии — капитулировать.

    Советское правительство неизменно было готово за­щитить национальные интересы Чехословакии против агрессора. Так, 22 августа 1938 года М. М. Литвинов твердо заявил германскому послу в Москве перед его отъездом в Германию, что «мы также выполним свои обязательства перед Чехословакией»[4]. Это, однако, не означает, что советское .правительство не видело колеба­ний правящей Еерхушки Чехословакии, которая в конеч­ном итоге пошла на предательство и предпочла путь ка­питуляции оказанию сопротивления гитлеровцам. Еще 25 июня 1938 года М. М. Литвинов поручил советскому посланнику в Праге передать правительству Чехослова­кии, что «для проведения этой политики [оказания помо­щи Чехосло-вакии.— Н. #.] нам очень важно иметь за со­бой общественное мнение нашей страны, на которое, од­нако, весьма неблагоприятно влияют такие факты, как фактическое признание чехословацким правительством Франко и другие подобные факты»[5]. В книге Э. Рот­штейна раскрывается классовая сущность политики Бе­неша. Небезынтересно в этой связи привести характе­ристику этого деятеля советским полпредом в Чехосло­вакии С. С. Александровским, который вел переговоры с ним. 29 сентября 1938 года С. С. Александровский со­общал НКИД СССР: «Я все время ощущал, что Бенешу в отношении советской помощи, так сказать, и хочется и колется прибегнуть к этому средству защиты интересов Чехословакии. В последних разговорах со мной он каж­дый раз судорожно хватался за еозможиость нашей по­мощи и вызывал меня для разговоров как раз тогда, ког­да получал очередной крепкий удар от Англии и Фран­ции. Как только он несколько оправлялся или думал, что находил новый выхоц из положения путем нового дипломатического хода, он немедленно проявлял значи­тельно меньшую заинтересованность в нашем отношении. Я не сомневаюсь в том, что этот сухой педант и про­жженный дипломат с самого начала и до конца целиком надеялся и все еще надеется достигнуть максимума воз­можного для Чехословакии на путях опоры на Англию и Францию, а о помощи СССР думает как о крайне само­убийственном для чехословацкой буржуазии средстве защиты Чехословакии от нападения Гитлера... Я себе объясняю это поведение Бенеша тем же социальным страхом, каким заражены и руководствуются и другие «миротворцы» в Европе. Бенеш боится масс. Если он раньше часто и даже охотно говорил о том, что на худой конец он обратится к народу и народ его поддержит, то за последний период он стал бояться этого народа» К

    Советское правительство в ответ на запросы из Пра­ги неоднократно недвусмысленным образом определило свою позицию, в случае ,если Чехословакия окажет со­противление агрессии. Принимая во внимание обострение международной обстановки, советское правительство в сентябре 1938 года приняло предупредительные меры:

    30  стрелковых дивизий были выдвинуты в районы, приле­гающие к западной границе СССР. То же самое было сделано в отношении кавалерийских дивизий. Авиация и танковые части находились в полной боевой готовности. 25 сентября об этом было сообщено французскому гене­ральному штабу. Чехословакии было передано 40 со­ветских самолетов. Сообщая о переговорах в Москве по конкретным вопросам оказания военной помоши Чехо­словакии, 3. Фирлингер сообщал 29 сентября 1938 года в Прагу: «Таким образом, оказалось возможным в срав­нительно короткое время решить вопрос о направлении специалистов и высших офицеров авиации в Прагу, при­чем мне сообщили, что все пожелания генерала Файфра приняты во внимание и соответствующие воздушные со­ветские силы готовы в случае необходимости немедленно вылететь в Чехословакию»[6].

    Позиция Советского Союза была хорошо известна в Чехословакии. Советский полпред сообщал из Праги 22 сентября: «В Праге происходят потрясающие сцены.

    Полпредство окружено полицейским кордоном. Несмотря на эти, толпы демонстрантов при явном сочувствии поли­ции приходят к полпредству, высылают делегации, тре­бующие разговора с полпредом. Толпы поют националь­ный гимн и буквально плачут. Поют «Интернационал». В речах первая надежда на СССР, призывы защищаться, созвать парламент, сбросить правительство. Имена не только Годжи, но и Бенеша встречаются криком и свис­том. Офицеров качают, заставляют произносить патрио­тические речи. Гитлер и Чемберлен одинаково возбуж­дают ненависть» К Приведенные факты, дополняющие ранее известные и собранные в книге Э. Ротштейна, поз­воляют глубоко осмыслить внешнюю политику Совет­ского Союза в рассматриваемый период.

    Достоинством книги Э. Ротштейна является то, что в ней рассказывается о мюнхенском сговоре на широком историческом фоне. Главам, в которых непосредственно рассматриваются события, связанные с Мюнхеном, предпослан обширный обзор внешней полити­ки Англии и Франции с конца первой мировой войны. Автор пишет главным образом для английского читате­ля, естественно поэтому, что в центре его внимания на­ходится внешнеполитический курс правительства Чем­берлена, главного инициатора и проводника мюнхенской политики. Однако для того, чтобы раскрыть все аспекты этой политики, необходимо должным образом осветить позицию Соединенных Штатов в канун войны. В этом от­ношении автором сделано далеко не все. Э. Ротштейн по­нимает это, указывая на технические трудности: в ан­глийских библиотеках «не так легко достать» многие книги, вышедшие в США. Они оказались более доступ­ными в московских библиотеках советскому исследова­телю Ю. В. Арутюняну, выступившему с рядом статей в журнале «Вопросы истории», из которых Э. Ротштейн по­черпнул главным образом фактический материал об аме­риканской внешней политике.

    В этой связи нельзя не отметить, что в области ис­следования американской внешней политики советская историография достигла определенного успеха. Помимо изданных работ В. А. Матвеева «Провал мюнхенской политики (1938—1939)», М., 1955, М. Гуса «Американ­ские империалисты — вдохновители мюнхенской полити­ки», М., 1951, и других, в последние годы было защищено большое количество диссертаций, освещающих комплекс международных проблем кануна второй мировой еойны. Советские историки убедительно показали, что Соединен­ные Штаты несут не меньшую ответственность за Мюн­хен, чем Англия. Роль американской дипломатии в этот период поучительна и в том отношении, что она служит яркой иллюстрацией одного из основополагающих внеш­неполитических принципов США—так называемой поли­тики «равновесия сил», которую в обыденной жизни хо­рошо характеризует пословица: «двое дерутся — третий радуется». Только с учетом ее можно объяснить кажуще­еся противоречие в американской внешней политике: в период Мюнхена США всеми силами поддерживали уси­лия англо-французских правящих кругов, направленные на раздел Чехословакии, а в конце августа 1939 года ка­тегорически отказались содействовать Чемберлену в ор­ганизации сделки по мюнхенскому образцу, но за счет Польши. Иными словами — ценой раздела Польши по­мочь Англии избежать войны с Германией.

    Больше того, в августе 1939 года американское пра­вительство пригрозило Англии и Франции, что они не могут рассчитывать на помощь США, если не объявят войну Германии после нападения гитлеровцев на Поль­шу. Американский посол в Англии в 1938—1939 годах Д. Кеннеди позднее вспоминал: «Ни французы, ни ан­гличане никогда бы не сделали Польшу причиной войны, если бы не постоянное подстрекательство из Вашингто­на... Летом 1939 года президент непрерывно предлагал ему [Кеннеди.— Н. #.] подложить горячих углей под зад Чемберлену» [7]. Современная официальная американская историография уже создала соответствующую интерпре­тацию внешней политики Соединенных Штатов в канун второй мировой еойны: умалчивая о роли США в органи­зации Мюнхена, она акцентирует внимание на политике американского правительства летом 1939 года, пытаясь представить ее как твердую позицию, занятую против агрессоров. Выводы эти расходятся с истинным положе­нием вещей, и они были поставлены под сомнение в са­мих Соединенных Штатах реалистически мыслящими ис­ториками, в том числе и буржуазными, по не принадле­жащими к господствующему лагерю «придворных исто­риков»,

    В действительности политика правящих кругов Соеди­ненных Штатов в конце тридцатых годов была направле­на на то, чтобы разжечь большую войну за океачом. Са­мым желанным исходом с точки зрения США было бы нападение агрессоров на Советский Союз, но, если этого не удастся достичь, американские монополии были за­интересованы в возникновении войны между своими ос­новными империалистическими соперниками — Англией и Германией, Главнее — они ожидали в Европе длитель­ной и затяжной вейны, в ходе которой стороны основа­тельно истощили бы друг друга, к конечной выгоде Со­единенных Штатов. А для этого блоки, вступающие в войну, должны были быть примерно равными го силе. К обеспечению последнего, то есть изменению соотноше­ния сил в Европе, и стремились руководящие деятели Со­единенных Штатов с последних дней первой мирово 1 войны до первых дней второй мировой войны. Эта ли­ния отчетливо прослеживается в политике восстановле­ния военно-промышленного потенциала Германии с по­мощью американских займов, содействии ее перевоору­жению, «нейтралитете» Соединенных Штатов перед ли­цом все новых актов агрессии гитлеровской Германии.

    В сентябре 1938 года правительство Соединенных Штатов проявило энергичную «миротворческую» дея­тельность, чтобы избежать вооруженного конфликта в Европе. Оно настойчиво рекомендовало Чехословакии и Германии «урегулировать» возникшие противоречия пу­тем переговоров. О причастности Соединенных Штатов к подготовке Мюнхена официальные американские ис­торики не любят вспоминать. Но вот что пишет далеко не прогрессивный американский историк Ф. Санборн, принадлежащий к так называемой «ноеой школе» в ис­ториографии США, поставившей своей целью возродить «изоляционизм»: «В конце концов перегорооы вести бы­ло не о чем, если не считать требований Гитлера пере­дать Германии чехословацкую территорию, ибо ни одна страна не требовала германских земель. Вонные пр i- готовления Чехословакии, которые американское прави­тельство поставило на одну доску с германскими, носили исключительно оборонительный характер... Вмешатель­ство США по своим последствиям было равносильно умиротворению, и, если использовать употреблявшиеся тогда термины, они по существу сыграли роль главного умиротворителя» *.

    Летом 1939 года претерпела изменение не американ­ская политика, а возникли новые обстоятельства. Про­фессор Ч. Тэнзил, принадлежащий к той же школе, что и Ф. Санборн, отмечает: «По-видимому, есть только одно логичное объяснение стремлению Рузвельта к миру во время Мюнхена и его давлению, чтобы Англия, Франция и Польша выступили против Германии в 1939 году, что, как было ему известно, означало войну. Суть дела сво­дится к следующему: президент Еовсе не хотел, чтобы война, которая начнется в Европе, закончилась столь быстро, что США не успели бы вмешаться. В сентябре

    1938 года против Гитлера могли бы выступить француз­ская, английская, русская и чешская армии, которые доеольно быстро разгромили бы его... Война же, начав­шаяся в 1939 году, могла бы затянуться до бесконеч­ности»[8]. Правящие круги США видели в такой войне не только возможность с минимальными издержками до­биться своей главной цели — установления мирового гос­подства, но и средство ликвидировать экономический кризис, в трясину которого все глубже погружалась стра­на. Несмотря на «Новый курс», количество безработных е Соединенных Штатах так и не падало ниже 10 милли­онов человек.

    Освещение американской внешней политики в другие периоды не является сильной стороной книги Э. Ротштей­на. Представляется необоснованным умалчивание автора при разборе международных отношений в двадцатые годы об американских займах Германии, которые дава­лись с совершенно определенной целью — восстановить в антисоветских целях военно-промышленный потенциал страны. В этом вопросе помогает разобраться советская историография. В самое последнее время в книге совет­ского историка В. В. Размерова наконец исчислена об­щая сумма иностранных поступлений, не возЕращенных Германией к 1933 году,— 12 525 миллионов марок, кото­рые были предоставлены главным образом банками США и использованы на перевооружение Говоря о «пакте четырех», подписанном в июне 1933 года Англией, Фран­цией, Германией и Италией, Э, Ротштейну следовало бы показать позицию США по отношению к этому антисо­ветскому блоку: в заявлении Белого дома от 9 июня 1933 года пакт квалифицировался как «хорошее пред­знаменование» [9].

    Изучения дипломатической истории, интересной и по­учительной самой по себе, далеко не достаточно для по­нимания современных международных отношений. В на­ше Еремя не менее важно выяснение роли монополий в международной политике, пристальное изучение эконо­мических вопросов- Проделанное автором в этом отно­шении— лишь начало исследования большой и важной темы. По-видимому, Э. Ротштейн специально не зани­мался этими вопросами, ибо в основном круг известных ему фактов ограничивается собранными в упомянутой книге В. А. Матвеева, а также во втором томе П. И. Ля- щенко «История народного хозяйства СССР». Однако первый из них, так же как и Э. Ротштейн, не ставил сво­ей задачей специально изучать роль монополий, а обсто­ятельная книга второго для исследования о Мюнхене мо­жет иметь лишь исторический интерес. Между тем за сговором в Мюнхене и подписанием англо-германской декларации 30 сентября 1938 года и франко-германской декларации 6 декабря 1938 года, по планам мюнхенцев, должна была последовать договоренность с Германией в экономической области. При помощи ее англо-фран­цузские монополии рассчитывали укрепить базу мюнхен­ской сделки и открыть дорогу к усилению политических связей между Германией и Англией в интересах прове­дения антисоветской политики.

    Весь конец 1938 года и начало 1939 года ознамено­вались активной деятельностью представителей деловых кругов Англии. В феврале 1939 года было подписано англо-германское соглашение по углю, предусматривав­шее размежевание рынков. Министр торговли Англии Хадсон, явившийся после подписания соглашения в гер- майское посольство в Лондоне, распространялся «о зна­чении, какое он придает этому соглашению. В сеязи с этим он перечислил большое количество отраслей про­мышленности Англии, представители которых были го­товы вести герегоЕОры с соответствующими предстаЕИ- телями промышленности Германии. В заключение Хад­сон намекнул, что в случае достижения англо-герман- ского соглашения американцы также включатся в со­трудничество» Хадсон не бросал слов на ветер: он был женат на дочери крупного филадельфийского дельца и был тесно связан с деловыми кругами Соединенных Шта­тов [10]. Речь шла, таким образом, о попытках смягчить внутриимгериалистические противоречия, проявлявшиеся в острой конкурентней борьбе на международных рын­ках, в интересах сколачивания антисоветского блока. Ре- шаюи ее значение в этом отношении английские моно­полисты, объединенные в Федерацию английской промы­шленности, придавали достижению договоренности с ана­логичной организацией в Германии — Имперской груп­пой промышленности.

    При прямой поддержке и помощи правительственных органов английской стороне удалось добиться согласия германских монополистов на проведение в Дюссельдор­фе совещания с представителями английских концернов. Вслед за подписанием англо-германского экономическо­го соглашения планировалась поездка двух английских министров (Стэнли и Хадсона) в Берлин для завершения переговоров, с которыми правительство Чемберлена свя­зывало далеко идущие планы. Э. Ротштейн вскользь упо­минает о «солнечном интервью» Чемберлена 9 марта

    1939 года, когда по непонятным для непосвященных при­чинам английский премьер предсказывал улучшение от­ношений между Англией и Германией. Дело заключалось в том, что английское правительство ожидало расшире­ния и укрепления политических связей с гитлеровцами в результате сговора монополий. Сам Чемберлен отметил в интервью: «Переговорам между германскими и ан­глийскими промышленниками придается большое зна­чение, поскольку экономическое положение Германии вызывает тревогу. Есть надежда, что между английски­ми и немецкими промышленниками будет достигнута по­нимание»

    Хорошо информированная газета «Таймс» на другой день после отъезда английской делегации в Дюссель­дорф объяснила, чего ожидали в Лондоне от перегово­ров. Отметив, что они сами по себе «дают основания для ликования», газета продолжала: «Этой атмосфере облег­чения особенно бы помогло, если бы итальянское пра­вительство выдвинуло разумные требования и в разум­ней форме, а не оставляло дело в руках фашистских публицистов. Тогда и только тогда могли бы начаться переговоры с Францией и тогда, но не раньше, англий­ское правительство могло бы помочь в разрешении труд­ностей Суть прозрачной формулировки сводится к вос­созданию «пакта четырех» на антисоветской платформе. 14—15 марта в Дюссельдорфе состоялись переговоры между английскими и германскими монополиями, а 16 марта было опубликовано подписанное ими соглашение, которое повергло в изумление деловые круги капитали­стических стран. Английские монополии без видимого эквивалента пошли на значительные уступки Германии, продолжив в экономической сфере «умиротворение», на­чатое в Мюнхене.

    Самый влиятельный печатный орган деловых кругов Англии еженедельник «Экономист», проанализировав со­глашение, утверждал, что оно вносит некоторые измене­ния в экономическую политику сторон, нб «все изменения в английской, а не немецкой политике», которые «цели­ком и полностью удовлетворяли пожелания д-ра Шахта». Журнал уныло спрашивал: «Нет ли в атмосфере Дюс­сельдорфа чего-то, заставляющего разумных людей те­рять рассудок?»3. Правительство Чемберлена тем не ме­нее было удовлетворено этим соглашением, так как в Дюссельдорфе, говоря словами «Файненшл тайме», был заключен «полный англо-германский экономический со­юз»4, английские и германские монополии обязались сов­местно выступать на мировых рынках гротив конкурен­тов третьих стран. В Лондоне полагали, что уже подго­товлен путь для достижения англо-германской договорен­ности в целях проведения антисоветской политики. Но в Берлине рассудили иначе: новые уступки со стороны Англии были расценены как проявление слабости и инер­тности западных «демократий». 15 марта 1939 года гит­леровцы ликвидировали оставшуюся часть Чехословакии, не только разорвав тем самым соглашения, подписанные в Мюнхене, но и развеяв иллюзии английских правящих кругов в связи с Дюссельдорфом. Мюнхенская полити­ка потерпела крах. Внутриимпериалистические противо­речия на данном этапе оказались сильнее противоречий между капиталистической и социалистической систе­мами.

    Уроки Мюнхена наглядно показывают, что уступки империалистическим агрессорам неизбежно приводят к войне. Когда в октябре 1938 года Чемберлен вернулся в Англию, он утверждал: «Отныне мир обеспечен на целые поколения», а во Франции в честь Даладье бы^о даже решено выбить медаль. Выдав на растерзание агрессо­ру Чехословакию, они полагали, что сумели отвратить угрозу нашествия на собственные страны. На деле мюн­хенцы собственными руками подготовили нападение Гер­мании на Францию и Англию. Выступая перед своими командующими, Гитлер говорил 22 августа 1939 года: «Я видел жалких червяков — Чемберлена и Даладье в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы напасть. Они не пойдут дальше установления блокады... Единственно, че­го я боюсь, — это приезда ко мне Чемберлена или какой- либо другой свиньи с предложением изменить мои реше­ния. Но он будет спущен с лестницы, даже если бы мне самому пришлось дать ему пинка ногой в брюхо на гла­зах фотокорреспондентов»

    Некоторые политические деятели в США, Англии и Франции обладают короткой памятью. Вчерашние «уми­ротворители» Гитлера ныне превращают Западную Гер­манию в главную атомную и ракетную базу агрессивно­го Североатлантического пакта. Вновь германский мили­таризм начинает угрожать народам Европы. «Создается такое положение,— говорил Н. С. Хрущев на XXI съезде КПСС,— что германский милитаризм в третий раз может втянуть человечество в мировую войну» *. Однако народы мира, ввергнутые во вторую мировую войну в результа­те политики «умиротворения», многому научились. И од­ним из самых убедительных уроков был Мюнхен. Боль­шое политическое значение книги Э. Ротштейна в том, что она напоминает о фактах прошлого, весьма актуаль­ных в наши дни.

    Н.   Яковлев.


    Сейчас, когда пишутся эти строки, едва ли найдется человек в возрасте до тридцати пяти лет, который мог бы лично помнить страшные события, объединяемые в наши дни общим названием «Мюнхен». Мюнхен стал главным образом предметом исторических книг или, может быть, политических статей в газетах, понятием, говорящим само за себя, не требующим дальнейших дискуссий. И тем не менее оно их требует.

    В 1938 и 1939 годах в течение месяцев эта проблема вызывала расхождения между друзьями, внутри семей, партий, наций, в особенности в Англии и во Франции. И это не удивительно. Именно по приказу правительств этих двух стран, а также под угрозой вооруженных сил нацистского правительства Германии в сентябре 1938 го­да с одной из наиболее процветающих демократических и передовых стран Европы произошло нечто поразитель­ное. Менее чем в три недели, несмотря на ясно выражен- ную волю ее правительства, в атмосфере народной скорби, вопреки явному намерению ее сильной армии оказать сопротивление Чехословацкая республика была без войны расчленена и без контрреволюции лишена своей демократии.

    Полемика по этому вопросу из газет и митингов пе­решла в мир книг — в мемуары, историографию, сбор­ники документов. Вначале очередь была за гневными об­личениями, чтобы настроить народы против правительств, ответственных за Мюнхен. К лету 1939 года появилось много подобных обвинительных актов. Этот поток лите-

    я*


    ратуры не прекращался даже во время второй мировой войны, хотя и стал менее обилным. Однако, прежде чем окончилась война, на горизонте стало вырисовываться нечто подобное ситуации, породившей Мюнхен. И в 1944 году начался обратный поток апологетики, который был подхвачен и стал шириться в течение первых пяти или шести послевоенных лет. Английские защитники Мюн­хена возлагали вину в основном на французов; фран­цузские апологеты порицали в свою очередь англичан. Те* самые действия, которые наполовину прощались ан­глийским политическим деятелям, как обусловленные их ограниченной, невежественной, но искренней ненавистью к войне, с негодованием осуждались как двурушничест­во, предательство и трусость в том случае, когда это де* лали французы. Французские публицисты находили мало лестного, кроме реализма, у своих собственных государ­ственных деятелей, но зато обнаруживали обилие ли­цемерия и «священного эгоизма» (преданности интере­сам Альбиона, с которыми все сстальные должны сообра­зоваться) в поведении их английских коллег. В конце 40-х годов начали появляться официальные сборники дипломатических документов, личные мемуары, содер­жащие и другие документы, которые, как обнаружилось, опускали роковые подробности, если не поступали худ­шим образом. Некоторые из защитников мюнхенской сделки считали, что в 1938 году СССР хотел спасти мир, но не обладал достаточной силой, чтобы прибегнуть к действиям; другие, наоборот, полагали, что его основной целью было поссорить между собой остальные государ­ства и самому выйти сухим из воды.

    Подобным образом создалась большая литература, и читатель найдет в изобилии ее следы на последующих страницах. Ибо то, что я сказал выше, не означает, что полемика не создала огромного количества фактического и полезного материала. Изучающий современную исто­рию всегда должен быть признателен тем, кто пришел раньше него, за их вклад в создание этого материала,— даже когда он считает, что многие из них использовали его неверно и для целей, которые он осуждает. Эта сво­его рода диалектика всегда существовала в историогра­фии, и в силу очевидных причин она неизбежно и прежде всего проявляется в работах по современной истории. А история Мюнхена все еще очень жива среди нас, даже когда Мюнхен и не упоминается, как читатель, вероятно, поймет.

    Автор в известном смысле «пережил» Мюнхен, нахо­дясь в комнате прессы и кулуарах дворца Лиги Наций в Женеве в течение 1938 года и нескольких лет ранее. Благодаря прессе и дипломатам всех стран, стекавшимся в Женеву, благодаря тому, что с Лондоном, Парижем. Берлином и Москвой было легко связаться по телефону, трагические события, ведшие к Мюнхену, так резко вырисовывались день за днем в удобной для наблюде­ния перспективе, что это в какой-то степени вознаграж­дало вас за отдаленность от тех мест, где разыг­рывалась драма. В то время, двадцать лет назад, был сде­лан первый грубый набросок повествования, дополнен­ного и развернутого в этой книге. Своего рода драма бы­ла во всем, начиная от резких дискуссий в коридорах Лиги Наций и разговоров в Пражском Граде, где в течение недель и месяцев того мрачного года выступали представители главных действующих лиц—а иногда и сами действующие лица, — вплоть до того дня, когда са­мый либеральный корреспондент одной самой консерва­тивной газеты, отказывавшийся верить происходившему, объявил мне во всеуслышание: «Мне стыдно быть англи­чанином!» Сегодня же в нашем распоряжении имеются обширные собрания документов, для того чтобы допол­нить собою (если не заменить) непосредственные эмоции тех месяцев; а двадцатая годовщина Мюнхена является подходящим моментом для того, чтобы их исполь­зовать.

    В первых трех главах, образующих первую часть этой книги, содержится вступительный очерк общей обста­новки— отношения между Западом и Германией до Гит­лера, последующие споры с ним и его союзниками после 1933 года и некоторые существенные факты о Чехосло­вакии. Часть вторая касается роли, которую играли в 1938 году державы, бывшие непосредственными участни­ками событий — Германия, Англия, Франция, Чехосло­вакия (включая несколько слов о США) и СССР,— по главе о каждой из них. Названия четырех остальных глав этого раздела объясняют их содержание. Третья часть книги содержит в свете всех фактов объяснение мюнхенского сговора (глава XIII) и основных немедлен­ных последствий, какие он имел для соответствующих стран (глава XIV).

    Целью этой книги, следовательно, является рассмот­рение условий, в которых было осуществлено мюнхен­ское соглашение, и в особенности действий держав, при­нимавших в нем главное участие. Ее задача состоит в том, чтобы раскрыть, насколько возможно, какие причи­ны фактически вызвали к жизни мюнхенский сговор, В книге делается попытка не только осветить этот вопрос как часть исторического исследования, но также хотя бы немного пролить свет на проблемы мира во всем мире, которые были затронуты и которые все еще ждут своего разрешения.

    Эндрю Ротштейн.

    Июль, 1958 года


    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    ПРЕДЫСТОРИЯ

    МЮНХЕНА


    ГЛАВА I ДО ГИТЛЕРА

    В конце 1918 гояа Германская империя и ее союз­ники, разгромленные в великой войне за передел мира, которую они вели более четырех лет, лежали распро­стертыми у ног другой коалиции, возглавляемой Англи­ей, Францией и Соединенными Штатами. Славянские народы, веками угнетавшиеся в Австро-Венгерской мо­нархии, разрывали теперь ее на части, создавая новые, свои собственные государства. В Германии крупные вос­стания в вооруженных силах, массовые забастовки и демонстрации рабочих, образование Советов рабочих и солдатских депутатов ознаменовали конец имперского режима[11]. Подобные же события происходили в Вене и Будапеште. Казалось, что крушение прусского милита­ризма, угроза которого годами была постоянной темой в области международных отношений, наконец насту­пило.

    Но первая мировая война принесла с собою и нечто другое. В 1917 году, после того как Российская царская империя понесла ряд тяжелых поражений от Германии и ее экономика была совершенно истощена и дезорга­низована, русский рабочий класс, поддержанный солда­тами и крестьянскими массами, тоже поднял восстание. Начавшись в марте в столице империи Петрограде, оно свергло царя и создало Советы рабочих и солдатских депутатов в городах, в то время как крестьяне создава­ли свои Советы в деревнях. В ноябре, теперь уже под руководством партии большевиков, рабочие в основных промышленных центрах, матросы и солдаты на основных фронтах войны низложили Временное правительство, сформированное прокапиталистическими партиями на смену царю, и создали Советскую республику, ставя­щую своей целью построение социалистического обще­ства[12].

    Начиная с этого момента английское, французское, американское и другие правительства государств, заняв­ших теперь господствующее положение в Центральной и Восточной Европе, более года вели войну против Со­ветской республики, сначала субсидируя лидеров контр­революционных мятежей, затем непосредственно орга­низуя различные акты интервенции[13]. Естественно, что их тревожило, как бы события в Германии не приняли то же направление, что и в России, так как в остальных европейских странах положение было также очень не­спокойным. Поэтому, одной рукой наложив на Герма­нию строжайшие условия капитуляции, союзные прави­тели начали в то же время другой рукой смягчать эти условия, имея на то политические мотивы.

    «Я указал на опасность установления в Германии состояния большевизма, если условия перемирия будут составлены слишком жестоко, и вытекающую из этого опасность для Англии, Франции и Италии»,— писал личный представитель президента Вильсона полковник Хауз о своей беседе с Ллойд Джорджем и Клемансо 30 октября 1918 года. Первый признал, что такая опасность в Англии существует, второй отрицал существование ее во Франции, но оба согласились, что «в Италии может случиться, что угодно»[14]. В самом деле, делегаты Герма­нии, встретившиеся с маршалом Фошем для перегово­ров о перемирии 9 ноября, просили о разрешении сохра­нить принадлежавшие прежней германской армии вин­товки и более 30 тысяч пулеметов, потому что «Герма­ния находится накануне большевизма» и для них «необ­ходимо сформировать армию, чтобы противопоставить ее большевизму и восстановить порядок»[15]. Более того, craibH 12 договора о перемирии, который они подписа­ли 11 ноября, предусматривала, чтобы германские вой­ска, расположенные на территории, составлявшей пе­ред войной часть России, в отличие от германских армий в Западной Европе были отведены только «тогда, когда союзники сочтут момент для этого подходящим, принимая во внимание внутреннюю ситуацию на этих территориях»; а статья 16 предоставляла союзникам свободный доступ к этим территориям через Данциг или по Висле, когда войска из них будут эвакуированы, «с целью поддержания порядка». Подобная же мера была предусмотрена тогда и для австро-венгерской, ру­мынской и турецкой территорий. Но к тому времени, когда Версальский мирный договор был подписан (28 июня 1919 года), эти территории были эвакуированы; и только в районах, непосредственно удобных для вой­ны с Советской Россией, германским войскам было приказано оставаться до тех пор, пока союзные прави­тельства не отдадут им приказ отойти — «для того, что­бы обеспечить восстановление мира и надлежащей фор­мы правления в Балтийских провинциях и Литве»

    Таким образом, с самого начала в политике западных держав после 1918 года существовали двойственность и противоречие. С одной стороны, они хотели ликвиди­ровать для себя опасность германского милитаризма, который развился в течение трех прусских войн — против Дании (1864), Австрии (1866) и Франции (1870—1871) —и превратился в империю Гогенцоллернов 1871 —1918 годов, которую союз «помещиков, крупных банков и индустриальных монополий обеспечил всеми видами современного оружия. С другой стороны, сохра­няя часть армии кайзера для использования ее против Советской России и поощряя преобразование наиболее реакционных оставшихся частей в новую армию со спе­циальной целью подавления революции рабочего клас­са в Германии[16], союзники отдавали в распоряжение тех же самых классов надежное ядро ожившего милитариз­ма, который, когда обстоятельства позволят, сможет развиться. Фактически, как это было признано позже, союзные правительства по тем же причинам смотрели сквозь пальцы на «секретное» перевооружение Герма­нии сверх лимитов, установленных Версальским дого­вором, когда она создавала артиллерию, авиацию, костяк генерального штаба, и шрежде всего организовы­вала под различными покровами секретные воинские формирования («черный рейхсвер») [17].

    Не следует полагать, что все это происходило слу­чайно или что союзные правительства не отдавали себе отчета в последствиях. Здесь можно сослаться на од­ного из их самых проницательных-критиков и наиболее важных должностных лиц — либерального критика, так как он был представителем министерства финансов Англии на мирной конференции 1919 года вплоть до кануна подписания мирного договора, и, будучи хорошо информирован, дал анализ, который оказался пророче­ским; и на одного высокопоставленного консервативного деятеля, так как в качестве английского посла в Герма­нии с 1920 по 1926 год он был известен в течение первых лет после Версаля как «некоронованный король Герма­нии», и инициатором той политики, которая была при­нята, был он, а не критик.

    Дж. М. Кейнс писал в ноябре 1919 года: «То же са­мое противоречие целей явственно выступает в позиции, занятой Советом союзников в Париже по отношению к нынешнему германскому правительству. Победа спар- такизма в Германии явилась бы прелюдией к револю­ции повсюду; она увеличила бы силы большевизма б России и ускорила бы ее страшный союз с Германией; она, несомненно, положила бы конец всем ожиданиям, построенным на финансовых и экономических статьях мирного договора. Вот почему Париж не любит спарта- кизма. Но, с другой стороны, победа реакции в Герма­нии, по общему мнению, явилась бы угрозой спокойст­вию Европы и подвергла бы опасности все плоды побе­ды союзников и основы мира. Кроме того, новая воен­ная сила, утвердившаяся на востоке, имея свой духов­ный центр в Бранденбурге и привлекая к себе все во­енные таланты и всех воинственных искателей приклю­чений, всех тех, кто с любовью вспоминает об импера­торах и ненавидит демократию, сила, охватывающая Восточную, Центральную и Юго-Восточную Европу, географически недоступная для военного проникновения союзников, могла бы создать, как по крайней мере пред­ставляется воображению робких умов, новое владыче­ство наполеоновского стиля, подобно фениксу, возро­дившееся из пепла мирового милитаризма. Вот почему Париж не любит Бранденбурга»

    Подпись: 33Einwohenerwehr) и организации Эшериха [два из нелегальных воинских формирова­ний.— Э. Р.], то трудно решить, будут ли они способство­вать порядку или будущим осложнениям. В своей ос­нове они являются монархическими и милитаристски­ми, хотя они это отрицают. Но я полагаю, что опасность слева намного превышает опасность справа и в случае нового коммунистического взрыва в Германии можно считать безусловным, что эти формирования будут эф­фективно служить делу порядка» К

    Итак, с помощью союзных правительств правые в Германии взяли верх и капитализм был восстановлен и еще более укрепил свои позиции. Однако ход собы­тий в последующие годы был далеко не простым. Он был, в частности, осложнен в первое время тем, что державы-победительницы настаивали на уплате Герма­нией практически неограниченных репараций. Герман­ские правящие классы не были готовы уплатить такую цену за свое спасение в 1918—1920 годах и стремились уклониться от требований, которые им предъявлялись.

    Весной 1922 года державы-победительницы потерпели серьезную неудачу, что явилось следствием ситуации, создавшейся в Германии, и той враждебности, с которой они продолжали относиться к Советской России. Ча­стично побуждаемые своими внутренними политически­ми и экономическими трудностями, которые заставили Англию годом раньше подписать торговое соглашение с Россией, а также надеясь, что голод, начавшийся с лета 1921 года на большей части Восточной России, вы­нудит теперь советское правительство стать на колени, союзные державы созвали в апреле международную экономическую конференцию в Генуе. В ожидании кон­ференции английское правительство выдвинуло для об­суждения идею «европейского консорциума», который должен был взять на себя задачу «восстановления» Рос­сии на капиталистических началах и размещения в ней капиталов. Французское правительство ограничилось тем, что добилось созыва конференции союзных финан­совых и экономических экспертов, которая собралась в Лондоне и выработала условия капитуляции для предъявления их советской делегации. Немцы с радо­стью приняли бы участие в предложенном «консорци­уме», но не получили такой возможности. Когда 10 ап­реля открылась конференция в Генуе, то вскоре стало ясно, что: 1) советское правительство было готово к широкому сотрудничеству с капиталистическими стра­нами, включая предоставление обширных концессий на своей территории; 2) союзные державы требовали не бо­лее не менее, как восстановления капиталистической си­стемы собственности в России и учреждения иностран­ного контроля над ее финансами, экстерриториальности для иностранцев и т. д.; 3) в то же самое время они не были намерены сделать ни малейшей уступки Гер­мании в вопросе о репарациях; 4) советское правитель­ство не желало и слушать о каких-либо условиях капи­туляции, как того требовали союзники, хотя оно готово было идти на компромисс в деле компенсации довоен­ным иностранным владельцам в том случае, если оно получит кредиты для восстановления разрушенной эко­номики России.

    После долгих колебаний германское правительство решило принять советское предложение о договоре, по которому восстанавливались нормальные дипломатиче­ские отношения, аннулировались взаимные претензии (за исключением того, что Германия получала не ме­нее выгодные условия, чем любая другая страна, кото­рая позже подписала бы соглашение с Россией) и обе­спечивалась поддержка германским правительством частных фирм, которые будут иметь дело с Россией. До­говор был подписан 16 апреля 1922 года в Рапалло, и тем самым была сорвана попытка создать капиталисти­ческий фронт против Советской России. Это послужило напоминанием о том, что германский капитализм имел свои собственные национальные цели, которые не обя­зательно совпадали с целями его победителей, даже не­смотря на то, что последние помогли ему разгромить его собственный рабочий класс. Рапалло было также напоминанием о том, что, хотя у советского правитель­ства не было особой любви к немецким капиталистам, у него не было и особого уважения к той расстановке сил в капиталистическом мире, которая была создана Версальским мирным договором; и, следовательно, оно будет иметь дело на дружеской основе со всяким, кто проявит к нему свое дружелюбие, и относиться враж­дебно к тем, кто относится к нему как к врагу[18].

    ! Полное осиещепче Рапалло имеется на русским языке в ^Исто­чи innю'!атпи> т fH М, 1945 п !3. jcnrK’!?,cii!,'vr- ч некоторых

    Тем не менее бремя репараций продолжало давить на Германию, и немецкие правящие классы, естествен­но, перекладывали его на этлечи рабочих. Это привело к ряду общественных волнений, включая оккупацию Рур­ского угольного бассейна французскими и бельгийски­ми войсками в январе 1923 года против воли англий­ского правительства, а также к колоссальному финансо­вому и политическому кризису с огромным ростом вли­яния коммунистической партии и к вооруженным ре­прессиям германского правительства позже, через год. Наконец, в 1924 году союзники подписали соглашение с Германией (план Дауэса), сокращающее и регулиру­ющее репарационные платежи и широко открывающее двери иностранному (в частности, американскому) ка­питалу для участия в германской индустрии, банках и торговле.

    Теперь германский капитализм был стабилизирован, имея мощную поддержку за границей. Этот факт вме­сте с продолжающимся ростом его вооружений придал ему достаточно храбрости, чтобы начать снова требо­вать себе места под солнцем. Осенью 1924 года он по­просил принять его в Лигу Наций, основанную держа- вами-победительницами после войны К Затем он «предло­жил Франции, Англии и Италии совместные гарантии рейнской границы, включая демилитаризованную зону, установленную на германской территории по обоим бе­регам Рейна статьями 42 и 43 Версальского договора 2 (вся территория по левому берегу и полоса в 50 км по правому). Эта зона была первоначально навязана Гер­мании, чтобы союзникам было легче вынудить ее к по­виновению, если она нарушит мирный договор. Новое добровольное соглашение в том виде, в каком оно пред­лагалось,— теперь, когда Германия становилась в эко­номическом и военном отношении сильнее, чем в 1919 году, и когда между Англией и Францией стали появ­ляться расхождения, — означало бы, что ее будут за­щищать против Франции, если последняя предпримет односторонние действия, подобно вводу войск в Рур два года назад.

    В дневниках лорда д’Аберноиа того времени, так же как и в беседах и документах Штреземана (стремивше­гося сделать соглашение более приемлемым) имеется достаточное количество намеков на тот факт, что со­глашение усилило бы Германию в роли «оплота против большевизма». Но плата, которую требовала за это Гер­мания, сводилась к тому, чтобы не было никаких коллек­тивных гарантий границ любой из восточноевропейских стран, граничащих с Германией, в частности Польши, Чехословакии и Австрии. Вначале французское прави­тельство, заинтересованное в том, чтобы не допустить преобладающего влияния Германии в этих странах, намеревалось оказать сопротивление, но под давлением Англии, после долгих препирательств, оно должно было уступить, так как английское правительство поддержи­вало позицию немцев в этом вопросе[19]. Более того, анг­лийское правительство было поддержано Соединенны­ми Штатами, чей посол в Лондоне публично заявил на обеде, данном Обществом пилигримов, в присутствии премьер-министра Стэнли Болдуина, что американская финансовая помощь будет предоставлена европейским нациям только в том случае, если они убедят США, «что время для разрушительных методов и разруши­тельной политики прошло и что настало время для мир­ного созидания» [20].

    После переговоров, шедших несколько месяцев, 16 ок­тября 1925 года были парафированы Локарнские согла­шения (они были подписаны 1 декабря). Германия, Бельгия, Франция, Англия и Италия, коллективно и каждая в отдельности, гарантировали рейнскую грани­цу и сохранение демилитаризованной зоны. Германия, Бельгия и Франция обязались не нападать и не втор­гаться на тероиторию друг друга (за исключением тех случаев, когда действие предусматривалось Уставом Лиги Наций или если произошло бы нарушение посга- новления о Рейнской зоне). Англия и Италия присоеди­нились к этой гарантии. По соглашению между подпи­савшими договор будет ратифицирован тогда, когда Германия войдет в Лигу Наций. Так как действия по Уставу Лиги Наций включали обязательства по его статье 16 (которая ставила условием коллективные дей­ствия против агрессоров), то Германия получила специ­альное послание, заверявшее ее, что государство, явля­ющееся членом Лиги Наций, будет связано этим только «в той степени, какая будет совместима с его военным положением и учитывая его географическое положение». Одновременно Польша и Чехословакия подписали со­глашения об арбитраже с Германией, предусматривав­шие разрешение «всех споров любого рода», и заклю­чили договоры о взаимной поддержке с Францией, обя­зуясь в любом случае взаимно «немедленно оказать по­мощь и поддержку», если Германия нарушит условия мира или разорвет мирный договор, «неспровоцирован­но прибегнув к оружию» К

    В чем состояло значение Локарнских соглашений и связанных с ними договоров? Во-первых, они закрыли двери войне на Западе в той мере, в какой это могли обеспечить подписавшие их. Во-вторых, они ослабили гарантии безопасности для Польши, Чехословакии и Австрии, предусмотренные Уставом Лиги Наций в 1919 году, так как Германия, ставшая теперь намного силь­нее, отказалась предоставить им такие же гарантии, как Франции и Бельгии, а Англия (один из главных авто­ров Устава Лиги Наций) поддержала ее в этом. В третьих, они сделали возможным для Германии на данное время балансировать между СССР и враждеб­ными ему государствами Запада[21], так как хотя Гер­мания и должна была войти в Лигу Наций, она заранее освобождалась от обязательства присоединиться к военным действиям против СССР по статье 16. Но, в-четвертых, ей была открыта широкая дорога для по­добных враждебных действий, если она захочег пред­принять таковые по соглашению с Польшей, Францией, Англией и другими странами. В-пятых, они вызвали ослабление связей Франции со странами, созданными с ее помощью на развалинах Германской, Австро-Вен­герской и Российской империй, и это произошло с Францией по вине Англии и Соединенных Штатов.

