Юридические исследования - Семь трудных лет. АНДЖЕЙ ЧЕХОВИЧ -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Семь трудных лет. АНДЖЕЙ ЧЕХОВИЧ


    В своих воспоминаниях автор рассказывает, как в течение семи лет по специальному заданию органов безопасности Польской Народной Республики он находился в ФРГ и работал в польской секции радиостанции «Свободная Европа».

    В книге ярко показаны сложные и трудные будни разведчика, связанные с постоянным риском. Богатый фактический материал книги дает наглядное представление о всей «кухне» идеологической диверсионной деятельности, проводимой с помощью радиостанции «Свободная Европа» разведывательными службами против социалистических стран.

    Книга представляет интерес для широкого круга читателей.




    семь

    трудных

    лет

    ПЕРЕВОД С ПОЛЬСКОГО КОСТИКОВА 0. К., КАГАНОВА Л. С., КИРИЛЛОВА МАСКОВА К. Н.


    Ордена Трудового Красного Знамени

    ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СССР

    Москва —1 975



    иеншо

    4-56


    4-56


    Чехович А.

    Семь трудных лет. Воспоминания. Пер. с польск. Костикова П. К., Каганова Л. С., Кириллова-Мас- кова К. Н. М., Воениздат, 1975.

    272 с.

    В своих воспоминаниях автор рассказывает, как в течение семи лет по специальному заданию органов безопасности Польской Народ* ной Республики он находился в ФРГ и работал в польской секции радиостанции «Свободная Европа*.

    В книге ярко показаны сложные и трудные будни разведчика, связанные с постоянным риском. Богатый фактический материал кни­ги дает наглядное представление о всей «кухне» идеологической ди­версионной деятельности, проводимой с помощью радиостанции «Сво­бодная Европа» разведывательными службами против социалистиче­ских стран.

    Книга представляет интерес для широкого круга читателей.

    70304-084

    71-75                                                             И (Пол)

    068(02)-75

    © Перевод на русский язык, «Военизлат», 1975




    И

    ельн — город на Рейне.
    Хорошо, что позднее я

    побывал там еще несколько
    раз. Иначе сегодня я думал
    бы о нем как о городе уг-
    рюмом и мрачном. Таким он
    мне показался в ноябре
    1963 года, когда я провел в
    нем полтора дня. Теперь, по
    прошествии нескольких лет,
    я понимаю, что сложивший-
    ся в моем сознании образ
    прирейнского города был по-
    просту отражением чувств,
    в которых я тогда не хотел,
    а может, и не сумел бы при-
    знаться даже себе. Ведь я
    глубоко верил в себя, в свою
    зрелость, ловкость и сооб-
    разительность, а также в хо-
    рошую подготовленность к
    заданию, которое я должен
    был выполнить. Мне каза-
    лось, что достаточно придер-
    живаться инструкций, ис-
    ключающих
    ВОЗМОЖНОСТЬ
    ошибки, — и путь к далекой
    цели будет прямым.

    Впрочем, о самом себе я почти не думал, когда" впер­вые ступил на перрон вокза­ла в Кельне. Не время бы­ло тогда регистрировать соб­ственные чувства, докапы­ваться до каких-то сомнений. Мое поведение было четко определено инструкцией: «Идешь в ближайший поли­цейский участок, может быть, даже в тот, что нахо­дится на вокзале. Там го­воришь, что ты студент из Польши. Решил не возвра-



    щаться на родину и просишь убежища в Федеративной Республике Германии».

    Правда, я решил, перед тем как явиться в полицию, осмотреть город, известный своим знаменитым готическом собором. Но в Кельне был холодный и дождливый день. Выйдя из здании вокзала, я увидел съежившихся лю­дей, перебегающих через небольшую площадь, над кото­рой возвышалась серая громада стрельчатого кафедраль­ного собора. Меня немного поразило, что он стоит так близко от железнодорожной станции. Я рассматривал собор в течение минуты, констатировав, что его размеры и архитектурные формы не отличаются от представле­ния о нем, которое сложилось у меня после просмотра многих фотографий в книгах по истории искусства. Ус­тановив это, я отказался от дальнейших туристических впечатлений и начал искать полицейский участок. На­шел его быстро. Надпись «Полиция» ярко светилась над дверьми.

    Долго не размышляя, я резко толкнул дверь. Слиш­ком резко, пожалуй, но я принадлежу к людям, которые предпочитают прыгать в холодную воду сразу. Полицей­ский посмотрел на меня с удивлением. Я подошел к не­му и произнес несколько заранее подготовленных фраз на немецком языке. Он осмотрел меня совершенно равно­душно.

        Вы хорошо все обдумали, молодой человек? — спро­сил он.

        Да, разумеется, — ответил я.

        В таком случае прошу ваш паспорт.

    Профессионально бросив лишь один взгляд, он срав­нил мое лицо с фотографией в документе. Перелистал странички паспорта, где были сделаны отметки виз, и на­правился к телефону, находившемуся в глубине другой комнаты. Он говорил тихо, короткими фразами, не вы­пуская моего паспорта из рук. До меня долетали только отдельные слова. Среди них повторялись: «поляк», «Поль­ша». Я слышал также, как он ломал язык, нытаясь пра­вильно произнести мое имя и фамилию.

    Возвратившись на свое место, он показал мне на стул.

        Прошу садиться. Вам придется немного подождать. Скоро приедут люди из соответствующей службы и зай­мутся вами, — разъяснил он и перестал интересоваться мной.



    Он перебирал бумаги с солидным достоинством, ха­рактерным для мелких служащих, когда они, зная, что за ними наблюдают, хотят продемонстрировать сложность и ответственность своей работы.

    Я не отношусь к людям, которые умеют терпеливо ждать. Вынужденная бездеятельность всегда меня раз­дражает. Сидя в полиции, я точно знал, что будет через минуту, что должно наступить. Еще в Варшаве мне го­ворили, что за мной приедут один или двое западногер­манских полицейских в гражданском и вместе с ними я отправлюсь на первый допрос, который будет только пробой сил перед тяжелым состязанием. Таким образом, у меня как будто не было повода для беспокойства, но я беспрерывно ерзал на стуле. Погруженный в работу полицейский наверняка по-своему объяснял себе мое не­терпение. Делая вид, что не обращает на меня внимания, он песколько раз многозначительно улыбнулсй. Стараясь не давать ему повода для излпшних домыслов, я взял себя в руки и успокоился.

    Оценивая сложившуюся ситуацию, я упрекнул себя: слишком близко к сердцу принимаешь мелочи. Правда, я мог оправдаться тем, что перед выездом проходил ин­тенсивную подготовку, в которой психология вообще иг­рала существенную роль, а для меня в особенности. Я любил эту науку, изучал ее исследовательские мето­ды, способы определения разных состояний человека, проникновения в мир его чувств. Меня радовало, когда удавалось находить этим знаниям практическое приме­нение при различных обстоятельствах.

    Кроме того, у меня в памяти, как сигнал тревоги, зву­чали наставления моего инструктора из Центра. На вок­зале в Кельне он оставался в моих мыслях просто как майор Стефан. Только и всего, по и этого было достаточ­но. Его имя подсознательно, как бы автоматически, я свя­зывал с предостерегающим сигналом, который, возникая неоднократно, напоминал о себе в течение семи с лиш­ним лет, проведенных мною за границей. Я запомнил вы­ражение его лица, когда он говорил:

         Не пренебрегай мелочами. Никогда не думай о лю­дях, как рыбак о пескарях. Помни, что тобой там будут заниматься специалисты, которые умеют мыслить. Если будешь считать себя умнее своих противников, проигра­ешь. Пять, десять встреченных тобой, которых ты пра­



    вильно оценишь как неопасных червей в жизненном наво­зе, сделают заметки о тебе. В своем мелочном усердии они точно опишут, как ты ведешь себя, что говоришь и какую мину имел на лице, когда тебе казалось, что ты можешь быть не слишком осторожным. Ни один из них не опасен в поединке. Но кто может дать тебе гарантию, что не найдется тот один настоящий специалист, кото­рый все эти заметки сопоставит, сравнит, и тогда ты по­бежден.

    Короче говоря, меня беспокоил вопрос: хорошо это или плохо, что полицейский видит, что я нервничаю? Может, это вообще не имеет значения и я не должен обращать на него внимания?

    Ответить себе на этот вопрос мне не пришлось, так как от энергичного толчка дверь со стуком распахнулась, и в помещение с шумом вбежала женщина. Прямо с по­рога она возбужденно начала рассказывать, что не может поехать в Бохум, так как у нее нет денег, которые у нее были еще полчаса назад, а вот когда возле кассы она по­лезла в сумочку, то обнаружила, что портмоне с деньгами пропало и ее, следовательно, обокрали. Только здесь, на вокзале, в этом бандитском Кельне могло случиться не­что подобное. Одним словом, хватайте вора, только бы­стро, а то он убежит.

    Полицейский безуспешно пытался остановить этот по­ток слов. Женщина — хорошо одетая, средних лет и не­дурна собой — то плакала, то сквозь слезы кокетничала с полицейским, повторяя без конца свои жалобы. Выве­денный из себя полицейский, не видя возможности выяс­нить у потерпевшей хотя бы ее фамилию, в конце 'концов резко повысил голос, на что женщина отреагировала ис­терическим криком.

    Отвлеченный этой сценой, я почти не заметил, как в комнату вошли двое мужчин, выглядевших и одетых так, что ошибиться в их профессии было невозможно даже человеку, не находившемуся в оккупации.

    Один из них. старший по возрасту, обратился ко мне по-польски, коверкая некоторые слова:

        Вы хочешь убежище?

        Да, — ответил я.

        Хорошо, хорошо. Поехал и поговорим. Ходи, мащи- на ждет... — подбадривал он меня, улыбаясь во весь рот.



    Другой, помоложе, тем временем пошептался с поли­цейским, который принял меня, и забрал у него мой пас- иорт. Через минуту мы уже сидели в автомашине. Из этой поездки я запомнил немногое. Вновь увидел контуры ог­ромного собора, несколько pas мигнули нам белые трам­ваи. На улицах автомобили встречались чаще, чем про­хожие, но, поскольку в Кельн я приехал из Лондона, уличное движение показалось мне небольшим, а город провинциальным и скучным. В машине мы почти не раз­говаривали. Молчание меня устраивало, но одновременно оно было продолжением ожидания, которого я, как уже отмечал ранее, не люблю.

    Значительно лучше и увереннее я почувствовал себя, когда эти двое привезли меня в здание полиции и при­ступили к предварительному допросу. К задаваемым один за другим вопросам я был подготовлен. В сущности, меня не спросили ни о чем, чего бы я уже не «проработал» в Варшаве. Я чувствовал себя так, словно кто-то из Цент­ра встал возле меня, чтобы помогать мне. Позднее это ободряющее чувство повторялось не раз. В такие мину­ты я с облегчением думал: я не один...

    Здесь я хотел бы сделать некоторые пояснения, необ­ходимые для понимания событий, в результате которых я оказался в Федеративной Республике Германии, чтобы «попросить убежища».

    Ранее я уже употребил слово «Центр». Следователь­но, я должен объяснить, что Центром навиваю Министер­ство внутренних дел.

    Начало пути, который привел меня в Центр, относит­ся к периоду, когда я был еще студентом Варшавского университета.

    О том, чем заниматься после выпуска, я начал заду­мываться относительно поздно, приблизительно тогда, когда получил тему дипломной работы («Бухара и Хива в российской государственной системе 1867—1873 гг.»). Собирая материалы, работая над дипломом, готовясь к экзаменам и празднуя их сдачу, я размышлял о своем будущем. На нашем курсе (я окончил исторический фа­культет Варшавского университета) почти все мечтали о научной деятельности. Высоко котировалась также рабо­та в редакциях журналов, на! радио, телевидении и в из­дательствах. Менее всего и без энтузиазма думали о ра­боте в системе народного образования.


    О



    Как и другие студенты, я взвешивал свои возможно­сти (причем профессия учителя мне также нравилась, скорее всего, потому, что в школе у меня было несколько очень хороших педагогов, особенно историков). Я многим обязан преподавателю Станиславу Лабузу, который учил меня истории в Груйце, где я получил аттестат зрело­сти. Обязан не только как учителю, который настолько привил мне любовь к истории, что именно в этом на­правлении я стал учиться дальше, но и как человеку. Станислав Лабуз был моим наставником в самом лучшем и широком значении этого слова.

    В результате размышлений, а также бесед с друзья­ми у меня постепенно начала складываться следующая картина моего профессионального будущего: пойду рабо­тать в школу и одновременно поступлю в аспирантуру. Если дела в аспирантуре пойдут успешно, а работа в шко­ле не оправдает моих надежд, то перейду на научно-ис­следовательскую работу. Однако я не предпринял ника­ких шагов для осуществления этого плана, сосредоточив все свое внимание на дипломной работе. В этот период я встретил коллегу, тоже историка, который защитил ди­плом на два года раньше меня. Разговор зашел о том, чем я займусь после окончания университета. Это было не случайно, так как тогда на эту тему я беседовал часто и почти с каждым, кто только хотел со мной об этом го­ворить. Коллега выслушал меня и задал неожиданный вопрос:

        А о том, чтобы пойти работать в Министерство внутренних дел, ты не думал?

        Нет, — ответил я.

        Министерству нужны молодые люди, окончившие вузы. Разумеется, там не принимают каждого, кто обра­тится. Отбор очень тщательный. Но, насколько я знаю, шансы у тебя есть.

    Он задал мне множество разных вопросов и разжег мое воображение. Я решил попытаться поступить на ра­боту в Министерство внутренних дел, и притом именно в разведку. Однако коллега отсоветовал мне принимать решение, не взвесив тщательно все «за» и «против». Прощаясь, я записал номер его телефона и обещал, что через неделю дам продуманный ответ.

    Я пишу эти воспоминания уже после того, как у ме­ня были выступления по телевидению, многочисленные



    пресс-конференции и встречи на предприятиях, в школах и воинских частях. Меня часто спрашивают: «Почему вы пошли работать в разведку? Каковы мотивы этого реше­ния?» На эти вопросы трудно ответить коротко. Мотивов было много. О работе разведки и других тайных служб у меня были весьма наивные представления, основан­ные главным образом па приключенческой литературе о тайных агентах, с риском для жизни добывавших до­кументы, от которых зависели судьбы сражений и це­лых войн. Много приключений, игра с опасностью, бес­прерывная проверка себя в борьбе — все это, несомненно, действует на воображение. Кроме того, я воспитывался в семье, в которой существовал культ дедов и дядьев, отдававших, когда возникала в этом необходимость, жизнь за свою любимую родину. Это звучит, может быть, патетически, однако я не сумею найти более про­стых слов, чтобы выразить чувства, с которыми я рас­сматривал, будучи еще подростком, фотографии и дру­гие реликвии, оставшиеся от прадеда, который участ­вовал в Январском восстании 1863 года. Позднее, уже во время учебы в университете, копаясь в архивах в поисках материалов для курсовых работ* я неоднократно находил документы царской полиции, в которых упоми­нались фамилии моих предков, участвовавших в борьбе за независимость Польши. Мальчишкой, еще не отдавая себе полностью отчета в том, что такое война, я испы­тывал огорчение, что не смог принять в ней непосред­ственного участия. Поступление на работу в разведку было для меня продолжением того, что я называю се­мейной традицией. Подобно моим прадедам, дедам и от­цу, я стремился участвовать в действиях, связанных с личным риском, быть на первой линии борьбы, ведущей­ся в уже изменившихся условиях, при другой ситуации в Польше и во всем мире.

    Я хорошо запомнил, что мне говорил коллега об ус­ловиях приема на работу в МВД. Высокие требования, которым может соответствовать далеко не каждый, воз­буждали во мне особый азарт, поэтому я охотно шел ва различные проверки.

    Не буду по понятным причинам описывать всех ис­пытаний, которые я прошел после подачи заявления о приеме на работу. Скажу коротко, что в большинстве случаев они основывались на проверке моей реакции в



    различных неожиданных ситуациях. Пришлось как сле­дует попотеть в прямом и переносном смысле, прежде чем я услышал:

       Когда вы собираетесь защищать дипломную ра­боту?

        В июне, — ответил я, не совсем еще понимая, за­чем мне был задан этот вопрос.

        Есть ли у вас какие-нибудь трудности с дипломной работой?

        Нет.

        После получения диплома вы хотели бы отдохнуть или можете сразу приступить к работе?

    Этот вопрос обрадовал меня, ибо я понял, что приня­то положительное решение, но, с другой стороны, он ме­ня и несколько опечалил. С друзьями я запланировал по­ездку в ГДР. Жалко было отказываться от обещавшей много интересного экскурсии. Об этом я сказал своему собеседнику.

        Все чудесно складывается, — сказал он. — Поез­жайте в ГДР. Мы вам даже поможем продлить пребыва­ние там, поскольку заинтересованы в том, чтобы вы со­вершенствовались в немецком языке. Больше разговари­вайте, живой язык быстрее всего запоминается. Было бы хорошо, если бы вы смогли поступить на отделение гер­манистики. Университет вам еще не надоел?

        Нет, отчего же?

        Учеба на этом отделении может вам пригодиться в будущем...

    Вот так и началось. Следующий год прошел в напря­женном ритме. Я сдавал экзамены на звание магистра, ожидал приема на отделение германистики и провел не­которое время в ГДР. С осени начал учебу на отделении германистики и одновременно проходил специальную под­готовку. Разумеется, никто из моих родных и близких или знакомых не мог даже допустить мысли, что я имею ка­кое-либо отношение к разведке. Очень часто у меня бук­вально слипались глаза на семинарах по немецкой грам­матике. Но я делал вид, что эта сонливость вызвана ску­кой, так как никто не должен был знать, что я просто сильно устал после многочасовых тренировок.

    Подготовка, которую я проходил, была интенсивной и всесторонней. Я изучал психологию, обучался вожде­нию автомобиля и мотоцикла, осваивал приемы дзюдо,



    учился писать донесения, овладевал искусством микро­фотографии. И все это почти одновременно, в условиях, при которых не могло быть и речи о каких-либо льготах и скидках на сильную занятость.

    Позднее я понял, почему нельзя было продлить обу­чение и вести его в более медленном темпе. Просто-на­просто необходимо было как можно тщательнее скрыть сам факт этой учебы в моей биографии, вокруг которой строились все допросы, которым я был подвергнут на тер­ритории ФРГ. И это удалось.

    В ходе подготовки я понял, кем являются мои против­ники. Ими должны были стать агенты американского Цен­трального разведывательного управления. Поэтому я не удивился, получив официальную информацию о задании, с которым в ближайшее время меня направляли на За­пад. Моей главной целью была радиостанция «Свободная Европа».

    Эта станция является учреждением двоякого характера.

    С одной стороны, наиболее широко известной, она служила и по-прежнему служит правящим и мили­таристским кругам Соединенных Штатов в качестве ору­дия антикоммунистической пропаганды и идеологических, диверсий, направленных против социалистических стран. Исходя из этих предпосылок и готовятся радиопередачи «Свободной Европы». Для достижения этих целей ис­пользуются разные методы: в пятидесятые годы запуска­лись воздушные шары с листовками, в наше время выпус­каются специальные бюллетени для буржуазной прессы ва Западе, а также финансируются издания книг и жур­налов для контрабандной засылки их в социалистические страны.

    С другой стороны, «Свободная Европа» является од­ним из важных центров шпионской сети ЦРУ и выпол­няет для американской разведки довольно серьезные за­дания. Эта двоякая роль «Свободной Европы» была хоро­шо известна моим шефам и инструкторам в МВД. Обсуждая со мной детали плана моей деятельности за ру­бежом, они неоднократно повторяли:

         Старайся прежде всего проникнуть в разведыва­тельные ячейки, законспирированные в радиостанции «Свободная Европа».

    «Легенда» — известное слово, но на языке работников разведки оно имеет особое значение. Очень часто исполь-



    дуются глагольные формы, производные от этого слова, ибо «легенда» означает здесь все, что служит прикры­тием. В истории разведок известны случаи инсцениров­ки громких событий, которым газеты многих стран по­свящали специальные выпуски, в то время как в дей­ствительности речь шла о создании «легенды», имеющей целью вызвать доверие к подлинности специально сфаб­рикованных документов или, наоборот, подвергнуть со­мнению достоверные материалы, добытые противником. История второй мировой войны дала уже десятки таких примеров. Сотни новых появятся, когда историкам будет предоставлен доступ к закрытым архивам.

    Перед выездом на Запад товарищи из Центра много раз проработали со мной мою «легенду» и систему опе­ративной связи. Моя «легенда» состояла из следующих элементов: бегство из Польши и просьба об убежище, де­тальная биография, в которой упоминалось мое поме­щичье происхождение и высылка всей ‘ моей семьи со­ветскими властями (отец — кавалерист, во время сен­тябрьской кампании оказался в немецком плену), учеба в средней школе и студенческий период в Варшаве. В со­ставленной таким образом биографии вполне укрывался и факт поступления на работу в МВД и специальной раз- ведподготовки. В ней просто не было никакого просвета во времени.

    Из «легенды» вытекал один из основных пунктов дан­ной мне Центром инструкции: «Во время всех допросов говорить правду, и только правду за одним исключением. Ты не зспоминаешь, что послало тебя МВД, а также зачем оно тебя послало». Такая установка очень облег­чала мне дачу показаний, сокращая до минимума воз­можность ошибиться. Однако она затрудняла мотивиров­ку моего желания получить политическое убежище на Западе. Простое утверждение, что я «боюсь возвращать­ся», могло прозвучать искусственно. Здесь я уже должен был играть, ссылаясь на факты из моей биографии, свя­занные с военным периодом. Мне не было и трех лет, когда в начале 1940 года вместе с матерью, бабушкой и младшей сестрой я был переселен в Северный Казах­стан. В Польшу мы возвратились весной 1946 года. Эти шесть военных лет — не худшее воспоминание в моей жизни. Однако я мог соответствующим образом приукра­сить повествование о матери, помещице по происхожде­



    нию, которая вынуждена была собирать в степи кизяк для отопления жилища. Анализируя мои показания, пси­холог без труда нашел бы в них, как следовало ожидать, глубокую обиду, вынесенную с детских лет, которая в его глазах объясняла бы мою боязнь возвращения на родину. Разумеется, аргументы были не из самых убедительных, Ш), возможно, это было и к лучшему...

    После этого необходимого отступления я возвращаюсь к изложению событий в Кельне, к первому допросу на территории ФРГ. Двое сотрудников полиции задали мне более ста вопросов, но, как я думаю, не слишком утоми­лись. Ведь они знали, что это только предварительная формальность. Я отвечал в соответствии с инструкцией. В результате они получили представление о моей био­графии.

    Они узнали, что я родился 17 августа- 1937 года в Швенчённсе, на Виленщине, в шляхетской семье. Слова «шляхетский», «шляхта» звучат ныне в Польше совер­шеннейшими анахронизмами. В ФРГ же дворянское про­исхождение и сейчас является качеством, которое це­нится или подчеркивается, а аристократические титулы по-прежнему продаются. Я сказал также, что мой отец имел поместье Колодно в Швенчёниском районе. Это име­ние было национализировано, когда Красная Армия в 1939 году вступила на территорию Западной Белоруссии. Я весыф много распространялся о том, как не по собст­венной воле мы оказались в Северном Казахстане и в каких колхозах работала моя мать. Я объяснил, что ат­тестат зрелости получил в Груйце, под Варшавой, а эк- заме!фна звание магистра сдал в Варшавском универси­тете в июне 1962 года.