    Английские министры не поколебались подчеркнуть широкие общие цели Локарнских соглашений. Перед тем как подписать их, Остин Чемберлен, министр ино­странных дел, передал кабинету меморандум о том, что Россия является «самой угрожающей из всех наших неопределенностей и что необходимо, несмотря на Рос­сию, или, может быть, из-за России, заложить основы политики безопасности» К После Локарнской конферен­ции заместитель министра по дела*м колоний выразил точку зрения английского правительства[22]. «Пакт объ­единил западные державы Европы на защиту запад­ной цивилизации... Солидарность западной цивилизации необходима, чтобы противостоять поднявшейся силе, са­мой зловещей не только в наше время, но за всю пред­шествующую европейскую историю. В Локарно, как я себе представляю, речь шла о следующем: соби­рается ли Германия рассматривать свое будущее свя­занным I судьбой великих западных держав или она намеревается идти с Россией по пути разрушения запад­ной цивилизации. Значение Локарно колоссально. Оно означает, поскольку это касается современного прави­тельства Германии, что она оторвана от России и свя­зала свою судьбу со странами Запада».

    Таким образом, Локарнские соглашения представ­ляли собой дальнейшее усиление международного по­ложения Германии. В глазах их авторов Германия еще раз становилась оплотом против СССР (в отместку за Рапалло). В действительности Германия была уси­лена как против малых стран Восточной и Центральной Европы, так и против их основного союзника—Фран­ции. Таким образом, соглашения значительно ускорили процесс, начавшийся с подписания договора о переми­рии в ноябре 1918 года, и подготовили почву для "еще больших изменений. «Было что-то от духа Мюнхена уже в Локарно»,— писал бывший премьер Франции Поль Рейно двадцатью годами позже[23].

    Но реальное значение Локарно не раскрылось до тех пор, пока в Германии в январе 1933 года крупными монополистами не был поставлен у власти Гитлер[24], поднявшийся на волне демагогии, подкупов и организо­ванных убийств, которые стали возможными благодаря экономическому кризису начиная с 1930 года.


    ГЛАВА И ШАГ ЗА ШАГОМ

    Гитлер пришел к власти, имея определенную прог рамму. Наиболее обстоятельно она была изложена о его книге «Мейн кампф», написанной намного раньше и изданной после 1933 гоаа в миллионах экземпляров не только на немецком, но также на английском и фран­цузском языках. Вот поразительные отрывки из этой книги» в которой новый правитель Германии предупре­ждал мир о своей политике:

    «Размеры страны имеют военное значение еще в од­ном отношении в дополнение к той роли, какую они играют как прямой источник пропитания народа...

    Даже если народу обеспечены достаточные размеры территории, ему все-таки обязательно нужно заботить­ся о том, как обеспечить безопасность этой имеющейся территории. Эта безопасность базируется на общей по­литической силе государства, которая в свою очередь не в малой степени определяется факторами военной географии...

    Таким образом, только как мировая держава немец­кий народ будет в состоянии защищать свое будущее» (стр. 728—729)».

    «Сегодня Германия не является мировой державой. Даже если бы наше теперешнее военное бессилие было преодолено, мы не должны были бы тем не меиее предъ­являть ни малейшей претензии на то, чтобы называться таковой. Какое значение может иметь сегодня на этой планете страна, у которой соотношение между населе­нием и территорией такое жалкое, как у Германской империи? В эпоху, когда земной шар постепенно делят между собой государства, из которых некоторые охваты­вают почти целые континенты, невозможно говорить о мировой державе, имея в виду страну, чья политическая территория ограничена смехотворным пространством, едва достигающим пятисот тысяч квадратных кило­метров» (стр. 729).

    «Национал-социалистское движение должно попы- таться устранить диспропорцию между численностью нашего населения и размерами нашей территории (рас­сматривая последнюю как источник нашего пропитания и также как основу нашего политического могущества), между нашим историческим прошлым и нашим безна­дежным бессилием в настоящем. Делая это, оно дол­жно до конца осознать, что мы, как хранители высших форм гуманизма на земле, связаны высочайшими обя­зательствами, и тем лучше оно выполнит эти обя­зательства, чем более оно убедится в том, что германский народ помнит о своей расе» (стр. 732).

    «Да, все, чему мы можем научиться у прошлого, со­стоит в том, что наша политическая деятельность дол­жна преследовать двойную цель: новые земли как цель нашей внешней политики и новый идеологический крепкий и однородный фундамент как цель нашей внут­ренней политической деятельности... Требование о вос­становлении границ 1914 года есть политическое сума­сбродство, настолько чудовищное и чреватое мрачными последствиями, что оно является преступным. Не будем касаться того факта, что границы Германской империи 1914 года явно противоречили здравому смыслу. Ибо на самом деле они не были ни полными с точки зрения охвата всех людей немецкой национальности, ни рацио­нальными с военно-географической точки зрения. Они были не результатом сознательных политических дей­ствий, а временными границами в политической борьбе, которая никоим образом не закончилась» (стр. 735—736).

    «Границы 1914 года не имеют ни малейшего значе­ния для будущего германской нации. Они не обеспечи­вали защиты в прошлом и не могли обеспечить могу­щества в будущем...

    Немецкий народ не только не обретает внутренней сплоченности с их помощью, но и не гарантирует себе пропитания; эти границы также не будут эффективными или хотя бы достаточными с военной точки зрения, и, наконец, они не могут содействовать улучшению наших нынешних отношений с другими мировыми державами, или, говоря точнее, с подлинно мировыми держа­вами» (стр. 738—739).

    «В отличие от этой цели (восстановления границ 1914 года) мы, национал-социалисты, должны твердо стремиться к нашей цели во внешней политике, а имен­но: обеспечить для германского народа ту территорию, какой он достоин на этой земле. И оправдать кровавые жертвы перед богом и нашими германскими потомками могут только действия, направленные к этой цели.

    В этой связи я решительно выступаю против тех на­ционалистических писак, которые рассматривают подоб­ное приобретение территорий как «нарушение священ­ных человеческих прав...» Безмозглый глупец может считать, что мир поделен навечно, но на самом деле каждый временный раздел мира есть только кажущаяся точка покоя в потоке развития; он вызван находящимися в постоянном движении могущественными силами при­роды, быть может, только для того, чтобы более могучие силы завтрашнего дня уничтожили и изменили его. Так же обстоит дело и в человеческой истории границ, раз­деляющих национальные жизненные пространства.

    Границы созданы людьми и изменяются людьми» (стр. 739—740).

    «Тот факт, что один народ успешно приобретает не­соразмерно большие территории, не означает, что дру­гие народы обязаны вечно и молчаливо соглашаться с этим. Он доказывает наилучшим образом силу победи­телей и слабость побежденных. И только эта сила решает в подобных случаях то, что справедливо...

    Точно так же как наши предки не получили земли, на которой мы живем сегодня, в виде дара небес, но долж­ны были бороться за нее, жертвуя своей жизнью, так и в будущем не милость какой-либо нации обеспечит нам землю и жизнь нашего народа, а только сила побе­доносного меча» (стр. 740—741).

    «Как бы сильно ни сознавали мы, что необходимо свести счеты с Францией, это оставалось бы безрезуль­татным для нашего великого курса, если бы это было единственной целью нашей внешней политики. Подобные действия будут иметь какое-либо значение лишь по­стольку, поскольку они обеспечивают безопасность в нашем тылу в целях решения нашей главной задачи — увеличения нашего жизненного пространства в Европе. Ибо в целях решения этого вопроса мы должны стре­миться не к колониальным завоеваниям, а прежде всего к приобретению пространств для поселения, которые увеличат размер самой метрополии...

    Германия будет или мировой державой, или вообше ничем. Но, чтобы быть мировой державой, требуется территория, которая даст ей необходимую силу в сегод­няшнем мире и даст жизнь ее гражданам.

    Таким образом, мы, национал-социалисты, сознатель­но отказываемся от внешнеполитической ориентации на­шего довоенного периода. Мы начинаем там, где мы остановились шесть веков тому назад[25]. Мы покончили с вечными германскими крестовыми походами на юг и на запад Европы и обращаем взор на земли на Восто­ке... И, когда мы говорим сегодня о новой территории в Европе, нам сразу приходит на ум только Россия и по­граничные государства, подчиненные ей» (стр. 741— 742).

    «Гигантская империя на Востоке созрела для паде­ния. Конец еврейского правления в России будет также концом России как государства. Мы избраны судьбой стать свидетелями катастрофы, которая может явиться сильнейшим доказательством правильности расовой те­ории нашей нации» (стр. 743).

    В качестве целей ближайшей политики Гитлер за­щищал «англо-германо-итальянский союз», который был бы порукой тому, что «смертельный враг нашего наро­да, Франция, останется в изоляции» (стр. 755—756). Ниспровержение Франции дало бы Германии необходи­мую силу для проведения предполагаемой «восточной политики» (стр. 757).

    Может быть, необходимо сказать, что Гитлер не предложил в тот же час союза Англии, не объявил вой­ны Франции и не начал крестового похода на Восток. Осуществление его основных стремлений, как сказал многими годами позже пользовавшийся его доверием и близко стоявший к нему переводчик, «казалось, имело характер импровизаций. Каждый следующий шаг, оче­видно, решался с каждой вновь возникшей ситуацией, но все они согласовывались с конечными целями»[26]. И ему помогала распространившаяся среди влиятельных людей Англии и Франции вера, что его правительство является «дополнительным оплотом против продвиже­ния коммунизма в Западную Европу»[27].

    Шаг за шагом «импровизации» воплощались в опре­деленные действия.

    1.   Пакт четырех держав

    В марте 1933 года Муссолини пригласил английско­го премьер-министра и министра иностранных дел (Рам­сея Макдональда и Джона Саймона) в Рим и предложил им пакт четырех держав, по которому Англия, Франция, Италия и Германия сотрудничали бы с целью поддер­жания мира в Европе, пересмотра мирных договоров, постепенного установления равенства вооруженных сил для Германии и координирования их политики во всех международных вопросах. Предложение было сделано с согласия Гитлера. Английское и французское прави­тельства обеспечили ему поддержку большинства в сво­их парламентах. Но оно продолжало вызывать сильную оппозицию не только в Англии и Франции, но и в Поль­ше и других государствах Восточной Европы, до сих пор полагавшихся на поддержку Франции, — Югославии, Румынии, Чехословакии. Наконец пакт был значитель­но пересмотрен, настолько, чтобы он казался соответству­ющим Уставу Лиги Наций и Локарнским соглашениям, и был подписан 8 июня 1933 года. Он так и не был ра­тифицирован.

    'Но Гитлер одержал победу. Впервые — хотя и не­надолго— возникла идея создать вместо Совета Лиги Наций своего рода директорат западных держав. Впер­вые— хотя и ненадолго — французское и английское правительства согласились с принципом существенного увеличения германских вооружений. Упомянув о пере­смотре мирного договора, который должен быть произве­ден по согласованию прежде всего между четырьмя дер­жавами, они встревожили названные выше четыре малых государства, которые, в особенности Польша, немедленно пришли к выводу, что это будет сделано за их счет. И это еще больше ослабило союзы государств в Цент­ральной и Восточной Европе, которыми державы-побе­дительницы подкрепили Версальский мирный договор[28]. Исключение СССР из предполагаемого соглашения вы­глядело как достижение Гитлером одной из его главных целей. «Опасность пакта четырех держав состояла в том, что он мог дать повод считать, что мы пренебрегаем Россией и что мы собираемся развязать Германии руки на Востоке», — писал (правда, много лет спустя) генерал Гамелен, начальник французского генерального штаба[29].

    Факт, который явно свидетельствовал о том, что это подбодрило Гитлера, был следующий. 11 мая 1933 года германский министр иностранных дел Нейрат опубли­ковал статью, в которой заявлял, что его страна будет создавать авиацию, тяжелую артиллерию и сухопутные войска независимо от результатов конференции по разо­ружению. На следующий день германский вице-канцлер фон Папен, выступая с речью в Мюнстере, сказал, что с 30 января Германия «вычеркнула слово пацифизм из своего словаря»[30].

    Когда Германия неожиданно 4 октября ушла из Ли- ги Наций и с конференции по разоружению с очевидной целью осуществлять столь открыто провозглашенные на­мерения, английская пресса, близкая к правительству (а также большинство других газет), вдруг отказалась от прежней линии острой критики немцев за то, что они требовали для себя права вооружаться. Угрозы англий­ских министров — лорда Хэйлшема, военного министра (11 мая), и самого премьер-министра (6 октября) —при­менить санкции в случае какого-либо нарушения Вер­сальского договора и Локарнских соглашений — были забыты. Вместо этого пресса начала поддерживать нем­цев против французов и предостерегать Францию от «поспешных действий». В результате против Германии ни в спешном порядке, ни иным образом не было пред­принято никаких международных акций. Однако она была все еще беспомощна, для того чтобы оказать со­противление английским и французским вооруженным силам, если бы они предприняли решительные меры, и военный советник английского -правительства в Женеве действительно предлагал Джону Саймону занять пред­мостные укрепления на Рейне. Но ничего не было сде­лано — может быть, именно потому, что этот советник полагал, что подобная акция «может вызвать смену ре­жима в Германии»[31]. Гитлер понял, что дорога к перево­оружению Германии теперь, наконец, открыта.

    2.   Восточное Локарно

    Весной и летом 1934 года возрастающая тревога ма­лых государств Восточной Европы» от Балтийского моря до Черного, перед лицом перевооружения Герма­нии заставила советское правительство предложить вна­чале Балтийский пакт, а затем Восточный пакт о взаи­мопомощи, в который на равных началах должны были войти Германия, Польша и СССР, и гарантировать не­прикосновенность границ друг друга и !раниц других соседних государств. Советское правительство приняло предложение министра иностранных дел Франции Барту о том, чтобы Франция была гарантом Восточного пакта, в то время как СССР стал бы гарантом Локарнских со­глашений 1925 года. Но открыто враждебный тон поли­тиков и прессы, наиболее близко стоявших к английско­му правительству, побудил Польшу и Германию отка­заться от этих планов.

    Из многих примеров, которые можно было бы при­вести, достаточно одного. Венская газета «Нейе фоейе прессе» 17 мая 1934 года опубликовала беседу своего лондонского корреспондента с «видным английским кон­сервативным деятелем», который обрисовал английскую политику в следующих чертах: «1) Мы даем Японии свободу действий в отношении России». «2) Мы предо­ставляем Германии право перевооружаться; мы заклю­чаем союз с Францией так, чтобы в результате франко­английского сотрудничества экспансия Германии на За­пад оказалась невозможной. С другой стороны, мы от­крываем Германии дорогу на Восток, давая ей возмож­ность экспансии. Таким путем мы отвлекаем Японию и Германию и держим Россию в узде». Хотя газета и не называла фамилии этого деятеля, но та сенсация, какую вызвала беседа в Европе, привела к тому, что этот секрет вскоре стал известен. Этим деятелем был лорд Ллойд — бывший губернатор Бомбея, друг Уин­стона Черчилля и Невиля Чемберлена и, конечно, влия­тельная фигура в узком кругу лиц правящего класса Англии, как занимающих государственные посты, так и не занимающих их[32].

    И хотя твердый курс, который был взят Барту на заключение подобных пактов или по крайней мере трой­ственного франко-германо-советского пакта, привел к тому, что открыто Англия стала менее враждебно отно­ситься к данному предложению, а в июле 1934 года в парламенте был даже сделан ряд одобрительных заявле­ний, тем не менее тотчас же после убийства Барту 9 октября 1934 года агентами Гитлера и Муссолини в правительственной прессе Лондона [33] начал появляться прежний тон. Гитлер отказался присоединиться к пакту, который был бы тормозом в его действиях.

    3.   Перевооружение

    Теперь Гитлер предпринял дальнейшие шаги. 11 мар* та 1935 года он объявил — или, скорее, раскрыл тайну— о создании новых германских воздушных сил и 16 марта вновь в?ел обязательную воинскую повинность; и то и другое было нарушением Версальского мирного дого­вора. В беседе с Джоном Саймоном, министром ино­странных дел. в Берлине 25 маота Гитлер скя^ял, что ему нужно иметь тридцать шесть дивизий (550 тысяч человек), флот, тоннаж которого равнялся бы 35 процен­там тоннажа военно-морского флота Англии, и пари­тет с Англией и Францией в военной авиации. Кроме того, Гитлер еще раз ясно заявил, что он никогда не подпишет никакого Восточного пакта или какого-ли­бо пакта, гарантирующего Австрии независимость; «что Германия очень хочет добрых взаимоотношений с Ан­глией, но что она исполнена решимости держать взятый ею курс на перевооружение; что она надеется со време­нем объединить всех немцев в своих границах, включая Австрию; что она не боится изоляции и не намеревается присоединяться к коллективной безопасности...» В запи­си этой беседы, сделанной Саймоном, он допускал, что очевидным выводом из этого должно бы быть сотруд­ничество всей остальной Европы — «сотрудничество ан­глийских тори с русскими коммунистами»; но он «глу­бочайше» сомневался в том, что это смогло бы сохра­нить мир[34]. Подобное мнение высказывалось не только в документах кабинета министров. «Германия замышля­ет войну. Теперешние правители этой страны безогово­рочно и решительно намерены проводить политику вой­ны, Если это было под сомнением до того, как Джон Саймон поехал в Берлин, то теперь это несомненно»,— писал лорд Бивербрук в «Санди экспресс» (31 марта

    1935  года). В тот же день комментатор «Санди тайме» выразил более точно мысль Саймона: «Новая Германия, которая хочет мира на своих западных границах, име­ет также восточные границы, где» несмотря на то, что ее ближайшие намерения могут быть мирными, она име­ет такие политические притязания, которые невозможно будет удовлетворить без войны... Она могла бы даже убедить себя тем, что, отторгнув Украину, окажет услугу Западным государствам и поможет себе в осуществле­нии своих целей» (курсив мой. — Э. Р.).

    Какие же выводы, тем не менее, сделало английское правительство? Правда, оно поддержало обращение Франции в Лигу Наций в связи с нарушением мирного договора, рассматривая его как угрозу миру; но у Гитле­ра были некоторые основания полагать, что дело не пой­дет дальше резолюции, выражающей сожаление по по­воду его действий. Действительно важным было то — Гитлер уже знал это, но мир узнал об этом пятью не­делями позже,— что, не посоветовавшись с Францией, совместно с которой Англия предприняла обращение в связи с нарушением торжественных обязательств, Сай­мон в ходе переговоров предложил (в ответ на заявление Гитлера о тоннаже военно-морского флота), чтобы «гер­манский представитель прибыл в Лондон для предвари­тельного обсуждения, имея в виду заключение морского соглашения в будущем» К В соответствии с договорен­ностью это было сделано, и 18 июня 1935 года, несмотря на протест Франции, было подписано морское соглаше­ние, позволяющее Германии иметь надводный флот, тон­наж которого составил бы 35 процентов тоннажа англий­ского надводного флота, а также большой тоннаж подводного флота, тоже в нарушение мирного до­говора [35].

    Никогда еще консервативными публицистами не'было проявлено такого чрезвычайного замешательства. По­добный пример преднамеренного вероломства по отноше­нию к близкому союзнику редко официально оправды­вался доводом, менее убедительным, чем довод о том, что Гитлер уже не раз нарушал мирный договор и что добровольное соглашение с его стороны, во всяком слу­чае, ограничит программу его военно-морского строитель­ства. Едва ли кто-нибудь имел смелость заметить, что если могли быть разные мнения относительно того, ка­кую часть английского флота придется держать в Север­ном море после соглашения и тех затруднений, которые оно создаст для Франции — номинально обладающей превосходством в 40 процентов над Германией, но фак­тически располагающей в основном старыми корабля­ми,— то не могло быть никакого сомнения в том, что это делало германский флот «хозяином Балтийского мо­ря»[36]. На деле, поскольку речь идет именно об этом, со­глашение развязывало Гитлеру руки в Восточной Евро­пе, чего он и требовал.

    Тем временем в апреле премьер-министр и министр иностранных дел Англии совещались с министрами ино­странных дел Франции и Италии в Стрезе, в Северной Италии. Они должны были обсудить заявления Гитлера, и казалось возможным появление новой декларации об обеспечении безопасности Восточной Европы в такой же степени, как и Западной (то есть предупреждающей Гитлера, чтобы он не смел продвигаться не только на Запад, но и на Восток). Не кто иной, как сам Невиль Чемберлен (тогда министр финансов Англии) под мас­кой «авторитетного источника» заявил парламентским корреспондентам английских газет2, что не может быть и речи о дальнейших английских обязательствах в Евро­пе, что коллективная безопасность по ту сторону Рейна представляет собой для Англии только академический интерес и что если Англия в чем-либо действительно за­интересована, так это в воздушной конвенции на запа­де (то есть конвенции, преграждающей для германской агрессии путь на Запад). Это заявление было «с негодо­ванием» отвергнуто в Стрезе английской делегацией, и министерство иностранных дел в Лондоне опубли­ковало вежливую поправку, в которой говорилось, чго сообщение, опубликованное в печати, «не следует рас­сматривать как новое официальное заявление». На са­мом деле, однако, английская делегация ясно заявила, чтб она не считает нужным применение санкций против Гер­мании за нарушение ею мирного договора. И немцы очень хорошо поняли, да это поняло и большинство знатоков международной политики в других странах, что момент, выбранный Чемберленом для его заявления, и способ, каким оно было сделано, смутили министерство иност­ранных дел намного больше, нежели его содержание. Это подтверждалось тeU фактом, что 14 апреля 1935 года конференция в Стрезе приняла соответствующую резо­люцию, которая обязывала ее участников «всеми воз­можными средствами» противодействовать односторон­ним нарушениям договора, угрожающим миру, — а двумя месяцами позже Англия и Германия совместно совер­шили такое нарушение, заключив морское соглашение.

    4.   Эфиопия

    Покровитель фашизма Лаваль стал премьер-минист­ром Франции в июне 1935 года, и на подобную тактику английского правительства он ответил тем, что оказал свою моральную поддержку Италии в ее захватниче­ской войне против Эфиопии, которая почти сразу же и началась К Эта поддержка, несомненно, имела значение для Муссолини; она сыграла неоценимую, с его точки зрения, роль, когда через год появились известные пред­ложения Хора—Лаваля (или, что более правильно, план Ванситтарта—Хора) об обеспечении мира путем расчле­нения Эфиопии и фактически передачи ее под контроль Италии. Но предложения были сформулированы по ини­циативе английского правительства. 9 сентября — перед тем, как произнести большую речь на ассамблее Лиги Наций, в которой он заявлял, что английская политика была «непреклонным коллективным сопротивлением аг­рессии»,— Сэмюэль Хор сообщил Лавалю, что англий­ское правительство ни при каких обстоятельствах не применит к Италии никаких санкций, кроме экономи­ческих и финансовых, и что о морской блокаде Италии или о закрытии Суэцкого канала не может быть и речи К В декабре 1935 года, когда война достигла своей кри­тической стадии, и вновь в январе 1936 года Иден, глава английской делегации в Женеве, сообщил Литвинову, главе советской делегации, настаивавшей на применении санкций в отношении экспорта нефти в Италию[37], что о них также не может быть речи, так как они могут выз­вать опасность большой войны.

    Правда, в это время английское правительство, бла­гополучно миновало опасный момент всеобщих выборов, на которых оно, используя заявление Сэмюэля Хора и поток подобных же обещаний, добилось подавляющего большинства голосов избирателей. Но, как сказал в это время Невиль Чемберлен одному иностранному дипло­мату, нельзя было допустить, чтобы Муссолини был свергнут в результате военного поражения, так как это означало бы «хаос в Италии»[38], то есть революцию.

    5.   Рейнская зона

    Гитлер снова воспользовался таким положением дел и в марте 1936 года послал свои войска в Рейнскую зо­ну, демилитаризованную по Версальскому договору, что было подтверждено Локарнскими соглашениями 1925 го­да. В то же самое время он предложил пакт мира на двадцать пять лет, воздушную конвенцию и т. д. Каби­нет министров Франции рассматривал вопрос об объяв­лении мобилизации, хотя большинство протестовало против этого — отчасти потому, что военный министр ут­верждал, что всеобщая мобилизация необходима, если вообще необходимы какие-либо действия в соответствии с мирным договором и Локарнскими соглашениями; отчасти потому, что английское правительство по те­лефону призывало его «сохранять спокойствие», что ка­бинет рассматривал как угрозу оставить их без поддерж­ки против Гитлера. В действительности французское правительство решило только апеллировать к Совету Лиги (который собрался в Лондоне 14—19 марта) и тем временем проконсультироваться со странами, подписав­шими Локарнские соглашения. Когда оно сделало это, то обнаружило, что все обязательства, предусмотренные Локарнскими соглашениями, были отброшены. Как Иден (новый министр иностранных дел), так и Невиль Чем­берлен (все еще министр финансов, но замещающий премьер-мипистра Болдуина) настаивали, чтобы не де­лать ничего,что может привести к столкновению с Гит­лером, и что следует полностью использовать его пред­ложения о переговорах. По сути дела, решение Совета Лиги свелось только к констатации нарушения мирного договора и к тому, что у Гитлера испрашивались даль­нейшие гарантии в том, что он не замышляет зла, — при­чем правительство Англии обещало поддержать Фран­цию, в случае если Гитлер отступится от своего слова К

    Литвинов, выступая 17 марта в Совете Лиги от имени Советского Союза, полностью изобличил притворные за­боты Гитлера об интересах мира и проанализировал под- динно агрессивную теорию и практику нацистской Германии. Хотя Советский Союз и не был в числе под­писавших Версальский мир и Локарнские соглашения, он был готов принять участие во всех мерах, которые предложили бы Совету Лиги державы—участницы Ло­карнского пакта и которые были бы приемлемы для остальных членов Совета К Но этот одинокий голос не был услышан.

    Теперь известно, что в действительности Гитлер при­казал своим генералам, протестовавшим против риско­ванной затеи, отступить, в случае если французские вой­ска войдут в Рейнскую зону. Имея почти сотню отмоби­лизованных дивизий и воздушные силы, пока еще на­много более мощные, чем у Германии, Франция одна добилась бы своего (Черчилль указывал на это). На­столько всеобщим было ожидание подобных действий, что польское правительство, одно из наиболее реакцион­ных в Европе и становящееся все более прогитлеровским в своей политике, информировало французского посла в Варшаве в тот самый вечер, когда Гитлер начал свои действия, что оно отдаст приказ о мобилизации, если Франция сделает это. Тем не менее Гитлеру было по­зволено передвинуть на много миль вперед свои исход­ные позиции для наступления на Францию и завладеть территорией для постройки укреплений, которые серьез­но помешали бы Франции оказать помощь своим союз­никам в Центральной и Восточной Европе.

    Почему это было допущено? В печати появился пока только самый отдаленный намек на это, исходивший от руководящей верхушки консервативных кругов. Один из ближайших друзей Стэнли Болдуина, Томас Джонс (член секретариата кабинета с 1916 по 1930 год и близ­кий друг многих других руководящих тори), отмечал, что настроения на собраниях рядовых консерваторов — депутатов парламента за последнюю неделю мапта ко­лебались настолько, что складывалось то профранцуз- ское, то прогерманское большинство — частично «под влиянием опасения быть привлеченными на сторону Рос­сии»2. 23 мая Джонс писал в письме к другу из Чекерса. где он проводил воскресный день с супругами Болдуин: «Мы должны выбирать между Россией и Германией, и выбирать очень скоро... Гитлер считает силы неравными, если он будет противостоять России один на один... По­этому он ищет союза с нами, чтобы создать оплот против коммунизма. Наш премьер-министр склонен предпринять эту попытку»[39]. Передовые статьи в «Таймс», редактор которой Джоффри Даусон был также близким другом Болдуина и других видных тори, настаивали на том, что обстановка требует «перестроиться» на основе предло­жения Гитлера (9 марта), которое давало «наилучшую немедленную надежду на стабилизацию в Западной Европе» (6 июля) (курсив мой. — <9. Р.). И газета вы­ражала неодобрение по поводу французского пакта о взаимопомощи с СССР. Таким образом, по словам ее собственных историков, газета «молчаливо признала если не право Германии расправиться с Россией, то факт наличия у нее такого намерения»[40]. Другим человеком, близким к видным деятелям правительства, к Томасу Джонсу и (как отмечалось ранее) к Джоффри Даусону, был лорд Лотиан. Он был убежденным сторонником аргументов Гитлера и в апреле обвинил Советский Союз в стремлении «поддержать разлад в Европе». Речь Лит­винова 17 м&рта 1936 года, заявил он, была по этой причине «самой зловещей из всех когда-либо произне­сенных в Совете Лиги Наций с момента ее возникно­вения[41]. (Стоит напомнить, что после разговора с Ло- тианом Уильям Додд, посол Соединенных Штатов в Берлине, записал в своем дневнике 6 мая 1935 года: «Он желает создания коалиции демократических стран, чтобы блокировать любое движение в их направлении и чтобы повернуть Германию на Восток. Тот факт, что это может повести к войне между Россией и Германией, кажется, особенно его не заботит. Фактически он счи­тает, что это было бы хорошим разрешением тех труд­ностей, которые Версальский мирный договор создал для Германии».)

    Совершенно ясно, что когда Черчилль писал, что про­тиводействие Гитлеру в Рейнской зоне «могло бы быть

    роковым для его режима»[42], он указал на одну из Тех причин, в силу которых английское правительство исполь­зовало свое влияние, чтобы не допустить этого противо­действия.

    6.   Нападение на Испанию

    Теперь обстановка была подходящей для того, чтобы Гитлер и Муссолини могли всерьез бросить военный вы­зов. В июле 1936 года в Испанском Марокко начался подготовленный в итоге тщательных консультации с генеральными штабами Берлина и Рима фашистский военный мятеж против законного правительства Испа­нии, сформированного после всеобщих выборов 16 фев­раля 1936 года.

    Почти сейчас же обнаружилось, что мятеж был про­сто предлогом для вторжения Германии и Италии, кото­рые желали поставить их собственную креатуру в каче­стве диктатора. Они помогли переброске войск мятеж­ников в саму Испанию. Их самолеты, военные суда и военные эксперты принимали участие в событиях с самого начала [43]. К марту 1937 года их войска насчиты­вали почти 100 тысяч человек. В подавляющем боль­шинстве симпатии народных масс во Франции, Англии (как и всюду) были на стороне республиканского пра- вителыг?ва, которое, лишенное большей части своих офи­церов, а также оружия, боеприпасов и самолетов, начало создавать новую армию и заказывать военные материалы за границей. Но английское правительство угрожало Франции, что в случае, если Франция разрешит Испанской республике импортировать оружие и в ре­зультате этого разразится война с Германией и Италией, оно будет считать себя свободным от обязательств перед Францией. Предупреждение было сделано француз­скому премьер-министру Блюму сначала в июле, во вре­мя его поездки в Лондон, а потом через дипломатические каналы в августе. В то же самое время министры-ради­калы в кабинете Блюма, которые в начале года во время рейнского кризиса возглавляли правительство, пригрозили уйти в отставку, если Испанской республике будет оказана поддержка; их позиция была с энтузиаз­мом одобрена правыми партиями

    Под этим двойным давлением французское прави­тельство стало на путь политики «невмешательства» (ко­торая никогда еще так ясно не была тем, чем ее назвал Талейран более века назад,— «дипломатической фразой, которая означает вмешательство»), предложенный пра­вительством Англии. Исходя из того, что это должно ограничить конфликт, европейскими державами был создан в Лондоне Комитет по невмешательству. Англий­ское правительство упорно поддерживало эту точку зре­ния в парламенте и в Лиге Наций, доказывая, что любая другая политика будет означать разделение мира на «идеологические блоки»[44]. Советский Союз протесто­вал против этой политики, которая фактически означала свободу для Германии и Италии в организации мятежа и блокады против законного правительства Испании.

    Когда стало ясно, что подобные доводы бесполезны, Советский Союз в октябре 1936 года начал посылать самолеты, пушки и офицеров в Испанию; и тысячи до­бровольцев из пятидесяти четырех стран поехали в Испанию, чтобы оказать помощь в защите демократии[45]. Но им пришлось преодолевать полицейские рогатки в разных государствах, включая Францию, и по прибытии в Испанию встретиться с нехваткой оружия.*В то же воемя советские корабли, доставлявшие оружие в Испа­нию, должны были подвергать себя риску нападения итальянских и германских подводных лодок на протяже- пни своего пути почти в две тысячи миль К В конце концов англо-французская блокада и итало-германская интервенция достигли своей цели: в 1939 году Испанская республика была разгромлена и уничтожена [46].

    Примечательно, что испанская воина, в которой на- цистская Германия в союзе с фашистской Италией впер­вые перешла к открытым военным операциям в Западной Нвропе, послужила поводом для длительной и неослабе­вающей кампании во французской и английской консер­вативной прессе, возлагавшей на СССР ответственность за события по крайней мере в равной степени с Италией и Германией. Из употреблявшихся выражений ясно сле­довало, что если бы Германия и ее союзники использо вали советскую помощь Испанской республике как предлог для нападения на СССР, ни Франция, ни Анг­лия не считали бы себя связанными ни обязательствами Лиги Наций по коллективной безопасности согласно ее Уставу, ни франко-советским пактом о взаимопомощи. И с этих пор поддерживалась легенда о том, что в этом вопросе «один другого стоит», как это может увидеть каждый, кто возьмет на себя труд почитать мемуа­ры или биографии главных руководителей западной политики, особенно английских—Невиля Чемберлена, Галифакса, Саймона, тогдашнего редактора «Таймс» и других. И все же это только легенда, ставшая возможной благодаря полной неосведомленности о фактах, чему (как прямо указывал далекий от революционных взглядов автор «Истории Лиги Наций») такой сторонник Лиги Наций, как консерватор Иден, содействовал не менее, чем его собрат консерватор Чемберлен[47].

    Но почему же легенда была пущена в ход? И почему, что более важно, правители Англии и Франции проводи­ли свою политику, так очевидно и скандально ослабляв­шую их собственное положение в мире (пока это в третий раз не привело к возникновению фашистской угрозы на французских границах)?

    Одним из широко использовавшихся аргументов против помощи Испанской республике был — как и в случаях с Эфиопией и с Рейнской зоной — аргумент о мнимой опасности войны и неподготовленности к ней Англии и Франции. Однако в течение многих месяцев Германия и Италия не совершили нападения на Совет­ский Союз, помогавший Испанской республике на свой страх и риск, хотя они знали, что их война против Со­ветского Союза была бы одобрена Англией и Францией. Насколько более осторожными были бы они, если бы Англия и Франция объединили свои силы с СССР! Еще более поразительным является то, что произошло в сен­тябре 1937 года, когда Германия и Италия, чувствуя себя до конца хозяевами положения, не только начали торпедировать английские торговые суда, но, кроме того,

    31  августа напали на английский эскадренный миноно­сец. Вся обстановка изменилась с быстротой молнии. Английское и французское правительства забыли обо всех отговорках насчет опасности войны. Через не­сколько дней они созвали конференцию средиземномор­ских стран, включая и СССР; она собралась в Нионе, в Швейцарии, 10 сентября. Через тридцать шесть часов было парафировано соглашение о потоплении без пре­дупреждения замеченных неизвестных подводных лодок, которые отказываются указать свою национальную при­надлежность по первому требованию; и 14 сентября соглашение было подписано и вошло в силу. Больше не было подводных нападений, кроме как на испанские суда, которые были специально не включены в согла­шение, несмотря на протесты Литвинова. И не после­довало никакого объявления войны.

    Интересно отметить, что два консервативных англий­ских государственных деятеля с противоположными взглядами высказали в очень сходных выражениях сле­дующее: «Несомненно, подобная энергичная процедура могла бы остановить испанскую войну и в самом деле могла бы положить конец всей агрессивной политике Германии и ее подражателей»,— писал виконт Сесиль (постоянный заместитель министра иностранных дел и министр блокады во время первой мировой войны, лорд-хранитель печати, поверенный в делах Лиги Наций, министр герцогства Ланкастерского после войны, неодно­кратный делегат Англии в Лиге Наций). Черчилль ска­зал, что конференция в Нионе была «доказательством того, каким мощным могло бы быть объединенное влия­ние Франции и Англии на настроение и политику дикта­торов, если бы оно было убедительно выражено и сви­детельствовало о готовности применить силу... Малей­ший признак решительного контрнаступления со стороны западных держав немедленно приводил к ослаблению напряженности» 1.

    Но почему же тогда не происходило подобного контр­наступления? Почему они не остановили германскую агрессию? Лидеры западных правительств не были очень словоохотливы по этому поводу. Но, по счастливой слу­чайности, один из тех, кто их хорошо знал, осветил то, что было до сих пор самым неясным.

    «27 июля (1936) я пошел прямо от Л. Дж. (Ллойд Джорджа) завтракать со С. Б. (Стэнли Болдуином) на Даунинг-стрит, 10... С. Б. был очень взволнован испан­скими делами: «Я сказал вчера Идену, что ни в коем случае, о ком бы ни шла речь, о французах или о ком- либо ином, он не должен дать втянуть нас в войну на стороне русских». Ранее, в разговоре, Болдуин сказал автору дневника, что решение английского, французского и бельгийского правительств, принятое четыре дня тому назад, созвать совещание пяти стран — участниц Локар­но (их самих, а также Германии и Италии) не означает, что последние «должны согласиться принять участие в переговорах о европейском Локарно» (курсив автора дневника. — Э. Р.) 2.

    Ничего не могло быть яснее. Восстановить старое Локарно, то есть взаимные гарантии безопасности на Западе, грубо уничтоженные, когда Гитлер 7 марта послал свои войска в Рейнскую зону? Да, но только для Запада; никакой попытки остановить Германию на Востоке с помощью всеевропейского соглашения не бу­дет. Солидарность с Францией, если Германия нападет на нее под предлогом, что она разрешила испанскому правительству покупку оружия — тем самым вовлекая в конфликт и СССР в соответствии с франко-советским пактом? Ни в коем случае. Другими словами, для анг­лийского правительства именно Россия была действи­тельным врагом, и его испанская политика вытекала из этого факта.

    Только в свете этих директив можно, наконец, объяс­нить необычайное высказывание Идена в парламенте 19 ноября того же года, которое вызвало тогда много разговоров, но со временем было забыто: «Что касается невмешательства, то я категорически заявляю, что есть другие правительства, которые, я думаю, следует осу­ждать более, чем правительства Германии и Италии». Иден подготавливал общественное мнение к поддержке Германии в том случае, если она нанесет удар на Восток.

    7.   Нападение на Китай

    Годом позже Япония — официально связанная теперь с Германией «антикоминтерновским пактом» (ноябрь

    1936 года), название которого делало союз агрессоров звучащим более привлекательно для некоторых, — вос­пользовалась разногласиями между державами, чтобы активизировать военную кампанию, начатую в 1931 году в целях завоевания Китая. Она развязала в Северном и Центральном Китае в июле 1937 года войну больших масштабов, которая, между прочим, угрожала сведенным до минимума интересам Англии и США в Китае. Пред­ставители этих стран дали понять на Брюссельской кон­ференции заинтересованных держав, созванной 3 ноя­бря 1937 года для обсуждения военного конфликта, что они против каких-либо эффективных действии в за­щиту Китая, в которых, как ясно заявил советский пред­ставитель Потемкин, его страна была готова принять участие. Поскольку дело касалось Японии, все, что остальные державы смогли сделать,— это послать ей смиренные приглашения прибыть на конференцию, па которые она дважды ответила отказом, и, наконец, просить ее изменить свое отношение к Китаю и hsiVh «мирное разрешение» вопроса. Но по отношению к СССР они предприняли хитроумный маневр с помощью пред­седателя конференции Спаака (бельгийского министра иностранных пет[48] Они предложили, чтобы США и A«i лия провели в дальневосточных водах «демонстрацию военно-морских сил» (которая, конечно, ничего или почти ничего не значила бы для Японии, так как англий­ские и американские военно-морские базы были очень далеко), в то время как «участие» СССР выразилось бы в... мобилизации наземных войск вдоль манчжурской границы и в рейде военно-воздушных сил на Токио (что, без сомнения, немедленно вызвало бы войну). Нечего и говорить о том, что это предложение было отвергнуто.

    Что касается английского правительства, то все это было еще более позорным также и по следующим обсто­ятельствам. На последних заседаниях ассамблеи Лиги Наций (в сентябре 1937 года) оно присоединилось — как и другие правительства — к общему обязательству не делать ничего, что могло бы помочь Японии, и рассмот­реть в отдельности, что можно сделать для оказания помощи Китаю. Прямым результатом этого решения было то, что правительство Англии вторично отка­залось наложить эмбарго на экспорт боеприпасов и дру­гих военных материалов в Японию и в апреле 1938 года заключило соглашение с японцами, в силу которого (за обещание выплатить Англии ту часть доходов, которая была ассигнована на уплату китайского долга) им были переданы таможни на оккупированной территории Китая.

    Политика Соединенных Штатов была не многим лучше; американские дельцы продавали нефть, хлопок и металлолом Японии и некоторые товары Китаю. Советский Союз, подписавший пакт о ненападении с Ки­таем через месяц после того, как началось новое япон­ское наступление (ранее СССР предлагал пакт о вза­имопомощи), начал вскоре посылать китайцам оружие и снаряжение и в 1938 году дал Китаю заем в 100 мил­лионов долларов. Этим и объясняется заявление китай­ского представителя на сессии Совета Лиги Наций в мае этого года: «Члены Лиги Наций, за одним исключением, сделали мзло или ничего, чтобы помочь Китаю в его борьбе с агрессией» [49].

    8.   Австрия

    После этого ряда событий в процессе «умиротворе­ния» Гитлера и его союзников едва ли можно было ожи­дать, что в марте 1938 года, когда Гитлер, несмотря на многочисленные заверения не допустить этого, захватил и аннексировал Австрию, английское правительство сделает что-либо иное, нежели публично откажется — в парламенте за день до вторжения — даже от того, чтобы сделать Гитлеру представление по поводу последствий этой акции [50]. Ни о каких коллективных мерах эффектив­ного обуздания Гитлера не могло быть даже и речи.