    Когда я назвал Груйце, старший из полицейских, ко­торый немного говорил по-польски, очень оживился. Он сказал, что хорошо знает этот городок, так как во время второй мировой войны в течение нескольких лет служил недалеко от него на полевом аэродроме. Хвалил окрестно- ности, городок, свиной копченый бочок, самогон. Позднее я уже привык к тому, что в ФРГ многие мужчины стар­шего возраста, те, которые в 1939—1945 годах подлежа­ли мобилизации, встретив поляка, любят вспоминать о своем пребывании на наших землях и искренне удивля­ются, когда собеседник принимает их рассказы без эн­тузиазма.



    Для меня не были неожиданными и последующие воп­росы. Я объяснил, что, защитив диплом на историческом факультете, остался студентом и уже почти окончил пер­вый курс отделения германистики. Во время летних ка­никул в августе 1963 года мне удалось воспользоваться приглашением от внакомых в Великобританию, где я провел более трех месяцев. На обратном пути остано­вился в Кельне, так как решил просить политическое убе­жище в ФРГ.

    Допрашивавших меня полицейских заинтересовало мое пребывание в Лондоне. Они захотели узнать, что я там делал. Здесь я также не должен был ничего выду­мывать, чтобы удовлетворить их любопытство. Мои зна­комые не были людьми зажиточными, и мне не хоте­лось быть для них обузой. Во время учебы в универси­тете я подрабатывал, нанимаясь ремонтировать кварти­ры у людей, которые обращались за подобного рода ус­лугами в наш студенческий кооператив. Я занимался этим часто и набил руку на покраске стен, окон и дверей. Эти навыки очень пригодились в Лондоне. При помощи зна­комых мне удавалось находить клиентов, так как по срав­нению с английскими мастеровыми я выполнял закавы за полцены. Таким образом я создавал себе новую «ле­генду». Зарабатывал шиллинги на свое содержание и, кроме того, сумел отложить немного фунтов, чтобы иметь кое-что на первое время в ФРГ. Конечно, я не дЬомянул о том, что в Центре очень обрадовались, когда весной 1963 года я рассказал о приглашении, которое совершен­но случайно получила моя мать из Великобритании^ Бла­годаря такому стечению обстоятельств отпадала необхо­димость выдумывать или создавать «легенду», объясняю­щую, как и почему я оказался на Западе.

    Кельнские полицейские поинтересовались, сколько я заработал в Великобритании и удалось ли мне сделать какие-либо сбережения. Я назвал сумму, которую они тут же записали. На следующий день я убедился, что они интересовались моими финансами не случайно.

    После подписания протокола я подвергся аресту. Это был не арест в буквальном смысле — со всеми ритуала­ми, сдачей всех личных предметов на хранение и т. п. Просто мне велели забрать все вещи и заперли в каме­ре. Это была одиночка. Вечером я даже ее не осмотрел как следует. Я чувствовал себя очень усталым, и мне



    казалось, что я усну тотчас же, как только переоденусь в пижаму и улягусь на топчан. Но сон пришел не ско­ро. В Центре меня предупредили о возможности аре­ста, поэтому заточение в камеру не было для меня не­ожиданностью. Впрочем, я никогда не был настолько на­ивным, чтобы думать, что каждого перебежчика из социалистических стран на Западе встречают с букетом цветов, в котором спрятан чек на сумму, оканчивающую­ся несколькими нулями.

    Я лежал на топчане и размышлял. Память подсовы­вала мне свежие сцены моего пребывания в Лондоне.

    ...Вместе со знакомыми и их друзьями я бродил по городу на Темзе, заходил в клубы и пивные, в которых обычно собираются поляки. Одни, как я понял, посещают эти заведения, чтобы поесть польские национальные блю­да, выпить польской водки; другие — чтобы после тяже­лой работы на заводах, фабриках, в мастерских и конто­рах оказаться вновь среди людей, для которых они по привычке все еще являются «капитанами», «старостами», «председателями». В целом этом зрелище немного печаль­ное, немного смешное. Беседы, которые я там вел, яви­лись как бы продолжением моей учебы. До сих пор в Варшаве я был человеком, который, не оглядываясь на последствия, почти всегда говорил то, что думал. Потом я должен был сразу перестроиться и помнить, что нуж­но действовать в соответствии с принципом: «С волками жить — по-волчьи выть». Я понимал, что такой тактики я должен придерживаться как офицер разведки, придер­живаться долго, в течение многих месяцев, и что это про­сто необходимо.

    В этих «польских» заведениях бывают дамы и гос­пода, отличающиеся большим любопытством. Это любо­пытство, однако, является не чертой характера, а про­фессией. Отличить тех, которые о положении доцента Б. в Варшавском университете спрашивают потому, что он является мужем их двоюродной сестры, от тех, которых такая информация интересует не по сентиментально-се­мейным причинам, почти невозможно. Впрочем, это но входило в мою задачу.

    Ведь могло случиться — о чем я постоянно помнил, — что мои высказывания на Темзе попадут в досье ЦРУ. Поэтому пару раз в различных беседах мимоходом я упо­минал о том, что подумываю не возвращаться в Польшу.


    2      А. Чехович


    17



    Я не знал, может ли это помочь в моих будущих хлопо­тах о получении убежища, однако считал, что не повре­дит наверняка. Просто я хотел увидеть реакцию собесед­ников. Эти беседы я рассматривал как психологический эксперимент. Меня удивила разнородность ответов. Муж­чина, который обычно ругал красных, выбранил меня публично:

        О чем вы думаете? Страна затратила на ваше об­разование капиталы, а вы хотите свои способности про­давать другим! (В таком духе он разговаривал со мной добрых четверть часа.)

    Однако порой меня похлопывали по плечу, обнима­ли, говорили:

        Чем больше таких молодых людей, как вы, избе­рет свободу, тем быстрей мы скрутим шею красным.

    Такие заявления варьировались в зависимости от взглядов и темперамента собеседника, однако всегда под­черкивалось, что меня на Западе ждет прекрасное буду­щее. Во время этих бесед меня смешила и невольно раз­дражала общая фраза: «Избрать свободу».

    Я хорошо помню, что, засыпая в арестантской камере в Кельне, сказал себе: «избранная свобода» начинается с каталажки. Эту фразу я повторил несколько раз...

    Проснулся я на рассвете. Следовало что-нибудь сде­лать, чтобы не ждать пассивно. Я захотел обратить на себя внимание и начал стучать кулаком в дверь. При­шла какая-то женщина, кажется уборщица, а может быть сторожиха, и изругала меня на кельнском наречии. Это трудный диалект, непонятный даже для многих немцев. Из быстрого потока ругательств я ухватил только то, что я мерзкий пьяница, которого справедливо посадили и ко­торый заслуживает того, чтобы всю жизнь провести за решеткой. Сидеть я должен тихо, а если нет, то меди сейчас так разукрасят, что я долго буду помнить, что такое порядок. А вообще сейчас лишь шесть часов утра, господа приходят в восемь, и когда придут, то займутся мною. А сейчас я должен сидеть тихо и заткнуть плева­тельницу, если мне жаль своих костей.

    Я предпочел не проверять, насколько эти угрозы ре­альны. Двое мужчин, которые допрашивали меня, появи­лись без нескольких минут восемь. Они застали меня выбритым и освеженным, что, впрочем, ааметиди и про­



    комментировали. Привели в комнату, где допрашивали накануне.

        Может быть, вы вспомнили что-нибудь, что хоте­ли бы добавить в протокол? — спросили меня скорее по обязанности, без интереса. Затем заявили: — Мы с вами закончили. Теперь вы поедете в лагерь для беженцев в Цирндорф. Это недалеко от Нюрнберга. У вас есть, мы слышали, фунты и марки. Дайте, пожалуйста, деньги, мы купим вам железнодорожный билет. Каким классом вы хотели бы ехать?

    Тогда я понял, почему накануне мепя так тщательно расспрашивали о моих финансовых запасах. Между про­чим, я не мог не подумать со своего рода восхищением о чиновничьей предусмотрительности моих хозяев. Они хо­тели сэкономить своему государству даже те несколько десятков марок, которые должны были бы израсходовать на билет из Кельна в Нюрнберг. Если бы мой кошелек был пуст, то я поехал бы в лагерь за счет правитель­ства ФРГ. С подобными явлениями я позднее встречался много раз.

    Еще немного, и я спросил бы своих «опекунов», дол­жен ли я также заплатить за ночлег в камере и завтрак, состоявший из кофе и куска хлеба с колбасой. Однако я вовремя сдержался, не будучи уверенным, что чувство юмора присуще кельнским полицейским чиновникам. От­носительно этого у меня есть сомнения даже сегодня, после семи лет, проведенных в ФРГ,

    ЛАГЕРЬ В ЦИРНДОРФЕ

    В Цирндорфе я должен был обратиться в пересыль­ный лагерь для иностранных беженцев, находящихся на улице Ротенбургштрассе, 29. С этим адресом, написан­ным на листочке, и с не слишком тяжелым чемоданом, со­державшим пару смен белья и ряд других мелочей, я ос­тановился перед решетчатой изгородью с закрытыми воротами. В глубине, за оградой, в свете немногочислен­ных фонарей я заметил здания казарменного типа. Смот­ря на них, легко было догадаться, что находящаяся у во­рот швейцарская была когда-то караульным помещением.

    Мне долго пришлось стучать в ворота, прежде чем явился заспанный портье.


    2*


    19



        Чего надо? — пробурчал он неодобрительно.

    Я объяснил ему, что приехал из Кельна, направлен сюда полицией и должен обратиться...

    Портье почти не слушал меня.

        Уже поздно, — буркнул он. — Нужно прийти ут­ром или днем. Сейчас ночь, и никого не принимают.

    Действительно, уже был поздний вечер, приближа­лась полночь. Однако я не намеревался спать на улице. Я здорово устал после путешествия пассажирским поез­дом и сейчас мечтал только о постели в теплом углу. Так просто избавиться от меня я не позволил. Немного разозлившись на упрямого портье, я повысил голос. Он тоже перешел на крик. Не знаю, чем закончился бы этот «диалог», если бы из темноты не появились двое рослых мужчин. Они мгновенно поняли, в чем дело, и сразу же прикрикнули на портье, не особенно выбирая выражения. Тот, попав под перекрестный огонь, потерял охоту к со­противлению и в конце концов открыл ворота.

    Бормоча что-то себе под нос, он выдал мне два одея­ла и матрац. Эту ночь я должен был спать в так назы­ваемом «транзите». Меня проводили туда мужчины, с которыми я познакомился у ворот.

        За ним нужно смотреть, — сказал один из них. — Это опытный прохвост. Иногда выдаст одно одеяло, а рас­считываться приходится за два...

    Так я познакомился с Шереметой, который стал моим опекуном и первым проводником по лагерю. Я догадал­ся, что он поляк, уже у ворот, когда мы вместе кричали на цербера.

    Шеремета и его друг чех, фамилию которого я, к со­жалению, не запомнил, познакомились во французском иностранном легионе. Чех, как инвалид, был уволен из легиопа и собирался вернуться на родину, но его задер­живали какие-то темные дела, и он постоянно отклады­вал свои выезд на более позднее время. Шеремета же, рослый и сильный парень, дезертировал из легиона и укрывался на территории ФРГ от французской жандар­мерии. Немцы не знали, что с ним делать, и на всякий случай выслали его в Цирндорф. В лагере тоже не наш­лось мудрецов, которые бы знали, как поступить с дезер­тиром, и поэтому его держали в «транзите».

    «Транзит» — это большое казарменное помещение, за­ставленное несколькими дюжинами коек. Занятые койки



    можно было определить по грязным матрацам, свободные имели только сетки. Каждый новый жилец стелил полу­ченные матрац и одеяла. Не знаю, какой была эта по­стель в лучшие времена. Сейчас она вся была пропитана затхлым запахом немытых человеческих тел. Скупое ос­вещение только усугубляло неприглядность этого угрю­мого помещения. В полумраке, в клубах дыма самого дешевого табака я заметил десятка полтора людей, ле­жавших, как бурые личинки, на грязных матрацах. Дру­гие обитатели толпились в разных концах помещения, об­разуя небольшие группки. Почти все были пьяны, неко­торые ссорились, назревали драки.

    Я быстро понял, что жители лагеря боятся Шеремету. Одним движением, коротким словом он гасил очаги скан­далов. Шеремета выполнял функции своего рода старо­сты, которые захватил самовластно. Сильный парень, за­каленный в драках на ножах и кулаках, приученный в легионе к общению со всякого рода авантюристами, здесь он также быстро сумел справиться с беспокойными пред­ставителями восемнадцати национальностей. Добиться повиновения было не легко. Он вынужден был провести несколько схваток. Шеремета и его коллега по легиону чех дрались артистически.

    Поляк нашел для меня койку недалеко от своей. По­том, подозвав двух типов, известных ему как воры, он на цветистом языке люмпенов приказал им считать мои ве­щи неприкосновенной святыней и живо изобразил, что с ними будет, если кто-либо забудет об этом. Независимо от этого он дал мне необходимые наставления:

        Чемоданы держи при себе. Что снимешь с себя, клади в чемодан. Одеялами завернись так, чтобы никто их с тебя не стянул. Здесь у тебя будет много времени. Старайся ночью только дремать, а спать днем. Полная гарантия спокойствия, особенно когда имеешь кореша, который печется, чтобы тебя не обобрали. Раз уж ока­зался в таком месте, для тебя нет десяти заповедей. Есть всего одна, и самая важная: не давай шанса тем, кто хо­тел бы тебя обобрать.

    Очень жалею, что не могу дать полное представление о богатстве словаря Шереметы. По тому, что он говорил и как говорил, я догадывался, что этот человек прошел огонь и воду. Однако мне не удалось склонить его к дру­жеской откровенности.



    Ночью я действительно не спал. Не потому, что стро­го придерживался наставлений Шереметы. Попросту не мог спать. Лишь только я лег, как меня обсыпали насеко­мые. Блохи и клопы ели меня поедом. Кроме того, до- иимал холод.

    Новый день начался для нас около шести часов утра, ибо ровно в шесть лагерная кухня выдавала каждому, кто становился в очередь, кружку горячего суррогатного ко­фе. Это была слегка подслащенная бурда, зато горя­чая.

    Шеремета поделился со мной хлебом. Его друг уго­стил маргарином. Во время еды Шеремета продолжал свои лагерные наставления:

        Завтрак ты уже видел. На обед будет холерный гитлеровский «ейнтопф». Это такая похлебка — жижа, в которой чуть-чуть мяса и немного побольше картошки. Тебе сунут еще полкилограмма хлеба, кусочек маргари­на и иногда ломтик мармелада. Хлеб —■ это завтрак и ужин. Чтобы не ходил без денег, получаешь еще 26 марок в месяц наличными и живешь как господин. С голоду ие умрешь, но ожирения сердца не будет. Неважные дела, братишка...

    В Центре меня предупреждали, что лагерь в Цирндор- фе не напоминает дом отдыха, однако здесь оказалось хуже, чем я предполагал. «Только бы этот кошмар ие продолжался слишком долго», — думал я не в силах при­способиться к существующим там условиям. Задание, ко­торое я должен был выполнять, требовало, однако, чтобы я прошел через этот этап нормального пути беженца. С этим надо было считаться.

    Шеремета уговаривал меня:

        Не будь фраером и возвращайся домой, в Польшу.

        Уже не могу, — твердил я, а он убеждал мепя:

       Ты молодой и образованный. В Польше тебе мо­жет стать порой тяжело. Может случиться, что тебя кто- то обидит, но в конце концов так или иначе ты завоюешь уважение людей. А здесь что ты найдешь?

        Может, разбогатею, — возражал я.

        Немного денег, может, и заработаешь, но ценой лишений, если только не погибнешь и не дашь сгноить себя в течение первых пятнадцати лет. Нас гноили и гноят, но мы и сейчас ничего не имеем. Мотай домой, пока у тебя паспорт в кармане!



    Черев три часа паспорта у меня уже не было. У меня его забрали в администрации лагеря и дали взамен об­ходной лист. С этим «бегунком» я начал путешествовать из комнаты в комнату. Сперва побывал у фотографа. Он сделал мне фотографии анфас и в профиль, причем на шее у меня была табличка с номером. Не помню уже это­го номера, но заметил, что он был четырехзначный. По­том у меня взяли отпечатки пальцев. После таких про­цедур человек сразу же начинает чувствовать себя пре­ступником. Это впечатление усугублялось еще тем, как со мной обращались. Я видел, что на всех обитателей ла­геря здесь покрикивают и каждый должен терпеть раз­ные унижения. В первый день, однако, меня охватило легкое беспокойство, так как я подумал, что эта грубость представителей лагерных властей объясняется тем, что они каким-то неизвестным мне образом узнали, кем я в действительности являюсь, и поэтому не хотят рас­сматривать меня как обычного беженца, которого при­вели сюда сказки о сладкой жизни на Западе.

    После выполнения всех вступительных формальностей я должен был подвергнуться допросу.

        Из всех допрашивающих в Цирндорфе самым важ­ным и самым страшным является господин Б, — объяс­нял мне Шеремета и другие поляки, с которыми я вско­ре познакомился. Мне не известно, знал ли кто-нибудь из обитателей лагеря его фамилию и служебное положение. Называли его господином Б, так как, закончив серию своих допросов, разумеется очень детальных, он ставил в соответствующую клеточку обходного листа малень­кую печать с буквой Б.

    В дверь комнаты господина Б я постучал в первый же депь, когда мне вручили обходной лист. Коренастый муж­чина в толстых очках на курносом носу, увидев меня, заговорил по-сербски. Скорее всего, его дезориентирова­ли мои вьющиеся волосы и темные глаза. Пришлось от­ветить ему по-немецки:

        Я поляк.

    Господин Б тотчас же перешел на польский язык:

       Сегодня я должен принять еще несколько человек. Прошу прийти завтра в десять часов.

    Этот немец напоминал бульдога (про себя я так и назвал его). Сидел он в большой, светлой, хорошо меб­лированной комнате. Украшали ее прекрасно ухоженные



    растения в больших горшках. В их тени стояла радиола. Пол был покрыт цветным ковром.

    Мне кажется, что господин Б для каждого допраши­ваемого заводил новую тетрадь, по формату похожую на наши школьные, продаваемые в писчебумажных магази­нах. Записывал он много, быстро и подробно. За время бесед со мною он исписал почти всю тетрадь. Наши встре­чи продолжались более недели, и каждая беседа занима­ла не меньше двух часов, а были и такие, которые тяну­лись часов по шесть.

    Господин Б не скрывал, что является работником раз­ведки ФРГ. Любил хвастаться всеведением этой разведки, а при этом немного и собственной мудростью. Вставлял в разговор ни с того ни с сего такие фразы:

        Германская разведка работает настолько хорошо, что для нее не является секретом, что сегодня на завтрак ел ваш Гомулка...

    Или:

        Когда в ваших магазинах в Варшаве утром не хва­тает мяса, мы об этом внаем уже после полудня.

    В другой раз:

        Ваша «беспека» 1 прислала нам сюда инженера. Должен был заниматься у нас экономической разведкой. Мы знали, кто он такой, хотя он и не признался, с ка­кой целью прибыл. Решили наблюдать за ним. Установи­ли, что он не занимается шпионской деятельностью... На запросы из Варшавы не отвечал. Однажды мы заметили, что не только мы наблюдаем за ним. Ему грозила смер­тельная опасность. «Беспека» ликвидировала бы его, ибо ни одна разведка не цацкается с предателями. В послед­ний момент мы спасли ему жизнь. Если бы он рассказал

    о   себе раньше, мы смогли бы обеспечить ему защиту. А так он мог только благодарить провидение, что мы ока­зались более быстрыми...

    Такие и подобные им басни служили господину Б вступлением к угрозам:

        Советую вам говорить правду, ибо у нас всегда найдется средство обнаружить обман.

    Хотя господин Б и угрожал, но все же чаще он ста­рался быть милым и любезным, чем отличался от боль­шинства служащих, с которыми я столкнулся в Цирн-


    ‘ Органы государственной бевопасности ПНР. — Прим. ред.



    дорфе. Желая склонить меня к искренности, он и сам временами откровенничал.

    Выше я уже упоминал, что в Центре меня подготови­ли к допросам. Прошел я там также и подготовку, ко­торую можно назвать закалкой против всякого рода пси­хологического давления, против простых и изощренных приемов, которые использует полиция различных стран, чтобы вырвать признание в ходе следствия. Мне думает­ся, что я хорошо выполнял инструкции.

    Первый вопрос был таков:

        Почему вы не попросили убежища в Великобри­тании?

    Я ответил:

        Британцы не предоставляют убежище тем гражда­нам социалистических стран, которые покинули страну легально, имея заграничный паспорт. Но в любом слу­чае, имея выбор между Объединенным королевством и ФРГ, я выбрал бы Федеративную Республику, так как знаю немецкий язык. Немецкая культура мне более близка, не случайно я поступил на факультет герма­нистики...

    Господин Б легко проглотил мой ответ, подобно то­му, как девушка, привыкшая к лести, принимает компли­менты.

    Посыпались вопросы, целью которых было установить причины, но которым я решил остаться на Западе и про­сить политического убежища в ФРГ. Я повторил то, что говорил в Кельне. Мои ответы вызвали дальнейшие воп­росы, которые я назвал бы биографическими. Господин Б тщательно интересовался моими ближайшими и дальни­ми родственниками. Он хотел знать, чем занимались ро­дители, тетки и дядья до войны, во время войны, что делали и где жили с конца войны до настоящего време­ни. Я сразу понял, что больше всего его заинтересовало мое пребывание в Казахстане. Он пожалел, что мне тогда было слишком мало лет и, следовательно, он немного смог от меня услышать о казахстанских заводах, колхозах и совхозах. Более подробно он интересовался также перио­дом, когда я вместе с родителями жил в Гливицком по- вяте. Он вновь расспрашивал о предприятиях, об отно­шениях между местным населением и поляками, кото­рые поселились в Силезии после 1945 года. Когда мы дошли до периода моей учебы, больше всего внимания



    он уделил военной подготовке и воинской части, где я проходил учебные сборы.

    Таким приблизительно было начало наших бесед. Поз­же господин Б действовал более систематически. Он раз­работал себе схему допроса и последовательно придержи­вался определенных групп вопросов. Он сконцентрировал свое внимание на четырех темах: Варшавский универ­ситет, военные занятия, пребывание в Казахстане и Гли- вицкий повят. Сосредоточившись на них, он хотел до­биться не столько «прорыва моей обороны», сколько оп­ределить, заслуживаю ли я получения убежища. По каждой из тем он задавал сотни вопросов. Некоторые повто­рял по нескольку раз под предлогом того, что забыл от­веты. Он старался также захватить меня врасплох. Разговаривали мы, например, о моем пребывании в Казахстане во время войны, и вдруг внезапно он спра­шивал:

        Как звали вашего командира роты, когда вы были на военной подготовке в Щецине?

    Я называл фамилию, а господин Б снова:

        Это действительно та самая фамилия, которую вы пазывали мне раньше?

        Думаю, что не ошибся...

        Ах, да. Однако вернемся к делу. В каком колхозе работала ваша мать в 1945 году?

    И снова мы беседовали о моем пребывании в Казахста­не, о работе моей матери в животноводческой бригаде. Так пролетали час за часом, день за днем.