    Правда заключалась в том, что с обеих сторон исход был предрешен. Уже в июле 1936 года, как показал Нюрнбергский процесс над главными немецко-фашист­скими военными преступниками десять лет спустя, Гит­лер приказал разработать военные планы вторжения в Австрию (названные условно «Дело Отто»). И 5 ноября

    1937 года в разговоре со своими главнокомандующими, приведенном в опубликованных германских архивах[51] как «Меморандум Госсбаха», он говорил о войне «с це­лью нанести поражение Чехословакии и Австрии одно­временно». С другой стороны, как записано в дневнике Томаса Джонса 23 мая 1936 года, Стэнли Болдуин (тог­дашний премьер-министр) считал, что «нам бы не следо­вало подвергаться риску, обещая защищать Австрию, с тем чтобы она не попала в лоно Германии». Галифакс в частной беседе с Гитлером 19 ноября 1937 года, запись которой имеется в немецких архивах, упоминал Австрию среди тех «возможных изменений в европейском поряд­ке, которым, вероятно, суждено будет произойти с тече­нием времени» (хотя он добавил, что Англия заинтере­сована в том, чтобы эти изменения произошли посред­ством мирной эволюции). Иден (тогда министр ино­странных дел) сообщил германскому послу Риббентропу

    2  декабря 1937 гсда (также согласно немецким архи­вам), что в недавней беседе с французскими министрами он информировал их о том, «что вопрос об Австрии представляет намного больший интерес.для Италии, чем для Англии; кроме того, в Англии считают, что в какое- то время должна будет установиться более тесная связь между Германией и Австрией» (опять с оговоркой, что применения силы следовало бы избежать) [52]. Что касает­ся правительства Франции, то его премьер Шотан ска­зал послу Германии в Вене фон Папену в ноябре 1937 года, что у него «нет возражений против значительного расширения германского влияния в Австрии, если оно будет достигнуто эволюционным путем» (министр ино­странных дел Боннэ сказал то же самое) [53].

    Можно догадаться, что обе стороны в этих диплома­тических переговорах, точно знали, какой вес могут иметь оговорки насчет мирных и эволюционных средств после примера ремилитаризации Рейнской зоны и крова­вой борьбы в Испании.

    Во всяком случае, Гитлер с полуслова понял намек. В первой половине февраля он окружил Австрию круп­ными немецкими силами. 12 февраля 1938 года он вы­звал австрийского канцлера Шушнига в свою резиден­цию в Берхтесгадене и вынудил его под угрозой втор­жения в Австрию в течение трех дней согласиться на назначение известного австрийского фашиста Зейсс- Инкварта на пост министра безопасности и дать австрий­ским фашистам (хорошо подготовленному отделению германской нацистской организации) полную свободу действий. И когда 9 марта Шушниг объявил, что со­стоится плебисцит по вопросу о том, должна ли Австрия остаться независимой, Гитлер предъявил ему 11 марта ультиматум (через австрийских нацистов, так чтобы это не исходило «извне») с требованием в течение двух часов уйти в отставку, уступив место Зейсс-Инкварту, в про­тивном же случае 200 тысяч человек вторгнутся в Ав­стрию. Шушниг ушел в отставку, Зейсс-Инкварт занял его место, и той же самой ночью немцы в конце концов вступили в страну. Двумя днями позже Австрия была аннексирована Германией. Вполне «эволюционно»[54].

    Во всех странах народные массы ничего не знали о политических и дипломатических переговорах, предшест­вовавших этим событиям. Документы и мемуары были опубликованы только спустя десять лет, после того как самая разрушительная война в истории опустошила многие страны и режим Гитлера был уничтожен силой сружия. Тогда мир узнал о событиях 11 —13 марта и о исследовавших за ними зверствах нацистов. Он так­же услышал английских и французских политиков и историков, объяснявших (часто раньше, чем происхо­дили события), почему допустили, чтобы все это могло произойти. Не было вторжения; юридически австро-гер- манское соглашение «не вызывало возражений»; оно не нарушало обязательств Австрии по мирному договору; оно было так или иначе неизбежным; соглашение в Стре­зе 1935 года, обязывавшее Англию, Францию и Италию поддерживать независимость Австрии, не действовало, если все трое не были готовы к действию; идея о том, что Лига Наций сможет помочь малой стране, оказалась «заблуждением» (Дж. Л. Гарвин, редактор газеты «Об- еервер», 19 декабря 1937 года); Англия была слишком слабой, чтобы так или иначе защитить себя (это было через шесть месяцев после конференции в Нионе).

    Но среди множества разнообразных и часто противо­речивых объяснений было и другое, подобное употребля­вшимся в предыдущих случаях. Оно заключалось в речи Невиля Чемберлена, теперь премьер-министра, в палате общин 21 февраля 1938 года. «Мир в Европе должен за­висеть от позиции главных держав— Германии, Италии, Франции и нашей собственной»; дружеское обсуждение между ними четырьмя и урегулирование их разногласий сохранило бы мир в Европе «на целое поколение». И он нарочно исключил из их числа Советский Союз, как < наполовину азиатскую страну». Это вряд ли относилось к его географическому положению, с этой точки зрения Британская империя была на четыре пятых азиатской и африканской. Но это было обычным определением, которое употребляли нацисты, объясняя необходимость своей экспансии на Восток. И к тому времени было очень трудно представить себе те «разногласия», кото­рые возникли бы между четырьмя державами, если бы Гитлер напал на СССР.

    Геди, тогдашний корреспондент «Таймс» в Вене, вер­нувшийся в конце марта, после захвата Австрии, в Анг­лию, говорил, что услышал в Лондоне отголосок этого выступления. Теперь со всей очевидностью очередь была за Чехословакией, и он говорил об этом «с английскими государственными деятелями и политиками, с сотрудни­ками военного министерства, известными публицистами, редакторами и работниками министерства иностранных дел». Геди говорил, что не мог понять, почему общей тенденцией было покинуть и «этот последний бастион, сто­явший на пути германской экспансии». Обычно они все отвечали, что Англия не может защитить себя. И тогда, писал он, пришло и объяснение этому: «Вероятно, Чем­берлен и его друзья надгются, что если Германия раз­громит Чехословакию, то она перевалит через Балканы и продвинется на восток, готовясь к нападению на СССР. Но к тому времени, когда она будет готова совершить это нападение, полагали они, мы и Франция будем уже настолько сильны, что сможем сказать ей: «Если вы нападете на нас, вы встретите сильного про­тивника, и вы знаете, что Россия будет атаковать вас с тыла, но в то же время, если вы нападете на Россию, мы можем обещать не атаковать вас и пожелать вам удачи» К

    Захват Австрии был последней импровизацией Гитле­ра —и казалось, с ним была исчерпана система хитро­сплетений, бывших в ходу в Западной Европе для их оправдания,— до Мюнхена.


    ГЛАВА 111

    ЧЕХОСЛОВАКИЯ

    Предыстория Мюнхена требует хотя бы в некоторой степени обратиться к Чехословакии и ее праву на суще­ствование,— праву, в котором начали сомневаться очень широкие круги в Англии и Франции после захвата Гитлером Австрии. Это тем более необходимо, потому что многими годами позже находится человек, бывший в то время министром финансов (а ранее министром иностранных дел), который все еще п-ишет в своих мемуа­рах: «Окруженное со всех сторон сушей государство Чехословакия, с контурами, похожими на вытянутую почку, было провозглашено союзниками, и его границы были очерчены Версальским мирным договором вопреки доктрине о самоопределении и без учета национальных различий. Географически и исторически не было ничего, что соединяло бы вместе отдельные части этого разно­родного объединения» К

    Такое сплетение нелепостей редко позволяли себе публиковать даже бывшие члены кабинета. Из трина­дцати с половиной миллионов человек, зарегистрирован­ных по переписи 1921 года — через два года после Вер­сальского мирного договора,— чехов и словаков на­считывалось около девяти миллионов. Первые составля­ли подавляющее большинство населения в Богемии, Моравии и Силезии; вторые — подавляющее большин­ство в Словакии — и четыре территории вместе состав­ляли республику. Известно, что чешские и словацкие племена жили на их нынешних землях уже по крайней мере 1200 лет назад; сегодня, как и тогда, они близко родственны славянским народам, чьи языки отличаются друг от друга менее, чем, скажем, английский от аме­риканского; и они упорно сохраняли свою самобытность даже в самых неблагоприятных обстоятельствах Одно это уже было тем цементом, которого хватило, чтобы соединить Чехию и Словакию воедино. Но было и боль­шее: первое созданное государство, с которым они, как известно, были связаны — Великое княжество Морав­ское в IX веке, — включало их обе.

    В конце IX века словаки были завоеваны мадьярами и оставались под их правлением, входя в феодальное королевство Венгрию, около тысячи лет. Тем не менео их язык, культура, фольклор, а в течение последних 150 лет и их политическая борьба, которую они вети в значительно более трудных условиях, сделали их близко родственными чехам. Решение двух народов соединить' ся в своем собственном государстве, решение, к которому сии пришли во время больших исторических сдвигов и октябре 1918 года (когда рухнула Австро-Венгерская ьмперия, правившая ими) — на несколько месяцев ранее Версальского мира, — было одним из выдающихся ак­тов самоопределения в современной истории и доказа­тельством того, что исторически их объединяло очень многое.

    Большая часть чехословацкой границы, протянув­шейся на 2 500 миль, не была «установлена Версальским мирным договором» в 1919 году. Не случайно, что фран­цузская нота от 30 июня 1918 года о признании, адре­сованная Национальному совету Богемских земель, образованному в Париже иностранными политическими деятелями, жившими в эмиграции, говорила о «незави­симости внутри исторических границ ваших территорий». Ибо границы Богемии, Моравии и Чешской Силезии, «земель Богемской короны», были определены природ­ными условиями, поселениями и большой историей зч много веков до того, как Саймон появился на свет.

    Посмотрите в атлас, где имеется карпа Германии [55] в X веке: вы увидите княжества Богемское, Моравское и Силезское под владычеством средневековой империи, ограниченные с четырех сторон в основном так же, как и сегодня, Богемским лесом. Рудными, Судетскими и

    Белыми горами. Посмотрите в атлас, где имеется карта Европы 1914 года когда чехи находились под властью Австрии, а словаки под властью Венгрии в старой импе­рии Габсбургов, и вы увидите то же самое. К последней четверти X века, когда Этельред Упрямый правил до­вольно шатким английским государством, пражские кня­зья были не только признанными императором прави­телями всех чешских земель, но владели землями также и далеко за пределами своих границ. В середине XII века с ни сами стали королями и принимали участие в выборах на престол «священной Римской империи германской нации». Их государство было достаточно сильным, чтобы разгромить объединившуюся германскую феодальную знать при Шлюмеке в 1126 году, и даже самих страыь ных монголов в Силезии в 1241 году. Карл I Люксем­бургский, король Богемии в XIV веке, стал императором Карлом IV, и Прага была его столицей. Между прочим. Богемия дважды владела морским побережьем, о чем упоминал Шекспир: один раз в XIII веке, когда владе­ния короля достигли Адриатического моря, и в другой раз в начале XV века, когда они распространились до Балтийского моря.

    С ее одним из старейших университетов в Централь­ной Европе, основанным в 1348 году, быстро развиваю­щимся горным делом, шерстяной промышленностью и сельским хозяйством, историческими хрониками и лите­ратурой на родном языке (когда хроники в Англии все еще писали на латинском) и растущим рынком в горо­дах Богемия в XIV веке была одним из самых передовых центров цивилизации в Европе. Ранняя реформация и национальный подъем в первой половине XV века, когда Яи Гус и его последователи сделали на многие годы учение Уиклифа вдохновляющей силой великой народной войны против германской феодальной знати и иезуитов, политически выдвинули чехов в первый ряд европейских народов. Несмотря на то, что движение в конце концов распалось в силу классовых противоречий и его наиболее воинственные элементы — крестьяне и городские ремес­ленники — были разгромлены, его традиции и идеи стали великим национальным наследием чешского народа. На­чиная с 1526 года чехи находились под властью герцем а австрийского, и в 1620 году, после неудачного восстания и поражения чехов в битве у Белой горы, недалеко от Праги, его господство было восстановлено вновь. Даже жестокие репрессии, принудительное обращение снова в католицизм, восстановление крепостного~права и пол­ная конфискация имущества у чехов в пользу немецкого дворянства, которая продолжалась более ста лет после этого, не сломили духа чехов. Великие крестьянские вос­стания в 1680 и 1775 годах напоминали об этом и (вто­рое в особенности) заставили империю ослабить бремя крепостничества.

    Когда капиталистическое развитие в XVIII и начале XIX века снова поставило Богемию в положение одного из самых передовых промышленных районов Централь­ной и Восточной Европы, национальное возрождение не было плодом труда одной только буржуазной интелли­генции 30-х и 40-х годов, которая чаще всего становится предметом исторического исследования. В 1821 году произошло еще одно большое крестьянское восстание, а в 1832, 1843 и особенно в 1844 годах последовал ряд крупных забастовок; и в 1848 году, на две недели ран&- иге «июньских дней», в Париже (когда впервые в Запад­ной Европе имело место восстание рабочего класса) про­исходили «июньские дни» в Праге (с 12-го по 17-е), когда фабричные рабочие, ремесленники и студенты сра­жались за чешское временное правительство, ответ­ственное перед выборной ассамблеей, и за чешскую на­циональную армию. В наши дни чешский народ обра­щает свой взор через национальное возрождение XIX века к культурной славе Богемии в средние века,

    о  которой ему напоминает многое из окружающего. Но рабочий класс и крестьянство обращают свой взор так- же и к великой народной борьбе их предков в XVIII и XIX веках против Габсбургов (в которой буржуазия почти всегда — как в июне 1848 года—поддерживала врагов народа) и за ними к великим демократическим антифеодальным армиям таборитов в XV веке и к их вождям Жижке и Прокопу.

    Правда, словаки не могли участвовать в этой эволю­ции, находясь под пятой мадьярских дворян. Но, когда они присоединили свою часть «почки» к чешской в 1918 году, прибавив 1100 миль своих границ к границам чешских земель, они не только не пренебрегли «на­циональными различиями», но и не внесли ничего искус­ственного или трудного в «объединение». В трагические дни Мюнхена не словаки были теми, кто показал себя «чужеродными» элементами. Это были агенты нацистов, и среди них венгерские фашисты, которым умение их патрона Гитлера запугивать правительство республики придало воображаемую силу, которую потом они исполь­зовали для того, чтобы подорвать государство.

    А как обстояло дело с «судетскими немцами» — тре­мя миллионами граждан Чехословакии, говорящих по- немецки? Это были выходцы из Германии, осевшие на чешских землях в средние века, когда Богемия, Моравия и Силезия были частью Священной римской империи, и во время правления Габсбургов. Они никогда не были связаны с тем, что сегодня является современной Гер­манией; они, самсе большее, принадлежали к части немцев австрийского королевства. В Австро-Венгрии до 1918 года они были частью двух правящих рас; их бур­жуазия и помещики выдвинули из своей среды немало официальных деятелей имперского режима, и только ра­бочие социал-демократы из их среды отказывались рас­сматривать чехов как «низшую расу». Если не считать 700 тысяч из них, рассеянных по «закоулкам» внутрен­ней части страны, они жили в пределах исторически сло­жившихся горных границ чешских земель — обычно вдоль лесистых горных окраин, потому что именно там естественные условия способствовали в XVIII—XIX ве­ках развитию промышленности; но они были разбросаны по восьми отдельным районам.

    Никакая сила на земле не смогла бы применить «доктрину самоопределения» в ее обычном смысле -к их положению; они не могли присоединиться к Австрии и они не могли составить одно административное целое. А лишить чешские земли их исторических границ — и сделать невозможным их укрепление — путем присоеди­нения этих территорий именно к Германии в конце воины 1914—1918 годов, дать этой побежденной стране ряд точек опоры для того, чтобы она позднее смогла еще раз поработить чехов в реваншистской войне, точек опо­ры, которых она никогда на протяжении истории не имела,— это было бы действительным «нарушением доктрины самоопределения».

    Более того, к 1938 году стало совершенно ясно, что в действительности ни одно национальное меньшинство в Центральной и Восточной Европе, за пределами СССР, ни, конечно, сами немцы в Германии не пользовались такими политическими правами, какими пользовались граждане немецкого происхождения в Чехословакии. Они разделяли со всеми другими гражданами право голоса для совершеннолетних и право выдвижения своих собственных кандидатов в местные органы управления и национальное собрание; они представляли более

    22  процентов населения на выборах 1935 года и имели 72 места в парламенте из 300 (24 процента). Из общего числа в 15 тысяч муниципалитетов 3400 были избраны в районах, где большинство населения говорило по-не- мецки; таким образом, большинство членов советов го­ворило по-немецки (при Австро-Венгерской монархии муниципалитеты контролировались богачами и рабочие не имели права голоса). Из 3200 судей 730 говорили по-немецки и вели судопроизводство (если они находи­лись в районах с немецким населением) па немецком языке. Огромное большинство детей немецкого проис­хождения посещало школы, где преподавание велось на немецком языке. Существовал университет и много кол­леджей, в которых было то же самое. Ибо одной из реформ, подтвержденной Конституцией Чехословакич в 1920 году, было то, что все граждане могут пользоваться своим родным языком в государственных органах, суда а во всякой официальной деятельности, а тем самым национальные меньшинства в Чехословакии ставились в намного более выгодное положение по сравнению с валлийцами в Англии *.

    Чехословакия действительно была демократией, что резко контрастировало со всеми окружающими ее стра­нами: с Германией, Венгрией, Румынией (и после 1918 года с Австрией), находившимися под открыто фа­шистским правлением, и Польшей — полицейским госу­дарством, управляемым крупной буржуазией и помещи­ками, где в некоторой степени был дозволен парламен­таризм, сочетавшийся с произвольными арестами и избиениями членов парламента, полицейским контролем над профсоюзами, расстрелом бастующих и т. п. В-Че­хословакии существовали легальные рабочие партии, профсоюзы и рабочая пресса всех политических оттен­ков. В стране было сильное кооперативное движение Это была единственная из названных шести стран, где правительством не практиковался антисемитизм. Кандидаты в парламент не должны были вносить залог во время выборов, и состав обеих палат парла­мента был избираемым. Президент выбирался парла­ментом.

    В то же самое время Чехословакия была буржуазной демократией, то есть ее демократия была основана на безоговорочном принятии капиталистической системы всеми партиями (кроме коммунистов). В общественном организме демократической республики, следовательно, все нити держал в руках класс капиталистов наиболее экономически развитых районов страны — Богемии и Моравии. Это имело влияние, например, на националь­ную политику правительства. Были некоторые просчеты в ее применении к гражданам немецкого происхождения: например, правительственный аппарат — гражданскую службу — нужно было после 1918 года целиком созда­вать заново, так как раньше именно австрийцы правили страной. Естественно, что не из числа граждан немецкого происхождения, оставшихся в стране после создания республики, в течение ряда лет набиралось новое чи­новничество, за исключением их собственных районов. К тому времени, когда они приняли новый порядок ве­щей, все посты были уже заняты, и это было чрезвы­чайно удобно для чешских капиталистов и буржуазии. Сравнительно мало, далее, было сделано, для того, что­бы способствовать полному экономическому развитию Словакии, крестьянской области, бывшей источником дешевого труда при власти венгров, и практически ни­чего не было сделано для так называемых карпаторуссов на самой восточной оконечности страны. Для крупных капиталистов Богемии и Словакии было проще по-преж- нему оставить там дела в руках кулаков и оптовых купцов.

    В области международных отношений буржуазный характер чехословацкой демократии был особенно оче­виден. Стоявшие у власти буржуазные партии — аграриев, национальных социалистов (партия Бенеша) и католиков — бдительно следили за попытками Герма­нии и Венгрии взять реванш за их поражение в 1918 году. Их внешняя политика была основана на союзе с Фран­цией. По этой самой причине в течение многих лет они были чрезвычайно враждебно настроены к Советскому Союзу. Масарик и Бенеш, основатели партии на­циональных социалистов, в мае 1918 года, по прямой до­говоренности с западными правительствами поддер­живавшими контрреволюцию в Советской России, орга­низовали вооруженный мятеж чехословацких военных соединений в России, сформированных из дезертиров австро-венгерских армий. Этот мятеж играл важную роль в установлении белого режима адмирала Колчака в Сибири и других контрреволюционных сил в иных местах. В 1919 году новое правительство непосредственно участвовало во вторжении союзников в Советскую Венг­рию, что привело к укреплению фашистской диктатуры адмирала Хорти. Когда белые армии были изгнаны из России в 1920 году, чехословацкое правительство предо­ставило убежище, работу и субсидии многим членам русских контрреволюционных организаций. На процессе эсеровских лидеров в Москве в 1922 году подлинные документы, «извлеченные» из их парижских архивов, опубликованные позже факсимиле, разоблачили прези­дента Масарика и министра иностранных дел Бенеша, как людей, которые лично распоряжались этими субси­диями.

    В июне 1922 года чехословацкое правительство под­писало торговое соглашение с Советской Россией — последнее в ряду договоров, начавшихся с англо-совет­ского торгового соглашения 1921 года,—но отказывалось восстановить дипломатические отношения до июня 1934 года, когда Гитлер уже пришел к власти. В следую­щем году оно последовало за Францией и заключило пакт о взаимопомощи с СССР (16 мая 1935 года). Тем не менее этот пакт не должен был вступить в силу — по настоянию чехословацкого правительства,— пока не вой- дет в силу подобный же пакт между Францией и СССР; и, поскольку французское правительство избегало пере­говоров между генеральными штабами о практических путях введения пакта в действие, чехословацкое прави­тельство избегало их также.


    ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    МЮНХЕН


    ГЛАВА IV

    ПЕРЕДЕЛ МИРА

    1.    Планы Гитлера

    Как мы видели, правители нацистской Германии до­бивались передела мира много лет. Их целью было шаг за шагом расстроить мировой порядок, установленный диктатом держав-побсдительниц после первой мировой войны 1914—1918 годов. Надо было отказаться от обя­зательств, наложенных на Германию Версальским мир­ным договором в 1919—1920 годах, надо было разорвать ее границы и границы новых государств, созданных мир­ными договорами. Должно было быть создано новое соотношение политических, экономических и военных сил. Оно должно было перевешивать в пользу Германии так же сильно, как это было при Брест-Литсвском мире, временно навязанном кайзером потерпевшей поражение России в 1918 году. И это должно было быть мостом к мировому господству; «Мейн кампф» не оставляла в этом никаких сомнений.

    Месяцы, прошедшие между мартом и октябрем

    1938 года, когда к длинному перечню предыдущих успе­хов Гитлера прибавилось завоевание Чехословакии, были решающей и кульминационной фазой в достижении тако­го соотношения сил. Начиная с этого момента новый передел мира в пользу Германии становился реальной и более обнадеживающей целью.

    Оглядываясь на эти месяцы, заместитель Гитлера, Геббельс, заявил об этом белее открыто, чем это когда- либо делалось со времени появления «Мейн кампф». Выступая 19 ноября 1938 года в Либереце (Чехосло­вакия) с речью, он сказал, что, пока Германия была разъединена, «великие нации мира были заняты деле­жом континентов — Африки, Южной Америки, Азии, Австралии. К тому времени, когда мы покончили с на­шей внутренней борьбой и впервые предстали объединен­ными на мировой арене, мы увидели, что дележ завер­шен. Не часто в истории мир подвергается переделу; но, когда начинается новое великое развитие, когда пришло время богине Истории сойти на землю и край ее одежды уже касается земли, тогда мы должны быть уверены в том, что ответственные деятели нации обладают смело­стью и решительностью, чтобы ухватиться за этот край и крепко держаться за него. Я верю, что мы переживаем именно такой исторический час».

    Но что бы ни говорил Геббельс о богине Истории, одного ясно выраженного желания Гитлера было недо­статочно для того, чтобы обеспечить передел мира в пользу Германии. Для этого требовалось еще по крайней мере три необходимых условия.

    Первое из них состояло в том, что Германия должна была снова, как в 1914 году, стать перворазрядной инду­стриальной державой, способной развязать большую войну, финансировать ее и производить для ее нужд вооружение. Это условие было в основном достигнуто Германией к 1929 году, задолго до прихода Гитлера к власти. В этом году Германия вышла в первый ряд европейских стран по производству железа, угля, стали, машин, химикалий, текстиля, по объему ее железнодо­рожных перевозок и внешней торговли и по развитию ее дорог и воздушных путей сообщения.

    Вторым условием была ликвидация угрозы револю­ции и установление ничем не ограниченного господства того класса, который заинтересован в новой войне за мировое господство. Экономические успехи были достиг­нуты рационализацией производства и с помощью пото­гонной системы, равных которым не было ни в одной другой стране. Напряжение сил, вызванное этим процес­сом, уже подвинуло германский народ так далеко влево, что, когда в Германии с разрушительной силой разра­зился кризис 1930 года, ее правящие классы почувство­вали, что действительно безопаснее начать править без парламента, диктаторскими методами. В 1933 году внут­реннее напряжение, вызванное противодействием влия­нию кризиса и подготовкой к мировой борьбе за рынки, было таким сильным, что правящие классы, воспользо­вавшись разногласиями в рабочем движении, установили фашизм — самую диктаторскую и террористическую из всех форм правления, действующих в интересах собст­венников.

    Требовалось, однако, и третье важнейшее условие для успеха в новой войне. Оно состояло в уничтожении

    го барьера, стоящего на пути германской экспансии, и устранении угрозы с фланга для любой германской военной наземной операции, каковые представляло собой существование независимой и хорошо вооружен­ной Чехословацкой республики.

    Без Чехословакии путь, ведший от Рейна и Майна к Дунайскому бассейну, нельзя было блокировать; проти­воположная германская дорога к Дунайскому бассей­ну— через север Карпат — тоже лежала открытой, и никто не мог запереть подобный же путь, спускавшийся по Дунаю дальше на восток. Если Чехословакия с ее древним естественным горным барьером, выступающим в Южную Германию, подобно огромной укрепленной арке, будет превращена в германский выступ в глубь Центральной Европы, то все три военные дороги в бас­сейн Дуная будут открыты.

    Это означало бы, что Германия, получив превосход­ство в оружии (для создания которого требуется прежде всего современная промышленная техника) —в самоле­тах, танках, бронемашинах, мототранспорте для пехо­ты,— приобрела бы стратегическую возможность про­рваться на запад к Средиземному морю, на юго-восток к Дарданеллам и на восток к равнинам Польши и Украины без серьезной угрозы атаки с флангов (исклю­чая Советский Союз). Никакое другое государство Цент­ральной и Юго-Восточной Европы не обладало ни такой высокой степенью индустриального развития, ни гой сильной внутренней демократической сплоченностью, ка­кими обладала Чехословацкая республика; и, следова­тельно, ни одно из них в случае войны не могло заме­нить ее — не говоря уже о географических факторах — в качестве угрозы германским военным операциям.

    Уничтожение того барьера, какой представляла собой Чехословакия, имело еще более серьезные послед­ствия. Оно лишало Францию ее сильнейшего и надеж­нейшего союзника в Центральной Европе. Франция уже потеряла значительную часть своего влияния в странах этого района, с которыми она была в прошлом связана союзом (в Польше, Югославии, Румынии). Она очути­лась бы в настоящей изоляции, если бы не добрая воля Англии и Советского Союза.

    Это означало, что щупальца германского финансово­го капитала снова протянутся в Турцию, в Багдад и к

    Индийскому океану. Эго движение было остановлено первой мировой войной, и оно прямо угрожало англий­ским владениям, разбросанным вокруг этого океана. После падения Чехословакии на пути этого продвиже­ния по С' ше стояло бы только одно реальное препят­ствие— Турция. Более того, существенным различием между войной 1914 гола и войной через двадцать пять лет быю бы колоссально возросшее значение самолетов и других машин истребления, приводимых в движе­ние бензином. Преодоление чехословацкого барьера сделало бы более легким для Германии доступ к мощно­му источнику бензина — к румынским нефтяным место­рождениям. А падение или ебход второго барьера — Турции — открыло бы двери к другому мощному источ­нику— в Ирак и Иран. И это было бы последним эта­пом на пути в Индию

    В добавление к этим стратегическим соображениям оккупация Чехословакии вслед за Австрией и вытекаю­щие отсюда возможности — крупная тяжелая индустрия Чехословакии и Польской Силезии, огромные продоволь­ственные ресурсы Венгрии и Румынии и колоссальный источник рабочей силы — увеличили бы экономический потенциал [56] Германии, о котором шла речь выше.

    Первым шагом, предпринятым Гитлером, была по­пытка завоевать Чехословакию изнутри. В ноябре и де­кабре 1936 года, во время секретных переговоров с Бе­нешем, он попытался[57] убедить последнего в обмен на «признание» существующих границ Чехословакии под­писать соглашение о том, что оба государства «ни при каких обстоятельствах» не будут воевать одно против другого, и предоставить полную свободу «признавать и поддерживать германскую национальность». На деле это означало право создать филиал нацистской партии и тем самым подорвать Чехословакию изнутри; в то же время это значило, что Чехословакия должна отка­заться от пактов о взаимопомощи с Францией и СССР и, таким образом, остаться в одиночестве, в то время как процесс ее внутреннего распада зайдет так далеко, что позволит Гитлеру произвести прямое нападение.

    Хотя Бенеш (как мы увидим позже) был подготов­лен к тому, чтобы пойти в этих переговорах довольно далеко, он не желал попасть в эту явную ловушку. В результате этого весной 1937 года в германской прес­се была начата враждебная кампания против Чехосло­вакии; в атмосфере этой кампании инициативу взяла на себя слегка замаскированная организация германского фашизма в Чехословакии — партия Генлейна, или «су­детских немцев». 18 февраля 1937 года она публично потребовала отказа ст договоров с Францией и СССР и «согласования» чехословацкой внешней политики с по­литикой Германии. 27 апреля члены парламента от этой партии внесли в парламент законопроекты об обязатель­ной регистрации всех граждан в национальных корпора­циях соответственно их национальности; корпорации подлежали контролю «представителя», который будет избран членами парламента от этой национальности [58]. Тем самым единство страны было бы подорвано и, в частности, германские нацисты получили бы полный простор для деятельности нужной им нацистской орга­низации [59]. Учитывая рост престижа нацистской Герма­нии в 1936 и 1937 годах за счет ее легких международ­ных побед, эта программа была мощным оружием про­паганды в районах немецкого населения Чехословакии.

    Но приготовления Гитлера не ограничивались поли­тическими интригами. 24 июня 1937 года фон Бломберг, военный министр, подписал первый набросок «Операции Грюн» — военного нападения на Чехословакию[60]. После­довали и другие приготовления. Но идея этого нападе­ния была впервые полностью высказана Гитлером перед нацистскими главарями — Герингом, министром ино­странных дел Нейратом, адмиралом Редером и генера­лами Бломбергом и Фричем (тогдашним главнокоман­дующим армии) [61] — 5 ноября 1937 года на уже упоминав» шемся совещании в имперской канцелярии. В своем вы­ступлении Гитлер изложил потребности Германии в «жизненном пространстве» и заявил о своем «неизмен­ном намерении разрешить германскую проблему с по­мощью силы». Он считал, что «почти безусловно Англия и, вероятно, Франция уже молчаливо списали со счета чехов и примирились с фактом, что этот вопрос будет должным образом разрешен Германией». Он ясно дал понять, что его целью является «захват» и «включение» Чехословакии в Германскую империю, и сказал, что после этого из Чехословакии «в принудительном порядке будет переселено два миллиона человек».

    Конечно, публично Гитлер и его представители про­должали уверять Чехословакию и ее предполагаемых друзей, что их намерения были мирными и что единствен­ное, чего Германия желала — как он сказал в беседе с Галифаксом через две недели,— были «разумные реко­мендации» Чехословакии, «хорошие отношения со всеми ее соседями» и «укрепление мира». Галифакс говорил о Чехословакии (и Данциге) и об Австрии как о странах, где «со временем» могут быть «возможные измене­ния»,— и Гитлер не разубеждал его[62]. Месяцем раньше Генлейн был в Лондоне и пытался создать такое же впечатление умеренности и доброжелательности. Ван- ситтарт, один из тех, на кого он произвел впечатление, сказал ему, что Англия «воздействует на чехословац­кое правительство, чтобы оно обеспечило наиболее да­леко идущую автономию для судетских немцев», но не будет поддерживать применение силы [63]. Первого де­кабря Иден сказал также послу Италии Гранди, что Англия готова поддержать решение вопроса «в соответ­ствии с желаниями Германии, а именно на основе авто­номии, и то же самое готова сделать Франция»[64]. Еще

    3  марта 1938 года Гитлер уверял посла Англии в Бер­лине, что для удовлетворительного разрешения дел в Чехословакии «немцам должна быть предоставлена соответствующая автономия как в культурном, так и в других отношениях»[65].

    Короче говоря (поскольку можно привести другие примеры), Гитлер испсльзовал месяцы после совещания Л ноября на то, чтобы проверить снова и снова, был ли он прав в своем впечатлении, что Англия и Франция «молчаливо списали чехов со счета». Ибо в том, что касалось автономии, Генлейн с исключительной ясностью заявил 19 ноября (конечно, не публично, а в секретном меморандуме своим хозяевам), что «стало бессмыслен­ным защищать автономию для судето-немецкого района, так как этот район стал бетонной стеной и крепостным поясом Чехословацкого государства». И чехословацкий премьер Годжа — член партии аграриев, очень сильно заинтересованный в том, чтобы пойти на уступки Гер* мании, — сказал немецкому посланнику в Праге Эйзен- лору 21 декабря 1937 года, что автономия была бы «самоубийством для нашего государства»[66]. Никто не мог всерьез предположить, что ведущие министры английского и французского правительств не знали об этом элементарном факте.

    Во всяком случае, не одни только немцы действо­вали так, хотя было совершенно ясно видно, что зате­вается. К 19 февраля 1938 года депутаты партии Ген- лейна, посетив Будапешт, обсудили этот вопрос с вен­герскими министрами, которые сказали им, что желают «исчезновения Чехословакии с карты Европы» и что от­ношение их правительства к судьбе Чехословакии «це­ликом соответствует отношению фюрера»[67]. Действитель­но, дело дошло до того, что вскоре после этого Риббен­троп (теперь министр иностранных дел Гитлера) сооб­щал новому начальнику генерального штаба Гитлера Кейтелю, что венгерские министры просят провести военные переговоры, «чтобы обсудить цели возможной войны против Чехословакии», о которых уже имелась договоренность, но проведение которых Германия хотела отсрочить, боясь преждевременного разглашения[68] и, воз- можно, по другим причинам. Так, мы находим пометку в дневнике генерала Йодля (дата не обозначена, но, как показывает контекст, это относится к весне): «Фюрер за мечает, что после захвата Австрии нет нужды торопить­ся с разрешением чешского вопроса, потому что прежде надо переварить Австрию. Тем не менее приготовления к «Операции Грюн» должны будут энергично осущест­вляться» К

    Приготовления были самыми тщательными. 5 фев­раля 1938 года Нейрат писал Эйзенлору, что ему при переговорах в Праге следует избежать каких-либо упо­минаний о том, что германо-чехословацкое соглашение

    об  арбитраже, подписанное в Лскарно в 1925 году, все еще в силе. Это могло бы «создать неудобные ограниче­ния для нашей свободы действий», если «отношения между Чехословакией и Германией осложнятся»; с другой стороны, если бы оно было денонсировано, то «это было бы расценено как подготовка активных пла­нов против Чехословакии»[69].

    С захватом Австрии начались действительно «актив­ные планы». Германское правительство прежде всего старалось рассеять подозрения. 11 марта Геринг дваж­ды давал чехословацкому посланнику свое честное сло­во в том, что против его страны ничего не замышляется; заверяя его в этом в третий раз на следующий день, он выразил надежду, что в Чехословакии не будет мо­билизации. В тот же день было дано четвертое завере­ние, на эгот раз Нейратом, который, несмотря на свои собственные инструкции от 5 февраля, всячески старал­ся убедить министра, что соглашение об арбитраже еще в силе[70]. 14 марта, спустя два дня после этих заве­рений, французское правительство обещало чехам прий­ти на помощь, если Германия не сдержит своего слова и нападет на них. 24 марта премьер-министр Англии намекнул в парламенте, что подобные обстоятельства, вероятно, приведут к тому, что Англия окажет поддержку Франции. Однако сразу же после этого, когда советское правительство пошло дальше и предложило немедленно начать переговоры заинтересованных стран, чтобы дого­вориться о коллективных мерах для прекращения даль­нейшего развития агрессии и устранения растущей угрозы новой войны, правительство Англии отвергло это предложение.

    Переговоры не состоялись, но и Германия не совер­шила военного нападения на Чехословакию. Вместо этого она принялась шантажировать ее; при этом в одну точку — на чехословацкое правительство были направ­лены военные угрозы Германии, дипломатическое дав­ление правительств Англии и Франции, угрозы и дав­ление сторонников Гитлера в самой Чехословакии. Эта политика достигла своего кульминационного пункта спустя 7 месяцев на Мюнхенской конференции. И барьер был сломан.

    2.    После Австрии

    В марте, после оккупации Австрии, германская пе­чать неожиданно разразилась потоком пропагандист­ских выступлений относительно «угнетения» судетских немцев в Чехословакии. Мы увидим позже, как мало было фактических оснований для этой кампании. Важно то, что, как только началась кампания, она была под­креплена продвижением войск к германо-чехословацкой границе. Эта внезапная угроза была столь убедительной, что лидеры большинства ненацистских немецких партий в Чехословакии вышли из коалиции с чешскими кон­серваторами, либералами и социалистами. Некоторые из них объединили свои партии с организацией Ген- леГша, которая начала «надоедливо твердить о слиянии с Германской империей»[71].

    В течение марта и апреля партия Генлейна вела кампанию угроз в районах, пограничных с Германией, чтобы сломить то незначительное противодействие, кото­рое еще оказывалось ее притязаниям быть представи­тельницей всего говорящего на немецком языке насе­ления Чехословакии. Террор проявлялся в угрозах уволь­нения и в увольнениях рабочих и служащих, отказы­вающихся вступить в партию судетских немцев, в демон­страциях перед зданиями противников этой партии, в рассылке угрожающих писем, в дурном обращении с их детьми в школах, бойкотировании их магазинов и даже, при случае, в отказе во врачебной помощи.

    Этой кампанией руководила теперь германская ди­пломатическая миссия в Праге, сообщившая 16 марта

    о   шагах, которые необходимо предпринять для того, чтобы поставить организацию Геплейна «под строгий контроль» ввиду «приближающихся событий во внеш­ней политике». Генлейн и его заместитель Франк согла­сились, чтобы их выступления и печать находились под наблюдением Эйзенлора и чтобы его инструкции «строго соблюдались»1. Роль партии Генлсйна стала настолько значительной, что Гитлер принял его сам 28 марта и сказал, что он «намерен решить проблему судетских немцев в недалеком будущем». Смысл инструкций, дан­ных в этой связи Гитлером Генлейну, заключался (как записано в меморандуме германского министерства ино­странных дел) в том, чтобы «судето-немецкая партия выдвинула требования, неприемлемые для чешского пра­вительства... Генлейн следующим образом изложил свою точку зрения фюреру: мы должны все время требовать так много, чтобы никогда не удовлетвориться. Фюрер одобрил его точку зрения». Он был очень доволен успеш­ной поездкой Геплейна в Англию в октябре прошлого года и просил его поехать еще раз «с целью обеспечить невмешательство Англии». На следующий день после этого «вы будете моим вице-королем», сказал Гитлер2. В тот же день он произнес речь о том, как «терзают» немцев, находящихся за пределами Германии.

    Теперь Гитлер говорил с Госсбахом о более крупных планах. Он должен помочь Муссолини завоевать афри­канскую империю, но этому должно предшествовать за­воевание Чехословакии; «возвратиться с Чехословакией в чемодане», — заметил адъютант3 22 апреля, после происшедшего накануне разговора Гитлера с Кейтелем. Госсбах в «совершенно секретной» записке изложил основные пункты «Операции Грюн». Действия должны были начаться «после периода дипломатических перего­воров, которые постепенно приведут к кризису и войне». Они могут последовать вслед за каким-либо несчастным случаем — «например, убийством германского диплома-

    1   D. G. F. P., vol. II, р. 170.

    2   Ibid., pp. 198—202.

    1 Ibid., p. 238.

    1Ичеекого представителях — и должны быть молние­носными по характеру, осуществляться моторизованной армией и закончиться в четыре дня, с тем чтобы «убе­дить иностранные державы в безнадежности военного вмешательства» 1.

    Чехословацкое правительство уже испытывало на себе сильное давление правительств Англии и Франции, требовавших от него примирения с Генлейном, и не предприняло никаких эффективных действий, чтобы остановить террор в районах с населением, говорящим па немецком языке. Это воодушевило нацистов на сле­дующий шаг в направлении, согласованном с Гитлером. 24 апреля Генлейн произнес речь в Карловых Варах (Карлсбад), в которой он, как никогда, решительно выд­винул нацистскую программу (в форме «восьми пунк­тов» и «трех требований»), рассчитанную на Езрыв Че­хословацкой республики изнутри[72].

    Он потребовал полной автономии судетских районов с чисто немецким управлением под номинальным чехо­словацким суверенитетом, который не должен препят­ствовать установлению фашистского режима в этих районах («полной свободы признания немецкой нацио­нальности и немецкой политической философии»), права для лидеров партии Генлейна контролировать всех чехо­словацких граждан немецкого происхождения («призна­ния национальной группы судетских немцев как юриди­ческого лица»), где бы они ни находились. Псрвоетребо- кание означало разрушение военного барьера, создан­ного независимым существованием Чехословакии, так ьак большие участки пограничных укреплений респуб­лики отошли бы под контроль Генлейна. Второе требо­вание означало разрушение политических преград, так как создание того, что Генлейн назвал «национальная труппа судетских немцев как юридическое лицо», кон­тролируемое лидерами его партии, означало бы дезор­ганизацию не только демократии во всей Чехословакии, но и самого государства. Он потребовал также корен­ного пересмотра чехословацкой внешней политики, «со­трудничества с Центральной Европой, находящейся под

    Германским влиянием», и отказа oi существующих свя­зей с другими славянскими народами.

    Значение речи в Карловых Варах было хорошо по­нято за границей, но ни Англией, ни Францией не было высказано ни слова осуждения[73], и Германия стала еще наглее.

    В мае передвижение германских войск на границе с Чехословакией стало поистине угрожающим. Исполня­ющий обязанности английского консула в Дрездене доносил, что войска концентрируются в южной Силезии и северной Австрии, и в тот же день (19 мая) сообще­ние, подтверждающее это, появилось в лейпцигской газете «Цейтунг». В то же время в Чехословакии было объявлено (13 мая) о формировании партией Генлейна «добровольческого корпуса судетских немцев». Он был сформирован по образцу нацистских штурмовых отрядов и фактически существовал некоторое время подпольно, получая оружие из-за границы. Одновременно герман­ская пресса в угрожающих тонах без конца писала о том, что произойдет с Чехословакией, если судетские немцы не будут «освобождены», и что «расчленение не остановится на языковой границе» (берлинский коррес­пондент «Манчестер гардиан», 18 мая). Другими словами если чехи не передадут своих укрепленных районов Гер­мании, то последняя вообще разрушит их государство.

    Германская пресса также перестала притворяться, что дело касается разногласий между Генлейпом и Бене­шем; она прямо заявляла Чехословакии, что ее военный союз с «большевизмом» был «нетерпимым» (как сооб­щал английский посол 20 мая) [74]. В Берлине 17 мая Риббентроп высмеял разговоры о «провокации в отно­шении судетских немцев» и угрожал французскому по­слу Франсуа Пснсэ войной, в которой Германию под­держало бы «мировое общественное мнение», в слу­чае если Франция вмешается с целью защитить Чехо­словакию, эту «кучку гуситов, склонных к комму­низму»[75].