    В ходе этих допросов господин Б много курил. От его сигарет у меня пересыхало в горле. Тогда он угощал ме­ня минеральной водой. Раз или два он поставил по бу­тылке пива. Угощая меня, он, очевидно, рассчитывал на то, что я из благодарности стану более откровенным. По­рой он делал вид, что разговаривает со мной доверитель­но. Например, он говорил:

        Здесь, в Цирндорфе, среди поляков есть и такие, которые оскорбительно отзываются о немцах и еще ду­мают, что мы предоставим им убежище...

    Или:

        Мы знаем, что девяносто процентов тех, кто попа­дает в лагерь, — это преступный элемент. Разумеется, это не касается вас, ибо такие люди, как вы... — Он старал­ся льстить мне.



         С поляками, — откровенничал он в другой раз, — еще можно выдержать, но такие, к примеру, как югосла­вы или венгры... Разве это люди? В венграх я очень ра­зочаровался, когда они хлынули к нам после 1956 года. Вечно ссорились между собой, а ссоры эти заканчивались поножовщиной. Поляки более спокойные, более культур­ные...

    Как-то я разговорился с одним югославом о господи­не Б. И тут выяснилось, что господин Б в свою очередь говорил этому сербу, что поляки — это сброд и только сербы — героический, культурный и благородный народ.

    Когда наконец господин Б поставил мне свою печать в обходной лист, я смог обратиться к американскому чи­новнику. Этот делал все, чтобы я не чувствовал в нем по­лицейского. Сразу же, в начале беседы, он рассказал, что происходит из польско-украинской семьи и чувствует се­бя почти поляком.

         От поляков отличаюсь, пожалуй, только тем, что люблю говорить по-русски, — пошутил он и почти все время разговаривал со мной именно на этом языке. Когда он узнал, что у меня высшее образование и я хотел бы выехать на постоянное жительство в Соединенные Шта­ты, он решил:

        Здесь не место разговаривать. Завтра поедете в Нюрнберг, там можно спокойно поговорить.

    Обитатели лагеря в Цирндорфе завидовали тем, кого американцы брали на допрос в Нюрнберг. Это расценива­лось как знак определенного отличия, привилегией из­бранных. Некоторых возили даже во Франкфурт-на-Май­не. Разумеется, место допроса каждый раз определяли американцы в зависимости от того, какую ценность пред­ставлял для них беженец. В этом последнем случае речь шла о людях, наиболее интересных с точки зрения раз­ведки. Выезжавший в Нюрнберг получал командировоч­ные в размере двадцати марок в день. Во Франкфурте же допрашиваемые кроме командировочных получали трех­разовое питание и жили в комфортабельных виллах.

    В Нюрнберг ходил микроавтобус. От ворот лагеря в Цирндорфе примерно за час он подвозил пассажиров к угрюмому зданию, расположенному в районе вилл сто­лицы Северной Баварии. В этом здании, тщательно ох­раняемом не видимыми с улицы часовыми, я снова путе­шествовал из комнаты в комнату.



    Первым меня допрашивал плотный мужчина лет за пятьдесят, среднего роста, опрятный и розовый. Разго­варивал он со мной по-немецки. Начал с идеологии. Я слушал, а он говорил о традициях европейской культу­ры, о духовном содружестве христианских народов, бе­рущем свое начало в древней Греции и Риме, о латин­ских истоках польской культуры и о дружбе Мицкевича с Гёте. Мимоходом заметил, что любит Шопена, а затем в более пространной речи пытался объяснить мне, с ка­кой целью создан блок НАТО. Из его слов следовало, что члены Североатлантического пакта желают принести сво­боду европейским народам, в том числе и польскому на­роду. Он пошел еще дальше, утверждая, что долгом всех поляков является оказание помощи НАТО, так чтобы этот блок смог выполнять свою миссию. По его мнений, я лично также должен был поддерживать НАТО. Он так увлекся, что в один из моментов у него непроизвольно вырвалась фраза:

        Мы, немцы, сумеем быть благодарными... — Одна­ко он быстро спохватился и поправился: — Мы, европей­цы, сумеем быть благодарными, ибо благодарность и вер­ность дружбе заложены у нас в самом образе мышления, в культуре.

    Нелегко мне было слушать эту «лекцию». Когда «идео­лог» пришел к выводу, что я уже достаточно подготовлен, он приступил к вопросам. Все они касались обучения военному делу в Варшавском университете и пребыва­ния в летнем воинском лагере. Он хотел узнать, какое оружие мы изучали. Чтобы не было недоразумений, он вынул толстый том, напоминавший каталог, и начал мне показывать изображения различных видов стрелко­вого оружия, орудий, боевых машин и ракет, имеющих­ся на вооружении армии Варшавского Договора. Он тре­бовал ответа на вопросы, что из этого я знаю, чего ни­когда не видел, а что видел, когда, где и в каком количе­стве. Эта часть беседы заняла у нас почти три часа до обеда и два после обеда.

    На следующий день я попал к подстриженному под ежик американцу из Цырндорфа — к тому самому, кото­рый направил меня на допрос в Нюрнберг. Роли, очевид­но, были распределены заранее. Армия мало интересова­ла этого человека. Зато он хотел знать, как, по моему мнению, поведут себя поляки в случае, если вспыхнет



    вооруженный конфликт между Западом и Востоком. Ста­нут ли они воевать против американцев, если на стороне Запада не будет бундесвера? Он хотел также услышать от меня, каково отношение польских студентов к социа­лизму. Что они хвалят в социализме, а что им не нравит­ся в этом строе? Какова вероятность того, что студенты в Польше выступят против народной власти? Какими ар­гументами можно было бы, по моему мнению, побудить студентов к таким выступлениям? Как складываются в Польше отношения между интеллигенцией и властью? Имеют ли лица, занимающиеся интеллектуальным трудом, достаточно влияния, чтобы вовлечь другие группы насе­ления, рабочих в антиправительственные акции?

    Я вновь напомнил американцу, что после получения убежища в ФРГ попытаюсь эмигрировать в США. Одна­ко мои планы не получили одобрения. Лицо его стало хмурым.

        Америка может вас разочаровать, — сказал он от­кровенно. — Это совсем не такая страна, какой ее видят те, кто приезжает к нам на стажировку. Не такая, ка­кой ее представляют себе люди. Американцы не могут понять поляков, русских, украинцев, а те в свою очередь не могут понять американского обрава жизни, не нахо­дят общего языка в новой среде, с трудом привыкают к местным условиям. Я — исключение, я понимаю вас, так как у меня славянская душа.

    Мы разговаривали также о жизненных условиях в ла­гере в Цирндорфе. Американец и по этому вопросу имел свое мнение.

        Это инкубатор коммунистов, — заявил он без оби­няков. — В него попадают люди, которые говорят о себе, что бежали от коммунизма и избрали свободу. А чем яв­ляется для них эта свобода? Это плохое питание, грязь, прозябание. Но есть теория, утверждающая, что благо­даря сохранению таких условий мы можем лучше прове­рить людей, которые бежали на Запад. Намного легче установить, кто совершил этот поступок из идеологиче­ских соображений, а кто из желания улучшить свой жизненный уровень. Мы хорошо знаем, какие настроения царят в лагере. Нам доносят, кто выражает недовольство и что именно он говорит. Эти высказывания принимают­ся во внимание, когда решают вопрос о предоставлении политического убежища.



    Я был несколько удивлен откровенностью американца. Он не открыл, правда, мне особой тайны, упомянув об агентах-осведомителях (меня предупреждали о них еще в Центре), но то, о чем он говорил, побуждало ко многим практическим выводам.

    Стремясь получить политическое убежище, я должен был считаться со всем, что могло мне препятствовать. Кстати, я напомню, что господин Б также пользовался услугами лагерных доносчиков. Он был хорошо инфор­мирован о содержании разговоров в спальных помещениях и в коридорах. Его мнение об условиях жизни в лагере тоже наводило на размышления. Несколько раз, желая сделать мне комплимент, он сказал, что интеллигентные и образованные люди легче переносят тяготы лагерной жизни, ибо рассматривают пребывание в лагере как свое­го рода чистилище, из которого только избранные попа­дают в рай. Более примитивные личности, по его мне­нию, надламываются быстрее и поэтому, обнаруживая свою низкую ценность, не заслуживают получения ста­туса политического эмигранта.

    В ходе этих многодневных бесед в Нюрнберге меня направили к английскому чиновнику всего лишь на час. Допрашивавший меня американец попросту объявил мне:

        Сегодня я дод                                                        личанину. У не-


    прошу возвратиться ко мне для дальнейшей беседы.

    Англичанин действительно был не намерен уделять мне много времени. У меня создалось впечатление, что я наводил на него ужасную скуку, а он задавал мне воп­росы просто по обязанности, поскольку, в сущности, мои ответы его совсем не интересовали. Значительно быстрее, чем думал, я возвратился к американцу для продолжения бесед, которые касались все тех же тем, но более об­стоятельно.

    В течение недели или даже десяти дней я уезжал по утрам в Нюрнберг и возвращался в лагерь после полудня или вечером. Однажды, когда я возвратился в Цирндорф, мне встретился господин Б. Он пригласил меня к себе.

        С удовольствием выпил бы с вами пива, — сказал он. — Может, зайдете ко мне, так, по-приятельски, а не по службе...

    Я пошел к нему. Господин Б был разговорчив. Расска­зал мпе о какой-то выходке югославов, которые вопреки


    го будет не много


    ним закончите,



    запрещению ловили рыбу в частном водоеме (я уже зпал эти примитивные психологические уловки), а потом пе­ревел разговор на университет. Сначала он делал вид, что его интересует система устройства на работу вы­пускников. Потом вдруг спросил:

        Много ваших товарищей во время учебы или сразу после ее окончания пошло работать, например, в МВД?

        Не знаю, — ответил я равнодушно. — Такими веща* ми мало кто хвалится, а те, которые хвалятся, не всегда говорят правду.

        А вы, случайно, не помните, кто этим хвалился?— напирал господин Б.

        Из тех, кого знаю, пожалуй, никто...

        Пан Чехович, у вас ведь есть сестра. Может быть, на такую работу поступили знакомые вашей сестры?

        Откуда я могу об этом знать?

        Ведь вы можете ее об этом спросить.

        Как?

        Способ найдется. Не хочу вас ни к чему принуж­дать, но вы хорошо, очень хорошо подумайте. Я вам даю две недели.

    В период, когда шли допросы, я был переведен из «транзита» в нормальное лагерное помещение, то есть в несколько меньшую комнату,^де жили шесть-семь муж­чин. Число проживавших в комнате постоянно изменя­лось, так как все искали более теплого угла. Я тоже вско­ре перебрался в очень маленькую комнату под самой крышей. Еще до меня там поселился Богумил Анелек, мясник по профессии, который, однако, последнее время перед бегством из Польши работал в системе охраны про­мышленных предприятий в Варшаве. Пап Анелек умел всюду удобно устроиться. В своей комнате, вмещавшей только две кровати, он установил вопреки инструкциям два электрических устройства, выполнявших роль нагре­вательных приборов. В то время как все вокруг целый день буквально лязгали зубами от холода, мы жили в тепле. Я вообще не ощущал холода и даже не заметил, как наступил декабрь.

    Очевидно, не только пану Анелеку пришла мысль обо­гревать помещение, так как лагерные власти заметили, что счетчики крутятся быстрее, чем обычно. Тогда оии стали устраивать неожиданные проверки помещений. Сре­ди ночи в здание врывались стражники, крича: «Rausl



    Raus1выгоняли всех в одном белье в холодные кори­доры с каменными полами и перерывали наши вещи в комнатах. Не знаю, искали ли они только электрические приборы и обогреватели. Во всяком случае, пану Ане- леку повезло. Наших электропечек не обнаружили.

    Однако счастье не всегда ему сопутствовало. Пан Ане- лек влюбился, быть может со взаимностью, в пани Розу Дворничак. Насколько я помню, пани Роза была крако- вянкой, а ее брат жил в Швеции. К этому брату она ез­дила несколько раз, но что-то у нее там в Швеции но выходило, и она возвращалась в Польшу. Весьма неяс­ным образом она убежала из Польши через Чехословакию в ФРГ, заявив, что просит политического убежища. Попа­ла в Цирндорф, где очень долго ее прошения не рассмат­ривали. Этот метод использовался во многих случаях. Людей здесь часто держали в состоянии неопределенно­сти. Пани Роза в отчаянии (а может быть, только из же­лания обратить на себя внимание и ускорить решение властей) пыталась совершить самоубийство. Она прогло­тила большую дозу снотворного и, пожалуй, уже не про­будилась бы, если бы не вмешательство жителей лаге­ря. Немецкая администрация, своевременно получившая сигнал тревоги, совсем не собиралась вызывать «скорую помощь» или врача. Torft в лагере начался настоящий бунт. Еще немного — и все более возбуждавшиеся обита­тели лагеря избили бы портье и охранников, которые не хотели подпустить их к телефону. Испуганный персонал капитулировал, приехала «скорая помощь», и пани Роза на неделю попала в больницу. Когда, однако, она возвра­тилась в лагерь, о предоставлении ей убежища не было и речи.

    Тогда пани Роза начала рассказывать, что она якобы работник польской разведки, которая направила ее с се­кретной миссией сначала в Швецию, а потом в ФРГ. Она согласилась выполнить это задание только для того, что­бы выехать из Польши. Однако она не хочет выполнять задание, что, разумеется, закрывает ей обратный путь на родину, поскольку там ее ждет тюрьма. Господин Б и его коллеги по профессии живо заинтересовались этими рассказами. Так или иначе, звучали они необычно. Одна­


    1 Вон! Вон! (нем.)



    ко после длительных бесед они пришли к выводу, что Роза Дворничак лжет и, следовательно, тем более не за­служивает получения политического убежища.

    Тогда в атаку ринулся влюбленный пан Анелек. Он сам явился к господину Б и категорически заявил, что его подруга наверняка работник польской разведки. За это он ручается, поскольку он, Богумил Анелек, также явля­ется работником разведки, специально направленным в ФРГ, чтобы на месте проверить, как выполняет с?ое за­дание пани Роза.

    Дело разрослось. Им в конце концов заинтересова­лись американцы. Пана Богумила увезли во Франкфурт- на-Майне. В течение двух месяцев, как он мне рассказы­вал, Анелек жил в роскошной вилле, ел досыта три ра­за в день, ежедневно принимал горячую ванну. О самих допросах говорил весьма туманно. Из его рассказов я по­нял, что беседовали с ним психологи и «психиатры, что описываемые им картинки, которыми пользовались в хо­де исследований, были тестами. Американцы использо­вали также детектор лжи, но он якобы справился даже и с этой машиной. В стремлении представить себя ра­ботником разведки пан Анелек был очень забавен.

    Обособленную, вначале сплоченную группу составля­ли так называемые «турки». Эю были поляки, участни­ки туристической поездки, которые в 1963 году поплыли на теплоходе «Победа» по Черному и Средиземному мо­рям вокруг Европы. В Стамбуле они не вернулись на теплоход и попросили политического убежища. Ими заня­лись американцы и привезли самолетом в Цирндорф. Среди «турков» больше всех задирала нос некая дантист­ка. Эта особа убежала не столько из Польши, сколько от мужа. Она отправилась в путешествие с зубным тех­ником, с которым еще на родине поддерживала не толь­ко профессиональные контакты. Эта пара воображала, что в «свободном мире» легко устроиться. Дантистка очень плохо переносила Цирндорф и царившие в нем обычаи. Особенно она страдала, когда ее допрашивали американ­цы. С возмущением она комментировала их обычаи — класть ноги на стол, курить сигареты и жевать резинку в ее присутствии. А больше всего ее раздражал тот факт, что они пренебрежительно не замечали в ней дамы п кра­сивой женщины, какой она себя считала. Ее техник лег­че переносил лагерные условия. Над ним подшучивали,


    3      А. Чеховн


    33



    м то что он любил при различных оказиях начинать фра­зу со слов} «Мы, врачи...»

    Когда сегодня я думаю о людях, которых встретил в Цирндорфе, in невольно вызывают у меня сочувствие. Я внаю, что охи его не заслуживают, но верно и то, что не мждый из них был дрянью, хотя с точки зрения мора­ли он достойны осуждения. Часть этих людей — жертвы расскавов о Западе, сияющем неоновой рекламой, заби­том автомобилями, магазинами с богатым ассортиментом роскошных товаров, каких не встретишь у нас даже в комиссионках. Такие описания Запада попадаются в на­ших журналах, являются фоном импортируемых в стра­ну фильмов. Западные радиостанции, особенно «Свобод­ная Европа», подсовывают слушателям заманчивую кар­тину благополучия и сытости, формируют поверхностное представление о капиталистическом мире к обещают каж­дому беглецу из Польши сказочное будущее. Достаточно, мол, оказаться на Рейне, Сене, Темзе или Гудзоне, что­бы стать владельцем автомобиля, виллы с садом и гар­деробов, заполненных роскошными нарядами. Простаки, несмотря ни на что, дают себя соблазнить мнимой доступ­ностью «сладкой жизни» — и оказываются в Цирндорфе. Соприкосновение с лагерной действительностью становит­ся для этих людей тяжелым потрясением.

    В Цирндорфе каждый обитатель, если он не хочет ли­шиться карточек на суп и хлеб, должен раз в неделю подметать коридоры и мыть до снежной белизны гр*Й- вые туалеты. Во время раздачи обеденных порций не раз можно было услышать, как кухарки, размахивая тряп­ками, покрикивали:

        Вы, грязные иностранцы...

    Насколько я знаю, лагерь в Цирндорфе не считается


    Я

    гдшим. Те, которые прошли через подобные лагеря в
    талии или Австралии, вынесли оттуда еще более мрач-

    ные воспоминания.

    В Цирндорфе и подобных ему лагерях в капиталисти­ческих странах Европы живут надеждой ва получение политического убежища, что дает определенные шансы на эмиграцию в США, Канаду или Австралию. В этих странах легче встретить более удачливых земляков, с помощью которых человек — как он думает, ие желая потерять остатки веры в будущее, — через десять — пят­надцать дет тяжелой работы сможет стать на ноги. По­



    лучить право на политическое убежище, однако, нелег­ко, а заокеанские страны не слишком охотно впускают эмигрантов, не получивших этого права. Будущее таких людей безнадежно, они могут рассчитывать только на какое-либо исключительно благоприятное стечение об­стоятельств.

    В Федеративной Республике Германии осенью 1963 го­да, когда я туда приехал, начинался экономический бум. Безработицы почти не существовало. Получить работу в принципе было нетрудно, хотя условия не для всех бы­ли одинаковыми. Обитатели Цирндорфа не имели боль­шого выбора. Формально им нельзя было поступить на работу, если они не получили права на политическое убе­жище или права на постоянное жительство в ФРГ. Одна­ко лагерные власти не соблюдали этих правил чересчур строго. В окрестностях Цирндорфа находилось более де­сятка различных мелких предприятий, существовавших только потому, что лагерь поставлял им дешевую неза­конную рабочую силу. Людям, которые хотели работать, платили ниже ставок, завоеванных профсоюзами, а нор­мальный заработок составляет там от трехсот до пятисот марок в месяц. Условия труда были тяжелыми, во многих отношениях они заставляли вспомнить «Капитал» Марк­са. Я убедился в этом лично, когда поступил работать в мастерскую но производству игрушек. Мне не хотелось обрекать себя только на один лагерный суп. Кроме того, я должен был как-то оправдать то, что имею больше де­нег, чем мог бы иметь, получая лишь лагерное «жало­ванно». В моем положении необходимо было располагать некоторой суммой денег. Иногда поставленная кому-ни- будь рюмка водки могла помочь в установлении контак­та, в получении сведений о методах допросов, о лагер­ных обычаях и в других нужных делах.

    На работе у меня был мастер, который если и не биж меня по лицу, то только потому, что при первой же та­кой попытке я дал ему донять, чем это может закончить­ся. Мастер струсил, но меня в покое не оставил. Он ста­новился возле меня, когда я клеил куклы, и рассказывал, как в 1939 году бил поляков, как изъездил вдоль и ша- перек всю Польшу, чтобы убедиться, что это примитив­ная страна, без следа культуры, что поляки — это сплошь воры и бандиты.м Я не выдержал. Через три недели бро­сил работу.


    з*


    *



    С подобными явлениями часто сталкивались и дру­гие обитатели лагеря. Поэтому нет ничего удивительно­го в том, что моральное состояние их не было и не могло быть нормальным. Единственным выходом из этого не­выносимого положения было получение политического убежища. Некоторые для получения убежища готовы бы­ли пойти на унижение своего человеческого достоинства, иногда даже на предательство. Эти настроения использо­вали для собственных целей господин Б и другие работ­ники действовавших в лагере разведок.

    Мое положение в Цирндорфе было одновременно и легким, и трудным. Легким, ибо во всем, что вокруг ме­ня делалось, я имел право чувствовать себя сознательным наблюдателем и участником, который личными невзго­дами, холодом и голодом платил за то, чтобы в будущем уберечь других от несчастья и скитаний. По существу, я мог этого избежать, мог попросту в любую минуту упа­ковать свое барахло и возвратиться в Польшу. Я доложил бы в Центре: «Что делать, не подхожу!» Разумеется, это было бы моим поражением. Сознание того, что именно таким образом я могу проиграть, придавало мне силы в самые тяжелые моменты. Трудность же заключалась в том, что во мне, как в каждом человеке, чувствительном к людской несправедливости и обиде, то, что я видел во­круг, вызывало боль и возмущение. Меня раздражала глупость людей, которые в погоне за «лучшими» условия­ми попадали в лагерь. Когда я видел, что выделывают иностранные разведки с бывшими гражданами социали­стических стран и для чего хотят этих людей использо­вать, я с трудом сохранял спокойствие. Несколько раз я сообщал в Центр о фактах, которые наблюдал в лагере, сигнализировал о том, какая обстановка складывается в нем. Теперь я представляю, как воспринимались там мои сообщения, какие громы низвергались на мою голову. К счастью, до меня они не доходили. Я получал лишь ус­покаивающие указания: «Будь терпеливым. Из твоей ин­формации вытекает, что все идет хорошо». С терпели­востью же было хуже всего. До сего дня это не самая сильная черта моего характера.

    Лагеря для беженцев в странах Западной Европы — это пережитки «холодной войны». Их создавали в атмо­сфере международной напряженности, когда громко про­возглашались напыщенные лозунги об опеке над якобы



    бедными и преследуемыми людьми. В действительности эти лагеря стали пастбищем для различных разведок, на­правляющих острие своей деятельности против социали­стических стран. Лагеря калечат и деморализуют людей. Я познакомился с такими фактами вблизи. Господин Б, желая выжать необходимую ему информацию из бывше­го аковца открыто издевался над ним, унижая его че­ловеческое достоинство. Господин Б высмеивал 16 ста­тью конституции ФРГ, на которую ссылался тот человек, отказываясь давать нужные для разведки показания. Ста­тья эта звучит гуманно, в ней содержатся благородные фразы о правах человека. Однако все это является пу­стым звуком в Цирндорфе, где правят разведки, для ко­торых антикоммунизм является главной директивой к дей­ствию.

    Лагерь в Цирндорфе, кроме того, был и является объ­ектом внимания работников ЦРУ, выступающих под мас­кой журналистов или корреспондентов радиостанции «Свободная Европа». Этот факт был учтен в плане, ко­торый мне предстояло реализовать.

    Поэтому я не был удивлен, когда однажды меня по­сетил пожилой мужчина, который мягко начал беседу:

        Я корреспондент «Свободной Европы». Хотел бы с вами поговорить, поскольку слышал от майора Рейтле- ра, что вы человек с высшим образованием и у вас есть интересные наблюдения, касающиеся Польши, а также много других сведений...