    Было ясно, что велась комбинированная кампания, подобная той, которая предшествовала внезапному ультиматуму, предъявленному Австрии[76]. В самом деле,

    20  мая Кейте'ль послал Гитлеру пересмотренную и рас­ширенную директиву относительно «Операции Грюн». подобную таковой от 22 апреля, однако в ней имелось предупреждение «избегать любых действий, которые могли бы неблагоприятно повлиять на политическую позицию великих европейских держав» [77]. Ни чехословац­кое правительство, ни весь остальной мир не знали, что это событие произошло. Но по предыдущему опыту они могли догадываться, что происходило[78], в особенно­сти когда в тот же день партия Генлейна открыто прекратила всякие переговоры с правительством о пред­лагаемом ею «национальном статуте» под предлогом беспорядков (которые она сама вызывала).

    К 20 мая ситуация была настолько угрожающей, что чехословацкое правительство издало приказ о частичной мобилизации, что было с одобрением встречено обще* ственным мнением Франции и Англии. Наиболее раз­нузданные формы нацистского террора внутри страны сразу же исчезли, тон прессы в Берлине стал умерен­нее, и германская армия не предпринимала вторжения ь Чехословакию. Но немцы вскоре выяснили, что пра­вительства Англии и Франции сами были раздражены этими действиями чехословацкого правительства К По­этому после нескольких дней передышки германское давление извне было возобновлено, приняв характерную форму в интервью, которое Генлейн дал 26 мая газете «Дейли мейл». В нем он прямо угрожал военным напа­дением Германии, в случае если районам с населением, говорящим на немецком языке, не будет предоставлена местная автономия, и определил эти районы как «почти непрерывную полосу территории вдоль границы, около 50 миль в глубину в самом широком месте». Полагать, что английское и французское давление на Чехослова­кию, которое теперь (как мы увидим ниже) оказыва­лось открыто, не принималось в расчет германскими гластями, значило бы резко недооценивать их полити­ческую сообразительность.

    Теперь, держа это в глубочайшей тайне, Гитлер сде­лал следующий шаг к своей цели. 28 мая он огдал при- каз пересмотреть план «Операции Грюи». И когда план был вручен военным руководителям через два дня, то он начинался со слов: «Моим непоколебимым решением является разгром Чехословакии с помощью оружия в ближайшем будущем», В плане снова детально рас­сматривались методы «молниеносных действий», но вме­сто германского дипломатического представителя, кото­рый раньше был выбран объектом для подходящего убийства, в нем подчеркивался другой аспект «Вызов, которого нельзя стерпеть», в чем бы он ни заключался, должен был быть таким, чтобы «в глазах по крайней мере части мировой общественности он принес мораль­ное оправдание военным мерам». Это показывает, что Гитлер хорошо сознавал, что правительства Парижа и Лондона с растущей симпатией относятся к его требо­ваниям. План, кроме того, показывает, что Гитлер уже тогда смотрел далее завоевания Чехословакии. План приказывал сохранять, насколько возможно, «чехосло­вацкие промышленные и военные сооружения», так как имело решающее значение, быстро наладив работу «важ­ных предприятий», усилить «военно-эксномический по­тенциал для тотальной войны». 1 октября 1938 года было днем, назначенным для действий К Кроме того, были начаты «военные приготовления во всех отноше­ниях», записывал йодль в своем дневнике 30 мая[79].

    Тем временем в июне возобновилось координирова­ние секретной военной подготовки и выступлений прес­сы, и античешская кампания в германской печати вновь усилилась. Режим в районах с населением, говорящим на немецком языке, расписывался не иначе, как «кровавый террор», поведение чешских властей — не иначе, как «зверское», «грязное», «чудовищное» и тому подобное. Три недели, последовавшие за 22 мая, были периодом муниципальных выборов, и малейший инцидент на предвыборных собраниях или ссора в пив­ной становились в прессе поводом для новой брани и угроз, все более несдержанных, потому что, как могли подтвердить многочисленные иностранные журналисты, посещавшие в это время судетские районы, ни брань, ни обвинения фактически не имели под собой основания (а нужны были только для запугивания генлейновцами антифашистов). Действительно, сам Эйзенлор 9 июня направил в Берлин протест по поводу кампании, кото­рая, столь явно не соответствуя истинному положению вещей, приводила к катастрофическому упадку дел на таких курортах, как Карлсбад и Мариенбад, ошибочно включенных в «военную зону»; более того, такая оче­видная ложь принималась дипломатами за «признаки агрессивных намерений Германии»1.

    Но наивный германский дипломат, которого еще совсем недавно, в соответствии с военными директивами его хозяина, собирались принести в жертву, напрасно растрачивал свое негодование. Таким путем в Европе создавалась подходящая атмосфера тревоги для того, чтобы вновь предъявить германские требования Чехосло­вакии в виде меморандума из «четырнадцати пунктов», составленного лидерами генлейновской партии (7 июня) 2.

    Меморандум требовал, чтобы фолькстаг (парламент) представлял всех немцев Чехословацкой республики, как живущих на автономной немецкой территории (кото­рую надлежало создать), так и находящихся за преде­лами ее, с правом провести среди них плебисцит, если потребуется.

    Этот автономный «парламент» должен был иметь широкую власть над гражданами немецкого происхо­ждения, включая право воспитывать их в духе нацизма, (так как общереспубликанское министерство образования должно было быть упразднено), дать им полувоенную подготовку и контролировать полицию. Состав пенный из депутатов, избранных в районах с населением, говоря­щим на немецком языке, он должен был выбрать «пре­зидента». который был бы по должности пожизненным членом Центрального кабинета и Верховного совета обороны республики. Подобная форма организации должна была быть создана и для др] их иашкл.альнс- стей Чехословакии. Так, под знаком «самоопределения» программа предусматривала раздробление страны и, в частности (так как именно отсюда исходила основная угроза), широко открывала двери для нацистской Гер­мании. Однако не только эти пнкты не встретили осуж­дения со стороны правительств Франции и Англии, но и полная угроз речь Геббельса от 21 июня («мы не ста­нем дальше смотреть на то, как измываются над тремя с половиной миллионами немцев») не встретила ника­кого порицания, кроме заявления заместителя министра иностранных дел Англии Батлера 27 июня, что в опубли­кованном тексте речи он не видит слов, которые могли бы вызвать недовольство.

    Тем временем правительство Чехословакии уже в значительной мере было готово удовлетворить закон­ные претензии граждан немецкого происхождения, жа­ловавшихся на несправедливое обращение. В дополнение к равным возможностям, которые существовали в Чехо­словакии для всех национальностей в школах, в судах и в большинстве государственных учреждений, прави­тельство намеревалось допустить районную автономию (свободно избираемые муниципальные советы и сельские советы уже существовали и были большей частью в ру­ках сообщников Генлейна), а также контроль местной полиции. С 15 июня начались переговоры с генлейнов- цами на основе их «четырнадцати пунктов» и проектов национального статута, выработанного правительством.

    Но все эти уступки были для Германии только мно­гообещающим началом. Как отмечалось в меморандуме, представленном на рассмотрение Риббентропу в начале июня, чешская проблема «недостаточно еще созрела политически для ее немедленного решения». Если бы германское правительство «постепенно приняло лозунг «самоопределения для судетских немцев», исходивший в этот момент от Англии, то это способствовало бы «хи­мическому процессу разложения чешского политического строя». Посредством этого «конечная судьба того, что останется от Чехословакии... была бы уже решена». Как только с этим вопросом будет покончено, то «будет счи­таться общепринятым, что очередь за Польшей». Но чем позже это подвергнется международному обсужде­нию, тем лучше; слишком большая поспешность «могла оы вызвать преждевременное противодействие Антанты, более энергичное, чем позволяют наши силы» {.

    Однако Гитлер был теперь уверен, что он может по­ложиться на правительства Англии и Франции, которые тоже делали все для того, чтобы ускорить «химический процесс». У него были достаточные основания для этого, как будет показано позже. Время от времени он упорно продолжал пугать их угрожающими разгово­рами. Так, 12 июня Гесс заявил в публичной речи, что Чехословакия была создана с помощью «обманов Вер­саля» и стала «источником опасности для мира в Евро­пе»; 23 июня Геринг в частной беседе с Невилем Ген- дерсоном сказал, что Чехословакия была «несостоятель­ным предприятием» и что воссоединение судетских рай­онов с Германией было «рано или поздно неизбеж­ным»[80]. А 18 июля личный адъютант Гитлера Видеман, во время поездки в Лондон, предпринятой для того, что­бы устроить визит Геринга в Лондон, сообщил Галифаксу, что, хотя его правительство не думает при­менить силу «в настоящих обстоятельствах», оно не может дать гарантии в этом «навсегда»[81]. В то же вре­мя должной гласности были преданы военные приго­товления— огромное количество людей было занято ьа работах на восточных укреплениях, резервисты за­держаны для дополнительной подготовки и так далее[82]. И кампания в печати против Чехословакии продолжа­лась.

    3.    Военный шантаж

    Когда правительство Чехословакии 23 июля опубли­ковало первый из своих законопроектов — статут нацио­нальностей,— германские газеты яростно заклеймили законопроект «маневром». 25 июля Генлейн сделал заявление для прессы, что «войны не будет, насколько это касается нас», но что он не может взять на себя от­ветственность за все, что может случиться, если к осени не будет достигнуто соглашение. Он сказал, что он «сдерживает» своих людей, которые «желают присоеди­нения к Германской империи» [83]. Немцы же были очень обрадованы известием, что теперь, в условиях этого нового тупика, правительство Англии посылает в Прагу Ренсимена в качестве «посредника». Ведущий немецкий корреспондент в Лондоне телеграфировал: «Это первая после войны открытая попытка пересмотреть значитель­ную часть Версальского мирного договора»[84]. «Можно сказать, что роль Ренсимена будет оценена в Берлине в зависимости от того, насколько она будет служить пангерманским целям; но очень сомнительно, чтобы нацистские лидеры пешли на уступки»,*—телеграфиро­вал 2 августа хорошо информированный берлинский корреспондент газеты «Пти парлзьен».

    События в августе со всей очевидностью показали, что корреспондент был прав. Пока Ренсимен в глубо­кой тайне работал в Чехословакии, часто проводя уик­энды в обществе крупнейших, нацистски настроенных землевладельцев и деловых людей республики, прави­тельство Германии в течение первой половино! августа мобилизовало сотни тысяч резервистов для «маневров» и посылало еще большее число людей на западные гра­ницы Германии строить укрепления[85]. Эти беспрецедент­ные маневры были так велики, что движение на желез­ных и шоссейных дорогах Германии то и дело дезорга­низовывалось и чувство тревоги охватывало все боль­шие и большие слои населения. С целью усилить эффект за пределами Германии и сделать шантаж более дейст­венным, германские власти стали более или менее от­крыто намекать на перспективу немедленной войны.

    19 августа газета Геринга «Националь цейтунг» на­печатала статью бывшего полковника венгерского гене­рального штаба, которая была затем широко распрост­ранена по Германии. Статья хладнокровно обсуждала методы и перспективы расчленения Чехословакии, кото­рую она характеризовала как «слабое место в сбороне Западной Европы против СССР». Немедленно после этого, когда глава штаба французской авиации генерал Вюэмен приехал с визитом в Германию, Геринг спросил его, смеясь, действительно ли Франция имеет в виду напасть на Германию, если последняя будет втянута в войну с Чехогловакией. 22 августа германские предста­вители в Москве, Белграде и Бухаресте (в «частных и совершенно неофициальных» беседах) сообщали пра­вительствам, при которых они были аккредитованы, что в случае, если в судетских районах разразится вооруженный конфликт, Германия окажет судетским немцам «всяческую поддержку», и осведомлялись, ка­кова будет в этом случае позиция советского и других указанных правительств К 26 августа нацистская пресса Чехословакии опубликовала то, что казалось сигналом к такому конфликту — согласно правилам игры, получив­шей после многолетнего опыта международную извест­ность— якобы «секретный циркуляр» коммунистической партии Чехословакии, содержащий приказ начать вос­стание, и одновременно опубликовала манифест лидеров партии Генлейна, дающий ее членам свободу действий для «самозащиты», то есть для развязывания граждан­ской войны.

    Действительно, теперь большое количество оружия завозилось из Германии, и полиция начала арестовы­вать контрабандистов. Более того, она наконец издала приказ, запрещающий политическим партиям применять в своих интересах геррор, как физический, так и эконо­мический (то есть преследование рабочих и служащих). Ренсимен должен был сам вмешаться 28 августа, чтобы предостеречь генлейновцев, что они заходят слишком далеко. А английский военный атташе в Праге предста­вил на следующий день своему начальству меморандум о военном проникновении Германии и нелегальном вооружении населения К Несколько ранее германский поверенный в делах в Праге разослал циркуляры герман­ским консульствам в Чехословакии (17 августа). Он предупредил их, что власти ищут очевидных улик нелегальной деятельности консульств, и потребовал от них «немедленно уничтожить все улики, в особенности военного характера, которые могли бы послужить осно­ванием для обвинения» [86].

    В то же время велись переговоры между чехосло­вацким правительством, Ренсименом и партией Генлей­на, Они шли очень медленно, в соответствии с заранее разработанной политикой генлейновцев, которую гер­манский поверенный в делах охарактеризовал 12 авгу­ста: «Партия судетских немцев преследовала тактиче­скую цель затянуть переговоры, предложив специальный обмен документами относительно ее меморандума от

    7   июня»[87]. Главная цель этих переговоров была еще раз подтверждена Риббентропом, когда он комментировал одно из предложений, сделанных Бенешем Генлейну, которые были настолько разумны, что застигли немцев врасплох (17 августа): «Ответ на предложение Бенеша заключался в главной инструкции, данной Генлейну, а именно: все время вести переговоры и не дать цепи ра­зомкнуться и вместе с тем все время требовать больше того, с чем другая сторона может согласиться». Он пре­дупредил Генлейна, что он будет «приперт к стснке», если примет разумные предложения Бенеша за основу для переговоров»[88].

    Для изучения политики Германии в эти месяцы де­тали . переговоров являются несущэственными именно потому, что в основе их лежал принцип: всегда просить больше того, что могли дать. Важно было делать вид, что ведутся переговоры, и выиграть время для военных приготовлений, для вооружения и организации нацистов на чехословацкой стороне границы, для произнесения речей, полных угроз, для провоцирования время от вре­мени «инцидентов», которые производили сбой эффект, вызывая все больший нажим на правительство Чсхосло- вакии из Лондона и Парижа и завоевывая друзей и сторонников среди министров и других политических деятелей двух западных столиц. Именно это становится ясным при чтении многих томов английских и герман­ских дипломатических отчетов о пражских переговорах с июля до начала сентября.

    Решающий элемент политики Германии в это время заключался в самых секретных приготовлениях — та­ких, образец которых содержался в меморандуме йодля Гитлеру ог имени генерального штаба от 24 авгу­ста К Он просил, чтобы заранее, но так, чтобы чехи не смогли узнать об этом, был назначен день и час пред­полагаемого «инцидента» в Чехословакии, который пред­стояло устроить таким образом, чтобы воздушные силы вовремя получили соответствующий приказ о внезап­ной атаке на аэродромы противника и при «в общем благоприятной погоде». И армия и воздушные силы должны были находиться в состоянии боевой готовно­сти, но они не должны были знать, почему. Если немцы будут отозваны за границу, то это следовало сделать предусмотрительно; необходимо было считаться и с воз­можностью гибели дружески настроенных или нейтраль- ных дипломатов при первых воздушных налетах на Прагу. Существовало и несколько других подобных до­кументов, касающихся различных аспектов предполага­емого нападения[89]. Вероятно, наиболее характерной была запись в дневнике йодля, сделанная 11 сентября: «В полдень совещание со статс-секретарем Янке из ми­нистерства народного просвещения и пропаганды о не­отложных совместных задачах. Эти совместные предло­жения в целях того, чтобы опровергнуть нарушения международного права с нашей стороны и использовать нарушения этого права со стороны противника, призна­ны особенно важными». К 1 октября детальный план был разработан, включая готовые ответы на каждый случай[90].

    К 5 сентября Бенеш составил свой «четвертый план», который был в этот же день принят правительством Чехословакии и двумя днями позже вручен партии Генлейна. Он предоставлял гражданам немецкого происхождения самое существенное из того, что требо­вал Генлейн, — местное самоуправление во всем, кроме обороны, внешних отношений и финансов; его осущест­вление окружными собраниями, избранными совершен­нолетними гражданами; специальные права для членов парламента или для местных членов совета каждой отдельной национальности вести судебное дело постра­давшего лица их национальности за пределами само­управляющегося округа этой национальности. Сам Рен* симен признавал впоследствии, что эти предложения, если только они были искренними, действительно отве чали карлсбадским требованиям Генлейна. Что касается генлейновцев, то они были полностью поставлены в ту­пик. На своем собрании днем 7 сентября один из них — Кундт — сказал, что план создал «совершенно новую ситуацию», так как он «внешне и по существу своего содержания охватывает самые основные принципы карле- бадских требований». Их юридический советник Кир согласился с этим заявлением. Оба видели ценность плана в том, что «государство, — как заметил Кундт,— стало бы настолько бессильным, что уже не могло бы быть ни цитаделью чешского народа, ни сильным ору­дием в руках великих держав, которое можно было бы использовать против рейха», и в том, что «силу госу­дарства можно было бы полностью подорвать изнутри» К Момент, о котором они беспокоились, наконец на­стал: если они примут эти предложения, то будут «при­жаты к стенке». Необходимо было действовать быстро. Им помогала газета «Таймс», которая несколько раз в течение предшествовавших четырех месяцев предлагала разделить Чехословакию так, чтобы путем плебисцита или иным образом передать Германии районы с населе­нием, говорящим на немецком языке. Ни в одном из предложений Генлейна это требование не содержалось, и «четвертый план», так озадачивший генлейновцев, не включал его тоже. Но, очевидно, правительство Англии прежде всего заботилось о том, чтобы продсмонстриро- вать свое дружелюбие Гитлеру; и редактор «Таймс» в течение многих лет был «в тесной личной дружбе с Болдуином, Чемберленом и Галифаксом»[91]. Он наблюдал за подготовкой передовой, появившейся 7 сентября, в которой предлагалось, чтобы, поскольку судетские немцы и чехи действительно не могут прийти к согла­шению в рамках единого государства, судетские районы (то есть горные укрепленные районы Чехословакии) бы­ли переданы Германии (под предлогом «превращения Чехословакии в более однородное государство»). Пере­довая вызвала огромную сенсацию во всем мире.

    Вечером в тот день, когда была опубликована пере­довая «Таймс», лидеры судетских немцев использовали в качестве предлога чистейший вымысел об «оскорбле­нии», нанесенном в Остраве чешской полицией членам парламента, чтобы прекратить всякие дальнейшие пере­говоры с чехословацким правительством по вопросу о плане Бенеша. Германская пресса приветствовала пере­довую в «Таймс» и встретила «оскорбление» невероят­ным шумом, на этот раз не столько по поводу «зверств» чешской полиции, сколько по поводу того, что чешское правительство будто бы «неспособно поддерживать по­рядок» [92]. Вывод, что немцам необходимо войти в Чехо­словакию, чтобы восстановить порядок, напрашивался сам собою.

    Но нацистские главари, собравшиеся в Нюрнберге па свою ежегодную демонстрацию, были уверены, что пока еще нет необходимости для подобного вмешатель­ства. Правда, < становилось все более и более очевид­ным, что фаза Ренсимена в чехословацком споре быстро приближалась к концу» (как 9 сентября сообщал из Нюрнберга корреспондент «Таймс», прибавляя, что Рен­симена здесь называют «чехословацким комитетом по невмешательству»). В Чехословакии стали теперь обыч­ным явлением акты насилия со стороны нацистов и на­падения на полицию в районах с населением, говорящим на немецком языке[93]. 9 и 10 сентября Гитлер обсуждал р Нюрнберге со своими генералами план «молниено­сного нападения» на Чехословакию[94]. 10 сентября Геб­бельс в речи в Нюрнберге назвал Прагу «организацион­ным центром большевистских заговоров против Евро­пы». На следующий день Геринг произнес речь, заявив, что Германия не будет более «терпеть оскорблений, на­носимых нашим немецким братьям», и так детально обрисовал ее военную подготовленность, что «аудитория разошлась с ощущением, что Европа находится на краю неизбежной войны» (как телеграфировал кор­респондент «Таймс» из Нюрнберга). Нажим был усилен повсюду. В тот же вечер, когда была произнесена речь Геринга, премьер-министр Англии сделал заявление для печати, в котором еще раз угрожал, что если Гер­мания начнет войну, то она найдет против себя Англию в одном ряду с Францией — это было не ново,— но до­бавил, что если она будет продолжать переговоры, то она получит от Чехословакии все, чего захочет (именно это и желал услышать Гитлер). 12 сентября Гитлер про­изнес в Нюрнберге ответную речь, в которой он, заяв­ляя о своих мирных намерениях по отношению к Англии, Франции и Польше, угрожал войной Чехословакии, если она не уступит требованиям Генлейна. В речи со­держались не только оскорбления в адрес чешского народа и персонально Бенеша, но также невероятно лжи­вые утверждения насчет «мучений», которым якобы под­вергается немецкое население в Чехословакии, и прямые подстрекательства генлейновцев [95].

    Это послужило сигналом к настоящему восстанию в ночь на 13 сентября в ряде важных центров. На гра­нице были захвачены общественные здания, применя­лись гранаты, и многие полицейские были убиты или похищены. Главари генлейновцев 14 сентября перебе­жали через границу и на следующий день обратились через германские радиостанции с манифестом, в кото­ром заявляли, что «жить вместе» с чехами в одном государстве невозможно, и требовали присоединения судетских районов к Германии. 14 и 15 сентября гер­манская печать открыто угрожала интервенцией. Тем не менее восстание было легко подавлено полицией и войсками с общими потерями, которые, согласно офи­циальным чехословацким данным, составили 27 уби­тых (из них 16 чехов) и 75 раненых (из них чехов 61) [96]. Митинги и шествия были запрещены, огнестрельное оружие в опасных районах было изъято, и партия судетских немцев с ее «оборонными» организациями была запрещена (хотя ее члены парламента оставались на легальном положении). Через несколько дней гер­манский поверенный в делах в Праге сообщал, что по­бег генлейиовских лидеров произвел «ошеломляющий эффект» на немецкое население и вызвал среди него «кризис доверия». Местные деятели нацистской партии стали выходить из ее рядов. Местные власти призывали к спокойствию и порядку, но вера в то, что германское радио является надежным источником, была «поколе­блена», так как оно «грубо пре> величивало» мнимый «террор» против немецкого населения Чехословакии[97].

    Но теперь уже невозможно было дальше продолжать игру ни в переговоры между генлейновцалш и прави­тельством Чехословакии, ни в «посредничество» Рен- симена (сам Ренсимен -16 сентября вернулся в Лондон). Открытые приготовления к войне, воинственные речи нацистских лидеров, восстание в немецких районах Че­хословакии — все говорило об этом. Более того, в авгу­сте велись частные переговоры с целью заставить вен­герское фашистское правительство безотлагательно предъявить чехам свои «требования» (о которых гово­рилось ранее) и, кроме того, принять участие в предпо­лагаемом вооруженном нападении на Чехословакию. В награду за это Словакия была бы возвращена под власть Венгрии. Венгры отказались связать себя подоб­ным обязательством, но Гитлер не сомневался, что они предъявят свои требования, если победа останется за ним; и это еще раз подтвердило бы его заявление о том, что Чехословакия была «сфабрикована в Версале»[98]. Если эти переговоры были секретными, то инспектиро­вание Гитлером и Хорти 22 августа нового германского флота — новых крейсеров, подводных лодок и линейного крейсера «Гнейзенау» — секретным не было.

    4.     От Берхтесгадена к Мюнхену

    В ночь на 13 сентября Чемберлен (под влиянием опасений, как своих собственных, так и французского правительства, что Гитлер собирается напасть на Чехо­словакию и это означало бы, что Франции пришлось бы выполнить свои обязательства) телеграфировал Гитле­ру, предлагая встретиться и обсудить «мирное решение» вопроса. Гитлер, будучи хорошо осведомленным о пози­ции Чемберлена, с радостью согласился: «Ich bin wie von Himmei gefallen» («для меня это явилось полной неожиданностью») — так определил он свое удивление и удовольствие[99]. В последовавших 15 сентября перего­ворах в Берхтесгадене Гитлер сначала угрожал немед­ленной войной и бесстыдно лгал о «трехстах убитых» в судетских районах, о «сожженных городах и селах»,

    о  «десяти тысячах беженцев на германской земле»[100]. Но, когда Чемберлен сказал, что если о войне ужо решено, то незачем тратить время на разговоры, Гитлер пред­ложил свое заранее подготовленное решение вопроса: самоопределение или, более точно, аннексия без кон­сультации с населением в районах, где большинство говорит на немецком языке (у Гитлера в тот день уже было письмо от Генлейна, сообщавшего, что разговор с делегацией Ренсимена убедил его, что Чемберлен бу­дет предлагать «объединение с Германией») Чембер­лен, как и следовало ожидать, согласился с решением вопроса в принципе и обешал сообщить его своему прави­тельству. Решения, принятые английским кабинетом ми нистров на его заседаниях 17 сентября и на совещании английских и французских министров 18 и 19 сентября, методы, с помощью которых хотели навязать эти реше­ния чехословацкому правительству в течение 20 и 21 сен­тября, и протесты против англо-французских условий в трех странах — все это будет обсуждаться в дальней­ших главах. Не Гитлер не ослаблял своего нажима.

    16 сентября германским подкреплениям (которые позже исчислялись в десять дивизий) было приказано двигаться к чехословацкой границе[101]. 17 сентября гер­манская дипломатическая миссия в Праге получила приказ вывезти немецких женщин и детей из страны[102]. В тот же день Генлейн публично объявил о сформиро­вании «добровольческого корпуса судетских н:мцез». Как писал адъютант Гитлера Шмундт, во главе корпуса стоял Генлейн, но к нему был прикомандирован совет­ником германский офицер, которому Гитлер лично дал «далеко идущие военные полномочия». Задачей корпуса было «поддерживать беспорядки и столкновения». Эти действия должны были начаться «возможно скорее», но для маскировки корпус должен был быть вооружен только аЕстрийским оружием. Между прочим, межно отметить, что 20 сентября йодль записал в своем днев­нике: события «достигли такого напряжения, когда они могут вызвать — и действительно уже вызвали — по­следствия, пагубные для планов армии», поскольку на границу должны быть посланы «довольно сильные» сое­динения чехословацкой армии. Это не было удивительно: последний отчет штаба добровольческого корпуса в дече Шмундта гласит, что с 19 сентября он выполнил около трехсот «поручений», захватив 1500 пленных и 25 пуле­метов и нанеся «серьезные потери» [103].

    18  сентября пять армий, которые должны были на­пасть на Чсхсслсеякию с разных награвлений во испол­нение «Операции Грюн», тоже получили приказ высту­пать[104]. Французский посол в Берлине оценил к 20 сен­тября их силы в 22 дивизии, в то время как английский посол сообщал, что было мобилизовано 1500 тысяч че­ловек[105]. В ночь на 21 сентября добровольческий корпус перешел границу со стороны Германии и занял город Аш, тогда как германские отряды СС и СА заняли Эгер[106].

    В это же время продолжались политические приго­товления к нападению и к расчленению страны. 16 сен­тября Геринг выразил недовольство венгерскому послан­нику в Берлине по поводу того, что его правительство мало делает: «В районах венгерского национального меньшинства в Чехослонакии абсолютное спокоГ:ствие, и это контрастирует с районами судетских немцев». По:вонив в Будапешт по телефону, посланник обещал, что «действия венгерской этнической группы в Чехосло­вакии начиная с настоящего времени будут активизиро­ваться» [107]. 19 сентября генлейновскне лидеры, оставав­шиеся в Чехословакии (их члены парламеша и сената остаЕалксь на свободе), получили указание безотлага­тельно «войти в контакт со словаками» (то есть со сло­вацкими католическими фашистами, связанными ранее с Гитлером), чтобы «склонить их выступить завтра с требованием предоставить им автономию, хотя и выяс­нилось, к разочарованию немцев, что словаки желали автономии «только» в пределах Чехословацкой респуб­лики[108]. Характерным штрихом было то, что в это же са­мое время министерство иностранных дел Германии об­суждало планы присоединения всех чешских районов к Германии, а словацких — к Венгрии[109]. Еще в мае 1938 го­да польский посол в Москве сказал французскому послу Кулокдру, что Чехословакия рано или поздно «рухнет, как карточный домик»; и впечатление Кулондра, что польское правительство становится перебежчиком, было подкреплено мнением Литвинова К Эти впечатления под- твердились теперь, когда польское правительство (без видимых причин денонсировавшее в 1937 году свой пакт

    о    ненападении с Чехословакией) потребовало 21 сен­тября, чтобы Чехослсвакия «немедленно решила» усту­пить ей районы с населением, говорящим на польском языке[110], усложнив тем самым и без того трудное положе­ние Чехословакии и поддержав усилия Гитлера, стре­мившегося ее уничтожить.

    Чувствуя себя более прочно после всех этих приго­товлений, Гитлер встретился с Чемберленом для их второго совещания в Годесберге 22 сентября. Он отверг предложенную ему английским премьером постепенную процедуру, построенную на передаче всех чехословацких территорий с 65 процентами населения, говорящего на не­мецком языке, с правом каждого оптировать то или иное гражданство, с компенсацией за оставленное имущество и так далее. Гитлер потребовал уступки ему всех терри­торий, которые он уже определил, с немедленной окку­пацией их германскими войсками (назначенной на 1 ок­тября— день, уже секретно зафиксированный как день после начала «Операции Грюн») и потребовал подоб­ных же прав для поляков и венгров. Он предложил про­вести позже плебисцит под международным контролем. В последовавшем меморандуме от 23 сентября было до­бавлено, что указанные территории должны быть окку­пированы к 28 сентября и только те будут участвовать в плебисците, кто проживал в этих районах 28 октября 1918 года — в день падения господства Австро-Венгер­ской монархии. Для того чтобы подчеркнуть полную ка­питуляцию, которую означало для чехов такое решение вопроса, Гитлер обосновал его ссылкой на денонсиро­вание Версальского мирного договора и тем, что Чехо­словакия является «искусственным организмом», у ко* торого «не было ни истории, ни традиций». Далее он подчеркнул, что его условия являются «неизменным ре­шением германского рейха».

    В ходе переговоров [111] то и дело выдвигались абсолют­но лживые утверждения о «120 тысячах беженцев из Че­хословакии», о «детях, бродящих без присмотра по ули­цам и полям», о «двенадцати немецких заложниках, рас­стрелянных в Чебе» и т. д. (последнее сопровождалось одним из «припадков сумасшествия» Гитлера, которые он считал очень эффективными).

    Пока английское и французское правительстга об­думывали эти условия — сначала раздельно 24 и 25 сен­тября, потом вместе в ходе встреч в Лондоне 25 и 26 сен­тября,— правительство Чехословакии (которое уже от­дало приказ о мобилизации) отвергло их. Английское и французское правительства предприняли ряд предвари­тельных мер по частичной мобилизации. Горас Вильсон был послан для встречи с Гитлером, и результат его бе­сед 26 и 27 сентября свелся только к тому, что он до­бился для Чехословакии отсрочки принятия условий до двух часов дня 28 сентября. 26 сентября английское правительство выступило с предупреждением, что в слу­чае войны Чехословакии будет оказана англо-франко- советская помощь. Но Гитлер был убежден, что все эти меры, вызывавшие тревогу людей во всех странах[112], включая и Германию, были лишь тактическими ходами, для того чтобы добиться от него какого-либо акта бла­городного самоограничения, который позволил бы пра­вительствам Англии и Франции представить победу над Чехословакией истинным делом спасения мира в Европе.

    26 сентября он подготовил для этого почву своей речью в берлинском Спорт-паласте, в которой бредовая ругань в адрес Чехословакии и Бенеша, выпады про­тив СССР и угрозы начать войну чередовались с увере­ниями, что это «последняя территориальная претензия, которая у меня имеется в Европе», с выражением друже­ских чувств по отношению к Англии, Франции и Польше и личной благодарности Чемберлену. Это было хорошо рассчитано на то, чтобы произвести впечатление, ибб посол Англии в Берлине, во всяком случае, не делал секрета из подобного же образа мыслей, коего он при­держивался в течение многих месяцев, и Гитлер знал из многих источников, что Невиль Гендерсон не был оди­нок. 27 сентября в подкрепление своей речи он послал Чемберлену личное письмо (которое премьер-министр получил в тот же вечер). В своем письме Гитлер в са­мых умеренных тонах опровергал разнообразную кри­тику своих условий, предлагал гарантии независимости тому, что останется от Чехословакии после того, как от нее отойдут немецкое, польское и венгерское меньшин­ства. Письмо заканчивалось призывом к Чемберлену: «продолжайте ваши усилия, за которые я хотел бы, пользуясь этим случаем, еще раз искренне поблагода­рить вас», чтобы не дать «Праге» развязать всеобщую войну

    Расчет был правильным. Чемберлен ухватился за эту возможность и телеграфировал на следующий день Гит­леру, гредлагая немедленное совещание четырех дер­жав (зключая Италию). Он уже сообщил правительству Франции — руководители которого главным образом бес­покоились о том, чтобы утром 28 сентября раньше Чем­берлена выступить с еще более любезным предложением сотрудничества против Чехословакии, — что следовало бы потребовать от чехсв согласия (под страхом лишиться французской поддержки) на немедленную оккупацию германскими войсками «гсех четырех сторон Богемского четырехугольника»[113]. Гитлеру нужно было только вы­брать, и он предпочел английское гредлежение именно потому, что оно влекло за собой открытое участие Англии и Франции в расчленении Чехословакии под его диктовку. Муссолини, боявшийся, что война может за­кончиться катастрофой, поддержал Чемберлена в целом ряде посланий к Гитлеру[114].

    Утром 28 сентября он разослал необходимые при­глашения; и совещание в состаие Гитлера, Муссолини, Чемберлена и Даладье собралось днем 29 сентября и продолжалось до раннего утра 30 сентября. У Муссоли­ни уже был гроект решения, подготовленный накануне немцами и переданный ему итальянским гослом в Гер- лине; и в годходгший момент, госле гр?дгаритель'о~о заявления Гитлера в сбычных тонах, Муссолини пред- ставил его в качестве своего собственного гроекта. План предусматривал эвакуацию территории «судетских нем­цев» в соответствии с картой, сделанной немцами, в пе­риод с 1 по 10 октября без разрушения каких бы то ни было существующих сооружений; создание международ­ной комиссии (из четырех держав с участием Чехосло­вакии) для наблюдения за эвакуацией; проведение пле­бисцита на «территориях, вызывающих сомнения», ко­торые до этого момента будут заняты международными войсками; и оккупацию германскими войсками 1 октября «территорий, где преобладают немцы»[115].

    После дискуссии о некоторых формулировках и пе- рерыЕсв для принятия гищи эти пункты прегратились в основные черты мюнхенского соглашения, подгисаннгуо 30 сентября. Были некоторые доголнителъные пункты, предназначенные для того, чтобы сделать документ бо­лее приемлемым для общественности Англии и Франции, поскольку никто из присутствующих не мог предпола­гать, что они могли бы сделать «раздел» более приемле­мым для Чехословакии. Было предусмотрено, чтобы международная комиссия определила одну особую зону, подлежащую оккупации, границы которой вызывали со­мнение в Мюнхене, чтобы каждому гражданину было предоставлено право оптации, чтобы Англия и Франция сохранили в силе предложение о международной гаран­тии новых границ, сделанное 19 сентября, и чтобы Гер­мания и Италия присоединились к нему, как только вопросы о польском и венгерском национальных мень­шинствах будут решены. Вызывающая сомнения зона бы па определена германским генеральным штабом, ко­торый 1 октября на первом же заседании международ­ной комиссии предъявил по этому поводу ультиматум Гитлера, который был тотчас же принят большинством ее членов. ПраЕо оптации больше не упоминалось[116].

    Международная гарантия никогда не была осущест­влена — она была фактически цинично отвергнута «Международная комиссия», составленная из послов Франции, Англии и Италии в Берлине и германского статс-секретаря, действовавших совместно против по­сланника Чехословакии, столь же бесцеремонно в те­чение нескольких дней отменила предложение о прове­дении плебисцита и ни разу не призвала иллюзорные «международные вооруженные силы»[117].

    Хотя Чемберлен придавал большое значение изме­нениям, которые якобы были внесены в Мюнхене в усло­вия Гитлера, предъявленные им в Годесберге, в действи­тельности они были лишь «кажущимися изменениями», и фактически нацистская Германия добилась всего, чего желала. «Я думаю, что правильно будет сказать, что каждый спорный пункт был решен в пользу Герма­нии»,— отметил 20 января 1940 года Галифакс в своей речи по поводу Мюнхена. Большая цель — ликвидация территориального барьера, стоявшего на пути к развя­зыванию войны за передел мира, — была достигнута. Германская пресса придавала особое значение одержан­ной победе.

    «Осуществлена воля Фюрера, как это записано в «Мейн кампф», — писала 30 сентября 1938 года полуофи­циальная «Дейче альгемейне цейтунг». Газета «Ангриф» хвасталась 4 октября, что «дипломатическая револю­ция» против договоров, которыми закончилась прошлая война, завершилась, включая и тот факт, что уничтоже­ны или выведены из строя Лига Наций, Малая Антанта, Локарнские соглашения, Римское соглашение, франко* бельгийское военное соглашение, а теперь и пакты Че хословакии с Польшей, Францией и СССР.

    «Франкфуртер цейтунг» писала 10 октября, что те­перь разорвано главное связующее звено между Фран­цией и СССР. «Годами рейх задавался вопросом, как вы­скользнуть из чешских клешей. Нетрудно видеть, что вернейшим способом было не искать, как их избегнуть, а сломать их. Великая историческая заслуга Гитлера состоит в том, что он признал эту возможность, нашел средства, как реализовать ее, и научил Германию ве­рить в это».

    Трудно что-либо добавить к этой красноречивой серии похвал, в которых соображения расы, кровного родства или угнетенных братьев играли очень малую роль. То же самсе может быть сказано о претензиях, предъявляв­шихся теми, кто действовал заодно с Гитлером.

    1 октября Имреди, премьер-министр Венгрии, объявил по радио, что «игнорируются» интересы венгерского на­ционального меньшинства. Польское правительство днем раньше предъявило ультиматум с требованием передать ей Тешинскую область, а ноту подкрепляли (как сказали Бенешу неофициально) десять польских дивизий, сто* явших на границе. Польша сконцентрировала войска, чтобы захватить этот район, богатый углем и железной рудой (через который проходят важные европейские же­лезные дороги), еще десятью днями раньше, но получила

    23 сентября предупреждение от Советского Союза. Теперь ее войска могли вступить на территорию Чехословакии в ближайшем будущем. После того как переговоры меж­ду Чехословакией и Венгрией (с 9 по 27 октября) зашли в тупик, правительства Италии и Германии вынесли 2 но­ября в Вене «решение», по которому Венгрии переда­вались восточная и южная Словакия с частью Закарпат­ской Украины. Эти богатые сельскохозяйственные рай­оны были оккупированы между 5 и 10 ноября.

    30 сентября 1938 года Чехословакия имела террито­рию в 54 тысячи квадратных миль, 30 ноября — только 38 тысяч квадратных миль. Ее население составляло в первом случае 14,5 миллиона человек, а во втором — 9,6 миллиона. Кроме того, около 800 тысяч чехов на аннекси­рованных территориях перешло под власть Германии,

    Польши и Венгрии, а Венгрия получила также под свою власть 270 тысяч словаков Число чехов, переданных Польше, составляло почти 2общего числа переданных ей поляков; и если венгерское национальное меньшин­ство в Чехословакии составляло только б процентов на­селения, то теперь словацкое меньшинство в Венгрии составляло около 20 процентов населения.

    ехослрвакия гст?огла гри этом около 66 гр^ц^нтоз своих запасов угля, 70 процентов сгоей металлурги- гест<сй промышленности, 9Э процентов фарфоровой про- мгшленности, 80 процентов загасов бурого угля и все за­лежи цинка и графита. Она потеряла также почти 90 про­центов ^воего произвсдстга листового стекла, 80 гроцен- тов текстильной промышленности, 60 процентов бумаж­ной промышленности, около 80 процентов химической промышленности, 50 процентов грс-меш ценности кргсите- леи, 70 гроцентов ресхрссв энергетики, а тачже 60 грсь цеитов сеоух знаменитых плантаций хмеля, большую «асть еиннгй и таСачной продукции и 40 гроцентов лесов Богемии и Моравии.

    Но прежде всего Чехословакия утратила свои истори­ческие границы и средстеа самозащиты — спои обшир­нее и дорогостоящие укрепления и сбои хорошо снаря­женные и обученные военные силы, составлявшие 45 ди­визий, так как те, которые остались, были сокращены в числе и дух их был сломлен. Ее железнодорожная сеть была также совершенно дезорганизована.

    В длинной цепи успехов Германии было выковано еше одно ЗЕено, и качественно оно было самым большим и решающим из всех. Ни подписание англо-германского морского соглашения за спиной Франции (в июне 1935 года), ни безнаказанные нарушения Версальского мир­ного договора, закончившиеся тем, что вновь была вве­дена воинская повинность и вновь была оккупирована Рейнская зона (1935—1936 годы), ни вторжение под разными предлогами в Испанию (1936—1938 годы), ни даже захват Австрии (1938 год) не могли сравниться по своему значению с тем фактом, что Чехословакия была низведена до такого положения, когда она уже была, по словам берлинского корреспондента «Таймс» (от 3 октября 1938 года), «неспособна препятствовать распространению германского политического и экономи­ческого влияния в Восточной Европе».

    ГЛАВА V

    «БЕЗ ВОЙНЫ И БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ»

    /. Нажим начинается

    Пусть читатель предположит, что в январе 1933 года, когда в Германии пришел к власти Гитлер, лидеры ан­глийского правительства сказали сами себе или друг другу следующее:

    «Мы думаем, что нацистский режим является полез­ным барьером в защиту собственности в Германии и во всей Центральной и Восточней Европе. Мы должны, сле­довательно, оказать ему всяческую поддержку. Мы не можем открыто им восхищаться, потому что мы в своем большинстве являемся консервативным правительством сравнительно демократического государства [118]. Но и без этого есть очень много способов помочь нацистам.