    Майора Рейтлера — американца, выполнявшего функ­ции коменданта в считавшемся западногерманским лаге­ре, — я видел раза два, когда он шагал через двор, по­глядывая свысока на лагерное сборище людей. Я даже не предполагал, что он вообще знает о моем существовании.

    Корреспондент, который пришел ко мне, представил­ся как Генадиуш Которович. Я знал эту фамилию еще в Центре. Мне показывали фотографию этого человека. Я познакомился также с его точным описанием. По сло­жившемуся у меня в Варшаве представлению, это дол­жен был быть упитанный мужчина, один из тех, на ко­го достаточно взглянуть, чтобы понять, что он любит хо­


    1  Член подпольной военной организации — Армии Крайовой, действовавшей в период оккупации в Польше в подчинявшейся лондонскому правительству. — Прим. ред.



    рошо поесть, иногда выпить и почти всегда готов сделать глупость ради красивой женщины. Между тем человек, представившийся Которовичем, был худым, облысевшим и с трудом передвигался с помощью трости. Лицо и весь облик его не соответствовали данным, которые я о нем имел. Это насторожило меня, я боялся, что здесь какой- то подвох. Только позднее я узнал, что это изменение внешнего облика явилось следствием тяжелой болезни, которую он перенес за то время, пока я находился в Лондоне. В первый же момент я был близок к мысли от­делаться от него, но так поступить я не мог и позволил втянуть себя в беседу. В конце концов я дал согласие Ко- торовичу — тогда я думал еще мнимому — пойти с ним на обед в поселок. Цирндорф — ведь это не только лагерь, но и поселок, прекрасно озелененный, в котором охотно поселяются жители Нюрнберга, когда им надоедает боль­шой город.

    Генадиуш Которович умел слушать и вести беседу. Я делал вид, что очарован им, л много расскааывал о ву­зах Варшавы, о моих студенческих экскурсиях в СССР и ГДР. Вспомнил также, что с несколькими другими сту- дснтами-историками, будучи в ГДР, собирал материалы

    о  жизни лужицких сербов. Которович был мною явно за­интересован. Может быть, он тоже только притворялся, по выглядело это убедительно, чувствовался опыт старо­го стреляного воробья. Он сразу попросил, чтобы я все это написал, а он постарается, чтобы текст пошел в эфир радиостанции «Свободная Европа» за соответствующую оплату. Он похвалил меня также, когда я «признался» в своем намерении выехать в США. Мимоходом он ска­зал, что «Свободная Европа» подбирает молодых сотруд­ников. «Если ваши материалы для передач получатся не­плохо, а я надеюсь на это, — сказал он с намеком, — то, кто знает, не предложит ли директор Новак вам работу на радио».

    Беседа с Которовичем вселила в меня надежду. У ме­ня сложилось впечатление, что я значительно приблизил­ся к цели, поставленной передо мною Центром. Поэтому, не возражая, я сел писать заказанные тексты. Не скажу, что дело сразу пошло хорошо, так как я старался, чтобы материал получился действительно интересным. Я знал, какая ставка в этой игре. Занятый подготовкой материа­лов, я даже не заметил, что приближается рождество.



    В лагере началось предпраздничное оживление. Все готовились к празднованию сочельника, которое устраи­вала нам польско-американская организация PAIRC Polish-American Immigration and Relief Committee, — официально занимающаяся оказанием помощи полякам, намеревающимся иммигрировать в США.

    В праздничный вечер мы собрались в клубе-столовой, где столы были установлены в виде подковы. В углу на большой елке горели электрические свечи. К столу пода­ли рыбу и красный борщ, который приготовила пани Сте- фапьская.

    Пани Стефаньская была немкой. Ее муж, поляк, по­весился несколько лет назад, ибо, как она говорила, «не мог выдержать жизни среди швабов» 1. От этого брака у нее осталось пять детей. Потом к ним прибавилось еще двое. Таким образом, ей приходилось кормить семерых малышей. Хотя детишки не были похожи на мужа, как утверждали многие, кому она показывала фотографию покойника, в Цирндорфе не было поляка, который бы не жалел маленьких Стефаньских. Люди сами терпели нуж­ду, но для детей у них всегда что-нибудь находилось.

    Когда пани Стефаньская подавала борщ, не только я думал о ее муже поляке, который повесился. Вообще ве­село нам не было. Настроение не улучшили даже бутыл­ки вина. С первым тостом обратился к нам пан Енджеев- ский, представитель РА IRC в Цирндорфе. Говорил он недолго. Я хорошо запомнил его слова:

        Путь беженца, который вы выбрали, не самый лег­кий, может быть, не самый лучший путь. Я говорю это вам, так как знаю, что вас ждет еще много тяжелых пе­реживаний. Я хотел бы, чтобы у вас не было разочаро­ваний...

    Когда Енджеевский закончил, все молчали. Через не­сколько дней я спросил его:

        Зачем вы так говорили? Почему вы не старались сказать нам, так ждущим слов поддержки, что-нибудь более радостное?

        Когда-то я произносил другие тосты, — признался Енджеевский. — Я советовал людям, руководствуясь са­мой искренней верой, что они должны делать, чтобы до­стичь счастья. Может быть, я продолжал бы советовать,


    1  Так полякж презрительно называют немцев. — Прим. ред.



    утешать, ободрять, поднимать дух, если бы один из моих подопечных не совершил самоубийства, а перед тем как лишить себя жизни, не послал мне письма, в котором пи­сал, что я его обманул, сбил с толку. Это было первое потрясение. Позднее были и другие. Меня и сейчас про­клинают люди. Недавно отозвался инженер, который пять лет назад выехал с моей помощью в Штаты. В США он не сумел устроиться, не зная английского языка. Много­обещающий в Польше конструктор должен был в США зарабатывать на жизнь в качестве ловца аллигаторов. Год тому назад во время охоты на них он потерял ногу и сейчас живет в нищете, за счет общественной благотво­рительности. Не буду вам рассказывать, что он пишет.

    Я понимал его и даже в какой-то степени ему сочув­ствовал, хотя хорошо знал, кто такой Енджеевский и ко­му он служит. Там, в лагере, многое приобретало иные масштабы. Факты следовало рассматривать через приз­му обиды и несчастья людей, которым деятельность Енд- жеевского могла дать какой-то шанс выйти из Цпрндор- фа и начать иную жизнь.

    Во время праздничного вечера за скромно накрытым столом, приглядываясь к людям, которые в этот день на­перекор всем превратностям судьбы хотели быть веселы­ми, я видел, как было принято выступление представи­теля PAIRC. Внезапно умолкли беседы, и без того не слишком оживленные, каждый думал только о своем. Эту гнетущую атмосферу не смогли рассеять даже попытки спеть коляды. Кто-то затянул «Среди тиши ночной», кто- то другой попытался поддержать мелодию, но замолчал на полуслове, так как не оказалось желающих петь. На­ступила полная тишина. Одна из женщин истерически засмеялась и, выбежав в коридор, разразилась плачем. Больше уже нельзя было сидеть за столом. Мы разош­лись.

    На следующий день в коридорах и в компатах, где жили поляки, валялись пустые бутылки из-под дешево­го вина. Туалеты были перепачканы красным борщом. Я благодарил судьбу за то, что в первый день праздни­ков не мне выпало дежурство по уборке помещений.

    Несколько дней спустя, когда я стоял в группе лю­дей, кто-то напомнил:

        Завтра Новый год, может, устроим что-нибудь?

    Никто не отозвался, не было желающих собраться



    вместе в клубе-столовой. После сочельника настроение поляков в лагере сильно ухудшилось. Гнетущими были эти короткие, темные дни, донимал холод. Мы старались не выходить из комнат. Столовая пустовала, хотя не так давно мы охотно проводили там вечера. Всегда находился кто-нибудь, кто за пару последних пфеннигов включал музыкальный автомат, кто-нибудь другой наскребал пол­торы марки на бутылку вина. В столовой знакомились также с новичками, которые попадали в лагерь. Их рас­сказы — правдивые и вымышленные — несколько скра­шивали затянувшееся ожидание изменения судьбы. Со временем и эти рассказы также начинали действовать удручающе, ибо видно было, как люди опускались, как их охватывала апатия.

    Приехал, например, в лагерь Станислав Дычковский, который, кажется, должен был окончить вуз в Москве. В 1962 году он получил стипендию в США. Был в востор­ге от Штатов.

        Там даже в автобусах есть клозеты, такая куль­тура! — рассказывал он с воодушевлением.

    Решил навсегда остаться в США. Однако, как сти­пендиату, ему отказали в праве хлопотать о получении политического убежища. Дычковскому велели возвра­щаться в Польшу. Он не хотел этого. Задержался в ФРГ, явился в полицию, которая и направила его в Цирндорф. Здесь Копыто — мы называли его так, поскольку он при­храмывал на одну ногу, — сочинял совершенно невероят­ные истории, чтобы получить право на убежище. Все его несчастье, на мой взгляд, заключалось в том, что он че­ресчур много выдумывал и слишком часто изменял вер­сии своих показаний. Раз он утверждал, что является сы­ном богатого крестьянина из Келецкого воеводства и опа­сается, что его вместе с отцом могут посадить, так как во время войны они оба были в партизанском отряде Ар­мии Крайовой. Это звучало смешно даже в Цирндорфе. Каждый, кто умел считать, без труда мог прикинуть, что, когда окончилась война, Копыто было, пожалуй, восемь или девять лет. Поверить же в то, что он получил ране­ние в ноги во время сражения, могли только самые наив­ные. Пытался врать он еще и по-другому. Согласно вто­рой версии, он, находясь на учебе в Москве, женился на еврейке, которая стремилась выехать из СССР. Он обе­щал, что заберет ее немедленно, как только получит граж­



    данство США или ФРГ. Поскольку и эта сказка не уда­лась, он перекинулся на некую американку с богатым приданым, которая якобы делала все, чтобы срочно са­молетом доставить его в США и столь же скоропалитель­но добиться заключения брака с ним. «Как только достиг­ну этой цели, — рассказывал он, — защищу диссертацию и стану ученым с большой славой». Он был так уверен в успехе, что некоторых завсегдатаев столовой заранее приглашал на свою будущую виллу в Калифорпии, что­бы чудесно провести отпуск.

    Первые рассказы Дычковского развлекали нас в те* ченне пяти-шести недель. Затем Копыто забыл о бога­той американке и московской еврейке, прекрасной как ангел. Он мечтал уже только о том, чтобы получить по­литическое убежище или хотя бы право на жительство в ФРГ.

        Когда буду иметь эту бумагу в кармане, — говорил он, — сразу же найду себе какую-нибудь состоятельную вдовушку и поступлю в университет. Защищу диссерта­цию, а потом мне будет уже легче. Вилла, автомобиль...

    Спустя еще какое-то время, когда положение не изме­нилось, так как власти не спешили рассматривать его дело, Копыто изменил тон:

        Если даже не получу убежища, то в конце концов тоже как-нибудь устроюсь. Получу право на работу. Че­рез пять-шесть лет смогу купить автомобиль. Я видел объявление, что кто-то хочет продать подержанный «фольксваген» за восемьсот марок...

    Дычковским по-прежнему никто не занимался, и он постепенно перестал говорить о будущем, только трога­тельно вспоминал, какие хорошие колбасы делала его мать, когда закалывали свинью на рождество или па пасху.

    В рассказах и мечтах Дычковского, по мере того как он опускался все ниже, проявлялась закономерность, ко­торая повторялась почти столько же раз, сколько было обитателей лагеря в Цирндорфе, ожидавших получения политического убежища. Поначалу каждый новичок смот­рел па тех, кто месяцами сидел в лагере, как на растяп, которым не хватает ловкости, чтобы устроить простое де­ло. Потом появлялись воспоминания о бигосе 1 в доме на


    1  Польское национальное блюдо. — Прим. ред.



    Висле, а еще через некоторое время в более или менее явной форме (ибо люди убеждались, что между ними крутятся шпики) дело доходило до рассуждений такого рода:

         Если бы сейчас я вернулся в Польшу, то сколько бы получил? Два, может быть, три года тюрьмы...

    Живя в атмосфере таких разговоров, я старался не слишком выделяться в массе лагерных обитателей.

    Которович приезжал все реже, часто болел. Поэтому он просил меня, чтобы я его выручал и собирал для него сведения.

         Тяжело мне сюда ездить, — говорил он, — а вы здесь на месте. Пишите за меня докладные. Это просто. Вы должны только точно записать фамилию собеседника и место его бывшей работы в Польше.

        Что я должен записывать? О чем спрашивать? — пробовал я уточнить.

        Нас все интересует, — объяснил он и быстро доба­вил: — За каждое донесение половина гонорара ваша...

        Это, значит, сколько? — спросил я, сделав вид, что меня интересуют главным образом деньги.

         Половина. Иногда это будет десять, а иногда и двадцать марок.

    Разумеется, я согласился, ибо тогда согласился бы на все, что могло меня приблизить к цели — к возможно­сти выполнения порученного мне Центром задания. Я знал, что Которович не хочет приезжать в Цирндорф не только из-за плохого состояния здоровья. Были и дру­гие важные причины. Однажды его чуть не избили оби­татели лагеря. Спасло его только то, что был он слабым и при ходьбе опирался на трость, а те, с которыми он сталкивался, не сидели еще в лагере настолько долго, чтобы посланца «Свободной Европы», которая в большей степени была причиной их несчастья, бить даже в случае, если он калека.

    Однажды, когда я выслал уже пару таких докладных на домашний адрес Которовича, я получил от него пись- мо, уведомлявшее, что мои тексты пошли в эфир и были подписаны, в соответствии с моим желанием, псевдони­мом «Богдан Остоя».

    Остоя — это название герба моих предков по мужской линии. У меня были даже некоторые угрызения совести, что я использую герб для таких целей. Но уж если на­



    думал свое бегство на Запад мотивировать также и шля­хетским происхождением (а это было одобрено в Цент­ре), нужно было быть последовательным. Поэтому я рас­сказал и Которовичу, откуда взялся мой всевдоним.

        Я тоже происхожу из польско-украинской шлях­ты, — похвалился он тогда.

    Я не так уж хорошо знал его биографию. Но одно знал точно: в период оккупации он сотрудничал с гестапо и давно не ходил бы по земле, если бы вовремя вместе с от­ступающим вермахтом не бежал из Польши. Милые улыб­ки людям, которым в другой ситуации не подал бы руки, требуют основательной тренировки. Я отрабатывал их в беседах с Которовичем. Он был мне просто необходим. В моих расчетах он являлся определенной ступенью на пути к лабиринту «Свободной Европы». Я поставил на него и интуитивно чувствовал, что не совершаю ошибки.

    В конце января 1964 года Которович сообщил мне по телефону, что разговаривал обо мне уже с самим Яном Новаком.

        Директор, — говорил он явно возбужденно, — очень вами заинтересовался. Ждите приглашения в Мюн­хен. Радиостанция возместит вам стоимость проезда, оп­латит гостиницу, и вы получите по двадцать марок ко­мандировочных на день. Вы приедете?

    Нет нужды писать, каким был мой ответ, ибо это и без того ясно. Однако я старался не проявлять излиш­него энтузиазма. Выразил готовность поехать, но сделал это так, чтобы Которович не почувствовал моего радост­ного возбуждения. Впрочем, я не вполне поверил ему, так как он часто лгал без зазрения совести. Приглашение, однако, пришло.

    В Мюнхене Которович играл роль гостеприимного хо­зяина. С его помощью я познакомился с городом. После совместной прогулки он повел меня на радиостанцию. Я знал, что очень многое зависит от того, какое впечат­ление я произведу на Новака во время личной встречи. К этой встрече, как и вообще к своей работе па радио­станции «Свободная Европа», я был подготовлен. Знал документы, которые позволили мне выработать свое мне­ние о личности шефа польской секции радиостанции. С мыслью о первой беседе с Новаком я внимательно чи­тал в Варшаве книжки Мерошевского. Я ведь знал от Генрика — моего шефа в Центре, — что Новак, хотя он



    в этом и не признается, находится под сильным влия­нием главного публициста парижской «Культуры». Уже работая в «Свободной Европе», я видел несколько раз, что Новак носит в портфеле книжки Мерошевского, чи­тает их внимательно и делает многочисленные пометки. В период подготовки, когда было определено мое зада­ние, я должен был в течение нескольких недель прослу­шивать программу передач радиостанции «Свободная Ев­ропа» на польском языке. Мне объяснили также суть американских концепций использования «Свободной Ев­ропы».

    Новак принял меня в своем кабинете.

    Он оказался мужчиной среднего роста и средней упи­танности, подстриженным — как говорят остряки на ра­диостанции — под Муссолини. На первый взгляд оп про­изводил впечатление совершенно безликого человека. Сам же он хотел представиться собеседнику человеком реши­тельным и сухим. Поэтому он выражался кратко, по- военному.

    Он спросил меня коротко об учебе, о Варшавском уни­верситете, а затем предложил:

        Возьмите тексты наших передач за два дня под­ряд и постарайтесь написать, по возможности подробно, что вы считаете в них хорошим, а что неудачным. Будь­те смелы и критичны, ибо наша деятельность—мы в «Сво­бодной Европе» знаем об этом хорошо — не всегда бывает удачной. Человек, как вы, недавно выехавший из стра­ны, может быть нам очень полезным и помочь в исправ­лении ошибок.

    Затем по редакционным помещениям меня водили Юзеф Птачек, Юлицкий-Розпендовский и Цельт-Лясота. Некоторые мелкпе детали этих первых бесед и визитов уже несколько стерлись у меня в памяти.

    В Мюнхене я провел почти неделю за счет «Свобод­ной Европы». Написал то, о чем просил меня Новак. Не знаю: понравились ему мои критические замечания или нет. Во всяком случае, перед отъездом мне пришлось за­полнить кучу анкет и бланков и написать автобиографию, что означало, как уверял меня Которович, что радиостан­ция имеет в отношении меня серьезные намерения.

    В конце своего пребывания в Мюнхене я снова был у Новака. На этот раз он произнес следующую короткую речь:



         Я охотно взял бы вас на работу, но в данный мо­мент у меня пет свободной штатной единицы. Однако ч верю, что какая-нибудь вакансия будет. Я знаю, jit о вы в пастоящее время находитесь в трудном положении. Что могу вам посоветовать? Возьмитесь за какую-нибудь работу. Если вам представится возможность иммигриро­вать, поезжайте. Когда вы окажетесь нам пужны, мы вас вызовем из любого уголка мира. Расходы для нас не имеют значения. Ну, до свидания!

    Вновь я в Цирндорфе. К удобствам, как оказалось, я привыкаю быстро. Отель, который снимала для мепя радиостанция «Свободная Европа», был очень дешевым, то есть плохим. Обеды, которые я ел в Мюнхене, вряд пи можно было назвать пиршеством гурмана. Но возвра­щение в казарменные комнаты, к грязным одеялам, к ат­мосфере запущенности и равнодушия не наполняло меня радостью. Позднее, когда я уже работал в «Свободной Европе», я хорошо понимал, почему так быстро стано­вятся покорными редакторы и дикторы, когда Новак то­пает ногами и кричит: «Я вас выброшу из моей радио­станции!»

    Трудно сказать, оказал ли мой визит в Мюнхен ка­кое-либо влияние на ход событий, но, во всяком случае, вскоре после моего возвращения в Цирндорф состоялось судебное разбирательство, на котором рассматривалось tfoe прошение о предоставлении политического убе­жища.

    Разбирательство происходило на территории лагеря, в здаппи, занимаемом федеральной администрацией. Ре­шение выносила коллегия, состоявшая из трех человек. Мне был выделен официальный переводчик. Его услу­гами я не воспользовался, что, как я заметил, произвело хорошее впечатление на коллегию. В ее состав входил также психолог. Помня о нем, я много рассказывал, как глубоко и болезненно переживал переселение из Вилен- щины в Казахстан.

    Сама процедура не слишком отличалась от того, что каждый может представить себе на основе чтения обыч­ных журналистских судебных отчетов. Ни один из воп­росов не захватил меня врасплох. Когда суд удаляяея на совещание, я не был, однако, полностью уверен в том, какое решение он примет. Дело в том, что за несколько дней до судебного разбирательства я случайно встретил



    возле лагерных ворот господина Б. Он спросил меня, не придумал ли я чего-нибудь в отношении сестры.

        Думал, но так пичего и не придумал, — ответил я,

    -         Ну, что же делать, — сказал господин Б и загадоч­но усмехнулся.

    Во время судебного разбирательства один на членов коллегии так формулировал вопросы, словно знал, по крайней мере частично, содержание моих бесед с госпо­дином Б, а именно от него — согласно общему мнению в лагере — в большей степени, чем от самого суда, зависе­ло решение о предоставлении политического убежища.

    Однако политическое убежище я получил. Это означа­ло, что я могу уехать из Цирндорфа. У меня был выбор: Бремен или Мюнстер, а точнее, лагерь в Бремене или в Мюнстере.

    Снова лагерь..,

    В МЮНСТЕРЕ И В ОХРАННОЙ РОТЕ

    В мюнстерский лагерь я прибыл к вечеру.

    В промышленной Вестфалии увидеть закат солнца практически невозможно. Оно исчезает раньше в высоко поднявшейся дымной мгле, превращающей лучи в жем­чужные отблески, которые оживляют краски и нежно размягчают контуры предметов. В таком освещении я увидел казарменные здания, сушившееся между ними белье, развешанное на нейлоновых веревках, и кучу де­тей. Их было очень много. Они катались на самокатах и велосипедах, бегали и кричали по-польски, по-немец­ки, по-литовски, по-украински...

    Издалека все это выглядело безмятежно, даже весе­ло. Когда же я приблизился, то заметил, что в шумной куче было много, очень много детей хилых и рахитич­ных, грязных и оборванных малышей с личиками груст­ными даже во время игр. Я увидел также запущенные строения, облупившуюся краску на оконных рамах, поко­сившиеся двери и потрескавшиеся стены.

    Официальное название этого лагеря — приют для ино­странцев без гражданства и иностранных беженцев. Его адрес — Гревенерштрассе, 69. До центра Мюнстера, ис­торической столицы Вестфалии, оттуда далеко. С вокза­ла надо ехать сперва трамваем, потом ещ* порядочное



    расстояние автобусом. Лагерные строения служили ког­да-то казармами сначала для прусской, а потом для гит­леровской армии.

    Сразу же после занятия города в 1945 году англича­нами оккупационные власти заперли в бывших казармах иностранных рабочих, которых гитлеровцы свезли со всей Европы на вестфальские фабрики и шахты. Их помести­ли в казармы не только потому, что Мюнстер сильно по­страдал от налетов и в городе не хватало жилых помеще­ний. Речь шла главным образом о том, чтобы изолиро­вать этих людей, поскольку боялись, что они будут мстить немцам за годы унижений и рабские условия труда на «народ господ». Для того чтобы держать под стражей ты­сячи людей, прекрасно подходили казармы, построенные по прусским планам. Они были обнесены высоким забо­ром, а возле каждых ворот находились сторожевые будки.

    В лагере я встретил немало поляков, которые были поселены в этих казармах англичанами еще в конце вой­ны. Там они поженились, дождались детей и даже внуков. В Польшу сразу же после войны возвращаться не реша­лись, чему немало способствовали приезжавшие из Лон­дона и из армии генерала Андерса офицеры и граждан­ские лица, энергичные дамы, князья — деятели различных эмигрантских партий и организаций. Все они гово­рили о приближении новой войны, пугали голодом в Польше, возможностью тяжелого путешествия в места, где можно встретить белых медведей. Англичане их дея­тельность терпели и даже поддерживали, так как не хо­тели, чтобы иностранные рабочие покидали этот промыш­ленный район, — им нужно было, чтобы вестфальские шахты и фабрики начали давать продукцию, чтобы кто- то пахал землю и собирал с нее урожаи, пока миллионы немцев находились в лагерях для военнопленных, разбро­санных на трех континентах.

    Много поляков, чехов, сербов и словаков попалось на удочку западной пропаганды и осталось здесь. Некоторые до настоящего времени живут в лагере — это самые сла­бые физически, по характеру или уму. Они не возврати­лись на родину, но не удалось им также и уехать за океан. Некоторые, например, когда-то болели туберкуле­зом, а в туберкулезниках не нуждались ни США, ни Ка­нада, ни Австралия. Эти, слабейшие и обманутые, не сумели устроить свою жизнь п в Германии, так как пло­



    хо знали язык, не приобрели специальности, считая, что нет смысла учиться чему-то, когда вот-вот придет срок упаковывать чемоданы, чтобы ехать в Польшу, ту, ста­рую, обещанную эмиссарами из Лондона. Несколько ина­че было вначале с латышами, украинцами, хорватами и литовцами, но позднее их судьбы, по существу, склады­вались так же. Здесь следует отметить, что в ФРГ прояв­ляют специальную заботу о людях, которые когда-то да­ли себя склонить к службе в военных формированиях, боровшихся на стороне гитлеровской Германии. В Мюнсте­ре, например, существует содержащаяся на средства го­сударства гимназия для детей бывших литовских колла­борационистов с преподаванием на их родном языке.

    Время от времени тот или другой из постоянных оби­тателей лагеря поступает на работу, но мало кто удер­живается на ней долго. Заработает немного, купит какие- нибудь тряпки, а на остальное напьется. Тогда уже ему море по колено. На похмелье еще хватает, поэтому пьет день, второй, на третий день его угощает какой-либо прия­тель. После пяти таких дней гордость не позволяет пока­заться на глаза мастеру. Обитатели лагеря живут не столько на заработки, сколько за счет различных видов «помощи» — посылок от благотворительных организаций и тому подобных подачек.

    После выпивок (а напивались обычно вермутом деше­вого сорта, бутылка которого стоит 1 марку 10 пфенни­гов) начинаются драки. А когда лагерь бурлит, полиция предпочитает не приезжать. В таких случаях жители ла­геря тоже сторонятся властей, отчасти потому, что поли­ция, как здесь говорят, «швабская», но главным образом по причине своей не слишком чистой совести. Одни уже состоят на учете за различные кражи, другие работали, работают и будут работать нелегально. В таких случаях работодатель не уведомляет властей о факте найма лица без гражданства. Он бывает в выигрыше здесь даже тог­да, когда платит зарплату в соответствии с коллектив­ным договором, поскольку экономит на страховых и дру­гих отчислениях, которых в подобных случаях он, разу­меется, не делает. Внешне выигрывает также и работник, так как он получает зарплату и одновременно не те­ряет 33 марки, которые выплачиваются еженедельно ор­ганами социального обеспечения каждому неработающе­му, проживающему в лагере. Обе стороны заботятся о том,


    4      А. Чехович


    49



    чтобы этот замкнутый круг не был нарушен каким-либо вмешательством извне, например дотошной полицией.

    Я узнал обо всем этом в течение первых трех дней пребывания в лагере. Кое-что рассказал мне сам началь­ник лагеря — плотный, седой и вызывающий доверие не­мец по фамилии Хофф, немного добавила его секретарша Хельга Лпзнер, очень милая молодая женщина, которая сильно переживала из-за условий, в которых должна бы­ла работать, и стыдилась их. Остальное я слышал и о многом мог догадываться во время вечерних наблюде­ний в кафе-столовой, которую содержал пан Вронович, довольно симпатичный человек, поносивший алкоголи­ков, но и зарабатывавший на них столько, что ему хва­тало денег и самому выпить, и других угостить.

    Жилищные условия в мюнстерском лагере были луч­ше, чем в Цирндорфе. Казарменные спальни были поде­лены перегородками на маленькие клетушки. Я полу­чил такую трехкроватную комнатку, в которой помеща­лись еще стол и шкаф. Два одеяла должны были заме­нить мне постель. Я обрадовался, когда увидел, что они здесь более чистые, чем в Цирндорфе.

    Начальник лагеря господин Хофф обещал мне помочь найти работу и, надо сказать, обещание выполнил.

    Сперва я поехал в Гамбург, где в течение нескольких недель исполнял обязанности повара на маленьком кабо­тажном суденышке, которое плавало в британские пор­ты, преимущественно в Лондон, с грузом овощей. Коман­да вместе со шкипером-арматором насчитывала четыр­надцать человек. Самую многочисленную группу в ней составляли финны. Они знали только свой язык и меж­дународные команды вроде «Отдать концы!». Кроме того, у них были острые ножи п они умели с ними обращаться, когда приходили к выводу, что кто-то их обидел и это оскорбление можно смыть только кровью. Я смотрел на них как на персонажей произведений Джека Лондона, а они на меня как на чудака, который вместо того, чтобы спать, читает газеты и книжки. Однако, несмотря на языковую преграду, мы понимали друг друга. Они, меж­ду прочим, научили меня уважать крыс. На нашем суде­нышке их было множество. Финны следили, чтобы всег­да я оставлял крысам немного еды, так как тогда они якобы становятся более кроткими. Случилось однажды, что кто-то из команды убил крысу (рассказывал мне са­



    мый старший по возрасту фжпн), а па следующий день вся команда осталась босой, так как крысы сожрали всю обувь. С крысами и у меня бывали приключения в кам­бузе. Вошел я туда как-то, чтобы приготовить ужин, и увидел перевернутую вверх дном кастрюлю, с шумом пе­редвигающуюся по полу. Я поднял кастрюлю, и из-под нее выскочило большое и тучное животное. Крыса не сра­зу исчезла. На секунду она задержалась, словно хотела увидеть, кто ее освободил из металлического ящика. В другой раз я лежал и читал книжку. Внезапно лампа, висевшая под потолком, начала ритмично мигать, как сигнальный аппарат. Свет то темнел, то делался более яр­ким. Я пригляделся и заметил, что в колпаке лампы что- то движется. Встал, приблизился к лампе и в этот момент почувствовал, как мне на голову спрыгнуло крупное жи­вотное. Пробежало по спппе и соскочило на пол. Потом писк, тишина — и никаких следов. Крыса мгновенно ис­чезла в какой-то дыре.

    Команда хвалила мою стряпню, к крысам я привык, морской болезнью не страдал, начал даже учить фин­ский язык, и вдруг оказалось, что я должен покинуть судно. Шкипер помирился со своим родственником, кото­рый до меня плавал в качестве кока, и отказался от моих услуг.

    В следующий раз я отправился из Мюнстера в Бопп. В столице Федеративной Республики я должен был по­лучить работу, за которую, как уверял Хофф, кроме воз­награждения мне должны были предоставить бесплатную квартиру. Это казалось очень заманчивым, так как пла­та за снимаемые комнаты в ФРГ очень высокая. Квали­фицированный рабочий — а следовательно, получаю­щий больше, чем я мог получить, — вынужден расходо­вать па эту цель от четвертой части до половины зара­ботной платы.

    Выехал я в Бонн и попал в приют для бездомных. Я разочаровался сразу же, но по необходимости должен был воспользоваться п этой возможностью. Приют был предназначен не для иностранных беженцев, а для нем­цев. Мне там поручили функции младшего кладовщика, что практически означало работу в качестве курьера и рабочего для переноски тяжелых тюков, уборки и т. п. Обещанная бесплатная квартира оказалась не чем иным, как местом на ночь в общем помещении с бездомными.



    После первой ночи у меня пропали рубашка и носки. Мо­жет быть, стыдно признаваться в этом, но я попросту дал себя одурачить. В тот момент, когда кто-то открыл дверь, я одевался. Желая посмотреть, кто входит, я отвернулся от кровати, на которой лежали мои вещи. Этого момента было достаточно, чтобы у меня пропало все, что я не дер­жал в руках, не имел одетым на себе и не прижимал но­гой. Прежде чем я опомнился настолько, чтобы закри­чать «Держи вора!», половины людей, пользующихся ноч­легом, уже не было. Я знаю, что сейчас должен описать, как выглядят и кем являются те, кто в Федеративной Республике проводит ночи в подобных заведениях. Одна­ко я боюсь, что не сумею воссоздать всех красок этой мрачной картины. Слишком хорошо я помню «На дне» Горького и «Мыши и люди» Стейнбека, чтобы рискнуть изображать эту среду бродяг, нищих, наркоманов, мел­ких жуликов и бандитов, каждый из которых имел соб­ственную историю падения, так не гармонирующую с па­радным фасадом жизни в стране «экономического чуда».

    Из Бонна я значительно быстрей, чем из Гамбурга, вернулся в Мюнстер. Начальник господин Хофф имел право не принимать меня обратно, однако принял, видя мою беспомощность, которая была, разумеется, наигран­ной.

    В Мюнстер первый раз я приехал в марте 1964 года. Теперь, когда я убедился, что не смогу работать в Бонне, был май. В этот период я несколько раз выходил на связь с Центром, чтобы сообщить о моих очередных на­мерениях и получить санкцию на их осуществление. Впрочем, однажды одобрения я не получил. Мне пред­ставилась возможность получить данные, которые, по моему мнению, должны были интересовать нашу развед­ку. Я сообщил об этом в Варшаву. Но вместо ожидаемой похвалы за инициативность, я был сурово и резко преду­прежден, что не должен забывать, зачем нахожусь в ФРГ и какое задание имею. «Ты должен действовать в соот­ветствии с инструкцией, и только в соответствии с ин­струкцией», — напомнили мне. Со временем я понял, что эти «сенсационные материалы», которые сами шли мне в руки, могли быть простой приманкой, на которую хотели меня, желторотого птенца, поймать. Но тогда в Мюнстере я почувствовал себя немного оби­женным, а моих шефов в Центре счел рутинерами.



    Между мартом и маем я выслал Новаку и Которови- чу несколько писем. Я описывал в них, где я и что делаю, в надежде, что таким образом немного продвину вперед решение вопроса о моей работе на радиостанции «Свобод­ная Европа», а если даже и не продвину, то хотя бы на­помню о своем существовании. Отвечал мне только Ко­торович и всегда в оптимистических тонах. Он призывал меня иметь капельку терпения, так как, по его мнению, все шло но правильному пути.

    То, что в одну из суббот, сидя вечером в клубе-столо­вой, я познакомился с тремя братьями, можно назвать делом случая. Беседа началась за кружкой пива. Они расспрашивали, кто я, когда покинул Польшу, что соби­раюсь делать. О себе рассказали, что служат в охранной роте Британской рейнской армии шоферами. Слово за сло­во, как это обычно бывает, когда встречаются соотечест­венники, — и мы перешли к делу. Я узнал, что в охрап- ную роту нужны водители и охранники (они сказали: вахманы).

        Подумай хорошенько, — сказал один из братьев.— А мы выясним в Хампе, есть ли у тебя какие-нибудь шансы попасть туда. Через две недели мы вновь заско­чим сюда к семьям и дадим тебе знать что и как. Если все будет «о’кей», поедешь с нами. Договорились?

    Я не возражал. Ведь я ничего не терял. В Хампе на­ходилось командование Британской рейнской армии, о которой я много слыхал перед выездом из Польши.

    Трое братьев не подвели. Благодаря им неожиданно я оказался в Хампе, в казармах охранной роты Британ­ской рейнской армии.

    Там я должен был написать заявление, автобиогра­фию, заполнить анкеты. Потом я прошел поверхностный медицинский осмотр. Несколько дольше продолжалась беседа с работником британской контрразведки, но его вопросы носили формальный характер. Полученное не­давно право на политическое убежище явилось достаточ­ной рекомендацией. Меня приняли.

    Позднее я получил на складе мундир — британского покроя, но черного цвета — и другие предметы личной экипировки, которые упаковал в большой мешок. Поме­стили меня в комнату, предназначенную на шесть чело­век. На остальных пяти кроватях спали водители. Только



    я в этой компании был вахманом, а точнее,, кандидатом в вахманы, поскольку должен был пройти обучение.

    Обучение заключалось в усвоении некоторых элемен­тов муштры с оружием и без него, что отняло у меня более десяти часов. Несколько часов продолжалось изу­чение оружия. Немного дольше мы занимались на стрель­бище. Через неделю я был готов к службе. Потом еще не­сколько дней затратили канцеляристы, чтобы зачислить меня на довольствие, выписать различные бумажки и т. п.

    В начале июля 1964 года я, таща мешок с багажом, высадился на вокзале в Миндене. Здесь меня ждала авто­машина и солдат из охранной роты. Через час я докла­дывал о своем прибытии в Штейерберге.

    Задачей нашей части была охрана большого склада горючего, расположенного на краю лесного массива. Тер­ритория склада была огорожена высоким сетчатым забо­ром, в котором имелось несколько ворот н возле каж­дых — караульная будка. Дежурство у ворот несли без оружия, так как слишком часто имели место случаи са­моубийства часовых. Незадолго до моего приезда сюда молодой паренек лет двадцати с небольшим, стоя на ча­сах ночью, вложил себе в рот дуло автомата н нажал на спусковой крючок. С того времени на посты у ворот ав­томаты не давали. Оружие стояло в главном караульном помещении. Часовые у ворот имели только кнопки сиг­налов тревоги. За десять месяцев, которые я провел в Штейерберге, я только дважды слыхал эти сигналы, и оба раза тревоги были учебными.

    А вообще-то учениями нас слишком не мучили. Служ­бу несли мы в две смены — двенадцать часов дежурства и двенадцать отдыха. Во время дежурств кто-то из офи­церов вспомнил однажды, что мы в некоторой степени являемся военными, и вздумал занять нас чисткой ору­жия и быстрой разборкой и сборкой очень простых по конструкции автоматов. Другие же офицеры позволяли нам дремать и сами дремали, за что, разумеется, мы не обижались на них.

    Жилищные условия в Штейерберге были, пожалуй, хорошими. Мы жили в длинных двухэтажных ниаких до­мах, крытых красной черепицей. Красными были и сами дома, так как фасады были выложены из облицовочного кирпича. О первоначальном предназначении этих домов рассказывали две разные истории,



    Говорили, что в этих домах должпы были жить чисто­кровные, согласно критериям фашистской расовой тео­рии, молодые немки, которые для блага третьей импе­рии добровольно соглашались за самое короткое время родить как можно больше «расово чистых» детей. К ним приезжали отборные эсэсовцы и делали все, чтобы пора­довать «любимого фюрера» большим количеством ново­рожденных.

    Из второй истории следовало, что поблизости нахо­дился большой подземный военный завод. На нем во вре­мя второй мировой войны якобы производилось какое-то секретное гитлеровское оружие. Ученые и инженеры, а также техники, руководившие работой, жили в домах, п которых теперь размещались мы.

    Судя по внутренней архитектуре наших домов, обе вер­сии равно могли быть правдивыми. Дома были спланирова­ны по гостиничной системе. Вход во все комнаты был из коридора, а в каждой из них при максимальном ис­пользовании площади помещалось не больше трех кро­ватей.

    Я жил в двухместной комнате с мужчиной значитель­но старше меня. Он попал в Германию после сентября 1939 года в качестве пленного. Это был спокойный и ма­лоразговорчивый человек. Он делал свое дело и не вме­шивался в чужие.

    Сброд — это слишком слабое слово, чтобы передать ту огромную разнородность людей по возрасту, националь­ности, образованию, характеру и облику, которую я встре­тил в своей новой среде.

    В охранных ротах служат мужчины в возрасте от восемнадцати до шестидесяти пяти лет. В Штейерберге большую группу составляли поляки, жившие, пожалуй, в согласии с украинцами, литовцами и двумя русскими.

    Один из этих русских, Попов, добродушный великан, стал однажды причиной серьезного скандала. Его нача­ли подозревать в прокоммунистических настроениях, и у британской военной контрразведки появилось немало хлопот. Я допускаю, что русский явился жертвой слиш­ком усердных осведомителей, так как система внутрен­него наблюдения в охранных ротах весьма развита. Бри­танцы имеют в них своих агентов. Личный состав этих рот охраняет военные склады, возит военное имущество на полигоны и базы. Британская контрразведка исходит



    из того, что к таким людям нужно присматриваться вни-. мательно.

    О поляках, занимающих должности офицеров и стар­ших подофицеров в британских охранных ротах, можно писать повести. Я думаю, немногие из нас отдают себе отчет в том, что это за люди, во имя чьих интересов не­сут они службу и едят чужой хлеб, что их связывает или чаще сталкивает и вызывает острые конфликты.

    На основе собственных наблюдений я пришел к вы­воду, что среди них есть несколько групп, четко разли­чающихся во многих отношениях.

    Относительно многочисленной является группа тех, которые поступили сюда в период, когда подобные роты только создавались. Вскоре после окончания войны бри­танские власти начали демобилизовывать части польских вооруженных сил, в оперативном отношении подчиняв­шиеся командованию союзников, а в политическом — связанные с эмигрантским правительством в Лондоне. Приблизительно тогда же западные союзники приступи­ли к демобилизации собственных войск, не считая воору­женных сил США, которые были переброшены для воен­ных действий на Дальний Восток.

    У находящихся на территории трех западных зон ок­купации Германии воинских частей было слишком много задач, чтобы они могли дополнительно взвалить на свои плечи обязанность постоянной охраны оставшихся с пе­риода войны складов оружия, боеприпасов, горючего и т. п. Эти запасы не ликвидировались, так как в кругах поли­тических авантюристов, не считавшихся с новым соотно­шением сил в Европе, начала уже тогда созревать мысль о возможности нового вооруженного конфликта. Для ох­раны запасов военных материалов можно было с успехом привлечь персонал значительно более дешевый, чем регу­лярные части, так как он не пользовался бы привилегия­ми военнослужащих. И именно тогда американское, бри­танское и французское командования подумали о поля­ках. Ряд офицеров польских вооруженных сил и эмигрант­ские деятели, чтобы обеспечить себе источник доходов и сохранить в руках нечто являющееся хотя бы формаль­ным суррогатом армии, охотно согласились на создание охранных рот. Тысячи работоспособных поляков не вер­нулись на родину, когда в стране начинался трудный период восстановления народного хозяйства. В течение



    долгих лет они охраняли военные склады западных дер­жав, а те, кто обязательно хотел командовать, пусть даже надев иностранный мундир, получили такую возможность.

    Я встретил несколько офицеров и подофицеров поля­ков, которые продолжали считать, что из охранных рот еще удастся создать армию. Например, поручник Шнук или Шмук — фамилию я уже не помню — обычно го­ворил о себе, что был офицером уже в период Варшав­ского восстания. Он любил муштру. Усердно следил, что­бы солдаты нашей роты были энергичны, имели пружини­стый шаг и молодецкую выправку. Но что можно было требовать от «молодца» шестидесяти лет и с ревматиз­мом.

    Вторая группа — это офицеры и подофицеры, которые, не говоря этого прямо, всем своим обликом давали по­нять, что их собственная жизнь не сложилась так, как могла бы, а следовательно, и в нас они видели людей внутренне сломленных, разочарованных. Когда они давали приказания или поручения, в интонации их слов, каждом жесте можно было прочитать: «Вам не повезло, мне тоже, но вместе мы можем что-нибудь сделать, чтобы хоть чем- то компенсировать отсутствие удачи».

    Третья группа — это циничные проходимцы, которые старались нажиться на водителях и вахманах из охран­ных рот. Для нпх любой способ был хорош. Прп мне в Штейерберге произошел весьма пикантный случай. Свя­зан он был с подофицером, нашим официальным началь­ником. Его называли просто Зайцем. В Штейерберге поч­ти все имели прозвища. Однажды Заяц приехал из Хам- па в компании женщины, по которой было видно, что она живет с каждым, кто готов ей заплатить.

    Заяц энергично принялся за дело. Он приказал осво­бодить комнату, завел туда свою гостью, сам уселся воз­ле двери и установил цепу — двадцать марок. Образова­лась очередь. Из выплаченного «гонорара» Заяц забрал себе половину.

    Каждый служивший в охранных ротах отдавал какой- то процент своего жалованья «на культурно-просвети­тельную деятельность». На эти деньги выпускался жур­нал «Последние известия». Была у нас также библиотека и читальня, куда приходила эмигрантская пресса и не­которые журналы из Польши. Однако на что шли ос­тальные деньги из этих обязательных поборов? На эту



    тему разговаривали часто. Говорили, что собраняым фон­дом распоряжаются несколько проходимцев, устроивших­ся где-то наверху на теплых местечках. На получаемые суммы они без стеснения ведут «культурную» жизнь в избранном обществе.

    Более непосредственно затрагивали нас частые «до­бровольные» сборы денег. Цели, для которых они предна­значались, почти всегда были сформулированы в очень патриотическом духе. Устроители сборов прекрасно по­нимали, что поляки в охранных ротах — это люди ког- да-то обманутые, когда-то запуганные и ныне беспомощ­ные. Их легко купить на патриотическую фразу, что и де­лалось. Деньги собирали для бездомных летчиков 303-й эс­кадрильи, для инвалидов битвы под Монте Кассино, на школы для их детей в Великобритании, для вдов погиб­ших... Одни говорили, что это липа, другие молчали, но и те и другие платили, чтобы не раздражать шефов.

    Четвертая группа наших чинов в ротах — это вконец опустившиеся люди. Они ничего уже не хотели, кроме водки и дешевых утех. К одному из них я присмотрелся поближе. Кем он был до войны? Что делал во время войны? Рассказывали разное. Кто-то мне говорил, что он был ротмистром, держал прекрасных лошадей и любил шикарных женщин. Во время войны он примкпул к под­польной организации, которую, как оказалось, создал гит­леровский провокатор. Когда это обнаружилось, он про­бовал реабилитировать себя в борьбе с немцами, но ни одна организация не хотела его принять. Тогда он начал действовать самостоятельно, и вновь у него что-то не вышло. В декабре 1944 года он был арестован гестапо. Попал в концлагерь. Когда он вышел оттуда, ему*4 не хо­тели подавать руки. Устроился на службу в охранную роту, женился. У него уже были две почти взрослые до­чери. С женой и дочерьми он приезжал иногда в роту. Пил в клубе-столовой, а его дочери с совершенно опреде­ленной целью пропадали в казарменных комнатах или в окружающем казармы лесу. Он не мог этого не видеть. Пил, много пил...

    Разграничение водителей и вахманов, служивших в ротах, было проще. Эти делились на две категории: на «старых» и «новых». «Старые» иногда были моложе «но­вых», так как деление шло не по возрасту, а по стажу пребывания вне Польши.



    Большинство «старых» — это бывшие военнопленные, которых демцы вывезли в Германию во время войны. Но­ва да ляс*, среди них и такие, которые сразу же после вой­ны убежали из Польши на Запад. К «старым» причисля­ли также сыновей тех, кто с 1945 года жил в мюнстер- ском лагере, следовательно парней, если и не родивших­ся в Германии, то, во всяком случае, там воспитанных.

    «Новые» — это недавние перебежчики из Польши, ко­торые еще не сумели устроиться. Для них охранные роты были своего рода пересыльным пунктом, где они ожидали возможности или уехать за океан или получить более под­ходящую работу. К «новым» причислили и меня.