    Кроме того, чем больше мы будем показывать миру, что мы подбадриваем нацистов, тем сильнее союзники Франции из числа малых государств Европы будут стре­миться покинуть ее и войти в орбиту влияния подыма­ющейся Германии. Это ослабит независимую позицию Франции и соответственно усилит ее желание принимать наши советы (старый принцип в отношениях между со­юзниками в прошлом, изложенный в томе III дневников лорда д’ Абернона). Мы знаем, что в случае нападения на Францию, какова бы ни была причина этого, мы должны будем прийти к ней на помощь; но, вместо того чтобы позволить ей сделать из этого заключение, что она всегда может диктовать нам свои условия в вопросах международной политики, не лучше ли привести ее к такому положению полной зависимости от нашей доброй воли, когда, наоборот, именно мы могли бы диктовать ей внешнюю политику?

    Есть еще дополнительное преимущество в том, чтобы оказывать в любом случае тайную и, когда возможно, явную поддержку Гитлеру. Он уже стал мощным проти­вовесом растущему престижу СССР. Чем сильнее стано­вится первое государство, заменившее частнокапитали­стическую собственность общественной, тем более будем мы нуждаться в каком-то подобном противовесе. И, когда настанет время — а по самой природе вещей оно должно, естественно, наступить — и Германия почув­ствует себя достаточно сильной для того, чтобы доби­ваться увеличения территории и захвата колоний, на­сколько более полезным будет направить ее в сторону СССР, нежели позволить ей расширяться в каком-либо другом направлении; ведь мы можем быть вынуждены в силу разных причин выступить войной против нее!»

    В английской политике за последнее столетие или око­ло того стало приятной традицией никогда не приписы­вать правительству или социальным силам, стоящим за ним, каких-либо макиавеллистских или «реалистичных» расчетов, наподобие описанных выше. Однако пусть чи­татель проанализирует политику английского правитель­ства с 1933 по 1938 год — от Римского пакта до захвата Австрии — и он обнаружит, что оно не могло бы действо­вать иначе, если бы эти расчеты действительно не ле­жали в основе его поведения. А в международной поли­тике намерения почти никогда не дают результатов, если действия не согласовываются с ними. Вопрос о том, побуждало ли членов английского правительства к их намерениям или к их инстинктивной политике то, что им казалось патриотическими мотивами, практически не имеет никакого отношения к делу.

    Политика, которая проводилась в 1938 году, с марта по сентябрь, несмотря на свойственный ей при переходе от этапа к этапу элемент импровизации, была по сути дела продолжением политики, проводимой с 1933 года (и даже раньше). Но серьезность последствий, вызван­ных исчезновением независимой Чехословакии, и та бы­строта, с которой Гитлер почувствовал себя в состоянии идти дальше, оставляли слишком мало времени для маскировки и заставили обнаружиться существенные черты политики английского правительства.

    В течение первой стадии кризиса, когда захват Ав­стрии вызвал всеобщую тревогу за судьбу Чехослова­кии, английское правительство (речь Чемберлена 24 марта 1938 года в палате общии) заявило» что, во-перЕых, оно верит в удовлетворение «обоснованных желаний немецкого национального меньшинства». Во- вторых, касаясь чехов, Чемберлен сказал, что «нет нужды полагать, что будет применена сила или всерьез говорить о ней». В то же время он упомянул ряд случаев, когда Англия считала бы себя обязанной вое­вать,— Чехословакия была исключена из этого ряда. В-третьих, в случае с Чехословакией помошь против аг­рессии могла бы быть оказана, если, «по нашему мне­нию, было бы правильным так поступить, исходя из Ус­тава Лиги Наций». Но, в-четвертых, он не стал бы даже связывать Англию обязательством поддержать Францию, если бы она собралась помочь Чехословакии против гер­манской агрессии, как это записано в договоре (хотя раз война начнется, «то будет вполне возможным», что Ан­глия сможет оказаться вовлеченной). В-пятых, что ка­сается предложений Советского Союза, сделанных неде­лей раньше (об обсуждении вопроса с другими дер­жавами— «внутри Лиги Наций или вне ее» — о прак­тических шагах с целью остановить дальнейшее разви­тие агрессии), то они, сказал Чемберлен, были направ­лены не столько на решение данного вопроса, сколько на «согласование действий на случай ситуации, которая еще не возникла».

    В обстановке того времени первый пункт речи Чем­берлена означал удовлетворение требований генлейнов­цев, так как именно они были наиболее крикливой ча­стью немецкого меньшинства, и Чемберлен не собирался проводить различие между ними и говорящими на не­мецком языке социал-демократами. Не кто иной, как Гитлер, выступив с речью 22 февраля[119], заставил всю Европу говорить о применении против Австрии и Чехо-

    Словакии силы и 11 —12 марта уже применил ее против Австрии; отсюда пункт второй речи Чемберлена означал, что никто не станет говорить о сдержисании Гитл ра, когда дело касалось Чехословакии. Пункт тр тин был вполне ясен до конца. Пункт четвертый означал, что Гит­лер, который, как показали события во Франции, с 1934 года имел внутри этой страны все больше и больше влиятельных агентов, мог теперь положиться на Англию и считать ее на своей стороне, если возникнет вопрос о помсщи ЧехослоЕакии Пункт пятый означал не только отказ от советского предложения о сотрудничестве, но также дал миру понять, что английское правительство не намерено рассматривать итальянскую войну в Абис­синии, войну Италии и Германии в Испанской республи­ке, японскую войну в Китае и захват Германией Австрии путем вооруженных демонстраций или угроз применить вооруженные силы как «случаи» ахрессии, которые уже «имеют место». Итак, речь была открытым сигналом Гитлеру двигаться дальше. Именно так она была понята во многих странах, и, конечно, в Чехословакии, Франции и СССР. И уже 22 марта «Таймс» опубликовала на вид­ном месте письмо известного лейбористского пэра, лор­да Ноэля Бакстона, предлагавшего, чтобы в «судетских» районах состоялся плебисцит под международным наб­людением. Эта идея была подхвачена и в других пись­мах наряду с нападками на договоры Чехословакии с Францией и СССР и с предложениями, чтобы она была расчленена на кантоны.

    Публике не был известен тот факт, что редактор уже получил через СЕоег.о заместителя Беррипгтона Уорда заметку, где предлагалась «основанная на международ­ных гарантиях» нейтрализация Чехословакии, «котграя в ответ на это должна отказаться от сьсего ссю°а с СССР и Францией и предоставить федеральный статут своим национальным меньшинствам». Редактор «принес заметку 21 марта к Чемберлену, который счел ее при­емлемой»[120]. Таким образом, курс, начало которому по­ложила опубликованная корреспонденция, был далеко не случайным. Однако редактср в эго же самое гремя знал от СЕоего гражского корреспондента, напри?, ер из письма, написанного им 18 марта[121] (и, во всяком случае, безусловно имевшагся у английского прагите^ьства ин­формация не оставляла никаких сомнений в этом[122]), что нацистская Германия предполагала «ликвидировать эту страну» (Чехословакию) и что судетские немцы «Гели, конечно, меньшинстсом, с которым обращались сейчас самым наилучшим сбра:ом». Очевидно, что говорить о плебисците и федерализации означало веодить в заблу­ждение общественное мнение Англии и облегчать зада­чу Германии. Мы уже видели, как во второй половине марта немцы начали свсю гропагандистск} ю кампанию насчет «плохого обращения» с немецким мешши'ст ом и как через четыре дня после речи Чемберлена Гитлгр дал инструкции Генлейну, соответствовавшие тому, 0 чем предостерегал корресгондент «Таймс».

    Но за кулисами английской дипломатии в том же ду­хе происходило еще многое другое.

    С того момента, как Гитлер оккупировал Австрию, первой заботой английского правительства было не дать Франции чем-либо раздосадовать его. 12 марта оно со­общило правительству Франции, что настроено против постановки вопроса об Австрии перед Лигой Наций[123]. По этому поводу Галифакс спросил французского посла, каким образом его правительство предполагает помочь Чехословакии, если Германия нападет на нее, так как прямая помощь была бы теперь «намного труднее, чем прежде». Во французском ответе (9 апреля) признава­лись эти трудности и указывалось, что все было бы лег­че, если бы другие государства Центральной Европы и Дунайские страны сотрудничали, а для этого им нужно быть уверенными, что Англия и Франция имеют общее желание «обеспечить в Европе уважение к международ­ному праву и праву наций на независимость». Предла­галось начать переговоры между генеральными штабами Англии и Франции но они не состоялись. Тем временем правительство Англии снова и снова—14, 15 и 22 мар­та— отказалось дать Франции какое-либо заверение в поддержке в случае, если последняя придет на помощь Чехословакии[124]. А 22 марта, до того как Чемберлен про­изнес свою речь (24 марта), лорд Галифакс сказал французскому послу, что предложение Литвинова (о совещании по вопросу прекращения агрессии) не имеет «какой-либо большой ценности»; через два дня он сказал Майскому, что оно не имело бы «столь благо­приятного влияния на перспективы мира в Европе»[125]. Вместо него Галифакс предлагал оказать совместный англо-французский нажим на чехов для «решения во­проса о немецком меньшинстве», которое удовлетво­рило бы правительство Германии[126]. Какого рода на­жим? Угроза изоляции; если Чемберлен в своей речи

    24   марта выразил это в деликатной и скрытой форме, то Ньютон в Праге, на три дня раньше, сделал это более прямо в разговоре с президентом Бенешем: «Я заметил ему, что Болдуин заявил, что граница Англии проходит по Рейну, и что я считаю сомнительным, чтобы прави­тельство его величества было готово отодвинуть ее далее на восток» [127].

    Следующим толчком была речь Гитлера от 28 мар­та, в которой он говорил о немцах, «терзаемых» на границе с Германией. Это вызвало новое усиление кампании против Чехословакии по обеим сторонам

    Рейна. 1 апреля Невиль Гендерсон потребовал из Бер­лина, чтобы Бенеша заставили «уступить англо-фран­цузским советам» (то есть Гитлеру), дать автономию судетским районам и отказаться от союза с Россией [128]. Действительно, министр внутренних дел Сэмюэль Хор после консультации с Чемб*фленом и Ванситтартом сделал «авторитетное предложение» чешскому послан­нику в Лондоне Масарику, чтобы Чехословакия пред­приняла «все возможное для удовлетворения пожела­ний немецкого меньшинства» и «воспользовалась услу­гами Англии и Франции». Президент и правительство приняли этот совет[129]. Тем временем Ньютон 2 апреля возразил против того, чтобы немцам рекомендовали быть терпеливыми: «Необходимо, чтобы сильный нажим продолжали оказывать как из рейха, так и из Англии

    и,  если возможно, из Франции»[130]. 5 апреля в разговор включился Гендерсон, получивший копию этого посла­ния, и заявил, что «суть всего дела состоит в праве на самоопределение»[131]. А ответ Ньютона от 11 апреля (каждая миссия располагала копиями писем всех остальных) ясно говорил о том, что право на самоопре­деление не собирались распространить на чехов и сло­ваков. Вероятнее всего, Чехословакии так или иначе пришлось бы оказаться «включенной в орбиту Герма­нии», и в любом случае Германия рассчитывала бы на то, что она откажется от союза с русскими. Английскому правительству, настаивал Ньютон на следующий день, следует заставить чехов фактически стать на позиции «нейтралитета», отказавшись от пакта с русскими и французами[132].

    Конечно, весь мир недавно видел на примере Ав­стрии, что означает «включение в орбиту Германии» и насколько хорошо обстоит дело с ее «нейтрализацией». Но это не беспокоило английских официальных пред* ставителей. Правда, Галифакс заметил, чго Германию не следует посщрять к тому, чтобы она усиливала свое давление. Тем не менее телеграмма Галифакса гово­рила о том, что без его ведома английские официаль­ные представители спосоСстговали усилению такопого ’.

    19  апреля первые чехословацкие предложения были вручены Ньютону и переданы по телеграфу в Лондон. Действительно, они были значительным шагом на пути к ликвидации ограничений прав меньшинств как таковых в области законодательства, финансов и в других областях; но они не предоставляли территориальном автономии по той простои причине, что тем самым пра­вительство Чехословакии создало бы форпосты гит­леровского государства на СЕоей территории, и притом очень значительные.

    Но Генлейн знал, что ему нужно делать, и его хозя­ева после марта хорошо понимали, какой может быть ре­акция Англии. 24 апреля он произнес свою речь в Кар­ловых Варах, в которой содержалось «Еосемь пунктов». Чехословацкое правительство дало понять как Лондону, так и Парижу, что эти требования неприемлемы. 28 и 29 апреля в Лондоне состоялись совещания английского и французского правительств, на которых обсуждались чешский и другие вопросы2. В первый день английская сторона проявила большую сдержанность в отношении обязательства послать войска во Францию в случае всйны и в отношении переговоров между военным и морским штабами обеих стран. Когда на второй день дело дошло до Чехословакии, то выяснилось — по ряду будто Сы практических соображений, как-то: беззащит­ность Чехословакии, неподготовленность Англии и Франции, сомнения по поводу того, можег ли СССР «вообще принять какое-либо участие», — что министры Англии желали принудить Чехословакию прийти к со­глашению с Генлейном любой ценой.

    Галифакс согласился, что «восемь пунктов» и пред­ложения Чехословакии очень далеки друг от друга, но, позаимствовав формулировку у Генлейна и приписав ее Бенешу, прэдложил, чтобы Чехословакия стала «госу- дарстпом, составленным из национальностей», вместо на[133] ционального государства с национальными меньшин­ствами. Чемберлен сомневался в том, хотел ли дей­ствительно Гитлер уничтожить Чехословакию; но даже если он хотел это сделать, то остановить его было не­возможно. Галифакс и Чемберлен настаивали на том, что нажим на Бенеша может привести к компромиссу; но когда Боннэ, министр иностранных дел Франции, прямо поставил перед ними Еопрос, они признали, что они не пойдут на объединение усилий для защиты Че­хословакии даже в том случае, если Бенеш предложит условия, которые Англия сочтет приемлемыми. Даладье снова указал на истинные цели Гитлера — уничтожение Чехословакии как шаг для дальнейшей агрессии — и на то, что опасно откладывать действия до тех пор, пока Германия, поглотив Центральную и Восточную Европу, станет сильнее. Тем не менее английские министры были решительно против того, чтобы давать какие-либо обяза­тельства Франции, и, возможно, они знали, что министры Франции будут рады иметь это оправдание, для того чтобы избежать выполнения сеоих обязательств, как будет показано позже. Наконец французы перестали на­стаивать. Совещание согласилось на том, чтобы склонить чехословацкое правительство к «максимальным уступ­кам», а Гитлера — к сдержанности и терпению.

    Каким образом английское правительство приступило к выполнению решений конференции (которые, конечно, хранились в тайне)? Во-первых, в тот же самый веч^р 29 апреля Галифакс вызвал Кордта, германского пове­ренного в делах, чтобы заверить его в том, что, хотя в коммюнике говорится о решении продолжать перегово­ры между генштабами, это не означает, что Англия берет на себя поЕые обязательства, и в том, что он хочет про­должать «плодотворное» сотрудничество с Риббентропом (недавно произЕеденным из посла в Лондоне в министра иностранных дел). То же самое было немедленно ска­зано Грапди, госту Италии К Это явное стремление от­речься от всяких носых мер поенной подготовки позво­лило двум фашистским правительствам прийти к заклю­чению, что Англия откажется поддержать Францию в слу­чае. если на Чехословакию будет совершено нападение.

    2   мая дипломатический корреспондент «Таймс» со­общал, что Праге посоветуют согласиться с возможно большей частью требований, выдвинутых Генлейном в Карловых Варах, насколько это будет «совместимо с достоинством и независимостью государства, располага­ющего демократической конституцией». Но уступки дол­жны включать автономию для районов с населением, го­ворящим на немецком языке, в том числе и для немцев, «рассеянных по всей стране». И «тогда могут стать воз­можными» переговоры об урегулировании вопроса. Это было не что иное, как идея «объединенного юридическо­го лица», которое представляло бы всех говорящих на немецком языке граждан Чехословакии, управляемых отдельным органом,— идея, выдвинутая Генлейном в КарлоЕых Варах и являвшаяся типичным подрывным предложением из числа тех, которые согласовывались с Гитлером. Фактически никакой подобной договорен­ности при англо-французских переговорах достигнуто не было. Но дипломатического корреспондента «Таймс», редактор которой был близким другом премьер-минист­ра, можно было рассматривать в подобное время только как лицо, неофициально выражавшее точку зрения пра­вительства по этому вопросу.

    Итак, миру дали понять, что западные державы уже признали возможность разрыва внутреннего единства чехословацкого государства — в частности, выдвинув предложение о специальном положении для граждан немецкого происхождения (кроме и сверх их равных прав с остальными гражданами по чешской конститу­ции); и все это только ради того, чтобы сделать возможными переговоры. Началась политика замани­вания чехов на путь последовательных уступок с по* мощью то лести, то угроз и без всякой гарантии в обмен.

    4  мая соответствующие инструкции были посланы ан­глийскому послу в Берлин и посланнику в Прагу. Ген* дерсон должен был сообшить немцам, что чехословац­кому правительству делаются представления о том, чтобы оно пошло на возможно большие уступки; он дол­жен был просить их сдержать Генлейна и выяснить у них, чего хотят они сами. Он не должен был говорить им, что именно рекомендует английское правительство Праге К На деле, однако, он сказал им 7 мая, что его правительство одобряет «государство национальностей» К 9 мая заместитель Гендерсона Киркпатрик сообщил ми­нистерству иностранных дел Германии (согласно доку­ментам последнего), что, «если правительство Германии конфиденциально сообщит правительству Англии, к ка­кому решению вопроса о судетских немцах оно стре­мится, он полагает, что может заверить нас, что прави­тельство Англии оказало бы в Праге такой нажим, что правительство Чехословакии вынуждено было бы согла­ситься с желаниями Германии»[134]. Немцы были в востор­ге, но не желали связывать себя, сказав, чего они дей­ствительно хотят. Они только угрожали вторжением, ес­ли «Еосемь пунктов» будут отвергнуты и последует кро­вопролитие[135]. В предыдущей главе упоминалось о том, что Риббентроп подтвердил эти угрозы в тот же день (17 мая) в разговоре с французским послом.

    Что касается Праги, то Ньютон получил 4 мая ин­струкции настаивать на немедленных переговорах с ген- лейновцами в целях создания «государства националь­ностей». Во время своей встречи 7 мая с чехосло­вацким министром иностранных дел Крофта он обрисо[136]- вал в самых мрачных тонах положение Чехословакии. Крофта, однако, не желал отказываться от принципов конституции, как ие желали этого премьер-министр Год- жа 11 мая и президент Бенеш 17 мая. Это было очень досадно для английского посланника, как показывают его депеши; в одном случае (7 мая) он фактически угро­жал Крофте тем, что «общественное мнение Англии не потерпит риска в таких вещах»[137].

    Фактически правители Чехословакии дали ему ясно понять, что открытые разговоры о «государстве нацио­нальностей» воодушевили бы немцев на то, чтобы предъявить дальнейшие требования, что повлекло бы за собой «полную капитуляцию». Немцы «хотят снова быть хозяевами», сказал Крофта. Если согласиться со взгля­дами английского правительства на военное и экономи­ческое положение, сказал Бенеш, «то останется лишь принять германское господство с такой любезностью, ка- кая только возможна».

    2.  Интервью Чемберлена

    Бенеш не знал, что говорит с человеком, выразившим более месяца назад свое убеждение, что определенный исход — «включение в орбиту Германии» — неизбежен.

    Но у чехословацких лидеров к этому времени не дол­жно было быть никаких сомнений в том, что в широком смысле слова английское правительство уже приготови­лось отдать их на милость Гитлера или — что было одно и то же — расчленить их территорию, разрушить их укре­пления и их средства самообороны. Дело в том, что 14 мая в «Нью-Йорк тайме» появилась заметка за подписью лондонского журналиста Авгура (русский эмигрант По­ляков), в которой говорилось: «Ныне Чемберлен, не ущемляя права главных заинтересованных сторон ре­шать вопрос самостоятельно, безусловно одобряет более крутую меру, а именно отделение немецких районов от основной части Чехословацкой республики и включение их в состав Германии». На следующий день «Нью-Йорк геральд трибюн» опубликовала сообщение канадского журналиста Джозефа Дрисколла (появившееся также и в «Дейли стар» в Монреале), который заявлял, что ему удалось «почти официально выяснить действительную позицию Англии по отношению к Чехословакии». Точ­ность его информации, сказал он, «неоспорима». Его со­общение заключалось в том, что: 1) англичане не наме­реваются сражаться за Чехословакию и не думают, что это сделают Франция или Россия; 2) в таком случае «чехи должны согласиться с требованиями немцев, если они обоснованны»; 3) так как последователи Генлей­на «рассеяны вдоль протяженной границы неопределен­ного очертания», они не могут быть объединены в одну компактную автономную территорию; 4) следовательно, «возможно посоветовать пересмотр границы. Это может повлечь за собой то, что граница будет отодвинута на несколько миль назад, с тем чтобы разъединить этот внешний край с Прагой и соединить его с Берлином»;

    5)   «результатом будет Чехословакия меньших размеров, но более крепкая... Чехословакия не может существовать в ее теперешнем виде, англичане в этом убеждены»;

    6)    Гитлер определенно не хочет никаких иностранцев;

    7)   если бы даже произошла война, закончившаяся побе­дой для чехов, то их союзники «настаивали бы на том, чтобы чехи освободились oi чуждого им иное!ранного меньшинства»; 8) Англия «желала бы побудить Герма­нию и Италию к действенному соглашению с Англией и Францией, для того чтобы сохранить мир в Европе. Участие Советской России исключено».

    Только после горячих дискуссий в палате общин 20,

    21  и 27 июня, в которых было много пустой болтовни о том, был ли это завтрак или обед, было ли это интервью или просто разговор и тому подобное, выяснилось, что эти статьи (и другие подобные же) были написаны по­сле доверительной беседы Невиля Чемберлена с груп­пой американских и канадских журналистов на завтра­ке, данном леди Астор в ее доме 10 мая. Понадобилось некоторое время, пока сообщения возвратились в Лон­дон, и в течение последующего месяца английское пра­вительство даже не пыталось их опровергнуть. Таким образом, в достаточно явной форме было подтверждено публично (как это было уже известно по секрету заин­тересованным сторонам), что английское правительство, играя роль благородного друга Чехословакии, на самом деле встало на точку зрения нацистских агрессоров, и, следовательно, целью всей дипломатической активности его официальных лиц было помочь им расчленить Че­хословакию. Такова была подоплека всех разговоров о «государстве национальностей». Значение утраты укреп­ленных границ для будущей судьбы Чехословакии не принималось в расчет или умышленно искажалось. И вся операция связывалась с планом сохранения мира в Европе с помощью четырех держав — планом, кото­рый (поскольку он исключал участие СССР) не мог не подбодрить Гитлера в том, чтобы его следующая агрес­сия гошла го этомv награвлению.

    Все это могло быть неизвестным Генлейну, когда он снова прибыл в Лондон с трехдневным визитом 12 мая и ворковал, как голубь, говоря, что он желает только местной автономии, оставив границу в руках чехов без изменения, свободы для всех партий в авто­номных районах и так далее. Это была программа, которую он никогда не выдвигал в самой Чехословакии. Но иелью этого маневра было подчеркнуть, каким уме­ренным он был, несмотря на «дискриминацию», а выска­зывания даже таких людей, как Ванситтарт[138] («более умеренный и сговорчивый, чем я смел надеяться»), по­казывали, что он имел относительный успех. Как раз во время его визита происходило формирование «добро­вольческого корпуса судетских немцев», и сейчас же после этого Кейтель подготовил окончательно пересмот­ренный план «Операции Грюн» К

    Показателем того, с каким энтузиазмом тем не менее реагировали ближайшие друзья премьер-министра на действия Генлейна, была редакционная статья в «Таймс» от 16 мая, в которой по существу была сформулирована на четыре месяца раньше позиция, занятая Чемберле­ном в самый острый момент кризиса в сентябре. «Таймс» писала, что нельзя предугадать предела тем переменам, которые могут быть вызваны насильственны­ми мерами, — нечто вроде намека на оппозицию Англии в том случае, если Германия развяжет войну, намека, который английские дипломаты давно неофициально делали. Но чехи должны теперь быть готовыми к «мак­симальным уступкам»; им следует действовать, исходя из предположения, что «большинство из трех с полови­ной миллионов судетских немцев будет голосовать за объединение с рейхом» и что Чехословакия, отказавшись от пактов с СССР и Францией, может быть нейтрали­зована.

    Не удивительно, что Гитлер ответил тем, что начал концентрировать войска на чехословацкой границе. Ответ Чехословакии — мобилизация одной из групп резервистов и некоторых категорий специальных войск в течение 20—21 мая — был полной неожиданностью для английского посла в Берлине и посланника в Праге, не скрывавших своего негодования [139]. Однако английское и французское правительства были вынуждены считаться с новым положением вещей и сделать необходимые пре­достережения Германии, в результате которых война не началась [140].

    В послании Галифакса, которое предназначалось лично для Риббентропа, содержалось многозначительное заявление о том, что если великие державы окажутся втянутыми в войну, то «только тот получит выгоду от подобной катастрофы, кто желает крушения европей­ской цивилизации». Это был намек на СССР, с которым, если бы оправдались опасения Галифакса насчет войны» Англия оказалась бы в союзе. Это должно было сказать нацистским главарям очень многое: если их просили спасти Англию от союза с СССР, то как должен был бы благословлять их Галифакс, если бы они вместо этого выступили против СССР крестовым походом! Но Гитлер, как он это признал 12 сентября на съезде в Нюрнберге, решил 28 мая продолжать подготовку к «решению» чешской проблемы в течение 1938 года, и к 30 мая в «Операции Грюн» были сделаны необходимые измене­ния. Как мы уже видели, вскоре возобновился нажим со стороны Германии. Возобновился также нажим Анг­лии и Франции.

    Следует отметить, что 26 мая Ньютон сообщил о впе­чатлении, возникшем у военного атташе США в Праге в результате бесед там с официальными лицами из не­мецкой миссии, что они «ожидали удара к концу неде­ли», но что это означало бы войну с Англией, а к этому Германия не была готова. Ньютон сам писал на сле­дующий день, что «Германия, по-видимому, намерева­лась выступить против Чехословакии в конце прошлой недели».

    Не было ни одного иностранного корреспондента в Чехословакии в течение последующих трех или четы­рех недель, который не мог бы подтвердить, что, несмот­ря на кампанию выборов в местные органы самоуправ­ления, партия Генлейна пользовалась необычайно боль­шой свободой в районах с населением, говорящим на немецком языке. Тем не менее германская пресса снова и снова была полна самых бесстыдных сообщений о пре­следованиях и грубом обращении, которым якобы под­вергается это население со стороны чехов. 21 мая ген- лейновцы прервали переговоры с правительством, утвер­ждая, что спокойствие и порядок не гарантированы. Правительство Англии сразу же стало оказывать вся­ческое давление на чехословацкое правительство, доби­ваясь роспуска резервистов, своевременная мобилизация которых спасла положение 21 мая. В это же время члены английской миссии в Праге совершенно открыто заяв­ляли журналистам, что «Судетская Германия должна быть возвращена Германии» (!), что доктор Бенеш, пре­зидент республики, слишком дружен с большевиками, что государственным подходом к делу отличаются толь­ко деятели аграрной партии, потому что они выступают за таможенный союз с Германией, что министр внутрен­них дел Черни (который дал полную свободу действий генлейновцам, запретив противодействие им со стороны демократических партий) является той фигурой, которая могла бы возглавить Чехословакию, и так далее [141].

    Переговоры были возобновлены (27 мая), и через несколько дней солдаты начали возвращаться по домам. Тем временем Галифакс лично обратился к чехословац­кому посланнику с прежним предложением о «нейтрали­зации» его страны, с тем чтобы ее статус «был гаранти­рован соседями Чехословакии и лишь принят к сведению другими державами»[142]. Государство, статус которого га­рантирован из числа великих держав только наци­стской Германией и такими мощными и надежными га­рантами, как Польша и Венгрия, было бы безусловно «включено в орбиту Германии». Что касается других держав, то если их обязательства сводились только к тому, чтобы «принять к сведению» нейтралитет Чехо­словакии (после того как они отказались от своих обя­зательств по Уставу Лиги Наций и по франко-чехосло­вацкому договору о взаимной помощи), то можно было быть уверенным в том, что они также примут к сведе­нию прекращение нейтралитета Чехословакии, когда Германия захватит всю страну. Правительство Чехосло­вакии, конечно, не стало бы принимать такое предатель­ское предложение, хотя оно и не знало, что во время визита Уильяма Стрэнга в Прагу по поручению Гали­факса (26 и 27 мая) он признался Ньютону, что не может быть и речи о гарантиях тому, что останется от Чехословакии после того, как чехи потеряют укреп­ленные пограничные районы[143]; и что позже (9 июня), когда французы поймали на слове Галифакса, он реши­тельно возражал против всякого плана, «который бы требовал от Англии гарантий для Чехословакии» К

    3 июня «Таймс» снова заявила в своей передовой всему миру, что Чемберлен — и, по-видимому, осталь­ные члены правительства Англии — остается, как и преж­де, на стороне немцев. В ней говорилось, что большин­ство англичан, наверное, согласится с тем, что «немцам в Чехословакии должно быть разрешено путем пле­бисцита или иначе решить вопрос о своем будущем, даже если это будет означать их отделение от Чехо­словакии и присоединение к рейху». Это оставило бы в Чехословакии «однородный и удовлетворенный народ», и ее соседи «лишились бы всяких поводов для вмешательства» в ее дела (передовая не говорила ни

    о  том, каким образом это заставит их прекратить вме­шательство, ни кто остановит их, если они будут это де­лать). Подобный исход дела, добавляла она, был бы «исправлением несправедливости, созданной Версаль­ским мирным договором» (как будто эти говорящие на немецком языке граждане Австро-Венгрии были до 1918 года в составе Германии).

    Эта передовая вызвала много протестов, включая протест Джона Уолтера, совладельца газеты «Таймс»[144]. Он сказал, что статья «под предлогом справедливости» защищала «интересы волка против ягненка. Не удиви­тельно, что в Берлине торжествуют», — и отметил, что писавший ее не упомянул о жестокостях, которым под­вергнутся национальные меньшинства, переданные в руки нацистов, и, кажется, «слишком скоро забыл о насилии над Австрией». Было действительно достойным удивле­ния, что Галифакс считал необходимым телеграфиро­вать в Прагу, Париж и Берлин и сообщить, что статья ни в какой степени «не выражае'г взглядов правитель­ства его величества». Как мы уже видели, вся амери­канская и канадская общественность знала с того мо­мента, как было опубликовано 14 и 15 мая интервью Чемберлена, что, наоборот, статья полностью выряжала эти взгляды. Конечно, Галифакс мог не предугадав во что это выльется чере^ две недели в n?.^Tp ^бигтн! Более того, в среду вечером 1 июня Чемберлен имел еще одну доверительную беседу с отдельными журна­листами (но на этот раз английскими), и пресс-атташе германского посольства сделал правильное предположе­ние, что передовая лишь отразила взгляды, высказанные Чемберленом К

    7      июня — вероятно, подбодренный передовой в «Таймс» — Генлейн выступил со своими «четырнадцатью пунктами», а Геббельс (29 мая) и Гесс (12 июня) произнесли речи, в которых они угрожали Чехословакии военными действиями. Ответом газеты «Таймс», то есть Невиля Чемберлена, была другая передовая, от 14 июня, в которой Чехословакия была взята под защи­ту против обвинений в притеснении немецкого населе­ния, но возобновлялся разговор об «ошибках 1919 года» и снова заявлялось: «Единственный вопрос, который имеет актуальное значение (!)> состоит в следующем: желают ли они остаться там, где находятся, или они желают находиться где-либо еще?» Естественно, подоб­ные высказывания не могли ослабить «бурную кампа­нию в прессе и радио Германии» против Чехословакии, которая продолжалась, несмотря на переговоры с ген- лейновцами, и о которой министр иностранных дел сам упомянул на следующий день в телеграмме Гендерсону 2.

    Весь следующий месяц, как показывает английская официальная переписка, на чехов оказывалось неослаб­ное давление: например, Ньютон выступал со своими требованиями 21, 22, 26 и 28 июня — четыре представ­ления за семь дней, — причем английский представитель играл, как только мог, на политических расхождениях между премьер-министром Годжа, лидером партии аграриев, известной своим тяготением к германским рынкам, и национально-социалистической партией пре­зидента Бенеша и министра иностранных дел Крофта. Позиция английского посла в Берлине говорит сама за себя: «На чехов надо как следует поднажать... мы долж­ны стать неприятными чехам» (18 июля); «мы не можем считать ни один проект исчерпывающим, если он не основан на какой-либо форме федерализма» (19 июля), то есть на предоставлении чехословацким нацистам в полное распоряжение территории, которую они могли бы подготовить в качестве трамплина для Гитлера; чехи — «неисправимо глупый народ» (20 июля); среди «экстре­мистов», поддерживающих чехов, «повсюду евреи и ком­мунисты», и «в Европе не будет умиротворения до тех пор, пока Чехословакия остается связующим звеном с Москвой и враждебной к Германии» (22 июля), и так далее (ad nauseam)

    17 и 18 июля доверенное лицо Гитлера, капитан Ви- деманн, был в Лондоне для того, чтобы заверить анг­лийское правительство, что в настоящее время Гитлер не намерен применить силу, но что он может это сделать в случае кровопролития. Видеманн имел также задание убедить английское правительство пригласить в Лондон Геринга для всесторонних переговоров. Правительство Англии, как сказал Чемберлен позже послу Германии, приветствовало бы это предложение при условии, что атмосфера по отношению к Чехословакии будет «та­кой благоприятной, как только возможно», что означало бы отказ от применения силы[145]. Галифакс, продолжая свой разговор с Видеманном утром 18 июля (если ве­рить германским записям), настаивал на том, что улуч­шение отношений с Германией возможно только в слу­чае, если она сможет дать обязательство не применять силу; он заявил, «что прекраснейший момент в его жиз­ни наступил бы тогда, когда фюрер проехал бы рядом с королем по Mall во время официального визита в Лондон» [146]. Даже делая скидку на преувеличения, допу­стимые в дипломатии, подобное отношение к Германии— после Испании и Австрии — могло бы выглядеть чрез­мерной лестью, если бы оно не имело своей целью хотя бы немного ободрить немцев. «Вы получите районы с населением, говорящим на немецком языке, и с чехо­словацкими укреплениями», — сказали теперь Гитлеру. «Вы можете получить чехов в полной изоляции, без их союзников». «Вы можете получить соглашение четырех держав о поддержании мира в Европе, а СССР — это не Европа». «Вы даже можете с триумфом проехаться че­рез Лондон», — было добавлено теперь, — «только, пожа­луйста, не применяйте силы». Следовало бы добавить, что замечание Галифакса насчет улицы Молл представляет­ся более вероятным, что, хотя английская запись бесе­ды и не упоминает этой фразы, там указывается, что в конце разговора министр иностранных дел спросил Ви- деманна, когда Гитлер или Геринг сочтут удобным при­ехать; на этот вопрос Видеманн ответил: он думает, что этого не может быть раньше осени

    Очевидно также, что какой-то проект соглашения по этому вопросу был подготовлен, как отмечает советский историк и бывший посол [147]. Собрание документов мини­стерства иностранных дел содержит странное резюме переговоров Галифакса — Видеманна, посланное нем­цам сэром Александром Кадоганом, постоянным заме­стителем министра иностранных дел, через Видеманна. Оно странным образом начинается, так сказать, с сере­дины со слов «с другой стороны...», и его редактора отмечают в сноске, что они не смогли разыскать первую часть в архивах[148]. Но в последнем параграфе напеча­танной части содержится утверждение, что «может ока­заться невозможным сохранить в тайне любой подоб­ный визит, особенно если речь идет о значительной пер­соне». Однако остальная часть напечатанного текста резюме не содержит никакого другого упоминания о визите. Можно только предположить, что об этом шла речь в первой части резюме, содержавшей первую часть сделки (какой бы она ни была). Возможно, там было зафиксировано не только приглашение Гитлеру, но и что-либо большее, что министерство иностранных дел сочло удобным «затерять». (Английские газеты в то время были очень раздражены, потому что они узнали

    о  предполагаемом визите только благодаря тому, что эта новость «просочилась» из иностранной прессы.)

    3.  История миссии Ренсимена

    Бесспорно одно: 18 шоля было принято определенное решение послать в Чехословакию «посредника». Еще

    9  апреля Галифакс впервые намекнул, что в случае не­обходимости английское правительство сможет предло­жить «специального расследователя» К Об этом снова заговорили как о возможном в конце мая[149]. 18 июля он уведомил Ньютона, что обдумывает вопрос о том, чтобы предложить «независимого английского эксперта, кото­рый попытался бы примирить две стороны» в случае провала [150]. В то время Бенеш не хотел принимать этого предложения, но в течение второй недели июля требова­ния немцев становились все более наглыми. 13 июля передовая «Таймс» снова заявила, что устремления «самих национальностей должны быть определяющим фактором, и то решение, которого желает подавляющее большинство, не должно считаться слишком радикаль­ным». В этот и следующий день генлейновцы действи­тельно предложили несколько «радикальных решений».

    13  июля их главарь Франк сказал представителям анг­лийской миссии, что они хотят иметь право создать во­оруженный корпус самозащиты в автономном районе и настаивают на этом, что они хотят свободно вывеши­вать нацистский флаг и портреты Гитлера, преподавать в школах историю на основе нацистского «мировоззре­ния», в то время как в остальной части Чехословакии граждане немецкого происхождения должны распола­гать специальным статусом. На следующий день Эйзен- лор, германский посланник, повторил это требование — в виде «статуса корпорации» для лиц немецкой нацио­нальности, — прибавив также и новое: чтобы немецкий язык в обязательном порядке изучался в школах наря­ду с чешским[151]. Было очевидно, что приближается от­крытый разрыв.

    14  июля Галифакс обсуждал в Лондоне с француз­ским послом идею посылки посредника и поручил Нью­тону предупредить Бенеша о возможности такого пред­ложения[152]. 16 июля он добавил, что Ренсимен — бога­тый судовладелец, министр торговли в «национальном правительстве» 1931 года (где Чемберлен был минист­ром финансов), обладающий поэтому опытом в урегу­лировании промышленных конфликтов и, подобно Чем­берлену, абсолютно несведущий в чешских делах, но относившийся, как всякий преуспевающий делец, с ува­жением к немцам, — согласился быть «независимым по­средником»[153]. Теперь, 18 июля, Галифакс дал инструк­ции Ньютону сообщить Бенешу, что предлагаются ус­луги Ренсимена. По словам лорда Галифакса, он будет «совершенно независим от правительства его величест­ва» и его работа будет состоять в том, чтобы «своим советом и влиянием поддерживать контакт между дву­мя сторонами или восстановить его в случае разрыва» [154].

    Таким образом, Ренсимен, будучи рекомендован пра­вительством Англии, обладал бы необходимым прести­жем, причем правительство не несло бы ни малейшей ответственности за его действия и предложения. Это об­стоятельство снова и снова подчеркивалось в дни, когда

    о  его отъезде было сообщено публично. В Париже, где Галифакс обсуждал 20 июля этот вопрос с французским премьером и министром иностранных дел, он подчер­кнул, что ответственность его правительства .«начнется и окончится тогда, когда ему [Ренсимену] предоставят свободу добиться в Праге максимум возможного в этом деле» [155]. В палате лордов, после того, как чехословацкое правительство с помощью запугивания заставили при­нять это предложение (23 июля) и его согласие было опубликовано (25 июля), Галифакс процитировал и под­твердил слова Ренсимена: «Я вполне понимаю, вы посы­лаете меня плавать по воле волн в маленькой лодке посреди Атлантического океана». Но это не помешало прикомандировать к миссии Ренсимена советника мини­стерства иностранных дел Эштон-Гуэткина, который ре­гулярно посылал сообщения в министерство иностран­ных дел через английскую миссию в Праге во время своего пребывания там. Это не помешало и самому Рен­симену представить свой заключительный доклад премь­ер-министру!

    Только что было употреблено слово «запугивание». Действительно, Бенеш, услышав об этом предложении

    20  июля, «был, казалось, крайне удивлен и огорчен столь далеко идущим вмешательством» К Но у англий­ского правительства была козырная карта. Если чехо­словацкое правительство не примет предложения, Нью­тон должен был сказать (в случае если окажется, что переговоры терпят неудачу), что предложение и отказ от него будут опубликованы. Это означало, что английское правительство демонстративно сорвало бы все покровы с Чехословакии и — насколько оно могло — оставило бы Чехословакию в политической изоляции. Оно было настолько уверено, что его угроза подействует, что Ньютону была дана инструкция щелкнуть бичом еще раз и предложить, чтобы Прага «в таком случае сама попросила о нашей помощи в этом деле», с намеком на то, что «это произвело бы благоприятное впечатление на общественное мнение». Таким образом, чехословац­кое правительство само должно было просить кубок с ядом!

    После этого у Невиля Чемберлена хватило наглости сказать в палате общин 26 июля, когда шло обсуждение вопроса о миссии Ренсимена, что 1) она была послана «в ответ на просьбу правительства Чехословакии», 2) Ренсимен будет независимым от правительства его величества и 3) «слухи о том, что мы понуждаем к это­му чехословацкое правительство, неверны»[156]. Эти три явно лживых утверждения являются своего рода свиде­тельством тех настроений, которыми определялись дей­ствия английского правительства летом 1938 года.

    К этому времени (23 июля), как говорится в длин­ном сообщении из Праги в консервативной парижской газете «Тан» (24 июля), правительство Чехословакии предложило условия, которые на 70 процентов отвечали требованиям генлейновцев. Законопроекты националь­ной и административной реформ предусматривали со­здание в провинциях парламентов, в которых нацио­нальные группы обладали бы специальными правами.

    Это выглядело более благоприятно, а на деле шло зна­чительно дальше по сравнению с правами местного уп­равления в Англии.

    Генлейновцы, действовавшие на основе принципов, согласованных с Гитлером в марте, в любом случае от­вергли бы эти условия и потребовали бы большего. Но после того, как 24 июля известие о Ренсимене и его предполагаемой миссии перестало быть секретом, они получили официальное поощрение со стороны Англии действовать подобным образом.

    И с этого момента началась «фаза Ренсимена», ха­рактеризующаяся, с одной стороны, величайшими предо­сторожностями, чтобы держать в тайне переговоры Ренсимена с различными партиями, которые могли бы показать всему миру чрезмерную агрессивность и раз­вязность Генлейна, и, с другой стороны, открытым про­явлением дружественных чувств Ренсимена к нацистам, коюрып проводил один уик-энд за другим (а также и другие дни) в замках их титулованных покровителей *.