    «Старые», особенно в более пожилом возрасте, рас­считывали уже на то, что, дослужив до своих 65 лет, они получат пенсию, разумеется, если до этого времени не будут ликвидированы охранные роты. Сплетни о ликви­дации рот больше всего волновали «старыхк И, что существенно, они не были полностью необоснованными. Американцы, например, часть своих охранных рот рас­пустили. Через некоторое время они объявили набор в новые. Однако теперь они уже не принимали пожилых людей, сэкономив таким образом доллары, которые им причиталось бы истратить на пенсии через несколько лет. Не поступят ли англичапе подобным образом, бес­покоились люди. У «новых» не было таких забот. Из Польши они уехали относительно недавно, оказались в ФРГ в тот период, когда безработица там была ликвиди­рована и найти работу было относительно легко. Поэтому рассказы «старых» о голоде и угрозе безработицы они слушали с недоверием и усмешкой, почти так, как исто­рию об одном старом вахмане, у которого нашли мешок сухарей. Над этим бедняком издевались даже тогда, ког­да стало известно, что этого человека гитлеровцы в те­чение какого-то времени держали вместе с советскими военнопленными в лагере, где убивали голодом.

    Среди «старых» было много алкоголиков. Некоторые пропивали все, что зарабатывали, так что не имели да­же гражданской одежды, в которой могли бы выйти за территорию казарм. В получку денег они не брали, так как все выплаты за них уполномочен был делать буфет­чик, который в границах определенной суммы выдавал им аладголь. Если у них было желание выпить еще, то они выклянчивали у коллег 50 пфеннигов на бутылку вина.



    В период, когда я был в Штейерберге, известной лич­ностью в казармах был некий Каланто, которой в Гер* манию попал в качестве военнопленного в сентябрьскую кампанию 1939 года. Днем он занимался главным образом подметанием территории. Летом еще солил огурцы, делая это весьма умело. Вечерами сидел в солдатском буфете и пил. Когда уже не имел, на что пить, разыгрывал вме­сте с одним литовцем примитивные пантомимы порногра­фического характера. В таких случаях почти всегда на­ходился кто-нибудь, кто или ставил ему пиво, или давал полмарки. Одни потому, что их это веселило, другие про­сто из жалости к алкоголику.

    Другой старый вахман — один из тех, кто как напил­ся от радости по случаю падения третьей империи, так и не протрезвился до сих пор, — вышел однажды вече­ром из буфета бледный и шатающийся. Никто не обра­тил на него внимания, так как подобный вид не был для него чем-то необычным. А на следующий день его на­шли на помойке мертвым. Он умер там от сердечного приступа. Может быть, быстрая медицинская помощь и спасла бы его от смерти, но кто знает, хотел ли он вооб­ще, чтобы его спасали...

    Солдатский буфет был главным пунктом, где сходи­лись люди. Здесь каждый вечер собирались все, кто имел еще немного денег, чтобы выпить бутылку пива или ку­пить сигарет. Первым буфетчиком, Которого я застал, когда приехал в Штейерберг, был человек с разносторон­ними интересами. Он крал и обманывал, но каждый год совершал паломничество в Рим, чтобы увидеть папу и получить его благословение. Преемником этого буфетчика стал Дычковский, тот самый из Цирндорфа, носивший кличку Копыто. Он получил наконец право на полити­ческое убежище, но устроиться в ФРГ не сумел. И вот, когда он написал мне, что ищет работу, я подбросил ему мысль занять должность буфетчика, которая как раз ос­вобождалась в наших казармах.

    Дычковский не был единственным человеком, с ко­торым я переписывался, находясь в Штейерберге. Я пи­сал десятки писем еженедельно — мне это было нужно по разным причинам. Писал также и родителям. Первое письмо домой послал еще из Цирндорфа, сообщая, что решил не возвращаться на родину, так как хочу посмот­реть мир. Родители, естественно, не были пнформирова-



    цы о моей работе в разведке, не знали, что мое «бегство» из Польши было лишь тактической уловкой. Обычно на письма, адресованные обоим родителям, отвечал отец. На этот раз написала мать. Задача у нее была не легкая. Интуитивно она чувствовала, что мне нелегко вдали от родины,iko в то же время она не могла не написать, ка­кую боль я им причинил. Беспокоилась обо мне. Через некоторое время я получил от нее посылку, в которой были пальто, свитер и теплое белье. Эти вещи мне очень пригодились в морозные дни в Цирндорфе. На мои пись­ма из Штейерберга по-прежнему отвечала мать. Отец молчал. Из материнских намеков я понял, что он не про­стил меня. Я был горд за него.

    Между тем мать по-прежнему старалась мне помогать. Несколько раньше она написала родственникам в Кана­ду и попросила их постараться забрать меня из ФРГ к себе. В результате хлопот дальних родственников я по­лучил вызов в канадское консульство. Я должен был явиться туда, так нщ всем рассказывал, что мечтаю уехать за океан, но^сдаовременно боялся, как бы канад­цы на самом деле не пожелали увидеть меня граждани­ном их страны. Иэ Канады было бы труднее поддержи­вать контакты с радиостанцией «Свободная Европа». К счастью, от обитателей лагеря в Цирндорфе я уже зпал, кого Канада «не впускает». Во время беседы в канадском консульстве я держался так, что беседовавший со мной служащий должен был быть злостным саботажником, пренебрегающим инструкциями своих властей, если бы дал обо мне положительный отзыв. Через некоторое вре­мя я получил извещение, что не отвечаю требованиям, предъявляемым иммигрантам в Канаде. Мать, уведом­ленная канадскими родственниками о бесплодности их хлопот, расстроилась. Она писала мне об этом. Я же не мог сообщить ей, как я рад такому обороту дел. Поэтому я отвечал ей как можно сдержаннее. Во всяком случае, мне так тогда казалось. ОдВако когда после возвращения на родину я просмотрел эти письма (мать их все время хранила), то увиделг кгйс угнетающе действовало на ме­ня пребывание в-охранных ротах.

    Я переписывался также с родственниками и знакомы­ми в Великобритании. Там жила одна девушка, которую тогда я очень хотел увидеть. Поездке в Англию я соби­рался посвятить свой отпуск. В связи с этим я начал



    хлопотать о визе. Я помнил любезных, исполнительных служащих британского посольства в Варшаве. Но тогда в руках у меня был польский паспорт. Теперь же, входя в британское консульство в ФРГ, я был лицом без граж­данства, политическим беженцем. Работники консульства смотрели на меня как на преступника. После серип раз­личных вопросов, касающихся биографии, последовал и такой:

        А на что вы будете жить в Великобритании?

        У меня есть деньги, — ответил я. Действительно, я из своего жалования сэкономил немного марок.

    Узнав, какой суммой я располагаю, чиновник заявил:

        Это, пожалуй, слишком мало...

    Визы я не получил и поэтому обратился с прошением к английской королеве. В своих письмах я не жаловал­ся на отношение ко мне ее чиновников, мне хотелось только добиться визы. Наконец я получил уведомление, что доджей вновь обратиться в консульство для обсуж­дения вопроса о визе.                                                                          ш

    Я переписывался также с КотоЦадчем и несколькими другими работниками так называемого польского отдела радиостанции «Свободная Европа». Которович отвечал все реже. Чувствовал он себя скверно, по все еще успо­каивал меня, советуя набраться терпения, так как «все идет хорошо», что, впрочем, я знал не только от него. Потом он замолк. В октябре я прочитал в «Последних известиях» некролог, посвященный Которовичу. Теперь из «Свободной Европы» писали мне иногда Птачек и Юлицкий-Розпепдовскпй. Они получали от меня различ­ные материалы. Помню, что один из них касался обще­ственной работы студентов, а точнее — студенческих бригад, выезжавших на уборку урожая, их организации и задач. Поскольку во время учебы в Варшавском уни­верситете мне пришлось однажды организовывать такие бригады по поручению Союза социалистической молоде­жи, я написал проект статьи, выдержанный в тоне, о ко­тором я договорился еще с товарищами в Центре. Я да­же не знаю, передала ли «Свободная Европа» этЬт текст в эфир. Будучи в охранной роте, я, как и другие вахма- ны, редко слушал эту радиостанцию. Были там два или три офицера, которые проявляли живой интерес к пере­дачам «Свободной Европы», но большинство вахманов и водителей считали, что у них «не все дома». Да и могли



    ли люди, которых нищенские условия существования вы­нудили пойти на службу в охранные роты, иначе расце­нивать дешевую пропаганду радиостанции «Свободная Европа», взахлеб восторгающейся «чудесами» Запада?

    В связи с приходившими на мое имя письмами в фир­менных конвертах с типографским оттиском «Radio Free Europe» у меня однажды произошел разговор, ко­торый я часто вспоминал позднее. Один из вахманов, Ва- цек, которого называли Медведем за его огромную силу, увидел как-то такое письмо. Вацек был выходцем из Бе- лостокского воеводства, он родился и воспитывался в глу­хой лесной деревушке. Я уже не помню, рассказывал ли он подробно, как попал на Запад. Запомнил только, как он мне объяснял, почему это сделал. Насмотрелся он, как ведут себя и как живут в течение нескольких недель те «иностранные» поляки, кто сэкономленную у себя ва­люту решил истратить за один отпуск в своих родпых местах в Польше.

        Люди восхищается лаком на их машинах, — рас­сказывал он с восторгом. — Девушки расстилаются перед ними, как свадебный ковер в костеле. Все у них есть, жи­вут в свое удовольствие. И я тоже так поживу, — убеж­дал он меня, — через пять-шесть лет, когда уже буду иметь иностранное гражданство...

    Вацек намеревался перебраться из Европы в Южно- Африканскую Республику. Не знаю, почему именно там он надеялся найти райскую жизнь. Пока же, как и мно­гие другие мечтатели, он служил в охранной роте. Ме­ня поразила его реакция, когда он увидел письмо, при­сланное мне из радиостанции «Свободная Европа». Он сразу набросился на меня:

        Ты что, сумасшедший?! Зачем связываешься с эти­ми проститутками? Наша «беспека» должна ведь там иметь своих людей. Засекут эти письма, и как ты смо­жешь потом ездить в Польшу? Никогда не поедешь: страх тебе не позволит. А я, увидишь, буду ездить!

    Я стоял как вкопанный^н ошеломил меня. Позднее, когда я уже, как работник радиостанции, высылал в Центр копии приходивших в «Свободную Европу» тек­стов, авторами которых были люди, считавшие себя ум­ными и образованными гражданами нашего государства, я не раз вспоминал о Вацеке. Этот парень, во всяком слу­чае, не был глун.




    В начале 1965 года я получил письмо с уведомлением, что могу быть принятым на работу на радиостанцию «Сво­бодная Европа», если не изменил своих первоначальных намерений.

    Если бы это зависело только от меня, я, может быть, и изменил бы намерения. Но ведь я выполнял конкрет­ный приказ, и «Свободная Европа» (а точнее, разместив­шиеся под ее вывеской разведывательные ячейки ЦРУ) не перестала быть для меня целью номер один. Поэтому я написал в Мюнхен, что только и мечтаю о работе на радиостанции и очень рад, что этот вопрос решен поло­жительно. В данном случае я действительно не преувели­чивал. Хотелось наконец достичь цели, оказаться в кру­гу людей и проблем, теоретически изученных в Центре, хотелось в конце концов стать лицом к лицу с моими противниками, о которых я столько слыхал. Мне надоело влачить жалкое существование в лагерях, осточертел ма­разм охранных рот, я по горло был сыт западным образом жизни.

    Когда перед выездом в ФРГ я спросил Генрика, на­долго ли я еду, он ответил: «Время пребывания будет зависеть от конкретных оперативных нужд. Ничего за- рапее в данном случае нельзя планировать. Однако я ду­маю, что это не продлится дольше, чем два-три года...»

    Мне запал в память этот ответ. Поэтому когда я уз­нал о представившейся возможности устроиться на рабо­ту на радиостанцию «Свободная Европа» начиная с ап­реля 1965 года, то сразу сделал простой подсчет. Из не­го вытекало, что к концу 1968-го или самое позднее в на­чале следующего года я вновь буду в Польше. Этот срок мне показался небольшим, и я заранее обрадовался, не видя впереди каких-либо серьезных осложнений. Полу­чилось, однако, иначе. Я не только вынужден был нахо­диться в Мюнхене дольше запланированного срока, но и тогда, уже как работник радиостанции «Свободная Ев­ропа», продолжал оставаться, хотя и в иной форме, на задворках жизни. Персонал «Свободной Европы» изоли­рован от хода нормальных повседневных дел столицы Ба- варни, отделен стеной недоверия от мюнхенцев, подверг­



    нут всеобщему бойкоту и даже — как я заметил — опре­деленному сознательно подчеркнутому презрению. Многие люди смотрят на работников радиостанции «Свобод­ная Европа» как на непрошеных гостей, выполняющих работу, которая никому не приносит пользы и не делает чести. Персонал «Свободной Европы», образно говоря, по­сажен в позолоченную клетку, составляет изолированный микроскопический мир, наглухо закрытый и бдительно хранящий свои секреты.

    Весной 1965 года я еще не знал этот мир так хоро­шо. Радовался только, что худшее осталось позади. Рас­ставшись с охранной ротой, я воспользовался случаем и съездил на неделю в Лондон. Письма к королеве подей­ствовали. Британскую визу в конце концов я получил. Эта поездка была мне нужна по многим существенным причинам. Отпуск удался на славу. Я снова встретил лю­дей, с которыми познакомился во время своего первого пребывания в Великобритании.

    Довольный успешным решением самого трудного для меня вопроса и приятно усталый после проведенного в Лондоне отпуска, я ехал в столицу Баварии почти без всяких забот, как в туристическую поездку. От скуки я любовался прекрасными пейзажами, проплывавшими за окнами вагона.

    Поезд из Лондона в Мюнхен долго едет вдоль Рейна. Это одна из наиболее живописных дорог в Европе. Из окна вагона не видно, что Рейн сегодня — о чем я много­кратно читал в западногерманских газетах — это круп­нейшая клоака мира, поскольку в нем содержится боль­ше промышленных отходов, чем воды. Появляющиеся на поверхности пятна масла придавали даже красоту этой реке, так как в лучах весеннего солнца они перелива­лись всеми цветами радуги на волнах от проплывавших самоходных барж и белых пассажирских теплоходов. Дви­жение по этому водному пути было оживленным. На скло­нах окрестных холмов грелись на солнце виноградники. В это время года они напоминали линяющих ежей, так как из земли торчали только ряды жердей, на которых еще не зеленели виноградные лозы. За виноградниками тя­нулись леса, а пространство между ними и террасами полей было густо усеяно деревеньками, сгрудившимися вокруг церквей со стрельчатыми башнями, и красиво рас­положенными городками. То тут то там на вершинах хол­



    мов остро вырисовывались башни замков. Такие замки со множеством башен, с выступами в стенах, бойницами и крутыми крышами любят рисовать художники в истори­ческих книжках, предназначенных для детей и молодежи. Замки над Рейном выглядят романтически, ассоцииру­ются с повестями о рыцарских турнирах, приключениях и благородных поступках. Историческая правда, связан­ная с ними, более прозаична. За зубчатыми стенами н башнями этих строений никогда и никто не укрывался от стрел и пушечных ядер. Нынешние формы большин­ства таких замков являются творением конца XIX и да­же начала XX века. Готический собор в Кельне, чтобы он более соответствовал требованиям стиля, тоже еще достраивался в 1842—1880 годах, то есть уже после побе­ды пруссаков под Седаном. На деньги, которые побеж­денная Франция выплатила в виде контрибуции, бис- марковская империя понастроила себе готических досто­примечательностей.

    В Мюнхене я ориентировался уже достаточно свобод­но. По своим предыдущим приездам я уже знал отель, в котором радиостанция «Свободная Европа» резервиро­вала комнаты для таких гостей, как я. Когда в Мюнхен приезжали люди с фамилиями, когда-то известными в Польше, чтобы записать передачу, оплевывающую стра­ну, которой они обязаны своей прошлой славой, радио­станция «Свободная Европа» не жалела денег.*-Jlx поме­щали в роскошных апартаментах. Моя комнатушка в отеле «Адриа», так же как позднее и комнаты в отеле «Мо­рена», была крохотной. В ней помещалась кровать, умы­вальник и шкаф, такой тесный, что в нем с трудом поме­стились вещи, которые я привез, а их было у меня не­много.

    Энглишер Гартен в Мюнхене — это обширный парк в английском стиле: деревья и кусты растут здесь якобы без людского вмешательства, не подрезанными, не под­стриженными. В Энглишер Гартен приходят прогуляться и выпить пива в многочисленных ресторанчиках. Парк ти­хий, хотя и небезопасный. Рассказывали о совершаемых в нем нападениях в целях грабежа н разгуливающих по ночам выродках. В последние годы эти слухи и расска­зы получили новую питательную Почву. Под одним из ду­бов расположились хиппи. Полиция много раз их про­гоняла, но они возвращались. Со временем на адрес*«иод



    дубом» стали приходить письма, там соорудили даже не­что вроде почтового ящика. Со стороны «порядочных» жителей Мюнхена, старающихся выглядеть образцом всех буржуазных добродетелей, на хиппи сыпались громы и молнии. Обывателей возмущало то, что в Энглишер Гар- тен на глазах проходящих господ хиппи творили то же са­мое, что сами эти «порядочные» люди делали без свиде­телей, охотней всего вне собственного дома. Разумеется, я далек от того, чтобы восхвалять хиппи и их оригиналь­ные обычаи, но чем дольше я находился в ФРГ, чем луч­ше узнавал солидных господ, для которых марка автомо­биля, величина телевизионного экрана и толщина бу­мажника были единственным мерилом ценности человека, тем больше терпимости проявлял по отношению к этим разочарованным в жизни юношам и их неопрятным девушкам.

    Одна из улиц, ведущих к парку, также называется Энглишер Гартен. Именно на ней под номером один стоит импозантно? здание с фасадом из алюминиевых плит и стекла возле Арабеллаштрассе. Сравнивая резиденции этих двух радиостанций, директор «Свободной Европы» вполне может чувствовать себя несправедливо обойден­ным. Единственным утешением для него является близ­ко расположенный парк и теннисные корты, охотно по­сещаемые любителями этого вида спорта.

    Чтобы, войти в здание радиостанции «Свободная Ев­ропа», нужно иметь пропуск. Работники, проходящие ис­пытательный срок (он длился обычно три месяца, иног­да дольше), имеют пропуска одного цвета, а те, кто его выдержал, — другого. Пропуска имеют формат приблизи­тельно такой же, как проездные месячные билеты на го­родском транспорте. На них наклеены фотографии, и покрыты они прозрачным пластиком. Пропуска предъяв­ляются при входе вахтерам, обычно рослым мужчинам, одетым в костюмы одинакового цвета и покроя. Вахтеры вооружены, но оружия открыто не носят. Пояса с писто­летами в кобурах появляются на них в дни выплаты жа­лования. Тогда они стоят не только у выходов, но и у касс.

    Изучение системы наружной охраны здания, способов несения службы вахтерами, их характеров, привычек и павАков отняло у меня вначале порядочно времени. Я до^Лкен был лично проверить все это, запомнить много



    важных для меня деталей, убедиться, когда и как я смо­гу после рабочего времени входить и выходить из зда­ния. Через некоторое время система охраны не являлась для меня секретом.                                                                          >

    Посторонние лица, приходящие на радиостанцию, об­ращаются в холле к девушке, которая сначала спраши­вает, имеет ли господин «икс» желание встретиться с господином «игреком». Вызванный работник радиостан­ции «Свободная Европа» должен получить от своего ше­фа соответствующее разрешение, а затем лично сам спу­ститься к посетителю. Если хочешь провести его внутрь здания, необходимо выписать ему пропуск, на котором точно отмечается время прихода и ухода. Для тех, кого не приглашают внутрь, в вестибюле стоят кресла.

    Я показал девушке письмо, приглашающее меня на работу на радиостанцию «Свободная Европа». Она по­звонила, кто-то ко мне вышел, и началось выполнение формальностей.

    Радиостанция «Свободная Европа» является учрежде­нием, возникшим по инициативе ЦРУ и финансируемым американской разведывательной службой. В течение дли­тельного времени этот факт старались тщательно скры­вать от общественного мнения даже на Западе. Позднее, когда то там то здесь начала появл}!гься информация об этих связях, руководители радиостанции сами или голо­сами дикторов клялись перед микрофонами, что обвине­ние «Свободной Европы» в каких-то контактах с ЦРУ «несерьезно», не соответствует действительности.

    «Польская» радиостанция, как утверждалось, пользо­валась только американской благотворительностью, во­площенной в радиопередатчиках, в студиях, обитых зву­копоглощающими плитами, и в другого рода мелкой материальной помощи, о которой не стоит даже и вспоми­нать. Сейчас, после дискуссии в конгрессе США, когда факт тесной и многосторонней связи ЦРУ и радиостан­ции «Свободная Европа» был официально зафиксирован в парламентских стенограммах, в передачах «Свободной Европы» можно услышать несколько иные интонации. Уже не отрицается так категорически факт финансирова­ния радиостанции ЦРУ, хотя по-прежнему умалчиваются цели и методы работы так называемых корреспондентов «Свободной Европы», а также, что еще более важно,4 спо­собы использования собираемой информации.



    Официальное разоблачение связей между ЦРУ и ра­диостанцией «Свободная Европа» поставило руководите­лей этой радиостанции в трудное положение. Ведь никто не отрицает, что ЦРУ занимается шпионажем, полити­ческими диверсиями, организует государственные пере­вороты и покушения на прогрессивных общественных деятелей во многих странах на всех континентах. Эти факты всем известны и широко комментируются. Конеч­но, Новак и его люди чувствовали бы себя спокойнее, если бы никто не знал, что радиостанция «Свободная Ев­ропа» является одним из важных звеньев ЦРУ, управ­ляемым в вопросах принципиального характера из-за океана. Секретные службы в основном действуют в те­ни, они не любят гласности. В конце концов я также, став работником радиостанции «Свободная Европа», не хвалился тем, что меня послало разведуправление в Вар­шаве. В лице Новака, Гурецкого или Заморского я ви­дел не людей, искренне считавших себя поборниками ин­тересов Польши, а прежде всего работников, состоявших на жаловании ЦР^, послушных исполнителей воли аме­риканцев. Я знал характер и закулисную сторону функ­ционирования радиостанции как инструмента ЦРУ. По­этому меня совсем не удивили формальности, которые я должен был выполнить, переступив порог этого учреж­дения.

    Каждый, кто хочет работать на радиостанции «Сво­бодная Европа», должен дать письменное согласие на то, что его биография и личность будут специально изу­чены. Эти «исследования» производят по поручению контрразведки различные службы. Я знаю, что в моем случае полковник Ганс Фишер, носивший официально титул директора административного отдела, а фактиче­ски бывший шефом службы безопасности радиостанции «Свободная Европа» в Мюнхене, получил на меня не­сколько отзывов: от господина Б из Цирндорфа, от симпа­тичного американца, который допрашивал меня в Нюрн­берге, и от работников британской и западногерманской контрразведок, которые «опекали» охранные роты. Мне известны также случаи, когда отзывы о поляках — канди­датах на работу на радиостанции «Свободная Европа» — старались получить через разведку непосредственно в их стране. Один из работников радиостанции, Анджей Смо- линьский, рассказывал мне, что, когда он почувствовал,



    что некоторые его начальники стали относиться к нему с недоверием, и пожаловался на это одному американ­цу, тот прямо ему заяви: «Что делать? Мы запросили о вас наше посольство в Варшаве. Оно ответило, но, к сожалению, полученный отзыв не является однозначно положительным».

    После сбора всей информации о кандидате в работ­ники радиостанции Ганс Фишер часто проводит с ним бе­седу. На меня она не произвела большого впечатления (я прошел через гораздо более трудные испытания) , но я знаю людей, которые сознательно избегали Фишера, а вызова к нему в кабинет просто боялись. Вероятно, он мог быть мало симпатичным и очень дотошным в своих вопросах. Директор по кадрам радиостанции «Свободная Европа» Рассел Пул подписывал решение о принятии на работу лишь после получения одобрения Ганса Фишера.

    Каждый вновь принятый должен собственноручной подписью в присутствии свидетеля, то есть другого ра­ботника радиостанции «Свободная Европа», подтвердить, что он принял к сведению и обязуется строго выполнять инструкцию по внутренней безопасности, разработанную Security office (бюро безопасности). В период моей рабо­ты на радиостанции «Свободная Европа» эта инструкция стала еще более строгой. Работникам радиостанции нель­зя было ездить в социалистические страны, контактиро­вать с их дипломатическими, торговыми или культурны­ми представителями. Запрещалось также звонить лицам, проживающим в социалистических странах.

    О каждом, даже случайном, контакте с гражданами атих стран следовало докладывать 9 Security office. Работ­ник «Свободной Европы» обязан был сообщать, при ка­ких обстоятельствах установлен контакт, кем является особа, с которой он разговаривал, где эта особа живет, какие имеет политические взгляды и т. п.

    Принятый на работу должен быть также сфотографи­рован на радиостанции «Свободная Европа». Личные до­кументы, выдаваемые радиостанцией или с ее помощью (на радиостанции существовало специальное бюро, зани­мавшееся получением виз, паспортов и т. п.), были снаб­жены преимущественно фотографиями, выполненными собственным фотоателье.

    В первый день я должен был посетить множество ком­нат в обширном здании радиостанции. Путешествие заня­



    л о у меня почтя целый рабочий день. Однако я успех на аудиенцию у директора польского отдела Яна Новака, который уже ждал меня.

    Новак принял меня доброжелательно, но недвусмыс­ленно дал понять, что ждет от меня выражения призна­тельности за великодушный жест. В конечном счете от него зависело, буду ли я принят сюда на работу. Я знал об этом и не обманул его ожиданий: благодарил его го­рячо, не скупясь на приятные слова. Он получил то, че­го хотел. В этой роли я выступил, пожалуй, безупречно.

    В кабинете директора я вновь был представлен Ka­mi межу Заморскому, которого Новак специально вызвал. С Заморским я познакомился за год до этого, когда в первый раз приехал в Мюнхен. Тогда он был для меня лишь одним из руководителей польской редакции, те­перь я стал его непосредственным подчиненным. Таким образом, мне необходимо было сразу приспосабливаться к существующей субординации, чтобы не совершить ка­кого-нибудь промаха. В присутствии Заморского Новак проинформировал меня о подготавливаемой программной конференции польского отдела (обычно его называли «польская редакция») и предложил мне выступить на ней.

        Мы очень рассчитываем, что вы выскажетесь, — настаивал уОН. — Прошу подготовиться к этому выступ­лению. Я хотел бы, чтобы вы, как человек, который не­давно покинул Польшу, рассказали нам, как польский народ оценивает свое положение. Особенно нас инте­ресует проблема молодежи: что думают и как смотрят на свое положение студенты, молодые рабочие, кре­стьяне?..

    Новак явно возвращался к теме беседы, которую я однажды имел с ним, а позднее — с американцем по фа­милии Браун. Тогда меня спросили: «Предположим, что в Польше рушиться коммунистический строй. Могло бы молодое поколение поляков в такой ситуации представить себе реставрацию частной собственности на банки, круп­ные предприятия, создание заново больших поместий и восстановление родовых имений?»

    Я рассмеялся тогда и начал объяснять, почему это не­возможно. Помню, что употребил выражение: «Уж не настолько они тронутые, чтобы клюнуть на это», которое очень понравилось Новаку, так как он услыхал его, ка­



    жется, в первый раз. В польской редакции радиостанции «Свободная Европа» отдают себе отчет в том, что поль­ский язык, которым они пользуются, начинает отличать­ся от живого языка, на котором разговаривают в Польше, постоянно изменяющегося, обогащающегося новыми вы­ражениями и идиомами. Впрочем, я сам после возвра­щения в Польшу испытывал трудности в нахождении нужных слов. Те, кто слушал мои выступления по теле­видению сразу же после моего возвращения на родину, наверное, согласятся со мной. Чтобы избежать языково­го отчуждения, на радиостанции «Свободная Европа» для редакторов подготавливается своего рода словарик совре­менных польских слов и выражений. Однако большин­ство польских сотрудников не умеет пользоваться этим словарем. Исключением может являться Тадеуш Нова- ковский-Олыптынский, но он писатель, и, как мне кажет­ся, даже способный.

    Поставленный мне Новаком вопрос относительно взгля­дов молодежи в Польше был, как я узнал позже, важной тестовой проверкой. Американцы, то есть владельцы и фактические руководители радиостанции «Свободная Ев­ропа», на рубеже 1964—1965 гг. перестроили радиопро­грамму на польском языке, так как пришли к выводу, что примитивный антикоммунизм и полное отрицание всего социалистического не вызывает отклика среди слу­шателей в Польше. Они стали выпускать в эфир мате­риалы ревизионистского содержания, следуя новым кон­цепциям политической стратегии и тактики США по отношению к социалистическим странам. Между момен­том, когда бывают сформулированы принципы действий, и их практическим применением проходит, как правило, определенное время. Этот период необходим для того, чтобы общие положения приспособить к геополитическо­му направлению действия, придать ему определенную пропагандистскую форму, учесть интересы и нежелания потребителя. Поисками формулы для американской став­ки на ревизионизм в Польше, которую могли бы принять на вооружение специалисты психологической войны, за­нялась парижская «Культура» и ее публицисты, особен­но* Юлиуш Мерошевский. Разумеется, «Культура» дела­ла это не по собственной инициативе и не за свой счет. Этот ежемесячный журнал и его сотрудники являются, как и радиостанция «Свободная Европа», собственностью



    ЦРУ. Ян Новак, первое лицо в польском отделе «Свобод­ной Европы», иногда конкурирует с графом Ежи Гед- ройцем, шефом парижской «Культуры». Однако в прин­ципиальных вопросах, как я смог убедиться, они тесно сотрудничают. К этому вопросу я еще вернусь. Пока же только напомню, что парижская «Культура» — это свое­го рода лаборатория, в которой американцы испытывают свои проекты политических диверсий, проверяют, годят­ся ли они для деятельности на Польшу и поляков. То, что признают проверенным, передают для более широко­го применения в польских программах радиостанции «Свободная Европа». Совсем случайно я узнал, что воп­росы о возможном возвращении частной собственности ее владельцам задавали также другим кандидатам для работы на радиостанции «Свободная Европа». Некото­рые простаки, не замечая нового курса «Свободной Ев­ропы» и желая, очевидно, показать себя решительными людьми, пытались утверждать, ссылаясь на якобы имею­щиеся в стране настроения, что молодежь с нетерпением ожидает возвращения помещиков, фабрикантов и самого генерала Андерса. Вместо аплодисментов их утверждения вызывали иронические улыбки, так как американцы, а вслед за ними Новак, приходили к выводу, что перед ни­ми находятся бестолково усердные, а может даже и подо­зрительные типы. Во всяком случае, на работу их не принимали.

    Конференция польского отдела, на которую я попал сразу же по поступлении на работу, проводилась в пап- сионате в Фельдафинге, у озера Штарнберг. Вспоследствии на это озеро я летом ездил отдыхать по субботам, а когда уже купил себе автомобиль, то выскакивал туда и вечерами после работы. Летом там масса народу и по­рой трудно найти место, чтобы поставить машину. Тогда же, в начале апреля 1965 года, когда уже не было сне­га для лыжников, но еще холодно было гулять в гори­стых окрестностях озера, многочисленные отели и пан­сионаты, расположенные там, стояли преимущественно пустыми. Один из таких пансионатов сняла на два дня радиостанция «Свободная Европа» для проведения про­граммной конференции польского отдела.

    В конференции участвовало около шестидесяти чело­век. Началась она в десять часов утра, вскоре после на­шего приезда из Мюнхена. Ехали дорогой на Гармиш-



    П&ртенкирхен, то есть в сторону Альп. Проезд был так организован, что владельцы автомашин подбирали на до­роге «немоторизованных» пассажиров.

    Продолговатую и очень светлую столовую превратили в конференц-зал. Столы были установлены в форме под­ковы, центральная часть которой предназначалась для руководства. В президиум сели: Новак, Гурецкий, Миха- ловский, Женьчиковский. Были там также американцы Браун и Коллинс и, кажется, кто-то еще, но их лица стерлись у меня в памяти.

    Конференция, которую позднее называли в польском отделе «конференцией в Фельдафинге», долго и стара­тельно подготавливалась. Она должна была положить начало новому, с точки зрения тактики, периоду деятель­ности радиостанции «Свободная Европа» на Польшу. По­этому на конференцию пригласили всех так называемых корреспондентов, то есть людей, формально входящих в польскую редакцию и работающих на нее, проживающих постоянно в разных столицах Европы. Для меня это бы­ло очень важно, ибо в течение двух дней я смог узнать почти всех, кто меня интересовал в польском отделе ра­диостанции.

    Конференцию открыл и вел Ян Новак.

    Во вступительном слове он сказал, что задачей соб­равшихся является осуществление необходимых измене­ний в программе передач на польском языке с тем, чтобы лучше приспособить ее к положению в Польше. «Уже не­достаточно только критиковать коммунистическую власть, — подчеркивал Новак, — нужно перестроиться на псевдопозитивную программу». Я не хотел бы здесь хва­лить «Свободную Европу», но в 1965 году Новак действи­тельно был очень хорошо информирован о том, что де­лается в Польше. Эту информацию он часто получал от лиц, занимавших высокие посты в политической и об­щественной иерархии страны. Такое положение вещей продолжалось приблизительно до середины 1968 года. Позднее некоторые из его информаторов эмигрировали из Польши, то есть бежали или, будучи за границей, от­казались возвратиться. Находясь в эмиграции и вы­ступая зачастую цинично в роли «преследуемых», они уже открыто демонстрировали свое истинное лицо — по-преж­нему продавали различную информацию. К этому вопро­



    су я еще вернусь, а пока мы в Фельдафинге, на озере Штарнберг.

    Если бы Новак был человеком, обладающим аналити­ческим умом, то он смог бы ив демонстрируемых им све­дений и фактов сделать более глубокие и всесторонние выводы. Однако сделать это он был не в состоянии. Же­лая поразить и ошеломить слушателей, произвести впе­чатление своими «открытиями», он сыпал фамилиями, фактами, иной раз мелкими деталями. Очевидно, он пола­гал, что этот фейерверк мог заменить аргументацию, ло­гические доказательства, объективную истину. Как и дру­гие, я слушал внимательно, сопоставляя его выводы с собственным опытом и знаниями, полученными мною еще во время подготовки в Польше.

    Новак доказывал, что «Свободная Европа» в ближай­шее время должна не атаковать социалистический строй прямо и грубо, а подсказывать, что и как можно было бы в нем «поправить и изменить». Он сделал ставку на ре­визионизм и, не упомянув фамилии Мерошевского, при­вел многие из его высказываний на эту тему. Новак и его отдел часто подчеркивают, что «Свободная Европа» является самой активной политической частью эмигра­ции и, следовательно, именно она должна совместно с теми людьми в Польше, которые могут оказать влияние на «изменения в социализме», разработать программу дей­ствий, направленную на постепенное преобразование этой общественно-политической системы по образцу современ­ного капитализма. Разумеется, слово «капитализм» в та­ких выводах не упоминается, не упоминалось оно, на­сколько я помню, и на данной конференции. На языке радиостанции «Свободная Европа» вместо него говорят «свободный мир», «свободная конкуренция», «право на политическую самостоятельность» и т. п.

    В заключение Новак предложил подумать об измене­ниях в радиопрограмме на польском языке с тем, чтобы увеличить количество и улучшить содержание передач, которые адресованы интеллектуалам, имеющим влияние на широко понятое общественное мнение в Польше, а также молодежи. В конце он сказал:

         Здесь среди нас находится молодой беженец из Польши, пан Анджей Чехович, который, как мы надеем­ся, расскажет нам, как, по его мнению, мы должны реа­



    лизовать наши новые программные установки, особенно в отношении молодежи...

    Затем началась дискуссия.

    Эта конференция, по существу, была фикцией, ибо программные установки для польского отдела, как и для других «национальных коллективов», дали американцы в соответствии с собственными пропагандистско-диверси­онными концепциями. Роль Новака, собственно, ограни­чивалась претворением этих общих установок в конкрет­ные указания. Он изложил их публично, чтобы получить в рамках «свободной дискуссии» нечто вроде обществен­ного одобрения. Если бы даже он его и не получил — что было маловероятно, — все и так должны были бы выполнять указания директора. Так было на конференции в Фельдафинге и на многих других совещаниях и засе­даниях. Только изредка дело доходило до полемических выступлений, особенно в присутствии тех американцев, которые, как говорили, не слишком уважали Новака. Не­которые работники польского отдела питали иллюзии, что такие выступления могут несколько ослабить позиции директора у американцев, но это были беспочвенные на­дежды. Новак верил в свое «предназначение» и не боялся оппонентов. Он до такой степени чувствовал поддержку ЦРУ, что никто не смел вступать с ним в открытый спор, а он сам, убежденный в своем величии, придерживался мнения, что современная Польша имеет трех выдающих­ся деятелей, которые оказывают непосредственное влия­ние на формирование польской действительности, и в числе их он без излишней скромности называл себя.

    Подробное донесение о ходе конференции я выслал в Центр и поэтому мог бы точно воспроизвести ход дис­куссии, но теперь, по истечении стольких лет, думаю, это но слишком интересный материал. Для меня дискуссия была важна тем, что я должен был фиксировать выступ­ления отдельных ораторов, а кроме того (что еще более существенно), она позволяла мне ближе познакомиться с людьми, среди которых я должен был в течение бли­жайших месяцев и лет жить и работать.

    В ходе конференции я заметил, что коллектив поль­ского отдела «Свободной Европы» распадался на три ос­новные группы.

    Самую многочисленную из них составляли усердные защитники взглядов Новака, выражающие ему свою под­



    держку без малейших колебаний и готовые выполнить любые его поручения. Тон их выступлений напоминал слова верноподданнического письма так называемой поль­ской курии в австро-венгерском парламенте на имя им­ператора Франца Иосифа: «Возле Твоего трона стоим и стоять хотим вечно». В такой роли я запомнил Вацлава Поморского (корреспондента «Свободной Европы» в Ве­не), заместителей Новака — Михала Гамарникова-Гурец­кого и Тадеуша Женьчиковского-Завадского, Михала Ли- синьского (делает то же самое, что и Поморский, но только в Стокгольме), Збигнева Раценского (тогда он был корреспондентом в Лондоне) и еще несколько человек.

    Вторая группа состояла из тех, кто имел смелость вы­сказывать иное мнение, нежели директор Новак. Главным оппонентом был Крок-Пашковский. Он говорил очень сво­бодно, логично и убедительно. Когда во время обеденно­го перерыва я заметил кому-то, что Пашковский произ­вел на меня впечатление бескомпромиссного человека, то услышал:

        Тут все очень просто. Крок-Пашковский уже уст­роился на работу в Би-Би-Си и может огрызаться на Но­вака.

    Действительно, он вскоре выехал в Лондон, где начал работу в польском отделе British Broodcasting Corpora­tion. Не знаю, как у него там пошли дела, ибо Новак человек мстительный и своих противников уничтожает беспощадно. В Англии у него есть давние друзья в Ин- теллидженс Сервис, он знает существующие там отноше­ния, сам когда-то работал в Би-Би-Си и не порвал контак­тов с ее влиятельными лицами. Я бы не удивился, если бы однажды Пашковский исчез с радиогоризонта.

    В качестве оппонентов выступали также, но в не­сколько ином стиле, Юзеф Птачек и Тадеуш Новаков- ский. Их мнения только формально отличались от точки зрения Новака.

    Типичным представителем третьей группы, тоже мно­гочисленной, был Войцек Трояновский. Когда Новак го­ворил, что «Свободная Европа» не должна на новом эта­пе своей деятельности фронтально атаковать социализм, удивленный Трояновский стонал:

        О боже, так мы теперь должны социализм защи­щать, о социализме говорить! О боже...



    Однако открыто Трояновский не выступил и, если бы дело дошло до голосования (которого, разумеется, не бы­ло), наверняка голосовал бы за программную линию, предложенную Новаком. Он ведь не очень понимал, что означает и какую цель преследует тактика «Свободной Европы». Кроме того, ему оставалось лишь несколько лет до пенсии и все свое внимание он посвящал финан­совым вопросам. Он и работавшая вместе с ним жена Вес- лава, симпатичная женщина, зарабатывали порядочно. Но, несмотря на это, Трояновский участвовал в различных махинациях, чтобы заработать еще больше. Когда однаж­ды он сломал руку и долго носил ее на перевязи, многие острили, что он не снимает гипса, чтобы не лазить в соб­ственные карманы. Жадность его была хорошо известна.

    Людей типа Трояновского на радиостанции «Свобод­ная Европа» много. В определенной степени к ним при­надлежит также Тадеуш Новаковский. По-разному они оправдывают свое поведение перед окружающими, но в работе всегда занимают такую позицию, чтобы не рас­сердить Новака. Я старался вести себя подобным же образом, хотя и руководствовался совершенно иными со­ображениями. Ведь не для полемики же с Новаком Центр направил меня в Мюнхен. Когда я раза два «зарвался», из Варшавы мне тут же напомнили: «Успокойся, не для того ты там находишься!»

    Уже на конференции в Фельдафинге, пользуясь удоб­ным случаем, я решил создать о себе у Новака соответ­ствующее мнение. Передо мной стояла трудная задача, когда мне предоставили слово и участники конференции умолкли, с интересом ожидая, что скажет не известный еще в этой среде «молодой беженец из Польши». Я был благодарен Генрику, что перед выездом в плане подго­товки к выполнению задания он порекомендовал мне про­читать некоторые статьи, опубликованные в 1956 году на страницах «Попросту», «Пшегленд культурны» и «Нова культура». Подхватив главные мысли Новака и взгляды некоторых отечественных ревизионистов, публиковавших порой свои статьи в упомянутых периодических изданиях, я старался войти в русло политических концепций Меро- шевского и поддержать связанные с ними надежды твор­цов нового этапа идеологической диверсии. Я сказал, что нельзя переоценивать влияние и шансы людей, занимаю­щих крайние антикоммунистические позиции в Польше.



    Эта группа' немногочисленна, я ее воздействие на моло­дежь, родившуюся и воспитанную при социалистическом строе, весьма ограниченно. Если хотите, чтобы молодежь прислушивалась к вам, то нужно говорить о социализ­ме, который бы устраивал ее. Я не развивал до конца эти мысли, а варьировал ими в соответствии с потреб­ностями момента — только для того, чтобы получить при­знание Новака. Наблюдая ва ним, я заметил, что он был мною доволен. Тогда мне ничего другого не требовалось. В этой партии игры я победил. Когда я окончил вы­ступление, мне задали несколько вопросов. Тадеуш Но- ваковский хотел знать, каково, по моему мнению, отно­шение польского народа к событиям во Вьетнаме. Не думаю ли я, что в Польше возникает новый вид патриотиз­ма и национальной гордости за достижения ныне господ­ствующего строя? Я ответил на эти и другие вопросы. Старался говорить свободно, хотя взвешивал каждое сло­во, учитывая то, что аудитория состояла из людей, при­выкших к другому языку. И это испытание я выдержал.

    Попутно расскажу об одном небольшом эпизоде, ко­торый хорошо отражал атмосферу, царившую в этом польском отделе. Выступивший передо мною Михал Ли- синьский раскритиковал передачи радиостанции «Свобод­ная Европа» под рубрикой «Зеленая волна», редакти­руемые Розпендовским. В своем выступлении он заявил, что в «Зеленой волне» юмор притянут за хвост. Во время перерыва ко мне подошел Розпендовский и сказал:

        Коллега, вы слыхали, что о моих передачах гово­рил этот карлик? (Лисиньский — человек небольшого ро­ста, но и Розпендовский ненамного выше его.) Ведь это дурак, который тужится быть оригинальным. Вы пони­маете мое положение? Не смогли бы вы, когда будете вы­ступать, сказать, что мою «Зеленую волну» охотно слу­шают студенты и вообще молодежь? Вам это не поме­шает, вы только скажете пару фрав, и все. А для меня это может быть важно, очень важно. Вы понимаете меня?

    Я понимал.

    Правда, Розпендовский пару раз надул меня на не­сколько десятков марок, когда по его заказу, будучи еще в охранных ротах, я писал тексты об общественных по­чинах студентов Варшавского университета. Однако сей­час напоминать ему об этом не следовало. Я махнул ру­



    кой, не желая наж&вать себе врагов уже с пёрвых дней работы. В своем выступлении я сказал несколько слов о «Зеленой волне». Отозвался о ней я весьма положитель­но. Спустя час или два я услыхал, как Розпендовский хвастался моими похвалами. Мне с трудом удалось не рассмеяться. Я был доволен, что не умолчал о «Зеленой волне», ибо таким образом проверил, каким человеком является Розпендовский. В Варшаве я познакомился с характеристиками многих работников польского отдела радиостанции «Свободная Европа». Это не освобождало меня, однако, от дальнейшего их изучения, от сопостав­ления известных уже оценок и мнений со свежими на­блюдениями. В данном случае я лучше, чем на основе известной мне характеристики, понял, как должен в бу­дущем вести себя с Розпендовским. Я не совершил та­кой ошибки, как Анджей Смолиньский, который подру­жился с ним в начале своей работы на радиостанции, а затем в течение длительного периода, а может даже и до снх пор, не смог понять, что многими своими неприят­ностями в Мюнхене он обязан Розпендовскому.

    Конференцию закрыл Новак. В его заключительном слове содержались в сжатом виде главные мысли, сфор­мулированные им в выступлении при открытии конфе­ренции. Он заявил, что детальные выводы, касающиеся радиопрограммы, будут разработаны в рабочем порядке в ближайшие дни. Напомнил также о необходимости срочного создания группы, которая должна будет за­няться редактированием расширенных радиопередач для молодежи. Среди фамилий лиц, предназначавшихся для работы в этой группе, была названа и моя.

    Если бы кто-нибудь специально захотел облегчить мне выполнение задания на радиостанции «Свободная Европа», то и в этом случае он не смог бы выдумать ни­чего лучшего, чем эта конференция, с которой началась моя деятельность в Мюнхене. Еще в Варшаве я прики­дывал, сколько времени займет у меня знакомство с от­дельными людьми на радиостанции, и совершенно не мог себе этого представить. Даже Генрик, делавший все воз­можное для того, чтобы как можно лучше подготовить меня к работе на радиостанции, был не в состоянии пре­доставить мне такой шанс, который я получил от Нова­ка, пригласившего меня на конференцию. В течение двух дпей, проведенных у озера Штарнберг, мне удалось ув-



    нать почти всех работников польского отдела «Свобод­ной Европы», поскольку я участвовал как в официальной дискуссии, так и в кулуарных беседах, часто значи­тельно более интересных для меня. Разумеется, я не сра­зу смог сопоставить имеющиеся в Центре характеристики на работников радиостанции с собственными наблюде­ниями. Для этого необходимо было время. Но первый9 очень важный шаг я сделал.