    На обеде, данном в Праге английской дипломатиче­ской миссией, как записано в германских дипломатиче­ских документах 18 августа, леди Ренсимен говорила с генлепновскими представителями о «большевистском влиянии в Чехословакии» и обнаружила «выдающееся понимание нужд судетских немцев» [157].

    Более того, постоянно происходили инциденты, вроде следующих. 24 августа Бенеш представил на рассмотре­ние генлейновцам свой третий план, предусматриваю­щий «кантонизацию» Чехословакии, причем по крайней мере три кантона образовались бы из немецкого насе­ления Чехословакии; кантоны должны были быть авто­номными, войска охраны включали бы местную поли­цию. Планом также предусматривалось и много других уступок. По свидетельству дипломатического корреспон­дента «Таймс» от 29 августа, этот план снискал похва­лы английского кабинета министров, потому что он на­лагал на другую сторону «обязательство проявить по­добный же примирительный дух». Политический коррес­пондент «Дейли телеграф энд Мориинг пост» писал, что, «по мнению ведущих членов кабинета, последнее пред- ложение чехословацкого правительства о новой основе для переговоров даст наконец надежду на достижение мирного урегулирования... Это реальная и конструктив­ная попытка» К Но 28 августа Франк, только что видев­шийся с Гитлером, передал Ренсимену, что Гитлер на­стаивает, чтобы именно карлсбадские требования были основой для решения вопроса. Галифакс 29 августа, когда ему это сообщили, выразил свое «удивление» по поводу такой позиции Гитлера после новых предложе­ний Бенеша и посоветовал, чтобы Бенеш опубликовал свои условия «в общей и логически последовательной форме». Однако, когда Бенеш послушно передал 30 ав­густа свой проект этих условий Ренсимену, последний заявил, что это «меморандум на девяти страницах, полный лазеек и оговорок», а 31 августа Галифакс, вне­запно заняв совершенно иную позицию, в телеграмме к Ньютону нападал на Бенеша как на «действующего безответственно» и снова настаивал на сильнейшем на­жиме на него![158]

    Верно, что Кундт тоже совершенно изменил в этот день свою позицию в разговоре с Ренсименом о проек­те Бенеша, несомненно, потому, что он тоже с запоздани­ем узнал о позиции Гитлера [159].

    1  сентября Генлейн отправился к Гитлеру, чтобы по­казать ему по требованию Ренсимена последний план Бенеша и испросить его одобрения на продолжение пе­реговоров. Ньютон высказал мнение, что это должно по­степенно привести к полной поддержке Англией карлс- бадских требований, «но я полагаю, что это неизбеж­но»[160]. Нечего и говорить, что Гитлер сказал Генлейну 2 сентября, что надо продолжать нажим, настаивая на удовлетворении всех требований, хотя Генлейн смягчил эти слова в разговоре через два дня с Эштон-Гуэткн- ном, сказав, что в плане Бенеша есть «возможные ос­нования» для переговоров[161]. Более существенным было то, что другие генлейновские главари при встрече с Бе­нешем 2 сентября отвергли план — или, вернее, предста­вили такие поправки к нему, которые, по мнению Бене­ша, высказанному им Ньютону, «были равносильны уничтожению» чехословацкого государства. Тем не ме­нее они согласились возобновить переговоры 5 сентября после возвращения Генлейна[162].

    Однако, не дожидаясь возвращения Генлейна, анг­лийские представители снова начали свой «сильный на­жим» на Бенеша. 2 сентября Ренсимен сказал ему, что, «если нужно будет выбирать между карлсбадскими требованиями и войной, у него не будет иллюзий отно­сительно того, какой путь выберет Англия». 3 сентября Ньютон сказал Бенешу, что его план, совсем недавно одобренный английским правительством, был «ограни­ченным и неубедительным» (!), и предупредил его, что теперь уступки должны пойти дальше карлсбадских пунктов, если потребуется! Теперь Бенешу надлежало «пойти на все жертвы, необходимые для того, чтобы спасти существование своей страны», как объяснил ему Ренсимен[163]. Бенеш мог бы повторить им то, что месяцем ранее Ньютон сообщил своим шефам как мнение чехов, а именно, что «речь идет о том, каким путем смогут за­падные державы спасти свои собственные шкуры за счет чехов» К Это было очень далеко от «достоинства независимого государства, обладающего демократиче­ской конституцией», которое было обещано в ходе англо­французских переговоров 28 апреля. Такое различие было вызвано угрозой германского насилия.

    Тем не менее чехословацкое правительство вновь ус­тупило. 4 сентября Бенеш получил от неохотно согла­сившихся на это генлейновских лидеров полное изложе­ние их требований [164], попросив их продиктовать ему, че­го они хотят, и записав все под их диктовку. На следу­ющий день он работал с Ренсименом, который подгото­вил свой собственный «план» (практически признав принцип национальностей, ведущих «корпоративное су­ществование», где бы ни находились их члены, на ко­тором настаивали нацисты). К вечеру 5 сентября «чет­вертый план» был выработан и принят чехословацким правительством, несмотря на то, что он содержал пункт о территориальной автономии, который в этих обстоя­тельствах неизбежно означал бы, что Гитлер завоюет страну шаг за шагом так же несомненно, как он это сделал с Австрией. Бенеш сказал Ренсимену 6 сен­тября, что этот план «равносилен капитуляции, и в последующие годы Англия и Франция пожалеют о нем»[165].

    В то время как детали плана были неясны, некото­рые его основные принципы были известны; и источник происхождения плана не составлял секрета для всего мира. «Именно в результате настоятельных советов ан­глийской дипломатии правительство Праги принесло эту новую жертву в пользу мира», — сказал пражский кор­респондент «Тан» (8 сентября). «Английская миссия в Праге, очевидно, оказывала сильное давление на чехов в течение последних нескольких дней», — телеграфировал пражский корреспондент «Манчестер гардиан». Замести­тель премьер-министра Чехословакии социал-демократ Бешин говорил, что план был принят «под чрезмерным давлением иностранных друзей Чехословакии». «И Лон­дон и Париж дали плану свое благословение и совето­вали обеим сторонам согласиться с ним», — сообщал своей газете 6 сентября пражский корреспондент «Таймс».

    4.   Передовая газеты «Таймс»

    По обеим сторонам Северного моря были весьма влиятельные силы, которые вовсе не намеревались до­пустить соглашения между двумя враждующими сторо­нами в Чехословакии. 7 сентября «Дейли телеграф энд Морнинг пост» сообщала, что уже 6 сентября «диплома­тические круги» Лондона задавались вопросом, согла­сится ли Гитлер с чем-либо меньшим, нежели «фунда­ментальное требование» о полной свободе применения нацистской доктрины в пограничных (судетских) райо­нах. Взгляды этих кругов нашли авторитетное и пора­зительное отражение тем же утром в знаменитой пере­довой «Таймс», ссылка на которую уже делалась. При­знавая, что план Бенеша шел очень далеко, газета за­являла, что если обнаружится, что «судетские немцы не чувствуют себя свободно» в пределах Чехословацкой ре­спублики, то чехословацкому правительству стоило бы «подумать, нужно ли ему совсем отказываться от про­екта, встретившего одобрение в некоторых кругах, целью которого было сделать Чехословакию более од­нородным государством путем отсечения от нее окраин­ных районов с чуждым населением, соприкасающимся с той национальностью, с которой оно объединено расо­вой принадлежностью... Для Чехословакии преимуще­ства того, что она станет однородным государством, могли бы, возможно, перевесить очевидные неудобства, связанные с потерей районов судетских немцев по границе».

    0   значении подобного заявления, сделанного извест­ным органом премьер-министра и его друзей, общий смысл которого также соответствовал смыслу интервью, данного Чемберленом 10 мая можно * судить до­вольно точно по тому приему, какой оно встретило в Германии, Италии и Японии, и по раздражению, какое оно вызвало в Англии и многих других странах. «Дейли телеграф энд Морнинг пост» в своей передовой, опубли­кованной на следующий день, высказала широко распро­страненное мнение другой стороны. «Нельзя было на­нести более коварный удар по шансам на урегулирова­ние». В действительности в предшествующие месяцы, как это будет показано, в той мере, в какой это зависело от английского правительства, не было никаких шансов на какое-либо урегулирование, кроме стопроцентного реше­ния вопроса в пользу Гитлера. Для полноты картины следует отметить, что «Дейли мейл», а также «Дейли экспресс» поддерживали «Таймс», в то время как боль­шинство остальных газет нападало на нее.

    Дальнейший ход событий был уже предопределен. Судьба «четвертого плана» была описана в предыдущей главе. Роковой случай в Остраве, упомянутый ранее, дал генлейновцам подходящий предлог для разрыва перего­воров о новом плане. Германская пресса еще сильнее стала высмеивать этот план и поносить чехословацкое правительство. Неофициально английское правительст­во продолжало свою политику, цель которой была в том, чтобы удерживать Францию от возобновления ее обяза­тельств перед Чехословакией. 9 сентября, поручая Ген- дерсону предупредить германское правительство, что Англия «не может остаться в стороне», в случае если произойдет всеобщий конфликт, вызванный «примене­нием силы», Галифакс ответил отказом на просьбу французского посла о совместном предупреждении Гер­мании, сказав, что он «никогда не мог чувствовать ни­какой симпатии» к доводу, что если не оказать сейчас сопротивления агрессии, то очередь будет за нами, — это был довод «в пользу определенной войны сейчас, против возможности войны в более неблагоприятных условиях позже» Даже когда 10 сентября француз-

    ский министр иностранных дел сказал послу Англии в Париже, что если произойдет нападение на Чехослова­кию, то Франция проведет мобилизацию, и спросил, что будет делать тогда Англия, Галифакс ответил (12 сен­тября), что правительство Англии «не в состоянии сде­лать какие-либо точные заявления о характере своих будущих действий или о времени, когда они будут пред­приняты, при обстоятельствах, которые оно в настоящее время не может предвидеть» ‘.

    В самый разгар всего этого, а также в атмосфере ин­спирированных слухов о предупреждениях Гитлеру, рас­пространявшихся английскими газетами в конце недели 10—И сентября, состоялось заседание кабинета минист­ров Англии, причем в разное время для консультации туда демонстративно приглашались посол Соединенных Штатов, Эттли, Уинстон Черчилль и Иден. Результатом всего этого было заявление самого премьер-министра парламентским журналистам, предназначенное для пуб­ликации в утренних газетах в понедельник 12 сентября, как исходящее «из авторитетного источника» [166]. Это заяв­ление еще яснее определило судьбу Чехословакии в той мере, в какой английское правительство могло на нее влиять.

    В заявлении указывалось, что план Бенеша (как и его предыдущие варианты) является «базисом для пе­реговоров» вместо того крайнего предела уступок, ка­ким он именовался до сих пор. Отмечалось, что он мо­жет быть «улучшен в некотором отношении», а это яс­но говорило о том, что английское правительство со­гласно с возможностью либо отделения пограничных территорий от Чехословакии, либо предоставления «кор­поративной автономии» немцам, либо с другими изме­нениями, которые повлекли бы за собой уступки, нару­шающие интересы безопасности Чехословакии. Как гово­рилось далее в заявлении, Ренсимен по-прежнему готов в€сти' необходимые переговоры. Ничто не могло оправ­дать применения силы. Если сила будет применена, то это повлечет за собой участие Франции, и в этом случае

    Германия не должна рассчитывать на то, что Англия останется вне борьбы [167].

    Короче говоря, значение заявления состояло в том, что если только Гитлер воздержится от вооруженных действий, то, как заметил один американский журна­лист в Женеве, английское правительство обязуется преподнести ему «на серебряном блюде» все то, чего он хочет от Чехословакии. Там в связи с сессией Ассамб­леи Лиги Наций представители пятидесяти государств за недостатком другого, более интересного занятия пре­давались бесконечным и нелегким домыслам о том, что в свою очередь может случиться с ними, когда Англии потребуется хмелкая разменная монета для ее сделок с Гитлером, Муссолини и Японией[168].

    Теперь была достигнута последняя ступень — сту­пень расчленения Чехословакии. Под впечатлением речи Гитлера от 12 сентября и беспорядков в пограничных районах, организованных с помощью отрядов штурмови­ков и полицейских соединений из-за границы, английский кабинет министров несколько раз заседал 13 и 14 сен­тября; в ночь на 13 сентября Чемберлен телеграфиро­вал Гитлеру и сообщил об этом кабинету на следующее утро. 14 сентября правительственное коммюнике сооб­щило, что Чемберлен едет в Берхтесгаден «с намерением попытаться найти мирное решение вопроса». Обратно он вернулся с планами отделения судетских районов неза­висимо от расположенных там укреплений.

    Имеет значение и то, что кабинет располагал рань­ше, 16 и 17 сентября, не только докладом премьер-ми­нистра о том, чего хочет Гитлер, но также и рекомен­дациями Ренсимена, и читатель не удивится, зная обо всем предшествующем, что они в основном совпадали. Ренсимен предлагал[169], чтобы все пограничные районы, где «судетское население» составляло «значительное большинство», то есть говорящие на немецком языке граждане Чехословакии, большое число которых и не было нацистами, были бы переданы сразу же, без плебисцита Германии. Остальные должны были получить местную автономию, но, кроме того, «представитель судетского немецкого народа» (после того, как судет­ские пограничные земли отошли бы!) должен был «занимать постоянное место в чехословацком кабинете министров». С помощью этого Ренсимен протаскивал принципы «корпоративного национального организма» и национального «представителя», на которых наста­ивали геплейновцы, и, кроме того» обеспечивал в будущем ослабленной Чехословакии своего Зейсс-Инк- варта! Словно для того, чтобы подчеркнуть этот пункт, Ренсимен предлагал, чтобы «партиям и лицам», которые «умышленно поощряют политику, враждебную соседям Чехословакии», следовало бы запретить их «агитацию»— н, если необходимо, запретить законом. Другими словами, аитинацистские партии—либералов, социалистов, ком­мунистов или многих других, к которым в большей или меньшей степени были применены слова Ренсимена,— должны были быть запрещены. Более того, Чехослова­кии следовало бы «перестроить» ее внешние сношения, чтобы заверить своих соседей, что она «ни при каких об­стоятельствах» не нападет на них и не присоединится к каким-либо агрессивным действиям против них, кото­рые «могли бы возникнуть из обязательств перед дру­гими странами». Говоря простым языком, пакты о вза­имопомощи против агрессии с Францией и Советским Союзом стали бы ничего не значащими и недействи­тельными, да и не только пакты. Устав Лиги Наций пре­дусматривал как раз подобные обязательства, и это оз­начало, что Чехословакия должна была бы покинуть Ли­гу, подобно Германии, или свести пребывание в ней к фикции, подобно Венгрии.

    Расчленение, низведение до состояния полного бес­силия, фашизация изнутри как предварительные усло­вия перед захватом Германией — таковы были предло­жения «посредника» Ренсимена, в то время шедшие даже дальше, чем требования Гитлера. Конечно, они оказывали мощную поддержку Чемберлену в дискуссиях в кабинете министров. В ходе этих дискуссий, судя по сообщениям печати, отдельные министры в принципе возражали против некоторых пунктов предложений Гит­лера — Ренсимена, но поскольку они не довели свои возражения до реальных шагов в форме своей отставки, то их возражения не играли никакой роли, и предло­жения были одобрены.

    Затем, 18 сентября, последовали переговоры с Да- ладье и Боннэ. К этому времени, как об этом везде пи­сали, в Германии демонстративно проводились всевоз­можные угрожающие приготовления и немецкая пресса была полна самой отвратительной брани и диких угроз по адресу чехов. Тем не менее оба правительства потре­бовали, чтобы правительство Чехословакии отложило мобилизацию, которую оно намеревалось объявить

    Французские министры без особого труда согласи­лись с отторжением пограничных районов, дав лишь обещание сохранить престиж Чехословакии «общими гарантиями» ее новых границ, принимая во вни­мание, что она откажется от существующих договоров. Никто не обсуждал вопроса о том, каким путем можно будет осуществить эти гарантии или какова вероятность того, что державы, не желавшие выполнять своих обяза­тельств перед хорошо вооруженной и укрепленной Че­хословакией, выполнят их, когда она будет беззащитной перед сильным захватчиком. Оба кабинета обсудили ус­ловия, предложенные 19 сентября, и после некоторых возражений приняли их. Стоит отметить, что планы были одобрены английским и французским правитель­ствами в обоих случаях без передачи их в парламен­ты[170]. Затем они были переданы в тот же день Чехосло­вакии. Когда последняя вечером 20 сентября отвергла эти условия и предложила представить их на рассмотре­ние арбитража по германо-чехословацкому договору, заключенному в октябре 1925 года (немцы всего лишь несколько месяцев тому назад согласились, что он еще в силе), английский посланник просил полномочий для того, чтобы «предъявить президенту Бенешу нечто вро­де ультиматума в среду (21 сентября)», потому что тог­да «он и его правительство почувствуют необходи- мость подчиниться непреодолимой силе»[171]. Эти полно­мочия были ему даны, и посланники Англии и Фран­ции в Праге, по согласованию между собой, потребова­ли приема у президента республики, чтобы настоять на том, чтобы отказ Чехословакии был взят обратно; и — по указанию Галифакса — Ньютон предупредил прези­дента, что если условия будут отвергнуты, то правитель­ство Чехословакии, «конечно, будет свободно предпри­нимать любое действие, какое оно будет считать подхо­дящим в ситуации, которая может возникнуть после этого»[172], — одна из традиционных дипломатических фор­мул для выражения угрозы покинуть страну в затрудни­тельном положении. Иная формулировка — а именно что возникнет «ситуация, за которую английское пра­вительство не будет нести ответственность», — была предложена графом Стэнхоупом в палате лордов 5 ок­тября; но она означала то же самое. Более того, Бенеш просил дать ему время, чтобы посоветоваться со своим правительством, обещая ответить к полудню (в 6.30 ут­ра Годжа неофициально позвонил Ньютону о том, что он принимает условия) [173] — и уже в полдень Ньютон предупреждал, что если сейчас же не будет ответа, то английское правительство «не пожелает взять на себя ответственность за последствия»[174].

    Под этим большим нажимом, усиленным явной уг­розой Франции, что она не будет выполнять свои обя­зательства по договору, чехословацкое правительство капитулировало.

    21  сентября в пять часов дня было сообщено, что Чехословакия принимает условия, и на следующее утро Чемберлен вылетел на свою вторую встречу с Гитлером в Годесберг на Рейне, чтобы сообщить о достигнутом успехе.

    Весь процесс повторился снова от начала до конца. Когда Чемберлен прибыл в Годесберг, он призвал «всех, кого это касается», соблюдать порядок; 28 сен­тября он .признал в парламенте — и так это. объясняли все, — что это была апелляция к правительству Чехо­словакии, а не к «добровольцам» Генлейна, каждый день нападавшим на чехословацкие посты из-за грани- цы. И этим можно объяснить тот факт, почему, столк-

    нувшись с ложью Гитлера насчет чешского «террора» по отношению к говорящему на немецком языке населению тех районов, которые предполагалось отрезать от Чехо­словакии, Чемберлен действительно предложил по­ручить генлейновцам самим поддерживать порядок — возможно, под нейтральным наблюдением, — пока пере­дача указанных районов не будет завершена.

    Тем не менее главный пункт требований Гитлера со­стоял в том, что сама передача должна произойти немед­ленно, в форме оккупации германской армией, без раз­рушения укреплений, без изъятия государственной и част­ной собственности и без предоставления тем, кто возра­жает, какой-либо возможности покинуть страну, если не считать беспорядочного бегства (таким путем он хотел поднять престиж германской военной мощи). У него бы­ли уже готовы все карты (и, втайне, полиция, гестапо и другие виды «гражданского» управления).

    Обмен письмами между Чемберленом и Гитлером, состоявшийся на следующий день *, показал, что премьер- министр Англии был готов отказаться от всего, что он обещал чехам: от защиты частных лиц, от тщательной демаркации новых границ международной комиссией до передачи территории, от предоставления чехам времени для организации обмена населения, — и принять новые требования Гитлера (немедленное удовлетворение поль­ских и венгерских претензий, недопущение чешских но- селенцев, осевших там после 1918 года, к участию в предполагаемом плебисците), при одном условии, что германская армия не вступит немедленно в Чехосло­вакию.

    Чемберлен возражал лишь против «ненужной демонстрации силы» и желал только расчленения и разо­ружения Чехословакии, которые происходили бы «в ор­ганизованном порядке и без угрозы насилия». По этой причине вечером 23 сентября английское правительство вместе с французским взяло назад свой совет чехосло­вацкому правительству отменить мобилизацию. И также по этой причине, когда во время второй встречи в тот же вечер Гитлер сделал «уступку», состоявшую в том, что эвакуация пограничных районов была отложена с 28 сентября до 1 октября, Чемберлен преодолел свое разоча­рование и обещал передать требования в Прагу. Однако на этот раз он подчеркнул, что английское правительст­во действует «только как посредник» и не настаивает на их принятии.

    Тем не менее было ясно, что фактически -в английском кабинете министров 24 и 25 сентября Чемберлен по­пытался заставить своих коллег принять годесбергские условия; и его позицию подкрепляли телеграммы, подоб­ные полученной 24 сентября от Фиппса, английского посла в Париже, что «все, что есть лучшего во Франции, против войны», и полученной от Гендерсона из Берлина

    25     сентября, в которой он настаивал на предъявлении ультиматума чехам, с тем чтобы они приняли план — «или они потеряют право на дальнейшую поддержку западных держав» (слово «дальнейшая» было, возможно, непреднамеренным юмором) *. В самом деле, первым стремлением Чемберлена было переложить всю ответст­венность на чехословацкое правительство. Когда его спросили вечером 23 сентября, безнадежна ли ситуация, он ответил: «Я бы этого не сказал. Это зависит от че­хов» [175].

    Годесбергские предложения были отвергнуты только после «долгой и тревожной дискуссии» в кабинете ми­нистров (речь Дафф Купера в палате общин 3 октября). Был момент, когда сам Дафф Купер, морской министр» грозил подать в отставку. Утверждалось, что другие, по­добно Галифаксу, изменили свои намерения[176]. Но реша­ющим событием был отказ чехословацкого правительст­ва принять условия, текст которого прибыл на Даунинг- стрит вечером 25 сентября. Это сделало реальной воз­можность для Англии и Франции быть втянутыми в вой- ну, если Гитлер нападет. На совещании английских и французских министров вечером 25 и утром 26 сентября были вновь повторены все доводы об их военной сла­бости. На этом совещании Чемберлен и Галифакс имели поддержку двух других членов узкого состава кабинета министров, полностью сочувствовавших их политике. Это были Саймон и Хор. Чемберлен делал все возможное, чтобы запугать французов острыми вопросами об их спо­собности защищать себя, о состоянии французской авиа­ционной промышленности и перспективой «дождя бомб над Парижем»; он также ссылался на «очень тревожные новости о возможной позиции России», которые были, как он сказал, получены. Ранним утром следующего дня во время неофициальной встречи с Даладье и генералом Гамеленом, начальником французского генерального штаба, Чемберлену открылась более определенная кар­тина *. Но он сообщил им (и позже всему совещанию), что он посылает Гораса Вильсона (главного экономиче­ского советника правительства, сопровождавшего его в Берхтесгаден) с последним предупреждением и обраще­нием к Гитлеру. Это было одобрено обеими сторонами [177].

    5.  Большая интрига

    26   сентября французский и английский министры дали друг другу гарантии о взаимной поддержке в слу­чае, если Чехословакия подвергнется нападению; и Англия мобилизовала соединения противовоздушной обо­роны и береговой защиты. В тот же вечер по инициативе Уинстона Черчилля, видевшегося с Чемберленом и Гали­факсом в тот же день раньше, было опубликовано заяв­ление министерства иностранных дел, которое было пе­редано руководителем отдела печати лично Галифаксу. Заявление гласило, что в случае, если Германия нападет на Чехословакию, Франция должна прийти к ней на по­мощь, «а Англия и Россия, конечно, поддержат Фран­цию» К

    Но это заявление было написано без ведома или кон­сультации с советским правительством (Литвинов без колебания сказал об этом автору этих строк в Женеве). Начиная с марта месяца первая и единственная попытка вступить с СССР в переговоры по этому вопросу, предпри­нятая 2 сентября в Москве, вызвала определенное совет­ское предложение немедленно начать консультации, ко­торое (как будет показано в следующей главе) было оставлено без внимания. Поэтому заявление английского правительства было просто ходом в игре — говорить об участии Советского Союза, не имея никакого намерения добиваться такового, но надеясь произвести этим впе­чатление на Гитлера. То, что это было так, подтвердил французский министр иностранных дел, сообщивший, что Фиппс, английский посол, сказал ему, что к заявлению нужно относиться только как к попытке внушить Гитле­ру, что он смажет добиться всего, чего он хочет, с по­мощью переговоров [178]. Конечно, в этом был весь смысл письма Чемберлена Гитлеру, которое Вильсон вручил ему в тот же вечер. При этом предлагалась большая приманка — англо-германское соглашение, имеющее целью «полное улучшение экономического положения» и совместные действия обеих стран «как оплотов против сил разрушения, особенно с Востока»[179].

    В то же самое время нажим на чехов был возобнов­лен даже в этот критический момент. Когда Чемберлен и Галифакс получили 25 сентября от Масарика ответ Че­хословакии, премьер-министр Англии (как сообщал на следующий день своему правительству Масарик) был «искренне удивлен тем, что мы не собираемся отводить наши войска с пограничных укреплений. Я подчеркнул, что только вчера эти укрепления были заняты нашими войсками по совету самих же Англии и Франции и 4fo мы не можем эвакуировать их снова сегодня. Этого Чемберлен не может понять. Это просто несчастье, что этот глупый, невежественный и незначительный человек должен быть премьер-министром Англии» К Тем не менее чехословацкое правительство 26 сентября приняло пред­ложение Чемберлена участвовать в международном со­вещании для рассмотрения англо-французского плана от 19 сентября и отыскания лучшего пути его осуществле­ния. 27 сентября Галифакс послал телеграмму Бенешу, в которой передал ответ Гитлера на телеграмму Вильсо­на: если к 2 часам дня 28 сентября чехи не примут на­цистских условий, то германские войска вторгнутся почти «немедленно». Конечно, он не собирается давать им со­веты, но они должны знать, что «никакие действия дру­гой державы не изменят той судьбы, которая уготована вашей стране и вашему народу»[180]. В тот же день он настаивал, чтобы французы — даже если Гитлер напа­дет на Чехословакию — не объявляли войны и не пред­принимали никаких других наступательных мер, которые могли бы вызвать мировую войну, «без предварительной консультации или соглашения»[181]. Так как на деле англо­французское совещание 25 и 26 сентября давало воз­можность провести консультацию и прийти к соглаше­нию именно на случай подобного оборота событий, то послание Галифакса было просто попыткой использо­вать любой остающийся шанс, для того чтобы посеять сомнения во французском правительстве насчет того, поддержит ли Англия Францию.

    Ночью 26 сентября Чемберлен вслед за своим личным посланием Гитлеру выступил по радио и заявил, что английское правительство (так как Гитлер не дове­рял чехословацкому правительству) обязуется позабо­титься о том, чтобы обещания, данные президентом Бе­нешем и его правительством, были «выполнены добро­совестно и полностью». Нужно было только одно — чтобы Гитлер согласился «на передачу территории посредством переговоров, а не при помощи силы». На следующий же вечер он показал, что он имел в виду именно это, прислав чехословацкому правительству длинный перечень новых предложений: о германской символической оккупации определенных территорий к 1 октября; об англо-германо­чешском комитете, который должен находиться в по­граничных районах и регулировать отход чехословацких войск и вступление германских войск и защитить инте­ресы меньшинства и так далее; о вступлении отрядов британского легиона и (возможно) английских войск; о последующих переговорах, для того чтобы «пересмотреть теперешние договорные отношения Чехословакии», и так далее. В противном же случае, как было сказано Чехо­словакии, последует вторжение и расчленение и, что даже после войны ока «не сможет быть восстановлена в своих границах, каким бы ни был результат конфлик­та». Этот план был сообщен германскому правительству прежде, чем правительство Чехословакии имело какую- либо возможность его обсудить (последнее было вынуж­дено принять этот план тридцатью шестью часами поз­же) К Таким образом, английское правительство проде­монстрировало перед немцами, что оно более не считает себя связанным специальными обязательствами дружбы и условиями Устава Лиги Наций по отношению к Чехо­словакии. Но это было не все.

    Чемберлен в тот же вечер выступил по радио, за­верив английский народ, что передача судетских рай­онов не только решит «спор в далекой стране между на­родами, о которых мы ничего не знаем», но также будет означать в соответствии с обещанием Гитлера, которому он верит, «конец территориальным претензиям Германии в Европе». Он дал попять, что считает справедливым высказанное Гитлером «негодование по поводу того, что жалобы до сих пор не получили удовлетворения». Он возражал только против требования Гитлера о немед­ленной оккупации территорий, которое он считал «необос­нованным». В адрес Гитлера Чемберлен повторил заве­рение о том, что Англия гарантирует выполнение обе­щаний, и снова сделал предложение «прибыть с третьим визитом в Германию». Таким образом, публично, -в не меньшей степени, чем через дипломатические каналы, премьер-министр уже говорил о Чехословакии сквозь зубы (au bout des dents, как говорят французы), как будто речь шла о чем-то дурнопахнущем, что нужно дер­жать на почтительном расстоянии и относиться к этому соответственно, если только Гитлер будет соблюдать ми­нимум приличий. Мероприятия по противовоздушной обороне, эвакуация школьников и мобилизация флота, приказ о которых был отдан в тот же вечер, позволили английскому народу осознать положение.

    Гитлер не был бы хитрым авантюристом, каким он был на самом деле, если бы он не ответил на подобное предложение. Продолжая бряцать оружием так громко, как он только мог, он послал в этот вечер свое искусно составленное «умеренное» письмо, которое уже приводи­лось, создававшее впечатление, что он отвечает чехам аргументами, а не бранью. Письмо заканчивалось при­зывом к Чемберлену: «Продолжайте ваши усилия... в этот самый последний час».

    В этот момент и возникла именно та ситуация, кото­рую Невиль Гендерсон, английский посол в Берлине, предвидел уже 2 августа в письме Стрэнгу, обсуждая возможность совещания четырех держав, которое следо­вало бы созвать в случае безвыходного положения. Стрэнг (30 июля) опасался, что включение Италии смо­жет сделать Германию более неуступчивой и «затруднит отстранение России от участия в совещании» К Если бы действительно был кризис, то все выглядело бы иначе, сказал Гендерсон. «Не было бы вопроса о том, что Гер­мания станет более неуступчивой; Италия приняла бы участие по своему собственному желанию только для того, чтобы умерить неуступчивость Германии и избежать войны. В разгар кризиса, возможно, не было бы времени привлечь к участию Россию или Польшу и возлагать на другие державы ответственность за судьбу Чехословакии. Позвольте мне привести пример того, что я имею в виду. Стадии тупика состояли в следующем:

    а)  обе стороны не согласились отказаться от своих принципов;

    б)  судетские немцы прервали переговоры;

    в)   немцы начали мобилизацию на том основании, что им необходимо защищать своих судетских собратьев, ор­ганизовавших всеобщую забастовку или фактическое вос­стание;

    г)  Франция тоже начала мобилизацию.

    На стадии «б», или, более вероятно, на стадии «в» или стадии «г» Италия, как друг Германии, рекомен­дует Англии, как другу Франции, предложить англо­итальянское посредничество.

    Это и есть совещание четырех держав» которое я имею в виду. Оно будет последним средством, и вопроса о других участниках даже не следует допускать» [182]. Имен­но так почти и было.

    25 сентября Чемберлен в своем послании чехословац­кому правительству предложил совещание; 27 сентября Рузвельт предложил то же самое. Теперь, в 11.30 утра

    28   сентября, Чемберлен послал телеграмму Гитлеру: «Прочитав ваше письмо, я чувствую уверенность, что вы сможете достигнуть всего самого основного без войны и без промедления». Он был готов сразу же приехать в Германию для обсуждения с Гитлером и представителя­ми Чехословакии, а также Франции и Италии, если Гит­лер захочет этого, организационных мер по передаче су­детской территории. Он был уверен, что соглашение мог­ло быть достигнуто в течение недели. Конечно, Гитлер не стал бы начинать мировую войну, «которая могла бы по­кончить с цивилизацией», из-за отсрочки на несколько дней в решении давнишней проблемы2. Чемберлен так­же телеграфировал Муссолини с просьбой поддержать его предложение.

    Гитлер ответил приглашением Чемберлена, Даладье и Муссолини в Мюнхен следующим утром (он уже дого­ворился о деталях по телефону с Муссолини). Сообще­ние об этом в палате общин, сделанное Чемберленом утром 28 сентября — после того как он зачитал свои об­ращения к Гитлеру и Муссолини, — вызвало истерику: члены парламента кричали, плакали, аплодировали этой новости, бросали свои бумаги в воздух. Говорят, что Ан­тони Иден вышел и что другой сторонник правительства остался на своем месте. Черчилль тоже молчал. Несом­ненно лишь то, что из пяти последовавших затем ре­чей— Клемента Эттли, сэра Арчибальда Синклера, ли­дера либералов, Джеймса Макстона (независимая рабо­чая партия), Джорджа Лэнсбери, социалиста-пацифиста, и Уильяма Галлахера, единственного члена парламента от коммунистов, — первые четыре были произнесены в поддержку Чемберлена. Только Галлахер (которому при­шлось кричать, чтобы его слышали) заявил: «Никто не хочет мира так сильно, как я и моя партия, но мира, основанного на свободе и демократии, а не на расчле­нении и уничтожении малого государства. Именно к та­кой ситуации привела нас политика национального пра­вительства (крики: «Нет!»). Да, и если мы достигнем мира, то только решимость народа сохранит его. Каков бы ни был исход, национальному правительству при­дется держать ответ за свою политику. Я не причастен к тому, что здесь происходит. Здесь, на другой стороне палаты, так же много фашистов, как в Германии. Я про­тестую против того, чтобы Чехословакия была прине­сена в жертву».

    Совещание в Мюнхене и принятые решения уже были описаны. До сих пор Чемберлен обещал относиться к Чехословакии с полным уважением и как к равной (в случае, конечно, ее согласия на расчленение). Теперь, на самом совещании, как показывают детальные записи, он согласился с отказом Гитлера хотя бы допустить ее представителей к обсуждению, сославшись лишь на то, что было бы удобно иметь этого представителя в сосед­ней комнате, чтобы получить любое заверение, в котором возникнет необходимость. Когда Гитлер возразил даже против этого, предложение было снято[183]. Член чехосло­вацкой делегации, прилетевшей тем не менее в Мюнхен, описал, как их заставили много часов ждать, пока Го­рас Вильсон в 10 часов вечера передал им в самых об­щих чертах то, что предлагалось, вместе с картой, пока­зывающей районы, подлежащие немедленной оккупации. И он не проявил ни малейшего интереса к тому, что они могли бы сказать. Только в 1.30 ночи делегация была принята английской и французской делегациями (немцы и итальянцы уже ушли). Это было сделано для того, что­бы вручить ей соглашение и чтобы Чемберлен мог ска­зать ей, что «не может быть никаких вопросов, кроме как об осуществлении плана, который мы уже приняли». В хо­де вопросов, касавшихся деталей соглашения, «Чембер­лен зевал беспрестанно, не обнаруживая никаких при­знаков замешательства» К

    В духе происходившего было и то, что в беседе на квартире у Гитлера, позже этим же утром состоявшейся по просьбе Чемберлена, последний упомянул, что он и Муссолини согласились во время совещания, чтобы пред­ставленные на нем державы предложили свои услуги Франции с целью попытаться достигнуть перемирия в Испании. Гитлер согласился рассмотреть эту идею, ко­торая означала, что Англия и Франция признают мятеж­ного фашистского генерала (с его итальянскими войска­ми и греманским оружием и советниками), несмотря на свои официальные дипломатические отношения с Испанской республикой; это было, очевидно, преддве­рием того, что Испании навяжут решение Гитлера — Муссолини, подобное навязанному Чехословакии.

    Однако главной целью беседы было добиться от Гит­лера согласия на совместное заявление, которое провоз­глашало бы .«желание наших двух народов никогда не воевать друг против друга» и обязало бы обе стороны пользоваться «методом консультации» по любым другим вопросам, которые могут «касаться наших двух стран». Соглашение четырех держав, решившее судьбу Европы без участия СССР, и последовавшее затем англо-герман­ское соглашение, которое в случае, если бы оно было применено, определяло бы, как будут действовать четыре державы,— ни Гитлер, ни Чемберлен, каждый по своим причинам не могли желать ничего лучшего!

    Начиная с этого времени, как было отмечено вече­ром 30 сентября на ассамблее Лиги Наций одним из острословов, которые всегда под рукой в таких случаях, преобладающей мыслью в умах представителей других стран было то, что «вы можете в любую минуту стать чьей-либо Чехословакией» и что в их делах, в частно* сти с Англией, они должны прежде всего избегать того, чтобы стать жертвой сделок английского правительства, совершаемых во имя мира.

    Но особенно важным аспектом Есего этого бчт т°т факт, что, кроме одного случая 23 сентября в Женеве (о котором речь будет идти позже), правительство Ан­глии держало Советский Союз на почтительном рассто­янии в течение всего времени с марта до конца сентября. Это было ясно для общественности, и этот факт много раз комментировался в палате общин. Но публикация дипломатических документов после войны и особенно документов английского министерства иностранных дел показала, что в интересах правительства Англии и его деятелей было от начала до конца избегать, насколько возможно, контакта с советским правительством, откло­нять его предложения, когда они вносились, и высказы­вать столько недоверия и враждебности к идее сотруд­ничества с СССР, сколько было возможно. Краткой хро­ники будет достаточно, чтобы подтвердить это.

    23  марта. Галифакс говорит французскому послу, что советская нота от 17 марта не имеет «большого зна­чения».

    24  марта он говорит Майскому, что английское пра­вительство отвергло советские предложения.

    19   апреля. Английский посол сообщает из Москвы, что нет оснований «сомневаться в возможности перево­рота, если эта страна будет втянута в войну». Ее эконо­мическая система, вероятно, не сможет «выдержать на­пряжения». Наступила бы «полная дезорганизация в снабжении и транспорте». Любое поражение «смогло бы привести к краху, который мог бы свергнуть режим».

    Военный атташе дает еще более глупую «информа­цию» (например, что «опасность для режима может за­ключаться в мобилизации» и что он сомневается, «есть ли сейчас подходящие люди, способные командовать армиями в случае войны»).

    29 апреля. Галифакс делает соответствующее сообще­ние в этом смысле на совещании с французскими мини­страми, сомневаясь в том, чтобы СССР «мог внести ка­кой-либо вклад в защиту Чехословакии».

    15   мая. Английский поверенный в делах в Москве распространяется в том же духе, что и 19 апреля (то есть что советский генеральный штаб и верховное ко­мандование находятся в состоянии «ужасного хаоса и дезорганизации»), сопровождая это перлами, вроде: «Русские сейчас более азиаты, чем когда бы то ни было со времен Петра Великого».

    22  мая. Вслед за этим он предсказывает, что «Совет­ский Союз едва ли станет воевать в защиту Чехосло­вакии».

    2? мая. Галифакс предлагает, чтобы поверенный в де­лах попытался бы заставить Литвинова оказать давле­ние на чехословацких коммунистов; поверенный .в делах разумно отказывается, говоря, что это будет отвергнуто.

    31 мая. Английский военный атташе в Москве сооб­щает, что советское правительство «будет искать любого повода, чтобы избежать необходимости выполнить свои обязательства перед Чехословакией и Францией».

    14  июня. Английский посланник в Варшаве доносит, что начальник польского генерального штаба сообщил английскому военному атташе (с массой подробностей), что «Россия очень скоро достигнет кризиса, который вы­ведет ее из строя не на месяцы, а на годы».

    16 июля. Боннэ говорит английскому послу Фиппсу — и Фиппс соглашается,— что тот факт, что Бенеш просил его прозондировать почву относительно помощи России в случае войны с Германией, показывает, «какой у него опасный образ мыслей».

    2  сентября. Фиппс сообщает, что Боннэ «докучал не­давно советский посол, действующий по инструкции М. Литвинова, с просьбой проявить больше твердости в Чехословакии и настаивать на большей твердости со сто­роны правительства его величества».

    Боннэ спросил, какую помощь окажут Советы, если Чехословакия будет атакована немцами, «но до сих пор не получил ответа» (в действительности же ответ был дан в тот же день — на первый Ж!е запрос).

    6 сентября. Боннэ говорит Фиппсу, что ответ Литви­нова состоит в том, что СССР будет: 1) ждать, пока Франция начнет выполнять свои обязательства, 2) за­тем поднимет этот вопрос в Женеве. Тем временем он предлагает совместную англо-франко-советскую декла­рацию о том, «что они будут сохранять мир, если необ­ходимо,— с помощью силы» (бесстыдное искажение, как будет видно дальше).

    8 сентября. Галифакс «отмечает» реальные предложе­ния Литвинова, сообщенные 3 сентября Черчиллем, счи­тавшим их предложениями «первостепенной важности» *.

    10 сентября. Английский посланник в Варшаве наста­ивает, чтобы Франция приложила усилия в Москве, с тем чтобы «не допустить принятия Советским Союзом каких-либо мер, которые побудили бы Польшу устре­миться в гитлеровский лагерь»,

    11 сентября. Боннэ отвергает предложение Литвино­ва обсудить вопрос в Женеве; правительство Англии соглашается с этим.

    23  сентября. Галифакс дает инструкции английской делегации в Женеве спросить советскую делегацию, что СССР будет делать, если Чехословакия оказалась бы в состоянии войны с Германией (первый подобный зап­рос). Литвинов отвечает им (развивая предложения, сде­ланные им публично на ассамблее 21 сентября). Больше ничего не было сказано. Черчилль назвал «в самом дэле удивительным» тот факт, что «советское приложение было фактически оставлено без внимания» К

    29 сентября. Галифакс принимает Майского, чтобы сообщить ему, что СССР не приглашен в Мюнхен пото­му, что Гитлер и Муссолини отказались бы сидеть рядом с его представителями.

    Вот и все. Перечень доблестных действий диплома­тии; шестнадцать случаев в течение семи месяцев

    1938  года (почти половина из них в сентябре), когда позиция Советского Союза обсуждалась английскими дипломатами в форме, которая казалась подходящей для публикации издателям «Документов английской внешней политики»! В большинстве из шестнадцати случаев цель состояла в том, чтобы зафиксировать или распро­странить глупые и злобные сплетни. Только в трех слу­чаях из шестнадцати были прямые переговоры с пред­ставителями советского правительства — два раза, что­бы отвергнуть формально советские предложения о сотрудничестве, в третий раз (несмотря на обещания поддерживать контакт) дело свелось к тому же самому. Ни разу не сочли нужным пригласить руководящего представителя советского правительства в Лондон или послать в Москву члена узкого состава кабинета — хотя бы для того, чтобы рассеять имевшиеся сомнения в отно­шении позиции советского правительства.

    Это представляло собой очень важную сторону ди­пломатии правительства Чемберлена в течение месяцев с марта по сентябрь 1938 года; однако оценка ее значе­ния должна быть оставлена для последней главы.


    НЕУДОБНЫЙ ПАКТ

    1.    Обязательства Франции

    Представителя чехословацкого министерства иност­ранных дел, чье донесение приводилось выше, особен­но задело то обстоятельство, что именно француз под­твердил ему, что независимой демократической Чехо­словацкой республике вынесен не подлежащий обжало­ванию смертный приговор. Он обратил внимание также на очевидное смущение французского премьер-министра. Он писал: «Французам явно было стыдно, и они, по-ви­димому, понимали, какие последствия этот приговор будет иметь для престижа Франции. Чемберлен после нескольких вступительных слов упомянул о только что заключенном соглашении и затем передал текст согла­шения нашему посланнику Маетны, чтобы тот прочитал его вслух... Я спросил Даладье и Леже, ожидают ли они от нашего правительства какого-либо заявления в ответ на соглашение, которое они нам вручили. Даладье, явно смущенный, ничего не ответил, тогда как Леже за­явил, что четыре государственных деятеля располагают крайне ограниченным временем. Затем он совершенно недвусмысленно добавил, что в настоящее время они не ожидают никакого ответа с нашей стороны, а, естест­венно, считают этот план уже принятым и что наше правительство должно сегодня же, не позднее 5 часов дня, послать своего представителя в Берлин на заседа­ние международной комиссии... Атмосфера становилась для всех положительно невыносимой.

    Нам было заявлено в достаточно грубой форме—и притом заявлено французом, — что это не подлежащий обжалованию приговор, в который решительно невоз­можно внести какие бы то ни было изменения».

    Гнев Масарика был вполне понятен. Франко-чехо- словацкий договор, заключенный 25 января 1924 года, был совершенно ясен. Он гласил:

    «Статья 1. Правительства Французской республики и Чехословацкой республики обязуются действовать со*


    гласованно во всех вопросах внешней политики, способ­ных поставить под угрозу их безопасность и нарушить порядок, установленный мирными договорами, подпи­санными обеими странами.

    Статья 2. Высокие договаривающиеся стороны за­ключат соглашение о мерах, необходимых для охраны их общих интересов на случай, если бы таковые ока­зались под угрозой...»

    Статья 1 другого договора, подписанного между обе­ими странами 16 октября 1925 года в Локарно, гласила:

    «В случае, если Чехословакия или Франция станет жертвой нарушения обязательств, сего числа принятых на себя ими и Германией в целях поддержания всеоб­щего мира, Франция, а равно и Чехословакия, действуя применительно к статье 16 Устава Лиги Наций, обязуют­ся оказать друг другу немедленную помощь и поддерж­ку, если такое нарушение будет сопровождаться неспро­воцированным применением оружия.

    В случае, если Совет Лиги Наций при рассмотрении вопроса, вынесенного на его обсуждение в соответствии с указанными обязательствами, не сможет добиться одо­брения своих рекомендаций всеми своими членами, не считая стран — участниц спора, и в случае, если Чехо­словакия или Франция подвергнутся неспровоцирован­ному нападению, Франция или соответственно Чехосло­вакия, действуя применительно к параграфу 7 статьи 15 Устава Лиги Наций, немедленно окажут друг другу помощь и поддержку».

    Угроза, создавшаяся весной и летом 1938 года для безопасности Чехословакии и интересов обеих стран не вызывала сомнений. Но, как выяснилось, по мнению французского правительства, действовать согласованно с Чехословакией означало непрерывно требовать, что­бы Чехословакия — под угрозой оказаться в одиночест­ве перед лицом вторжения — добровольно признала полную ликвидацию порядка, установленного мирными договорами (кстати сказать, поскольку речь шла о гор­ных границах Богемии, это был порядок, установленный тысячелетней историей).

    Не могло быть никаких сомнений и в том, что в ав­густе и сентябре 1938 года Германия вознамерилась на­рушить свои обязательства 1925 года о поддержании всеобщего мира и грозила прибегнуть с этой целью к оружию, а это Франция, как одна из сторон, подписав­ших мирные договоры, не могла не рассматривать как неспровоцированное нападение. Однако, по мнению французского правительства, готовиться к оказанию не­медленной помощи значило заключить без консультации с Чехословакией соглашение с Германией, что позволи­ло бы германской армии вступить в страну, не встретив никакого сопротивления, а затем поставить Чехослова­кию перед выбором: либо примириться с оккупацией, либо вести кровавую борьбу, зная, что французы и паль­цем не шевельнут.

    Однако эта особенность мюнхенских решений, стро­го говоря, не должна была бы вызывать ни душевного волнения, ни смятения. Опыт последних лет, кратко подытоженный в главе второй, должен был бы напом­нить обеим сторонам, что для сменявших друг друга правительств Французской республики нарушение дого­ворных обязательств стало традицией, а сотрудничест­во с агрессором — укоренившейся практикой.

    Мы уже упоминали о той роли, какую Пьер Лаваль, бывший премьер-министром Франции в 1935 году, сы­грал в поощрении итальянской агрессии против Эфиопии и в противодействии применению к Италии санкций. Небезынтересно, что одним из немногих государств, имевших прямые договорные обязательства в отношении Эфиопии, помимо тех, что налагались Уставом Лиги На­ций, была Франция. Она была обязана держать откры­той единственную железную дорогу, которая связывала Эфиопию с морем и по которой она могла ввозить воен­ные материалы. Когда началась итальянская агрессия, французское правительство прежде всего закрыло эту железную дорогу.

    В отличие от Англии Франция была связана с Ис­панией торговым договором, по условиям которого Пи­ренеи не могли быть закрыты для испанской торговли в период мирных отношений между обеими странами. Однако это не помешало французскому правительству в июле 1936 года запретить Испании закупать оружие на французском рынке, а также перевозить оружие че­рез французскую границу. Эта блокада причинила тя­желый ущерб Испанской республике в ее отчаянной борьбе против итало-германского вторжения и фашист* ского мятежа. Сегодня мы знаем, что блокада эта сыгра­ла роковую роль, и все-таки с некоторыми перерывами она оставалась в силе еще осенью 1938 года.

    Летом 1936 года страны Малой Антанты — Чехосло­вакия, Румыния и Югославия — дважды предлагали Франции заключить с Германией и с ними пакт о вза­имопомощи, направленный против агрессии со стороны любого государства, как состоящего членом пакта, так и не входящего в него. Фактически это означало под­крепление уже имевшегося пакта между Францией и Чехословакией — и притом в такой форме, которая за­ставила бы Германию раскрыть, намерена ли она вслед за нарушением Версальского договора и Локарнского пакта (которое выразилось в проведенной ею несколько месяцев назад ремилитаризации Рейнской зоны) прибег­нуть к прямой агрессии. Французское правительство дважды ответило отказом из опасения вызвать недо­вольство английского правительства, которое в ту пору усиленно заискивало перед Гитлером !. Этот эпизод, о котором чехословацкое правительство знало, хотя он и остался неизвестен широкой публике, должен был возбу­дить у него сомнения в том, намерена ли Франция ос­таться верной своим обязательствам.

    Французская железная дорога, проходящая через Индо-Китай, была одним из очень немногих путей тор­говли с Китаем, который японские военные корабли, войска и самолеты не могли перерезать, не совершив тем самым прямого акта агрессии против Франции. Фран­цузское правительство было связано с Китаем не толь­ко Уставом Лиги Наций, но и (после Ассамблеи Лиги Наций, состоявшейся в сентябре — октябре 1937 года) резолюцией, которую Франция подписала и которая обязывала всех членов Лиги не делать ничего такого, что могло бы каким-нибудь образом затруднить сопро­тивление Китая японским захватчикам. Но ни Устав, ни резолюция не помешали французскому правитель­ству в 1938 году закрыть указанную дорогу для пере­броски военных грузов в Китай и держать ее закрытой.

    Чего не знала не только широкая общественность, но, может быть, и чехословацкое правительство, это исто­рических фактов, предшествовавших 1938 году и касав­шихся франко-советского пакта о взаимопомощи. Этот пакт был непосредственно выгоден как раз Чехослова­кии, ибо, если бы Германия могла выбирать, она ско­рее напала бы на своего южного соседа, нежели на ко­го-либо из участников пакта. Тот факт, что за подпи­санием франко-советского пакта немедленно последова­ло подписание пакта между СССР и Чехословакией (2 мая 1935 года и 16 мая того же года), свидетельст­вовал попросту о признании этой истины. Однако пос­ле того, как франко-советский пакт был подписан, по­следовательно сменявшие друг друга французские пра­вительства отказывались провести необходимую подго­товку для его осуществления путем заключения между руководящими военными органами обеих стран—как о том было договорено при подписании^ пакта в Пари­же — военных конвенций, подобных тем, что их пред­шественники заключили в 1892 и 1912 годах с царским правительством России.

    Опубликованные после войны мемуары высокопо­ставленных французских деятелей не оставляют на этот счет никаких сомнений.

    Генерал Гамелен сообщает о том, что 4 мая

    1935  года — спустя два дня после подписания пакта — генеральный секретарь министерства иностранных дел Алексис Леже заявил ему: «Вопрос о методах франко­русского военного сотрудничества пока что обсуждать­ся не будет». Этот вопрос станет предметом общих пе­реговоров между генеральными штабами, «когда пра­вительства сочтут это полезным» В то лето француз­ское правительство явно не считало это полезным. Пол­ковник Фабри, занимавший с июня 1935 по январь

    1936  года пост военного министра, указывает в книге, опубликованной им в период немецкой оккупации, что в июле 1935 года к нему явился советский посол и пред­ложил заключить военную конвенцию (аналогичную конвенции 1892 года, пишет Фабри). Однако Фабри, не проконсультировавшись с Верховным советом нацио­нальной обороны, отклонил это предложение, ибо «со­ветское правительство, по-видимому, признавало воз­можность европейского конфликта, который не пугал его»

    В 1936 году, когда Робер Кулондр прибыл в Москву в качестве французского посла, после вручения им вери­тельных грамот президент Калинин жаловался ему на обструкционистскую позицию французских властей. «Я слишком хорошо знаю, — пишет Кулондр, — сколь основательны его жалобы. Как выяснилось, наши тех­нические ведомства действовали весьма безответствен­но. Вручив представителям советской армии списки во­енных материалов, которые могут быть поставлены Францией, они затем отказались от большей части соб­ственных предложений. Морское министерство, в част­ности, запретило предусматривавшиеся поставки мор­ских орудий, а военное министерство разрешило по­ставлять сухопутные орудия только устаревшего образ­ца» !.

    Он пишет о том, как позднее, в апреле 1937 года, когда он находился в Париже, тогдашний премьер-ми­нистр Блюм сообщил ему о переговорах, происходивших между французским генеральным штабом и советским военным атташе. В результате этих переговоров он по­лучил от министерства иностранных дел «проект очень интересного предварительного военного соглашения, да­тированный 15 апреля. Больше я о нем никогда ничего не слыхал»3. Как раз перед этим, 10 апреля, в ответ на советский запрос относительно французской помощи Гамелен подготовил меморандум, составленный в са­мых общих выражениях. В нем говорилось, что в слу­чае, если сама Франция не подвергнется нападению, она будет «готова предпринять наступательные действия, со­образуясь с обстоятельствами момента, в рамках усло­вий, предусматриваемых пактами о взаимопомощи, ко­торые связывают ее с различными заинтересованными странами, а также в рамках обязательств, налагаемых Уставом Лиги Наций. В этих наступательных действи­ях могли бы быть использованы все французские силы, поскольку они не будут заняты на других фронтах или во внешних владениях» К Этот образчик цветистой ук­лончивости объясняет, почему Кулондр больше не ви­дал того проекта.

    По-видимому, в том же году несколько позднее Ку­лондр убедил руководителей советских воздушных сил передать ему чертежи и техническую документацию не­большого истребителя, которые его просил достать французский авиационный атташе. Французское мини­стерство авиации заявило, что конструкция самолета ин­тересна, но отказалось принять ее. Как передал ему Га- мелен, начальник соответствующего отдела заявил: «Мы никогда не пойдем на такое унижение». Кулондр спросил Гамелена: «Когда офицер отвечает вам подоб­ным образом, разве вы не велите его арестовать?» Од­нако ответ Гамелена он не воспроизводит[184].

    Когда в мае 1937 года Литвинов был в Париже, он поднял вопрос о переговорах между генеральными шта­бами в беседе с министром иностранных дел Дельбо- сом. Последний заявил ему, что министерство авиации и морское министерство к этому уже готовы, но воен­ное министерство еще не готово[185]. Оно так и осталось неготовым.

    Пьер Кот, являвшийся министром авиации до янва­ря 1938 года, указывает в своих мемуарах, что после переговоров, происходивших в 1937 году, была уже под­готовлена к подписанию франко-советско-чехословац- кая воздушная конвенция, которая должна была дей­ствовать в рамках Устава Лиги Наций. Но в этот мо­мент П. Кот лишился своего поста [186]. Эта конвенция так никогда и не была заключена. В ноябре 1937 года Сталин и Ворошилов, беседуя с французским профсоюзным де­ятелем Жуо во время пребывания последнего в Москве, говорили ему, что французское правительство ничего не делает для заключения военной конвенции. Если бы французское правительство назначило делегацию для переговоров по поводу такой конвенции, она могла бы самостоятельно изучить состояние советских вооружен­ных сил. Когда Жуо (он рассказал обо всем этом Полю

    Рейно в бытность их обоих в немецком плену) сообщил об этом французскому премьер-министру Шотану, по­следний ответил: «А вы сами видели русскую армию?» Тем все и кончилось К

    Чехословацкое правительство могло знать, а могло и не знать о всех этих случаях, хотя военные руководите­ли Чехословакии поддерживали очень тесную связь с французским генеральным штабом. Но результат по крайней мере был очевиден — никакого военного со­глашения между Францией и СССР заключено не было, а значит, не было принято и никаких практических мер, обеспечивающих в случае германской агрессии приведе­ние в действие договора 1935 года. Можно ли было при этих условиях считать вероятным, что договоры с Че­хословакией будут приведены в действие?

    Вот каковы были традиции, установленные в период между 1935 и 1938 годами правительствами Лаваля, Фландена, Блюма, Шотана и Даладье. Поэтому про­фессиональные дипломаты не должны были бы удив­ляться. Другое дело народы: они не имели доступа к государственным документам, международным перегово­рам и дипломатическим сплетням. Для большинства простых людей события 1938 года явились ошеломляю­щей неожиданностью.

    Что касается Франции, то более внимательное изу­чение тогдашних событий осложняется ныне тем обсто­ятельством, что почти все архивы французского мини­стерства иностранных дел погибли во время войны. Го­ворят, что они частично восстановлены с помощью хма- териалов, хранившихся во французских посольствах за границей, но так или иначе мы не имеем таких сборни­ков документов, посвященных французской внешней по­литике, какие были опубликованы о внешней политике Англии или Германии. Сведения о деятельности фран­цузской дипломатии в 1938 году нам приходится черпать из архивов двух последних стран, поскольку это сдела­ли возможным английские редакторы (а для захвачен­ных германских документов — американские), а также из газетной информации того времени и из весьма раз­личных по своей ценности мемуаров, опубликованных по большей части (хотя и не все) после 1945 года.

    2.    Навязывание капитуляции

    Какая же из всего этого складывается картина? Прежде всего — картина полного сотрудничества Фран­ции с английским правительством в принуждении Чехо­словакии к капитуляции перед Гитлером — и это несмот­ря на программу изоляции и уничтожения Франции, из­ложенную в «Мейн кампф».

    Еще до захвата Австрии влиятельные голоса во Франции высказывались за изменение французской внешней политики и осуждали ту идею, что «Франция должна воевать ради Чехословакии». В этом хоре осо­бенно выделялся голос Пьера Этьена Фландена, кото­рый был премьер-министром в 1934—1935 годах и ми­нистром иностранных дел в момент ремилитаризации Гитлером Рейнской зоны. На заседаниях сенатской ко­миссии по делам национальной обороны 23 февраля и сенатской комиссии по иностранным делам 25 февра­ля 1938 года — оба заседания были закрытыми — были высказаны следующие мнения: а) французские обяза­тельства в отношении Чехословакии более не имеют си­лы, поскольку Локарнский пакт, на основании которого был заключен в октябре 1925 года франко-чехословацкий договор, разорван немцами в марте 1936 года и не был подтвержден с тех пор другими его участниками — Ан­глией и Францией, и б) Франция в силу географических причин не может оказать Чехословакии действенную по­мощь, и она в любом случае не может действовать одна, без Англии. Беранже (председатель комиссии по ино­странным делам, присутствовавший на обоих заседани­ях) был очень удивлен, когда Осуский, чехословацкий посланник в Париже, заявил, что речь идет не о том, как именно Франция технически предоставит свою помощь, а о том, объявит ли она войну в случае нападения Гер­мании на Чехословакию, к чему ее обязывает договор 1924 года, заключенный до Локарно, и что Англия ни в коем случае не сможет остаться в стороне, если Фран­ций заявит, что нападение на Чехословакию означает войну с Францией. Эти доводы не приходили Беранже в голову.

    Уже одно это свидетельствовало о том, в сколь боль­шой мере даже сторонники коллективной безопасности скатились на чисто оборонительные позиции перед ли­цом пронацистских элементов. То же самое было вновь продемонстрировано на другом заседании комиссии по иностранным делам, 2 марта, на котором Лаваль от­крыто оспаривал ту идею, что Франция имеет какие бы то ни было обязательства перед Чехословакией. Он ни­чего не добился, но министр иностранных дел Ивон Дельбос пытался не допустить, чтобы в коммюнике о за­седании комиссии появились какие-либо упоминания о верности Франции своим обязательствам. Он хотел ог­раничиться обещанием, что Франция «в союзе с Анг­лией» будет проводить политику «национальной безо­пасности и европейского мира» К Учитывая, что оба правительства толковали эту политику таким образом, что в результате они уже свыше полутора лет помогали Муссолини и Гитлеру в удушении Испанской республи­ки, возражения Дельбоса против ясного заявления о верности Франции своим обязательствам (среди которых обязательство в отношении Чехословакии оставалось пока что еще не выполненным) выглядели особенно зло­веще.

    Эти вопросы подверглись также острому публичному обсуждению во время дебатов, состоявшихся в палате депутатов 25 и 26 февраля 1938 года, после того как Гитлер, действуя методом угроз, в основном добился на- цификации Австрии изнутри, но еще до того, как его войска вступили на территорию этой страны. Красоч­ное и документированное описание этих дебатов дал Александр Верт. Здесь говорилось обо всем: не окажет­ся ли следующей на очереди Чехословакия; изменит ли Франция под давлением Чемберлена свою внешнюю по­литику (и это после «невмешательства» в Испании!); на­мерена ли она выполнить свои договорные обязательст­ва; в случае, если ей придется воевать, разве она не бу­дет воевать также и за себя, а не только за Чехослова­кию? Да, но обладает ли она достаточными силами, не следует ли ей соблюдать осторожность, не должна ли она прислушаться к голосу Чемберлена? Фландсн и про­чие ратовали за соглашение с Гитлером. Представители правительства — премьер-министр Шотан и Дельбос — дважды выступали с обещаниями сохранить верность

    Чехословакии и получили вотум доверия, однако при голосовании воздержалось около 150 человек, то есть четвертая часть всех депутатов. Среди них «было очень много таких, которые были уже мюнхенцами в душе» [187].

    Дипломатические и иные документы показывают, что эти лица уже оказывали на политику правительства серьезное влияние, очень скоро ставшее решающим,

    15  марта постоянная комиссия по вопросам националь­ной обороны организовала обсуждение вопроса о мерах помощи Чехословакии (на обсуждении присутствовали главы ведущих министерств и руководители вооружен­ных сил). Обсуждение было организовано в связи с за­просом, поступившим 12 марта от Галифакса; оно по­казало, что, по общему мнению, единственным спосо­бом для Франции оказать помощь Чехословакии, если последняя подвергнется нападению, будет провести мо­билизацию и самой напасть на Германию. Однако уже на этом заседании высказывались всевозможные со­мнения относительно того, окажет ли какую-либо по­мощь СССР и сможет ли он это сделать (возможный отказ Польши и Румынии в пропуске советских войск, имеют ли чехи достаточное количество аэродромов и тому подобное). В попытке разрешить эти трудности дальше всех пошел Блюм, заявивший, что следует убе­дить англичан «предпринять действенные шаги в Буха­ресте» [188]. Никто не предложил немедленно начать пере­говоры с генеральным штабом СССР, дабы непосредст­венно выяснить, каковы его возможности. И даже пред­ложения, сделанные два дня спустя Литвиновым, о проведении консультации между заинтересованными державами не оказали на французское правительство никакого действия. Гораздо большее впечатление на него произвел меморандум Галифакса от 22 марта, -в котором говорилось, что Англия не намерена брать на себя новые обязательства в дополнение к уже существующим — об оказании поддержки Франции в случае неспровоцирован­ного нападения Германии — и что никакая помощь Че­хословакии не может предотвратить ее военной оккупа­ции, так что самое лучшее будет оказать нажим на

    Чехословакию и убедить ее удовлетворить требования Гитлера в вопросе о немецком меньшинстве.

    Правда, одна непродолжительная попытка прово­дить иную политику все же была предпринята. 24 мар­та Поль-Бонкур, занимавший в течение нескольких дней пост министра иностранных дел, заявил английско­му послу, что следует направить Германии совместное предупреждение и что в случае, если Чехословакия под- вергнется нападению, Франция будет действовать в со­ответствии с Уставом Лиги Наций, хотя, как он наме­кает в своих мемуарах, некоторые из чемберленовских «представителей в Париже» и пытались договориться с политическими руководителями, с тем чтобы француз­ское правительство само «освободило его» от этого обя­зательства. Среди этих представителей, указывает Поль- Бонкур, был покойный Чарльз Мендл, пресс-атташе английского посольства В течение первой недели апре­ля французские представители в Москве, Варшаве, Бер­лине, Будапеште и странах Малой Антанты были вы­званы в Париж, чтобы обсудить с министром иностран­ных дел вопрос о военной помощи Чехословакии. Однако

    8   апреля правительство было сброшено. Александр Верт, бывший тогда корреспондентом «Манчестер гар- диан» в Париже и хорошо осведомленный о том, что происходило между английским посольством и француз­скими политическими деятелями, пишет: «Есть все ос­нования утверждать, что... английское правительство весьма ясно дало понять Даладье, предполагаемому новому премьер-министру, что оно будет считать воз­вращение Поль-Бонкура на Кэ д’Орсэ в высшей степе­ни нежелательным». Сам Поль-Бонкур утверждает, что он развивал эту точку зрения — о необходимости защи­щать Чехословакию в интересах самой же Франции — в беседе с Даладье 10 апреля, но последний отверг ее и назначил вместо него новым министром иностранных дел Боннэ, объяснив это тем, что «мы не в состоянии проводить вашу политику» [189].

    Как бы то ни было, факты говорят о том, что 11 ап­реля Галифакс стал оказывать усиленный нажим на но­вое французское правительство и добиваться, чтобы оно

    воздействовало на чехословацкое правительство в же­лаемом направлении, подчеркивая, что оно не должно слишком рассчитывать на поддержку Англии *; все это было заранее подкреплено разнузданной кампанией в печати — сначала правой, а затем и радикальной.

    Верт приводит некоторые наиболее характерные вы­пады: «Будете ли вы воевать из-за чехов?»; Чехослова­кия — это «вовсе не государство, а сборище народно­стей, страна, похожая на республику Сан-Марино»; «кости французского солдатика нам дороже всех чехо­словаков в мире»; «мы буквально окружены»[190]. Видный знаток конституционного права Бартелеми опубликовал

    12  апреля в «Тан» статью, в которой повторял те дово­ды, что Локарнские соглашения разорваны, что союз с Чехословакией более не существует и что «ради спасения чехословацкого государства» не стоит «поджигать весь мир» и обрекать на гибель три миллиона французов. При таких обстоятельствах не было ничего удивитель­ного, что еще несколькими днями ранее германский по­сол в Париже с удовлетворением доносил о саркастичес­ких замечаниях французов по поводу идеи оказания по­мощи Чехословакии и предвкушал ее «постепенную изоляцию»[191]. В дальнейшем он имел основания не раз испытывать подобное чувство удовлетворения.

    До визита французских министров в Лондон 28 и

    29  апреля Гамелен, как начальник генерального штаба, представил Даладье (24 апреля) записку о том, какие меры могут быть приняты для обороны Чехословакии. Как положено, он указывал, насколько эффективность ее обороны будет зависеть от действий остальных членов Малой Антанты, СССР, Польши и Британской империи. Тем не менее всеобщая мобилизация и наступление на Германию отнюдь не исключались[192]. Действие этого ме­морандума (как было отмечено выше) в известной мере проявилось в первоначальной позиции Даладье во вре­мя встречи с английскими министрами; однако все это длилось недолго, и вместо того, чтобы предъявить Бер­лину недвусмысленное требование «Руки прочь!», ми­нистры единодушно решили оказать нажим на Прагу.

    После этой поездки Даладье и Боннэ в Лондон з на­чале мая французский посланник в Праге стал вместе со своим английским коллегой настойчиво советовать чехословацкому правительству пойти на уступки, пред­решенные Англией и Францией. Этот нажим продолжал­ся на протяжении последующих пяти месяцев. На всех стадиях французский кабинет действовал в полнейшем единстве с английским, а французский посланник в Праге — с английским посланником. Они были едино­душны в своем возмущении по поводу мобилизации, проведенной чехами 20—21 мая; в своем требовании, предъявленном 27—28 мая, отправить резервистов по домам; в своих жалобах после июльских визитов капи­тана Видемана в Лондон и Галифакса в Париж на то, что чехословацкое правительство «недостаточно реши­тельно» идет на уступки; в своем решении послать Рен­симена в Прагу в середине июля; в своем нажиме на чехословацкое правительство в августе с целью заста­вить его пойти на дальнейшие уступки, когда нацисты категорически отвергли новые предложения чехословац­кого правительства; в своем фактическом ультима­туме Бенешу от 3 сентября, принудившем пражское правительство принять последний — «четвертый план». Правда, после того как чехословацкое правительство приняло принципы «четвертого плана», в качестве меры предосторожности были призваны в армию 300 тысяч французских резервистов. В гарнизонах, размещенных вдоль восточной границы, были отменены отпуска (4 сентября), а линия Мажино была укомплектована полным составом технических войск (5 сентября). Одна­ко все это объяснялось единственно тем, что германские войска концентрировались не только на чехословацкой, но и на французской границе (что французские военные власти старались внушить немцам 2 и 3 сентября).

    О  позиции французского правительства на протяже­нии всего этого периода дает представление характерное замечание, сделанное Боннэ германскому послу в Па­риже 30 апреля, тотчас после возвращения из Лондона. Боннэ просил посла убедить свое правительство не при­бегать к насильственным действиям: «Любое соглаше­ние лучше, чем мировая война, в случае которой погиб­нет вся Европа и как победитель, так и побежденный станут жертвами мирового коммунизма».

    Другим характерным фактом было уже упоминавше­еся выше заверение, данное другом Даладье, де Бри- ноном, представителю германского посольства, насчет того, что французское правительство решило «похоро­нить франко-советский пакт»[193].

    20   мая, в тот самый день, когда в Чехословакии проводилась мобилизация, французский посол в Москве Кулондр, находившийся в отпуске в Париже, договорил­ся с Боннэ о том, что теперь необходимо провести в Москве переговоры между генеральными штабами Франции, СССР и Чехословакии. Боннэ сообщил ему, что такое предложение сделал в Женеве Литвинов, После обсуждения этого вопроса с Гамеленом Кулондр составил записку, в которой предлагал определенную процедуру проведения переговоров. Она была одобрена руководящими чиновниками министерства иностранных дел. Однако, когда 23 мая Кулондр явился с этой за­пиской к Боннэ, министр проявил «нерешительность» и велел показать записку Даладье. Последний, поспорив немного, согласился с Кулондром, но заявил, что «у него имеются неблагоприятные сведения о советской армии». Боннэ в тот вечер все еще колебался, но в конце концов заявил' о своем согласии. Через^ несколько дней посол выехал в Москву с сознанием, что ему наконец-то уда­лось хоть немного продвинуть дело. Однако последую­щие несколько недель открыли ему глаза.

    Кулондр удивился, когда его польский коллега в Москве Гржибовский 27 мая выразил убеждение, что Франция не станет прибегать к оружию «в погоне за химерой» — то есть в попытке спасти Чехословакию. Кулондр обратил внимание на то, что заместитель на­родного комиссара иностранных дел Потемкин ничего не сказал, когда он упомянул о предстоящих перегово­рах генеральных штабов. «Может быть, он получил дурные вести из Парижа?» Что же касается Литвинова, то, как убедился посол, его занимал вопрос, что будет делать Франция, если Чехословакия подвергнется напа­дению не одной только Германии, но и Польши и если СССР придет на помощь чехам! Кулондр снова стал оказывать настойчивый нажим на Париж, добиваясь срочной организации переговоров между генеральными штабами. Но «очень скоро мне вновь пришлось убедить­ся, что все мои усилия — сизифов труд». Как это уже бывало со множеством других документов, страх смел «листок бумаги, который я привез с собой из Парижа» *.

    Кулондр, очевидно, не знал, что 22 мая не только Галифакс снова выступил с одним из своих очередных предупреждений о том, что Франция не должна рас­считывать на английскую помощь, в случае если чехо­словацкая мобилизация приведет к войне[194], но что в тот же самый день и Даладье, беседуя в одном частном доме с германским послом Вельчеком, согласно доне­сению последнего в Берлин, в самых резких выраже­ниях отзывался о Советском Союзе и заявил, что войну необходимо предотвратить — «даже если это повлечет за собой серьезные жертвы»[195]. Немец, разумеется, от всей души согласился с ним. Не знал Кулондр, по-ви- димому, и того, что 24 мая Боннэ и английский посол беседовали друг с другом о том, какую «разумную по­зицию» занимает германское правительство[196], и что

    25   мая Боннэ имел с германским послом беседу (уже упоминавшуюся выше), во время которой последний с удовлетворением узнал от французского министра ино­странных дел, что его коллеги пригрозят чехословацко­му правительству «пересмотром своих обязательств», если оно по-прежнему будет «неуступчивым»[197].

    Быть может, это было простое совпадение, но в тот самый день, когда Кулондр беседовал с Гржибовским, польский посол в Париже доносил о своем разговоре с Боннэ, во время которого последний сообщил ему, что франко-советский пакт является очень «условным» .и французское правительство отнюдь не стремится опи­раться на него. Сам он (Боннэ) лично не является сто­ронником сотрудничества с коммунизмом. Он был бы очень рад, если бы мог заявить русским, что их помощь не требуется. Однако в случае войны с Германией пакт мог бы оказаться полезным для получения от Москвы военных материалов и тому подобного

    Короче говоря, если бы Кулондр знал, что француз­ское правительство всерьез желает сотрудничать с Гер­манией против Чехословакии — при одном условии, что Гитлер не поставит его преждевременно в затрудни­тельное положение перед собственным народом, пустив­шись во все тяжкие и слишком поспешно вторгшись в Чехословакию, — он не был бы, по его собственному выражению, так «удивлен» и «огорчен», когда чехосло­вацкий посланник в Москве дал ему 1 июля прочесть сообщение от его парижского коллеги. В письме гово­рилось: «В настоящее время французское правительство ничего не делает для осуществления планов франко­советских военных переговоров, дабы не задевать английских консерваторов»[198]. Лучше не скажешь, но мы уже в достаточной мере познакомились с тайными мыс­лями как Боннэ, так и Даладье, чтобы не сомневаться, что за всем этим стояло убеждение, что СССР более серьезный враг, чем Гитлер, и его надо держать на поч­тительном расстоянии. Как же они могли сесть с ним за один стол и обсуждать практические меры оказания взаимной помощи? Для этого еще будет достаточно времени, когда они окажутся в безнадежном положе­нии и у них не будет никакого иного выхода!

    Итак, французское правительство продолжало идти в ногу с английским, хотя ввиду наличия у него догово­ра с Чехословакией и ввиду политической бдительности оппозиции в стране ему приходилось время от времени прибегать к более сложным акробатическим трюкам, чем англичанам. Так, 12 июля Даладье, выступая с публич­ной речью, заявил, что обязательства в отношении Че­хословакии «являются священными, и уклониться от них невозможно». Однако в это же самое время Боннэ частным образом делал все для того, чтобы чехословац­кое правительство почувствовало себя полностью изо­лированным, уверяя его, будто бы румыны заявили в Берлине, что они ни за что не разрешат 'проход совет­ских войск, если те захотят прийти на помощь Чехосло­вакии. Поскольку румыны были союзниками Чехосло­вакии по Малой Антанте, чехословацкое правительство послало в Бухарест телеграмму, в которой выразило свое удивление, и получило в ответ категорическое опро­вержение! [199] Румыния находилась в чрезвычайно щекот- швом положении по отношению к немцам, и как английское, так и французское правительства неодно­кратно играли на нежелании румынского правительства заранее связать себя какими-либо обещаниями. Но, если бы они сами не относились с полнейшей безответствен­ностью к своим обязательствам, они могли бы выяснить позицию Румынии, подняв в Лиге Наций вопрос о помо­щи Чехословакии, в случае ссли она подвергнется напа­дению. Тогда в соответствии с параграфом 3 статьи 16 Устава Лиги Румыния была бы не только вправе, но и обязана разрешить проход советских войск для оказа­ния помощи жертве агрессии.

    Однако после того, как чехословацкое правительство приняло «четвертый план», как во Франции, так и в Англии стало ясно, что решающий этап наступил. 7 сен­тября «Таймс» снова — но теперь уже в самый крити­ческий момент — выступила с передовой статьей, рато­вавшей за присоединение укрепленных пограничных районов Чехословакии к Германии, а 6 сентября Эмиль Рош, лидер радикалов промышленного Севера Франции и близкий друг Боннэ, опубликовал редакционную статью, в которой отстаивал то же предложение. «Мо­жет ли Прага продолжать упорствовать, относя 3200 ты­сяч немцев к числу своих верных подданных? Если у нее есть для этого основания, все будет хорошо. Если же нет, то две нации, которые не могут согласиться жить вместе в рамках централизованного чешского государства, должны быть разделены. Ни одна из них не умрет в результате этого, как не умрет и Централь­ная Европа»[200].

    То, что на протяжении нескольких прошлых месяцев было лозунгом большей части правой прессы, все более и более явно становилось теперь лозунгом французского правительства. Еще 8 сентября Даладье говорил англий­скому послу о слабости германских укреплений, о кон­центрации советских войск на румынской границе и тому подобных вещах; на следующий день французский по­сол в Лондоне сделал свои представления о желатель­ности совместного предупреждения Гитлеру. Это вызва­ло со стороны лорда Галифакса уже цитировавшуюся отповедь, смысл которой сводился к тому, что следует примириться с агрессией сегодня, ибо завтра она может не состояться. Однако после нюрнбергской речи Гитлера от 12 октября показное сопротивление было прекращено и Даладье (как доносил в Лондон посол Фиппс) был уже «совсем не тот (!) Даладье, каким он был 8 сен­тября», а Боннэ требовал теперь мира «любой ценой» ].

    На состоявшемся в тот день заседании кабинета Боннэ заявил министрам, что накануне в Женеве рус­ские и румыны «всецело ушли в процедуру Лиги» и «не •проявили большого желания помочь» и что, по словам советского посла в Париже, СССР намеревается только поставить этот вопрос на обсуждение Лиги[201]. Соответ­ствовало ли это в какой-либо мере действительности, станет ясно из дальнейшего. Знаменательно, что Гаме- лен в беседе с Даладье вновь подчеркнул, что даже в случае, если Чехословакия потерпит временное пораже­ние, важен конечный исход войны; практически важно решить вопрос о прямом наступлении на германские укрепления в случае войны. Германия могла распола­гать для нападения на Чехословакию 50 дивизиями, но, принимая во внимание общие силы обеих сторон, Гаме- лен был убежден в том, что «демократические государ­ства смогут продиктовать мир» [202]. (Спустя некоторое вре­мя после этого разговора Гамелен и направил через со­ветского военного атташе свой запрос, в ответ на ко­торый от Ворошилова были получены заверения, упоми­навшиеся нами выше.)

    Однако к этому времени все эти военные доводы уже не имели большого значения. На заседании француз­ского кабинета, состоявшемся в Париже 13 сентября, после обсуждения речи Гитлера не было принято ни­какого определенного решения (передавали, что мень­шинство— Рейно, Мандель и некоторые другие ми­нистры — предлагало провести частичную мобилизацию, но это предложение было отклонено) *. В этот вечер Даладье направил Чемберлену через английское по­сольство письмо, в котором рекомендовал предложить Гитлеру созвать совещание трех держав для обсужде­ния создавшегося положения[203]. Однако Чемберлен вме­сто этого вызвался отправиться лично. Так началась серия визитов к Гитлеру, окончившихся в Мюнхене.

    Теперь, когда, по-видимому, пришло время сбросить маску, «Тан» днем 14 сентября — до того, как Чембер­лен отправился в Берхтесгаден — опубликовала редак­ционную статью, особенно знаменательную потому, что, как было хорошо известно, редакционные статьи «Тан», помещаемые на первой странице, печатались с одобре­ния руководящих чиновников французского министер­ства иностранных дел.

    Чехословацкие руководители после всех их жертв, большая часть которых была прямо подсказана их ино­странными друзьями (причем ряд последних по времени уступок заранее был полностью одобрен Ренсименом), узнали из этой статьи, что они «действовали недостаточ­но быстро». Миру была сообщена вопиющая ложь — будто бы 3 миллиона судетских немцев «фактически находятся в состоянии мятежа». Теперь создалась опас­ность германской интервенции, то есть та самая ситуа­ция, которая предусматривалась договором 1925 года. Однако наиболее влиятельный консервативный и полу­официальный орган во Франции приходил к заключе­нию, что Чехословакия не должна прибегать к «несвое­временным принудительным мерам»; в то же время Германию заверяли в том, что, если она со своей сто­роны не прибегнет к подобным мерам и не станет «ста­вить на карту самое свое существование», она может считать, что уже получила или вот-вот получит «все, что имеет действительно существенное значение».

    Таким образом, в этой передовой статье «Тан» не только привела полуофициальную позицию Франции в соответствие с точкой зрения, сформулированной Неви­лем Чемберленом также в неофициальном порядке ве­чером в воскресенье II сентября,—точкой зрения, со­гласно которой Германия может получить все, чего она желает, без войны, — но и предвосхитила результаты переговоров в Берхтесгадене.

    3.    Боннэ за работой

    Вслед за тем состоялось второе англо-французское совещание министров. Когда Даладье и Боннэ 18 сен­тября, после Берхтесгадена, отправились в Лондон, в Париже, по словам корреспондента «Дейли геральд» (19 сентября), уже высказывались опасения, что фран­цузский министр иностранных дел в своем стремлении избавиться от договорных обязательств в отношении Чехословакии может скрыть в Лондоне точку зрения французского генерального штаба. Эта точка зрения заключалась в том, что, хотя военно-воздушные силы Франции оставляют желать лучшего, они способны вме­сте с армией и флотом, с учетом возможностей произ­водства военного времени, «успешно справиться с лю­бой возможной ситуацией». Опасения, о которых упо­минал корреспондент, полностью оправдались: в ходе дискуссии вопрос о сопротивлении требованиям Гитле­ра не играл уже никакой роли. Даладье согласился, что теперь речь идет главным образом о том, чтобы оказать «дружеское давление» на Чехословакию, с тем чтобы заставить ее уступить территории, которые требовал Гитлер; о том, каким образом «помешать вовлечению Франции в войну из-за ее обязательств и в то же самое время сохранить Чехословакию и спасти такую часть территории этой страны, какую только можно спасти»[204]. Как эта задача была решена, мы уже знаем.

    Далее, совершенно точно известно, что по возвраще­нии из Лондона (19 сентября) Боннэ на заседании французского кабинета обещал, что на чехословацкое правительство не будет оказано никакого давления с целью заставить его принять новые англо-французские предложения. Как мы знаем, это также оказалось обма­ном. 20 сентября Боннэ предупредил чехословацкое пра­вительство, что с его стороны применение договора об арбитраже с Германией было бы «глупостью». В тот же день он согласился с Фиппсом, который заявил, что в случае, если чехословацкое правительство не примет условий, его следует предупредить, что Франция и Анг­лия могут совершенно «умыть руки»[205]. И в тот же вечер он послал инструкцию французскому посланнику в Праге де Лакруа, чтобы тот совместно с Ньютоном пригрозил этим Бенешу[206].

    В течение этих роковых суток произошел один осо­бенно позорный инцидент. Когда министры, составляв­шие меньшинство во французском кабинете, заявили на заседании 21 сентября протест по поводу нажима, ока­занного на Чехословакию вопреки недвусмысленному обещанию, которое им дали, Боннэ представил им телеграмму от де Лакруа, посланную вечером 20 сен­тября, после беседы с чехословацким премьер-мини­стром Годжей. Последний будто бы просил де Лакруа, чтобы тот предложил своему правительству предъявить Чехословакии ультиматум, угрожающий ей, если она не примет англо-французские условия, бросить ее в слу­чае войны на произвол судьбы и не оказывать никакого противодействия завоеванию ее Германией. Это необхо­димо, якобы заявил Годжа (не только от своего соб­ственного имени, но и от имени Бенеша), для того, что­бы чехословацкие руководители могли добиться приня­тия этих условий. Вот почему, объяснил Боннэ, ультима­тум послали, и в 1 час 30 минут ночи 21 сентября он был предъявлен Бенешу.

    Эта версия заставила критиков замолчать. А между тем это был всего лишь коварный обман, более драма­тичный по своим непосредственным последствиям, но по сути ничем не отличавшийся от другой лжи, сочиненной двумя месяцами ранее. В тот раз Чемберлен нагло зая­вил, что миссия Ренсимена была послана по требованию самого чехословацкого правительства, а вовсе не в ре­зультате какого-либо нажима из Лондона.

    В действительности же 20 сентября произошло сле­дующее. Английский и французский посланники в Праге, получив ответ чехословацкого правительства, в котором оно отвергало предъявленные ему условия, начали угрожать, что его бросят на произвол судьбы. Это ясно видно из собственной телеграммы Ньютона К Однако Годжа потребовал от де Лакруа, который находился в ином положении, чем Ньютон, ибо Франция была свя­зана с Чехословакией договорами 1924 и 1925 годов, формального письменного подтверждения, что Франция намерена отказаться от своих обязательств[207]. Смысл этого требования был настолько очевиден, что сам Бе­неш также повторил его, после того как оба посланника ночью посетили его[208]. Собственно говоря, письмо, послан­ное Боннэ 21 сентября (оно было опубликовано уже в

    1939 году), почти в точности совпадало с ультиматумом, который несколько ранее в тот же день передал Бенешу де Лакруа[209].

    Требование Годжи об официальном заявлении де Лакруа и решил представить как просьбу об ультима­туме. Как мы уже видели, эта мысль пришла ему в го­лову не случайно. Еще днем 20 сентября Ньютон просил разрешения предъявить «нечто вроде ультиматума», который позволил бы Бенешу «подчиниться непреодо­лимой силе». Однако он не пытался выставить автором этой блестящей идеи ни Бенеша, ни Годжу. Это был совершенно самостоятельный вклад французской дипло­матии.

    22   сентября Чемберлен отправился в Годесберг. Французский парламент в те дни не заседал: только Центральный Комитет коммунистической партии, его орган «Юманите» и еще две-три газеты осудили условия, навязанные Чехословакии. В начале сентября были запрещены все публичные митинги, посвященные внеш­неполитическим вопросам, — вероятно, для того, чтобы избежать открытого обсуждения нового курса, которому начинала следовать французская политика. Правда, это запрещение не возымело бы действия, если бы возник политический кризис в связи с отставкой трех членов французского кабинета — Манделя, Рейно* и Шампетье де Риба, которые заявили о своем уходе 22 сентября, когда они увидели, как Боннэ исполняет свои обещания.

    Но их привела в замешательство телеграмма де Лакруа, затем Даладье уговорил их отсрочить уход в отставку на время переговоров Гитлера — Чемберлена в Годес- берге, затем они стали колебаться и в конце концов... гак ничего и не сделали. Единственным официальным французским деятелем, заявившим свой протест, был глава французской военной миссии в Праге генерал Фоше, который 23 сентября отказался от своего поста и военного звания и предложил свои услуги чехословацкой армии. Но этого единичного протеста было недостаточно, чтобы оказать влияние на внутреннюю политику Фран­ции, даже если бы французская печать подняла вокруг него шум, чего отнюдь не произошло.

    Однако, когда стало известно о вооруженных нападе­ниях на чехословацкую границу, тревога начала усили­ваться. Сколь бы ни была велика готовность умилости­вить Гитлера, все усилия в конце концов могли оказать­ся тщетными. Вечером 22 сентября к германской гра­нице было продвинуто шесть французских дивизий К На следующий день вечером Чехословакия объявила мо­билизацию, а члены английской делегации в Женеве «демонстративно» подошли к Литвинову (на глазах журналистов и дипломатов многих стран). Несколько ранее стало известно о советском предупреждении Поль­ше, в котором ей рекомендовалось воздержаться от вторжения в Чехословакию, казавшегося совсем близ­ким. Затем, ночью 23 сентября, после того как стало известно о ходе переговоров Чемберлена в Годесберге, французское правительство призвало две категории ре­зервистов, около 600 тысяч человек, и перебросило к границе еще четырнадцать дивизий. Таким образом, к этому времени туда было послано в общей сложности 800 тысяч человек[210]. Верт свидетельствует (многие факты здесь опущены), что «не было никаких протестов и никаких нападок на правительство... Чувствовалось глухое раздражение против Германии... По-видимому, происходящее никому не нравилось, но на Восточном вокзале не ощущалось особенно тяжелого уныния и подавленности. ...В тот день почти все говорили о «бо- шах». ...Нельзя было не заметить тесной сплоченности французского народа в минуту опасности. Народ, не­сомненно, проявлял куда большую стойкость, нежели газеты и политические деятели». Верт упоминает о том, что парижские рабочие-строители и горняки угольных шахт Севера отменили намеченные ими забастовки [211].

    В те дни газетам и политическим деятелям еще не окончательно зажали рот. Верт ссылается на «Пари-ми­ди», которая 23 сентября поместила сообщение своего корреспондента из Годесберга, предсказывавшего созыв совещания, на которое будут приглашены по крайней мере Франция и Италия. Приготовления к этому сове­щанию будто бы велись во время переговоров Гитлера с Чемберленом. Нет никаких документов, подтвержда­ющих, что такие приготовления действительно имели место, но Боннэ и Даладье высказывали подобную же идею 13 сентября. Даладье и на этот раз проделал лов­кий политический фокус, который при других обстоя­тельствах был бы даже забавным. Он заявил встрево­женному собранию парламентской фракции своей соб­ственной партии радикал-социалистов, что, в случае если Чехословакия подвергнется нападению из-за отказа принять годесбергские условия, Франция будет воевать. Но он пришел в ярость, когда кто-то спросил его, имеет ли он в виду Чехословакию в ее прежних границах или в тех, что будут образованы в результате отсечения от нее пограничных районов. Даладье с негодованием зая­вил, что «занимается политикой не на рыночной площа­ди», уклонившись тем самым от ясного ответа на этот важнейший вопрос[212]. Результаты мюнхенского совеща­ния объяснили, чем это было вызвано.

    Как мы уже видели, на третьем англо-французском совещании министров, состоявшемся 25—26 сентября, основная стратегия Чемберлена сводилась к тому, что­бы играть на нервах Даладье, которому он задавал пыт­ливые вопросы насчет якобы слабой обороны Франции в сравнении с обороной Германии. Вначале Даладье держался и заявлял, что, если Гитлер будет настаивать на немедленной аннексии и вспыхнет война, француз­ская армия попытается вторгнуться в Германию. На этом этапе дискуссии, отвечая на сомнения английских министров в связи со слабостью французской авиации, Даладье сделал заявление относительно советских во­енно-воздушных сил. Оно было основано, вероятнее все­го, на сведениях, представленных ему французским ге­неральным штабом. Это заявление стоит того, чтобы при­вести его здесь: «Россия имеет 5 тысяч самолетов. По меньшей мере 800 из них было послано в Испанию, и всюду, где бы они ни появлялись, они неизменно выво­дили итальянские и немецкие самолеты из строя. Поло­жение на фронтах в Испании за последнее время ста­билизировалось главным образом благодаря прибытию 300 русских самолетов, помешавших действиям герман­ской и итальянской авиации. 200 русских самолетов, за­казанных чехословацким правительством, было отправ­лено из России в Чехословакию. Их пилотировали чеш­ские летчики. Французские наблюдатели видели эти са­молеты и находят их хорошими»[213].

    Есть также сведения, что Гамелен, приглашенный на совещание 26 сентября, оптимистически оценил перспек­тивы развития военных действий в случае возникнове­ния войны (основные пункты его заявления приводились выше); а когда Боннэ напомнил доклад начальника штаба военно-воздушных сил генерала Вюэмена отно­сительно слабости французской авиации, Гамелен воз­разил, что «целое не следует путать с частью»[214]. Однако Гамелен и сам заметил, что его сообщение о готовности Советского Союза выступить в поддержку Чехослова­кии было встречено холодно. Из беседы с руководите­лями английских вооруженных сил в то утро ему стало «ясно, что перспектива увидеть, как Россия вторгнется в Польшу, «едва ли нравится нашим союзникам» (к это­му времени — после 23 сентября — стало уже очевидно, что нападение Германии на Чехословакию будет сопро­вождаться нападением Польши) [215]. И, как мы знаем, главное решение совещания свелось к тому, чтобы, го­товясь к возможной войне, продолжать нажим на Прагу с целью добиться выполнения англо-французских пред­ложений от 19 сентября.

    Об истинных настроениях, с какими французское правительство готовилось к войне, красноречиво гово­рит тот факт, что не успел Боннэ вернуться в Париж, как он в свою очередь начал бомбардировать англий­ское правительство «пытливыми» вопросами о том, на­мерено ли оно немедленно ввести воинскую повинность, проведет ли оно мобилизацию одновременно с Франци­ей, объединит ли оно с нею свои экономические ресур­сы и тому подобное. Назначение этих вопросов было вполне очевидно: снабдить его материалом для внутрен­него употребления, дабы по возможности подорвать стремление народа к сопротивлению Гитлеру. Без сом­нения, по этой же самой причине и не без предумышлен­ного сговора в тот же самый день «Тан» обратилась к Англии с теми же вопросами, облеченными в форму письма Фландена[216]. И, конечно, по этой же причине, когда вечером в Париже было получено знаменитое ком­мюнике Форин оффис, в котором говорилось, что Англия и Россия поддержат Францию, Боннэ заявил журнали­стам, что это коммюнике «не имеет значения» и «не под­тверждено», газеты же, на которые Боннэ сумел по­влиять (а таких было много), объявили его фальшивкой [217].

    Кроме того, в то утро монархист Шарль Моррас об­рушился в «Аксьон фра-нсэз» на тех, кто призывал дать отпор Гитлеру (если он прямо не нападет на Францию), заявив, что они служат «лишь одному делу — делу но­вой Коммуны, выступающей под знаменем Москвы»[218]. И в тот же самый день, когда Галифакс запросил ан­глийского посла, кого он имел в виду, говоря о «мало­численной, но шумливой и бесчестной военной группи­ровке», Эрик Фиппс ответил: «Я подразумевал комму­нистов, которым платит Москва и которые уже в тече­ние нескольких месяцев стремятся вызвать войну» 4. По- видимому, связи между «друзьями г-на Чемберлена» в Париже и некоторыми французскими политическими кругами — связи, на которые, как мы видели, Поль Бон- кур жаловался в марте,— были еще сильны.

    Однако французская мобилизация продолжалась; началась также частичная эвакуация Парижа — боль­шинство детей было вывезено из города (французское население крупных городов еще имело родственников в деревне); всего к 28 сентября эвакуировалось около 600 тысяч человек, немного более одной пятой населе­ния города, составлявшего 2750 тысяч человек. Это вов­се не был «продиктованный безумным страхом массо­вый исход», во время которого «из города бежала треть населения», как это оскорбительно утверждает Уилер- Беннет, надменно игнорирующий тот факт, что, в отли­чие от лондонца, парижанин знал, что менее чем за семьдесят лет его родина дважды подверглась вторже­нию. К 28 сентября около полутора миллионов человек находилось под ружьем во Франции и столько же (35 дибизий, более полутора миллионов человек) — в Чехо­словакии. Английский флот также был мобилизован. «Са­мый доверенный офицер штаба» Гамелена заявил анг­лийскому военному атташе в Париже, что, по их мнению, «Германии не удастся одолеть эту страну (Чехослова­кию) без упорной борьбы и крупных потерь, и он не думает, что она сможет сделать это очень быстро» 1. Все объективные французские донесения о мощи Чехосло­вакии, страны, высоко развитой в промышленном отно­шении, способной содержать механизированную и мото­ризованную армию, на протяжении многих месяцев ут­верждали то же самое.

    Однако это не ослабило, а, напротив, по-видимому, только укрепило решимость французского правитель­ства принудить Чехословакию к капитуляции, которую оно наметило. Пока Чемберлен обдумывал свое послед­нее обращение к Гитлеру, Боннэ рано утром 28 сентяб­ря предложил английскому правительству созвать со­вещание четырех держав с участием Италии. Английское правительство предприняло с той же целью шаги в Риме, и несколько позднее в то же утро Чемберлен по­слал свое обращение в Берлин. Днем Даладье получил приглашение в Мюнхен. Вечером Боннэ заявил англий­скому послу, что соглашения по «судетскому вопросу» необходимо добиваться «почти любой ценой», а на сле­дующее утро в аэропорту, когда они провожали Дала- дье, Боннэ заявил ему, что, поскольку Версальский до­говор рухнул, «многие из существующих границ» в Ев- ропе придется изменить

    Из трех перемен, о которых Галифакс упоминал в своей беседе с Гитлером 19 ноября 1937 года, две, каса­ющиеся Австрии и Чехословакии, теперь совершились. Третья, касавшаяся Данцига, была еще впереди. Так же как и в случае с Чехословакией, она затрагивала дого­вор, подписанный Францией. Вывод о том, что очередь Польши наступит с такой же неизбежностью, с какой вслед за Австрией наступил черед Чехословакии, прихо­дил на ум многим. В свете этого особенно интересной становится одна из наиболее характерных особенностей положения во Франции, которая стала теперь обращать на себя внимание. Мы уже упоминали о том, что ни один французский министр не подал в отставку в знак протеста против нарушения безопасности и независи­мости Чехословакии, тогда как в Англии один член ка­бинета, морской министр Дафф Купер, нашел в себе политическое мужество это сделать. Еще более порази­тельным контрастом было то, что если в Англии мюн­хенская сделка привела к четырехдневным парламент­ским дебатам и при голосовании почти треть членов парламента выразила (правда, постфактум) свое неодоб­рение внешней политики правительства, то во Франции вообще не было почти никаких дебатов. Во время един­ственной сессии парламента, состоявшейся после Мюнхе­на— 4 и 5 октября, — только коммунист Пери и нацио­налист де Кериллис выступили с нападками на прави­тельство; все партии, кроме коммунистов, вместе с кото­рыми голосовали один социалист и один националист, решили по требованию правительства прекратить деба­ты (голоса разделились: 543 к 75).

    Чем это объяснялось?

    2 октября Жан Мистлер, радикал-социалист, предсе­датель комиссии по иностранным делам палаты депу­татов и близкий друг Боннэ, заявил в интервью коррес­понденту «Пари-суар»: «Мы должны определить, что со­ставляет наш кредит, а что дебет, и провести различие между теми обязательствами, которые заключают в себе взаимные и действенные гарантии, и теми, которые со­пряжены только с риском». Из всех этих завуалиро­ванных намеков ясно было только одно: пакт с Чехо­словакией, как оказалось, не заключает в себе «дей­ственных гарантий» и потому должен быть отнесен к статье дебета. Имелись ли и другие подобные обязатель­ства? Да, и они были названы.

    Тотчас же вслед за этим «Тан» напечатала редак­ционную статью, где также говорилось о необходимости изменения французской политики, В прошлом, указы­валось в статье, Францию сбивали с толку Лига Наций и пакты, заключенные ею с держа'вами Восточной и Центральной Европы. Эти пакты «неудобны в том отно­шении, что они иной раз противоречат друг другу (как, например, пакты, заключенные Францией с Чехослова­кией и Польшей, правительство которой приняло уча­стие в разделе чехословацкой территории), а также по­тому, что они автоматически связывают опасности, гро­зящие Франции, с теми, которым подвергаются страны, менее, чем она, защищенные. Последний кризис особен­но ясно дал понять всю серьезность этого неудобства. То, что французы долгое время считали своей защитой, оказалось угрозой».

    Невозможно было лучше сформулировать старую идею, приписываемую французской дипломатии, что коллективная безопасность означает, с ее точки зрения, безопасность для одной Франции.

    Франция, по-видимому, уже давно рассматривала пакт с Чехословакией как защиту для себя, как сред­ство автоматически связать Чехословакию со всеми опасностями и угрозами, которым может подвергнуться Франция, но отнюдь не как средство защиты Чехосло­вакии. Любые подобные пакты, с точки зрения людей, мысливших так же, как «Тан» (а «Тан» в своих передо­вицах на внешнеполитические темы выступала от име­ни Кэ д’ Орсэ), естественно, должны были рассматри­ваться как «серьезное неудобство».

    Однако не прошло и нескольких месяцев, как стало очевидно, что Гитлер также считает их «неудобными». Расчленение Чехословакии подготовило почву для «поль­ской проблемы», разрешению которой также препятство­вал французский договор.


    «МЫ НЕ ДОЛЖНЫ ССОРИТЬСЯ с АНГЛИЕЙ И ФРАНЦИЕЙ»

    1.    Внутренняя борьба

    Однажды, вскоре после того, как английское и фран­цузское правительства выступили в поддержку берхтес- гаденских условий, >в известном клубе Праги произошла знаменательная сцена. В самом большом зале клуба соб­рались мужчины различных профессий и званий: от выс­ших армейских офицеров до деревенских учителей — все в возрасте от сорока до шестидесяти лет. У всех соб­равшихся была осанка старых воинов, и у каждого кра­совался на груди один или несколько французских и ан­глийских орденов, полученных еще в первую мировую войну. Они построились в шеренги, вытянувшиеся из од­ного конца зала в другой. Затем внесли и поставили на возвышение несколько больших корзин, в какие обычно выбрасывают ненужные бумаги. Каждый из присутству­ющих один за другим выходил вперед, срывал с себя ор­дена и медали и швырял их в корзину. Когда корзины наполнились, их вынесли и содержимое выбросили на помойку.

    Этот символический жест старых чехословацких ле­гионеров, специально собравшихся для этой цели со всех концов страны, дает некоторое представление о том чувстве унижения и бессильной ярости, какое испытыва­ли все граждане Чехословакии, дорожившие независи­мостью своей родины и ее прошлым. Ибо, как было по­казано выше, Чехословакия не являлась каким-то слу­чайным или искусственным созданием. Восстание чехо­словацкого народа в конце 1918 года было активно поддержано Англией и Францией.

    «В феврале 1918 года, когда мы вели борьбу не на жизнь, а на смерть с Германией, правительству... нужно было выбрать один из двух политических курсов. Пер­вый из них состоял в том, чтобы попытаться заключить сепаратный мир с Австро-Венгрией; другой путь, о кото­ром доложил кабинету лорд Нортклиф, заключался в том, чтобы попытаться сломить мощь Австро-Венгрии как


    слабейшего звена в цепи вражеских государств, оказав поддержку всем народам, проявлявшим антигерманские и просоюзнические настроения. Был избран второй курс.

    В связи с этим в Риме был созван конгресс угнетенных народностей Австро-Венгрии. Пропаганда, развернутая в австрийской армии, способствовала провалу австрий­ского наступления. 28 мая президент Вильсон объявил о своем горячем сочувствии национальным чаяниям чехов и югославов, а неделю спустя к этому заявлению присое­динились державы Антанты. Французское правитель­ство в конце июня, а английское в начале августа при­знали чешский Национальный Совет органом, представ­ляющим будущее чехословацкое правительство, а чехо­словацкую армию — полноправной воюющей стороной.

    Таким образом, для того чтобы разгромить Герма­нию, мы решили расколоть Австро-Венгрию и создать эти национальные государства. Президент Вильсон го­рячо поддержал это начинание во имя идеи самоопреде­ления. Если архиепископ Кентерберийский теперь заяв­ляет, что у нас нет никаких обязательств в отношении Чехословакии, это значит, что он не признает принципов Лиги Наций, а также что ему ничего не известно о той ответственной роли, которую мы играли в этих важных событиях. Но когда лорд Моттистоун, член того самого правительства, которое играло эту роль, отрицает нашу ответственность, нам приходится заключить, что человек может сегодня использовать слабое государство ради собственной выгоды, а завтра ради собственной же вы­годы бросить его на произвол судьбы и при этом не по­терять права называться джентльменом. Не лучше ли было бы ему признать, что в 1919 году он преподнес Чехословакии роковой дар — ее новые границы, — по­тому что Германия была слаба и это отвечало интересам союзников, и что теперь он одобряет насильственное изменение этих границ со всеми последствиями, кото­рыми грозит применение насилия, — потому что Герма­ния ныне сильна?»

    В той же передовой статье «Манчестер гардиан» (от 5 октября 1938 года), в которой было дано это сжатое изложение сути дела и поставлен вышеприведенный, весьма уместный вопрос, газета спрашивала: «Выглядит ли наше поведение лучше оттого, что мы называем это справедливостью?» Однако в Англии и во Франции не много было таких, коюрые решались назвав это спра­ведливостью, какими бы доводами они ни пытались это оправдать. В Чехословакии же таких не было совсем, если не считать нацистов и их сторонников. Все партии — и те, которым обстановка, создавшаяся в Чехословакии, была на руку, и те, которым она была невыгодна, — схо­дились на том, что президент Бенеш и весь народ доро- гой ценой расплачиваются за доверие, проявленное ру­ководителями страны к Англин и Франции.

    Правда, известные круги, в частности аграрная пар­тия, на протяжении многих лет добивались соглашения с Гитлером. Аграрная партия была организацией бо­гатых крестьян и дельцов, сплотивших под своим руко­водством остальное крестьянство, когда после войны мелкие собственники заняли место германских и венгер­ских земледельцев. Однако в условиях независимого го­сударства капиталистическое развитие Чехословакии шло вперод, внутренний рынок расширился, экспортные воз­можности увеличились, сбытовые кооперативы и Аграр­ный банк способствовали концентрации капитала, и агра- рии все в большей и большей степени стали представлять интересы класса торговцев-экспортеров, промышленни­ков, финансистов, крупных маклеров по сбыту сельско­хозяйственной продукции и состоятельных крестьян, при­менявших наемный труд. Их политическая программа даже в общих своих чертах все меньше отвечала про­грамме буржуазных демократических партий — мелко­буржуазных радикалов, именовавшихся в Чехословакии «национально-социалистической партией» (последовате­ли Бенеша), германских и чешских социал-демократов и других, не говоря уже, разумеется, о коммунистах. Они все больше и больше стремились к превращению Чехословакии в государство, управляемое исключитель­но в интересах крупного капитала, а это предполагало подавление демократии внутри страны и опору на бли­жайшие антидемократические силы вне ее.

    Им сыграло на руку одно обстоятельство: после то­го как западные союзники в 1918—1919 годах использо­вали Чехословацкий корпус в России в контрреволюци­онных целях, многие офицеры и старшие унтер-офицеры вернулись на родину, проникнутые крайне антисоциали­стическими и антидемократическими взглядами. К тому же Чехословакия стала прг.оежпщем русских белых офицеров и белогвардейских политических деятелей; и хотя политическая дифференциация после возвращения корпуса на родину шла быстро, первые битвы с орган i- зованными в профсоюзах трудящимися и в особгнн:сти с коммунистами заставляли аграриев и правящую пар­тию Бенеша поддерживать тесный союз друг с другом. Пока Францией управляли в основном правые партии, вопрос о новой внешнеполитической ориентации не воз­никал. Однако, когда усиление влияния Гитлера повлек­ло за собой в 1936 году приход к власти во Франции левых партий, аграрии начали открыто добиваться согла­шения с Гитлером.

    Они делали это вне связи с проблемой германского меньшинства. Затем, в результате угроз Гитлера, эта проблема стала весьма острой и аграрии начали доби­ваться соглашения с Германией даже за счет историче­ских границ Чехословакии, то есть за счет ее независи­мости. Причину этого указать нетрудно: Германия пред­ставляла собой безграничный и весьма выгодный рынок для сельскохозяйственной продукции, а нацистская власть была надежным союзником в борьбе против де­мократии.

    Как видно из германских дипломатических док'глтен- тов, в феврале 1938 года германский посланник в Праге Эйзенлор при участии самого Годжи и генерального се­кретаря аграрной партии Рудольфа Бераиа занимался усиленными интригами с целью углубить разногласия по этому вопросу между аграриями и другими чешски­ми партиями и по возможности способствовать отделе­нию Чехословакии от Франции и СССР К 27 марта Бе- ран обещал Эйзенлору свою помощь в «ликвидации» германских социал-демократов и марксизма в Чехосло­вакии и в том, чтобы добиться включения генлейновцев в правительство2.

    Всякая попытка правительства или населения самих Судетских районов ограничить свободу деятельности генлейновской партии встречала противодействие со стороны агрария Черни, занимавшего пост министра внутренних дел, и со стороны премьер-министра агрария Годжи. По сообщению агентства Гавас, 18 мая Беран» выступая с речью на предвыборном собрании, следующим образом изложил программу своей[219]партии: а) «никакого компромисса с коммунистической партией» (это, очевид­но, означало, что нельзя допускать возникновения на­родного фронта перед лицом германской угрозы); б) «смелое соглашение» с генлейновской партией (част­ным образом Беран выступал за вхождение последней в правительственную коалицию, даже если бы эго приве­ло к выходу из нее социал-демократической и католи­ческой партий); в) достижение взаимопонимания по внешнеполитическим вопросам с Германией, Польшей и Венгрией; г) установление более тесных отношений с Италией; д) назначение дипломатического представите- ля к Франко (это требование спустя две недели было принято чехословацким правительством); е) нормализа­ция отношений с Португалией (поставки в эту страну оружия из Чехословакии во время гражданской войны в Испании были прерваны, в связи с чем португальское правительство, сотрудничавшее с Франко, порвало ди­пломатические отношения с Чехословакией).

    Таким образом, еще задолго до Мюнхена среди са­мих чехословацких партий имелись могущественные си­лы, стремившиеся произвести в стране изменения сооб­разно с требованиями Гитлера.

    Это необходимо постоянно иметь в виду, если мы хотим понять конечный результат англо-франко-герман­ского нажима на Чехословакию. В частности, Бенеш не отказался полностью от своих прошлых антисовет­ских идей и антикоммунистической политики; хотя эти идеи не играли более преобладающей роли, они все же продолжали существовать и оказывать влияние на его практическую деятельность.

    Еще летом 1936 года — спустя какой-нибудь год пос­ле подписания чехословацко-советского пакта — Бенеш послал Гамелену меморандум, в котором подчеркивал, что он категорически отверг какие-либо гарантии СССР против нападения со стороны Польши; он указывал также, что Чехословакия «не примет на себя перед сосе­дями Польши никаких обязательств, направленных про­тив Польши» Конечно, дело было не в том, что Бенеш опасался в то время нападения со стороны Польши: он оставлял открытой дверь (условия советско-чехословац­кого договора не вызывали сомнений) для нападения Польши (конечно, не в одиночку) на СССР — такое нападение, в случае если бы Франция не оказала под­держки СССР, освобождало Чехословакию от всяких обязательств.

    Это было во время франкистского мятежа в Испании, когда польское правительство поддерживало мятежни­ков, то есть Муссолини и Гитлера.

    В октябре 1937 года генлейновцы начали перегово­ры с Годжей по поводу своих требований. В свою оче­редь германский посланник начал переговоры с Бенешем. Согласно донесению Эйзенлора, 9 ноября Бенеш заявил ему, что «прошлой весной» он принял меры к органи­зации сотрудничества между чехословацкой и герман­ской полицией. Тем самым он продемонстрировал, что «он не вступал ни в какое соглашение с коммунистами, а отверг всякую возможность такого соглашения самым решительным образом» К

    Накануне чехословацкий посланник в Берлине Мает­ны, посетив нацистское министерство иностранных дел, также упомянул о том, что полицейские власти его стра­ны установили контакт с греманской полицией «для при­нятия оборонительных мер против коммунизма». Кро­ме того, после его последней беседы с Геббельсом было отказано в выдаче лицензии на розничную продажу в Чехословакии немецких эмигрантских (то есть антина- цистских) газет и обсуждался вопрос о дальнейших огра­ничениях. 10 ноября он заявил рейхсминистру, что в ближайшие недели будет запрещено еще несколько эми­грантских изданий (газету «Нейе форвертс», главный орган германских социал-демократов в эмиграции, в начале 1938 года пришлось перевести в Париж) 2.

    Конечно, Бенеш не мог знать в то время, что 5 нояб­ря Гитлер уже решил покончить с его страной. Но если уж ничто другое его не научило, то хоть опыт Испании должен был показать ему, что, действуя заодно с Гит­лером против коммунистов, пользовавшихся поддержкой значительной части рабочего класса, он наносит удар именно тем силам, которые способны оказать сопротив­ление гитлеровским завоевательным планам. Но он ни- чего этого не видел и, очевидно, перенес свои попытки умилостивить Гитлера (за счет своей собственной страны) в область внешней политики. 16 февраля 1938 года, пос­ле очередной беседы с Бенешем, Эйзенлор доносит: «Его пакт с Россией — это пережиток прошлой эпохи, но он не может попросту выбросить его в корзинку для мусора. Он не разрешает коммунистическую пропаганду и готов согласиться на регулярное сотрудничество своей тайной полиции с нашей в целях обнаружения и прекращения такой пропаганды» К

    Это было спустя четыре дня после визита Шушнига к Гитлеру в Берхтесгаден, показавшего, что означает «сотрудничество» с нацистами. Но не случайно 12 января Эйзенлор писал в Берлин в своем годичном отчете ми­нистерству иностранных дел: «Антибольшевистская про­паганда, развернутая Германией и Италией, привела к тому, что показываться рука об руку с таким компроме­тирующим союзником стало считаться нежелательным» 2.

    Нельзя сказать, конечно, чтобы Бенеш совершенно не отдавал себе отчета в опасности, грозящей его стране. Как мы видели, в 1936 году он оказал сопротивление Гитлеру, добивавшемуся, чтобы он разрешил неограни­ченную нацистскую пропаганду в Чехословакии, и отка­зался от пактов с Францией и СССР в обмен на герман­скую «гарантию». После оккупации Австрии, последо­вавшей 11 —12 марта, Бенеш, разумеется, сделал для себя некоторые дополнительные выводы. 29 марта ан­глийский военный атташе в Праге доносил, что Чехо­словацкий генеральный штаб готовится к войне, «ибо соглашение на условиях, приемлемых для обеих сторон, невозможно», и что народ «очень хорошо организован для ведения войны»3. Атташе удивлялся тому, что фран­цузские и советские заверения в поддержке «всерьез не ставятся под сомнение». Одной из причин этой уверен­ности было то, что, когда чехословацкий посланник в Москве в том же месяце поднял вопрос о помощи авиа­цией, «ему было дано обещание о немедленной постав-

    1   D G. F. P., vol. И, р 132.

    2   Ibid., р. 99.

    * Р В. F. P., vol. I, pp. 104—105, 107.

    ко 60 бомбардировщиков; 20 из них уже приземлились в Ужгороде», как он сообщил французскому послу [220].

    Однако при всем том горячие заверения Бенеша не могли не открыть его нацистским противникам глаза на конфликт, существующий во взглядах руководителей чехословацкого государства, на котором, как это было видно из донесения Эйзенлора от 12 января, они могли играть, — конфликт не только между антигерманской и прогерманской партиями, но и конфликт в умах самих буржуазных руководителей Чехословакии. В последу­ющие месяцы эти разногласия проявлялись не раз. Это поощряло нацистов и все более парализовало оборону страны или снижало ее эффективность, ибо наличие этих разногласий, как правило, побуждало правитель­ство решаться на ту или иную меру, если английское и французское правительства одобряли ее, и отвергать ее, если она не получала их одобрения.

    Так, например, 20 апреля было решено признать за­воевание Эфиопии Италией: это решение было одобре­но английским и французским правительствами, и этого было достаточно. Между тем это могло лишь поощрить дальнейшую агрессию, следующей жертвой которой, как знали чехи, были намечены они сами. В конце апреля Бенеш заявил французскому послу в Варшаве Ноэлю, что он не намерен заключать военную конвенцию с Со­ветским Союзом до того, как это сделают Франция и Англия [221]. Это был жест, как будто специально рассчи­танный па то, чтобы поощрить на новую сделку с Гит* лером за счет Чехословакии тех, кто уже заключил сдел­ки с ним и с его приспешниками за счет Эфиопии, Испа- ни, Китая и — совсем недавно — за счет Австрии.

    17 мая Бенеш заявил английскому посланнику по существу то же самое, что тремя месяцами раньше он говорил Эйзенлору, а именно, что, «если Западная Ев­ропа потеряет интерес к России, Чехословакия тоже утратит к ней интерес. Его страна всегда будет следо­вать за Западной Европой и будет связана с ней и ни­когда — с Восточной Европой». Этих принципов всегда придерживался Масарик, и они останутся в силе. Одна­ко Англии и Франции Россия нужна как «уравновеши­вающий фактор», к попытки изолировать ее имели оы катастрофические последствия К

    Спустя три дня положение на границах Чехослова­кии стало столь угрожающим с военной точки зрения, что правительство без предупреждения отдало знамени­тый приказ о проведени 20—21 мая мобилизации. Именно в этот момент Чехословакии нужна была абсо­лютная уверенность в быстрой и осязаемой помощи, в случае если опасность усилится. Как мы увчдим, она получила необходимые заверения, как публичные, так и в частном порядке, только от Советского Союза. Что же касается Западной Европы, то с ее стороны она встретила преимущественно проявления крайнего раздра­жения, хотя они и сопровождались предостерегаю­щими призывами к Германии «остановиться», пока не поздно.

    Эти внутренние разногласия и противоречия среди ру­ководителей чехословацкого правительства определили его роль на последующих этапах переговоров, которые Германия вела за его счет с Англией и Францией. С одной стороны, чехословацкие руководители хотели сохранить независимость своей родины, с другой же стороны, на практике они были готовы спокойно наблю­дать за тем, как Гитлер под маской «сопротивления коммунизму» подрывает ее изнутри (что уже произо­шло с Испанией в одной форме и в другой форме с Австрией). С одной стороны, они знали, что в их части мира единственным реальным «противовесом» Гитлеру (или, выражаясь яснее, единственной силой, способной оказать ему сопротивление) мог быть только Совет­ский Союз, который своей практической помощью Испа­нии и Китаю уже показал, какова его позиция. С другой стороны, они знали, что английское и французское пра­вительства против того, чтобы опираться на Советский Союз; западные державы также достаточно ясно проде­монстрировали свою позицию в этом вопросе, в особен­ности в связи с Испанией, а также после аншлюса Ав­стрии, а чешские руководители хотели всегда «следо­вать за Западной Европой и быть связанными с нею». Подобное сочетание противоречивых желаний и стрем­лений на практике не раз парализовало чехословацкое правительство в критические моменты.

    2.    Скрытый паралич

    Этот паралич объясняет и то, что они мирились с бесстыдным вмешательством в их внутренние дела как со стороны немцев, так и со стороны английского и фран­цузского правительств; и то, что в период между апре­лем и сентябрем они лихорадочно разрабатывали пер­вый, второй, третий и четвертый «планы», чтобы почти сразу же от них отказаться; и то, что они покорно со­гласились принять миссию Ренсимена в июле и авгу­сте; и то, что в последний, критический момент они по­боялись даже обратиться в Лигу Наций, где гласность, возможно, охладила бы пыл если не Гитлера, то по крайней мере их западноевропейских мучителей.

    В этой связи особый интерес приобретает вопрос о населении пограничных районов, говорящем на немецком языке, так называемых «судетских немцах». Хотя у них и были поводы для недовольства, но, несомненно, этих поводов было меньше, чем у любого другого националь­ного меньшинства в какой бы то ни было из стран Ев­ропы. Об их правах и о том, как активно они ими пользовались, мы уже говорили. Что касается пользо­вания родным языком, они, повторяем, находились в лучшем положении, чем бретонцы во Франции или вал­лийцы в Англии. Спустя много месяцев после того, как «судетские немцы» были переданы под власть Гитлера во имя справедливости и самоопределения, многочис­ленные группы валлийцев тщетно собирали подписи под петицией об отмене введенного в XVI веке Английско­го акта, запрещавшего пользоваться валлийским языком в судопроизводстве (этот акт был отменен только в 1942 году).

    С первых месяцев провозглашения Германской рес­публики в 1919 году, когда свержение кайзера, казалось, возвестило наступление эры широчайшей демократии в этой стране, в пограничных районах не наблюдалось никакого движения за присоединение к Германии. И да­же в 1938 году, до того как генлейновской партии поз­волили развернуть широкий террор, население не вы­двигало требований об отделении от Чехословакии и переходе под власть нацистов.

    Иностранцы, побывавшие в Чехословакии в 1938 го­ду, в своих сообщениях не оставляют никаких сомне­ний на этот счет. Французский посланник в Праге доно­сил 22 мая: «Судетские немцы с готовностью отклика* лись на мобилизацию и не чинили ей никаких препят­ствий».

    30 мая специальный корреспондент «Таймс» теле­графировал своей газете: «Я проделал сегодня 180 миль и не обнаружил среди судетских немцев никаких признаков нервного напряжения или возбуждения». Это было время, когда после мобилизации 21 мая гер­манская пропаганда возобновила свою активность, и тем не мецее корреспондент убедился, что как в Габ- лонце, крупном городе со смешанным населением, так и в сельских районах — всюду была предоставлена пол­ная свобода для генлейновской пропаганды.

    30 августа, в самый разгар германской пропаганди­стской кампании по поводу чешского «террора», праж­ский корреспондент «Таймс» телеграфировал: «Среди судетских немцев почти не наблюдается тех шовинисти­ческих настроений, которые расписывают некоторые ино­странные газеты». Большинству судетских немцев глу­боко опротивел весь этот конфликт, и они опасались» что в случае любой войны главный удар обрушится на них.

    В главе четвертой мы уже описывали возмущение чиновников нацистского посольства и прочих в период между 16 и 20 сентября, когда они обнаружили, что на­селение сельских районов вздохнуло с облегчением, узнав о провале генлейновского «путча».

    2 октября, после мюнхенского соглашения, праж­ский корреспондент газеты «Дейли телеграф энд Мор- нинг пост» писал, чго тысячи немцев — сторонников Генлейна рассматривают аннексию пограничных райо­нов как предательство по отношению к ним, и в под­тверждение этого приводил свои беседы с представи­телями деловых и иных кругов. Кроме того, разумеется, были еще десятки тысяч социал-демократов, коммуни­стов и членов других антинацистских организаций, для которых аннексия этих территорий означала пытки, смерть или концентрацонный лагерь *.

    В чем же в таком случае был секрет огромной попу­лярности Генлейна и его партии? Чем объяснялось, что за много месяцев до аннексии в этих районах повсюду можно было видеть плакаты, знамена и портреты Ген­лейна? Ответ очень прост, и его может дать любой не принадлежавший к нацистам наблюдатель, посетивший эту страну в период между апрелем и сентябрем 1938 года.

    Пражские власти позволили генлейновской органи­зации беспрепятственно создать в районах с населением, говорящим на немецком языке, второй аппарат управ­ления, укрепить престиж этого аппарата с помощью мо-, рального террора, которому чехословацкое правитель­ство никак не противодействовало, и наряду с мораль­ным террором развернуть на фабриках и других пред­приятиях и учреждениях экономический террор.

    Лавочников-антинацистов бойкотировали, рабочих- антинацистов увольняли; рабочие, нисколько не инте­ресовавшиеся политикой, находили по утрам возле своих рабочих мест листовки, грозившие им страшными карами, если они не вступят в партию Генлейна,— листовки, которые могли распространяться только с раз­решения администрации; детей антинацистов преследо­вали в школах; по ночам возле домов известных анти­нацистов устраивались устрашающие демонстрации; под покровом темноты в почтовые ящики совали анонимные письма, угрожавшие смертью противникам Генлейна; банды молодчиков в форме генлейновских отрядов (но­сить эту форму было официально запрещено) будили по ночам рабочих-чехов, требуя, чтобы они покинули этот район. Короче говоря, в течение июня, июля и авгу­ста любой иностранец мог бы с полным основанием решить, что он находится не в Чехословакии, а на ка­кой-то завоеванной Германией территории.

    Наряду с этим второй аппарат власти, созданный партией Геплейна, открыто выставлял себя напоказ. Он финансировался за счет средств, должно быть ча­стично поступавших из Германии, и действовал, как всем было известно, в тесной координации с аналогич­ными организациями в Германии. Уже в мае и июне в районах с населением, говорящим на немецком языке, невозможно было войти в самую маленькую деревушку или пройти по улицам какого-нибудь тихого провии- циального городка, не встретив на каждом углу и при въезде в деревню одного или двух молодых людей в черно-серой форме, слабо маскирующей одеяние буду­щих штурмовиков, наблюдающих, не происходит ли что-либо необычное, записывающих номера незнакомых автомобилей и тому подобное. Через строго определенные промежутки времени они сменялись. По мере приближе­ния к границе вам встречались или вас обгоняли молодые люди в форменной одежде из черной кожи на мощных красных мотоциклах, с перекинутыми через плечо полевыми сумками и футлярами для карт, поспешающие .к германской границе или обратно (чтобы пересечь эту границу им достаточно было предъявить паспорт или какой-либо другой документ); чехословацкие по­граничные власти не чинили нм никаких помех.

    Этим последним было строжайше запрещено вмеши­ваться. Точно так же префектам полиции было дано строгое указание смотреть сквозь пальцы на деятель- ность генлейновских отрядов штурмовиков, а местной полиции было приказано не замечать провокационного ношения запрещенной формы и демонстративного обмена нацистским приветствием. Командирам мест­ных гарнизонов говорилось, что их солдаты не должны оказывать сопротивления, даже если на них нападут на людной улице, и что лучше держать их в казармах.

    Уже к 11 июля пражский корреспондент «Дейли телеграф эид Морнинг пост» мог с полным основанием сообщить, что «замаскированные отряды штурмовиков» день и ночь патрулируют в пограничных районах, как это было до 21 мая. 23 августа агентство Гавас сообщи­ло, что, когда Генлейн проводил в Марианских-Лазнях (Мариенбаде) совещание своих основных сторонников, на улицах среди бела дня несли караул «охранные отряды», члены которых были одеты в форму. То же агентство сообщало 30 августа, что на них были черные бриджи, галстуки и тяжелые сапоги, как у немецких эсэсовцев, такой же значок, как у эсэсовцев, II они мар* шировали по улицам гусиным шагом.

    Сегодня нам известно больше. Так, например, мы знаем, что к 1 августа германскми авиационный атташе в Праге по распоряжению штаба военно-воздушных сил в Берлине произвел разведку местности яокруг Фрейденталя, чтобы выбрать подходящие места для устройства аэродромов. Сам он, конечно, был в штат* ском, но его сопровождал местный руководитель ген- лейновского «добровольческого корпуса», резервист в мундире чехословацкой армии, что, как он отмечает, было прекрасной маскировкой Мы знаем теперь также, что 23 августа германские власти имели перед собой ведомость, показывавшую, что начиная с 1935 года «судето-немецкая партия» получала от германского министерства иностранных дел 15 тысяч марок в месяц на свою деятельность; из них 12 тысяч марок она полу­чала через германскую миссию, а 3 тысячи марок по­ступали непосредственно ее представителю в Берлине; теперь ассигнования последнему были увеличены до 5500 марок в месяц2.

    Надо ли удивляться или искать лишь в оскорблен­ном национальном чувстве объяснение тому факту, что местное население пришло к заключению, что сила и власть на стороне нацистов, чьих агентов оно могло ви­деть в своей среде и чьи страшные угрозы по адресу Чехословакии оно могло целый день слышать по радио, а не на стороне пражского правительства, которое фак­тически не оказывало никакого влияния на повседнев­ную жизнь района? Удивительно ли, что большинство далеких от политики людей пришло к заключению, что, каковы бы ни были их личные склонности, поддержи­вать и поощрять Генлейна