    Вечером после окончания заседания мы немного вы­пили, разыграли пару робберов в бридж. Хотя ставка не была высокой, я заметил, что Казимеж Заморский, мой шеф, ведет себя как азартный игрок. Полностью под­твердилась его характеристика, которую мне дали в Цен­тре. По отношению к партнерам он был резок, не умел сохранять хладнокровие в моменты неудач, выходил из себя без всякого повода. Регистрируя эти мелкие наблю­дения, я пришел к выводу, что работать с ним будет не легко.

    На конференции было слишком шумно, чтобы я смог сопоставить известные мне фамилии с лицами всех ра­ботников. Зато все запомнили меня, и притом как че­ловека, к которому сам Новак проявляет интерес. Вско­ре я в этом убедился. Однажды в коридоре меня поймал Менхард и умоляюще заговорил:

        Когда вы будете разговаривать с паном Новаком, то хорошо бы было, если бы вы вспомнили о... — И тут он начал объяснять мне какую-то концепцию радиопере­дачи, которую он сам не мог реализовать.

    Получал я и приглашения в гости. Когда же входил в кафе-столовую во время утреннего кофе или обеда, поч­ти всегда кто-нибудь соскакивал с места мне навстречу и предлагал:

        Пан Анджей, может быть, вы подсядете к нам...

    Таким образом, с самого начала я оказался в выгод­ной ситуации и благодаря этому мог спокойно думать о порученном мне задании. Самый трудный барьер я уже преодолел — стал сотрудником «Свободной Европы».

    По первым беседам на территории радиостанции, в домах моих «коллег» и во время случайных встреч с ни­ми на улице я понял, что в польском отделе существует еще одно деление, подобное тому, с которым я столкнул­ся в охранных ротах, где так называемые «старые» не любили «новых».


    § А. Чехович


    81



    В польском отделе радиостанции «новые» (шли, как правило, молодыми. Они относительно недавно выехали из Польши и лучше знали действительное положение в стране. Большей частью они превосходили также «ста­рых» общим уровнем развития и образования. Я имею в виду не формальное образование, а фактический уро­вень конкретных знаний. У «старых» в этом отношении не всегда все было благополучно. Если бы кто захотел найти хороший пример, подтверждающий тезис, что кто пе идет вперед, тот пятится назад, он должен был бы искать его среди «старых» работников радиостанции «Свободная Европа». Он нашел бы добрую дюжину эк­спонатов, так как сам Новак, быстрый и интеллигент­ный на первый взгляд, оказывался слабаком во многих актуальных проблемах, притом касающихся не только Польши. Он является одним из тех чиновников, которые, заняв высокое положение, чувствуют себя призванными вершить высшую политику и понимают ее как сохране­ние выгодных для себя кадровых расстановок. Все свои усилия Новак направляет на борьбу с тем, что, по его мнению, может угрожать его авторитету, что не уклады­вается в его схемы мышления. Кроме того, он постоянно заботится о том, чтобы не прозевать каких-либо измене­ний и быть всегда рядом с теми, кто уже имеет силу или будет сильным в ближайшее время.

    Нет нужды объяснять, что меня почти сразу же при­числили к группе «новых». Это было обусловлено пе- сколькими причинами. Некоторые из них были совершен­но очевидны. Взять хотя бы знание языка. «Старые», прислушиваясь к нашим разговорам, порой совершенно не могли их понять, хотя должны были читать подготов­ленные для них словари современных польских идиома­тических выражений. Это было им не под силу. Даже простые выражения типа «пустозвон», «предок», «моло­ток парень» звучали для них чуждо. Они смотрели на пас как на жителей с другой планеты, часто с раздра­жением и недоверием. Бывало, что некоторые из них в гневе взрывались:

        Лезет к нам столько «новых», что я совсем не удив­люсь, если в один прекрасный день варшавское радио пе­редаст рассказ кого-нибудь из них о том, как он побы­вал в «Свободной Европе».„



    Нас снешиля эта опасения, хотя в данном конкрет­ном случав я, по понятным причинам, предпочитал избе­гать шумных обсуждений этого вопроса. Однако я дол­жен разделять общие настроения, чтобы не вызвать каких-джбо подозрений или домыслов.

    Отделение Заморского, в которое я был направлен в период, когда начинал работу, состояло только из «ста­рых». Лишь позднее пришел в него «новый», Анджей Смолиньский, который в Польше был советником то ли в аппарате Совета министров, то ли в комиссии плани­рования. Он поехал в отпуск за границу и в Австрии по­просил политического убежища. «Позаботились» о нем, разумеется, американцы и привезли во Франкфурт-на- Майне. Допросы продолжались несколько месяцев. Сме- линьский, должно быть, много рассказал, если его с поче­стями и несколькими тысячами марок привезли в Мюнхен и тут же устроили на работу на радиостанцию «Сво­бодная Европа». Сразу же он получил и высокую, девя­тую ставку по жалованью, в то время как все «новые» начинали с седьмой. Такие отличия вызывали обиду и за­висть, но я был доволен, так как перестал быть един­ственным «новым» в отделении Заморского.

    Чем занималось это отделение? Чтобы ответить на этот вопрос, я должен представить несколько существенных черт структуры радиостанции «Свободная Европа» в Мюнхене.

    Если бы мне предложили образно изобразить ее9 я сказал бы, что она напоминает мухомор. Это сравнение возникает у меня не случайно, так как я люблю соби­рать грибы. Даже живя в Мюнхене, я выбирался в лес за грибами. Одни мариновал, другие жарил, а приготов­ляемые мною блюда из грибов пользовались большим ус­пехом среди моих польских, украинских и немецких зна­комых.

    Итак, радиостанция «Свободная Европа» напоминает мне мухомор. Мухоморы бывают разные. Есть мухомор зеленый, весенний — белого цвета, пятнистый — с брон­зовой шляпкой и белыми заплатками, красный — с белы ми точечками на ярко-красном фоне. Мухомор, растущий в лесу, может даже понравиться. Но есть его нельзя, так как он ядовитый. Такой же ядовитый, как и передачи радиостанции «Свободная Европа». И если продолжать приведенное мною сравнение, то передачи «Свободной



    Европы» тоже имеют окраски мухоморов. Есть такие, ко­торые адресуются крестьянам (зеленый мухомор), край­ним реакционерам (пятнистый мухомор с бронзовой, лю­бимой фашистами окраской). Существуют передачи, пропитанные ревизионистскими взглядами (мухомор с яр­ко-красной окраской). Белому мухомору соответствуют передачи «Свободной Европы», восхваляющие образ жиз­ни на Западе, оправдывающие агрессию США во Вьет­наме или Израиля на Ближнем Востоке.

    Мухомор, который мы видим в лесу, — это еще не весь гриб. Это только его видимая часть — плод. Остального мы не видим, так как его грибница находится в земле. Это белые ниточкп, густо оплетающие комочки земли, и гниющие в ней опавшие листья, и мертвые корни. Этих белых ниточек очень много. Уложенные одна за другой, они составили бы нить длиною несколько сот метров, а иногда даже и километр. Положенные же на весы, они перетянули бы самый великолепный плод гриба.

    Сходство с радиостанцией «Свободная Европа» пора­зительное. Ее фасад, ее внешний облик — это радиопере­дачи на болгарском, чешском, польском, румынском, сло­вацком и венгерском языках, это также несколько перио­дических изданий и бюллетеней, рассылаемых в редакции газет и журналов в капиталистических странах. Это деятельность видимая, ощущаемая, часто шумно рекла­мируемая, но одновременно имеющая целью замаскиро­вать внутренний облик радиостанции, отвлечь внимание от старательно скрытых звеньев, деятельность, являю­щаяся, по существу, ширмой, за которой тянутся длин­ные щупальца далеко за пределы «Свободной Европы».

    Благодаря счастливому для меня случаю — как это позднее объяснял, оправдываясь, Заморский — меня взя­ли на работу во внутреннюю ячейку «Свободной Евро­пы», в некотором смысле изолированную от остальной радиостанции, ориентированную на выполнение заданий, которые только косвенно были связаны с ее широко из­вестным фасадом. Во внутреннем телефонном справочни­ке радиостанции название отдела, в который я был на­правлен, звучало так: Polish Research and Analysis UnitПольский отдел исследований и анализа. В раз­говорах называли его короче: Polish Evaluation Unit — Польский отдел оценок, что соответствует истинному по­



    ложению вещёй и хорошо отражает характер и предна­значение этой ячейки.

    Польский отдел исследований и анализа (подобно дру­гим родственным отделам, например болгарскому, вен­герскому или румынскому) органически входит в состав East Europe Research and Analysis Department, то есть в Восточноевропейский департамент исследований и анали­за. Этот департамент, что частично вытекает из самого его названия, играет основную роль в разведывательной ра­боте радиостанции, направленной против социалистиче­ских стран. Отдел Заморского в рамках департамента вы­полняет такие задания на польском участке. В соответ­ствии с требованиями конспирации он имеет двойной характер: в нем сосредоточиваются и распределяются все касающиеся Польши материалы, которые поступали в «Свободную Европу». В части, называемой «Research», то есть в комнате F-1, собирались и обрабатывались ис­ключительно официальные материалы, пригодные для ис­пользования в радиопропаганде. Ими могут также пользо­ваться люди и не работающие в «Свободной Европе», если они имеют на то согласие руководства радиостанции и по­лучают пропуск. «Research» — это своего рода дымовая завеса для второй, секретной части этой ячейки, называе­мой «Analysis» или «Evaluation», где собираются и об­рабатываются материалы, предназначенные для разведки и государственного департамента США. Большинство этих материалов (картотека и секретные донесения) храни­лось в сейфах в комнате F-9. Самые же ценные, помечен­ные соответственно грифом секретности, находились в комнате F-7, где сидел Заморский. В случае необходи­мости работники департамента могли пользоваться в ком­нате F-9 необходимыми документами, с ведома началь­ника переносить их в свои комнаты, чтобы делать из них соответствующие выписки, а перед окончанием работы обязаны были возвращать их либо непосредственно ше­фу, либо указанному им лицу.

    В течение трех первых месяцев работы, когда я еще проходил испытательный срок, Заморский заботился о том, чтобы я не узнал слишком много. Примеру шефа следовали также и другие, что я расценивал как нор­мальное явление. Поэтому я не задавал лишних вопросов, не совал нос не в свои дела, только слушал и наблюдал. Выводы часто напрашивались сами. Тогда я убедился.



    что влачит сказать одно липшее слово... Будучи преду­прежден в Центре, я считался также с возможностью различных ловушек или даже со специально организо­ванной провокацией. Как новенький, не известный еще слишком хорошо другим работникам, я наверняка нахо­дился под беспрерывным обстрелом многих пар глаз, был также предметом многих разговоров, которые велись за моей спиной. В этих условиях я должен был контролиро­вать каждый свой шаг, владеть своими рефлексами и особенно не давать втягивать себя в коварные дискус­сии с теми, кто искал случая поболтать со мной не толь­ко по собственной инициативе.

    Казимеж Заморский, мой начальник на радиостанции «Свободная Европа», любил подражать Новаку. Старался ходить быстро и энергично, что в его возрасте не всегда удавалось, а когда говорил, особенно на служебные те­мы, пытался быть кратким и по-солдатски резким. Вос­принималось же все это несколько иначе, так как в действительности он был попросту ординарным и крикли­вым человеком. Во время первой беседы, когда я офици­ально стал его подчиненным, он похвалился тем, сколько 8нает иностранных языков, на скольких факультетах Львовского университета он учился и что уже написал. На его творческом счету, как он утверждал, имелось несколько книжек и несколько сот статей. Когда За­морский счел, что я уже достаточно подавлен его вели­чием (а играл он явно на эффект), то сказал:

        Работа начинается у нас в половине девятого, и я люблю пунктуальность.

    После этого вступления я был представлен сотрудни­кам отдела. Меня направили в комнату F-1, которая дол­жна была стать с этого момента моим постоянным рабо­чим местом.

    Польский отдел исследований и анализа занимал пять комнат в коридоре F на первом этаже и комнату 123 на втором этаже, где размещалась так называемая группа обзора печати. Четыре комнаты по нечетной стороне ко­ридора F, условно обозначенные как F-1, F-5, F-7 и F-9, расположились анфиладой. Входы из коридора в средние две комнаты были наглухо заделаны, и попасть туда мож­но было только через дверь в комнатах F-1 или F-9.

    За время моей работы на радиостанции «Свободная Европа» не изменились только сотрудники в комнатах



    F-5 и F-7. В последней работал Казимеж Заморский, в

    комнате F-5 его два заместителя: Александр Дыгнас и Войцек Кпшжановский.

    В комнате F-1, куда меня посадили, я застал четы­рех человек. Это были Игнаций Клибаньский, Весла ва Трояновская, Михалина Копчевская и Антоний Кучмер- чик. Их четыре письменных стола стояли парами в цент­ре комнаты, аккуратно заставленной архивными полка­ми и шкафами. Для меня поставили столик вплотную к письменным столам Михалины Копчевской и Антония Кучмерчика. Мой стул стоял у входа в комнату обоих заместителей Заморского. Это было не очень удобно, но я не жаловался.

    Работа начиналась в 8.30. В 10.00 был перерыв на второй завтрак. Он должен был продолжаться четверть часа, но обычно затягивался до 30 минут. В это время почти все сотрудники шли в кафе, чтобы перекусить, вы­пить чаю или кофе. И тогда в кафе начиналась «биржа информации». Туда приходили участники ежедневных со­браний, которые утром проводились в польском отделе. В роли председателя чаще всего выступал Новак, иногда Гамарников или Завадский, реже Михаловский, позже, в исключительных случаях, Павел Заремба. Это соответ­ствовало ежедневным коротким совещаниям, какие на наших заводах часто называются оперативками, а в ре­дакциях газет — планерками. На них оценивалась про­грамма предыдущего дня, высказывались предложения по передаче и выслушивались оценки, а также давались ру­ководящие инструкции. Новак или другой ведущий соб­рания говорил о новых явлениях во внутренней жизни Польши. Позже он определял темы, которые должны быть затронуты в передачах.

    Участники этих собраний, придя в кафе, обменива­лись мнениями об услышанном, делали замечания. Хвали­ли или осуждали выступления отдельных сотрудников. И наконец, решали, кто идет вверх, а кто упал в глазах шефов польской редакции. На все это четверти часа, ко­нечно, слишком мало, поэтому утренние «посиделки» в кафе несколько затягивались. В редакции радиостанции на это смотрели не очень доброжелательно, но замечания делались только тем, кто уже провинился в чем-то дру­гом. Заморский же своим сотрудникам делал выговоры, а иногда даже приказывал отрабатывать это время, ибо



    он не был в состоянии отличить дисциплину от муштры, а порядок от мелочности.

    Между 12 и 14 часами в кафе подавали обед. После него все приступали к работе, которая заканчивалась в 17.30.

    Сначала в мои обязанности входило сортировать вы­резки из польской прессы по специальным рубрикам, об­легчающим четкую классификацию материала в соот­ветствии с определенными тематическими группами, и затем раскладывать их по папкам. На радиостанции эта операция называлась файлеванием — раскладкой (от анг­лийского слова «file»). Сотрудники польской секции, да­же те, кто не знал английского, охотно вплетали в свой повседневный язык много английских слов. Некоторые иэ них со временем «ополячились». Такую судьбу по­стигло слово «файл», означающее канцелярские докумен­ты, скоросшиватель, картотеку или просто дела, а та»>- же — в форме глагола — сдавать в архив, подшивать бу­маги и т. д.

    Сортировка вырезок из газет — это очень простая опе­рация, как бы не играющая важной роли. Если, однако, задуматься над вопросом, кому и в каких целях она слу­жит, тогда это предварительное мнение подвергнется оп­ределенному изменению. Печать, как и радио, телевидение, является ценным источником информации для вра­жеской разведки. Важно, как составляются и классифици­руются полученные таким путем сведения, кто их анали­зирует, на какие детали обращает внимание и как в свою очередь этот сырой материал обрабатывается специали­стами. Господствует общее мнение, что значительный про­цент информации из различных областей разведка добы­вает именно из этого официального источника.

    В «Свободной Европе» — как я вскоре установил и затем многократно проверил — вырезки из польских га­зет и некоторые фрагменты из радио- и телевизионных передач накапливаются для трех главных целей. Во-пер­вых, для нужд работников ЦРУ. Сотрудники американ­ской разведывательной службы неоднократно требовали ту или иную папку с вырезками. Тогда относил ее сам Заморский или его заместитель Войцек Кшижановский, а чаще всего секретарь Уршула Ясиньчук. Во-вторых, для проверки секретной информации, поступающей в «Свобод­ную Европу» из других источников, а также для подготов-



    ни разных проблемных аналитических материалов, кото­рые американцы периодически заказывали в польской секции. В-третьих, наконец, для редакторов, пишущих тексты радиопередач. Они особенно ценили вырезки из многотиражных газет, издаваемых в Польше крупными промышленными заводами, шахтами, металлургическими предприятиями и т. д. Многотиражку, издаваемую, ска­жем, на варшавском заводе легковых автомобилей на Же- рани, даже в Варшаве читают немногие. Таким образом, когда автор передачи радиостанции «Свободная Европа» вплетет в свой текст взятое из этой газеты сообщение, что, например, у мастера X родилась тройня, то не ориен­тирующийся в редакционной кухне слушатель «Свобод­ной Европы» наверняка вздохнет: «Они там все знают». Подготовленный несколькими такими ударами, он легче поверит последующему вранью мюнхенской радиостанции.

    Собираемые «Свободной Европой» вырезки пригоди­лись когда-то для обучения группы американских сту­дентов, выезжавших через Польшу в туристическую по­ездку по СССР. «Наставники» из польской секции инфор­мировали студентов о том, что они увидят в Польше, и, соответственно препарируя подобранные цитаты из на­ших газет, старались выработать у них иммунитет про­тив, как здесь принято выражаться, «режимной комму­нистической пропаганды». Через несколько недель, когда эти студенты возвращались за океан, они опять останав­ливались в Мюнхене, там описывали свои впечатления и отвечали на вопросы, содержащиеся в специальной ан­кете. Собранный таким образом материал скрупулезно изучался аналитиками «Свободной Европы» и радиостан­ции «Свобода». Спецы из ЦРУ просто хотели знать, мо­жет ли соответствующая подготовка уменьшить воздей­ствие коммунистической пропаганды на молодежь.

    Уже в начальный период работы меня часто вызы­вал к себе Заморский и поручал независимо от система­тизирования вырезок из газет подготавливать различные разработки, необходимые, как он оговаривался, амери­канцам.

    Я должен был, например, разработать в обширном от­чете намечаемые в Польше реформы системы народного образования и описать главные направления новых кон­цепций, которые в этой области начали вырисовываться. Речь шла главным образом о поисках данных, касающих­



    ся методов и масштабов гражданского воспитания моло­дежи в школах. Источником для этой разработки были вырезки из печати. Спустя некоторое время мне поручили написать столь же обширный трактат на тему о ядерных реакторах в Польше.

    Когда в Польше началась подготовка к XV съезду Союза польских писателей, я писал о положении в писа­тельской среде. Первоначально это должна была быть короткая, на две страницы, записка. Однако оказалось, что для американцев этого недостаточно. Они требовали более точных и мелких подробностей. Стоит напомнить, что это происходило в то время, когда «Свободная Евро­па» стремилась спровоцировать напряженность в среде творческих работников и вызвать открытые конфликты их с властями. Американцы хотели знать, от каких пи­сателей можно ожидать, что они на съезде не займут — кан это уточнялось в заказе — оппортунистической по­зиции.

    Уже для разработки статьи о ядерных реакторах мне, например, не хватало материалов в папках с вырезками. Эта нехватка стала ощущаться еще больше, когда я при­нялся за подготовку материалов о писателях. Я обратил­ся к Заморскому и сообщил ему о моих соображениях. Вначале он пытался под любым предлогом отделаться от меня, но я понял, что он просто тянет время. Наверня­ка он обращался за советом к офицерам ЦРУ, как в дан­ном случае мне поступить. Я ведь был еще молодым со­трудником радиостанции.

    Я знал, что в «Свободной Европе» есть архивы, где хранятся секретные материалы, доступ к которым возмо­жен только с согласия американцев. Мне хотелось до­браться до них, но именно поэтому я не мог действовать опрометчиво и слишком настойчиво давить на Заморско­го. Поэтому я начал сперва сетовать на трудности, не позволяющие вше быстро и тщательно выполнить пору­ченную работу. Я знал, что мой шеф не любит, когда кто- либо из подчиненных долгие часы пропадает в библио­теке или читальном зале «Свободной Европы», и поэто­му пытался быть в поле его зрения, подчеркивая, что в библиотеке нет нужных для работы материалов. В тече­ние многих дней я повторял эту сцену, сообщая о том, что буду продолжать копаться в справочниках и перио­дике. Когда я был уже уверен, что Заморский достаточно



    раздражен моим постоянным пребыванием в читальном зале (ему передавали мои слова, возможно даже со злы­ми комментариями), я репой использовать еще и тще­славие шефа. К тому времени я успел узнать его и с згой стороны. Он всегда хотел, чтобы им восхищались. Беля умело затронуть эту струнку, то это могло принести, как я полагал, определенные результаты. Таким образом, я обратился к нему с просьбой, чтобы он, как человек опыт­ный, умный, как хорошо известный автор, больше не ли­шал меня своих ценных указаний.

    Заморский был приятно польщен и принял позу че­ловека, наслаждающегося своим величием.

         Так и надо, пан Анджей, — говорил он с откровен­ным удовлетворением. — Именно так и надо. Кто спраши­вает, тот не делает ошибок. Прошу об этом постоянно помнить...

    Он посоветовал мне просмотреть подшивки «Культу­ры» и «Жиче литерацке», где я мог найти, по его мне­нию, богатую информацию, касающуюся писателей. Я по­благодарил его за «ценный совет», хотя уже раньше это сделал и действительно кое-какие материалы нашел. Од­нако меня интересовали не писатели. Надо было узнать, что находится в секретных архивах. Заморский об этом ничего не сказал. Так что я ни на шаг не продвинулся в самом важном для меня деле, говоря военным языком, продолжал оставаться на исходных позициях.

    Опять на два дня я застрял в библиотеке, которая бы­ла для меня самым приятным местом во всей «Свобод­ной Европе», поскольку туда приходило мало людей. Из польской секции чаще всего я там встречал Тадеуша 11о- ваковского и Ежи Каневича (Тадеуш Мелешко), иногда туда заглядывал Заморский, но, пожалуй, лишь затем, чтобы проконтролировать меня.

    Наконец настал день, которого я ждал. Не энаю, сам ли Заморский рискнул принять решение или американцы дали ему такое распоряжение. Если бы инициатива исхо­дила от него, я мог бы считать, что моя игра не осталась безрезультатной. Во всяком случае, однажды он вызвал меня к себе в кабинет и произнес короткую речь. Он го­ворил о доверии, какое питает ко мне, новому сотруд­нику, и требовал должным образом оценить этот факт. Затем вручил мне несколько папок и персональных дел, вынутых из стальных сейфов в комнате F-9. В них нахо­



    дились секретные материалы, к которым в принципе не имели доступа редакционные сотрудники «Свободной Ев­ропы». Еще в Центре мне говорили, что в отделе Замор­ского размещаются секретные архивы, но подтверждение этих сведений на месте ободрило меня. Для меня это был важный момент — я, кажется, сдвинулся с мертвой точки...

    Через несколько часов, выписав необходимые мне данные, я пошел к Заморскому, чтобы возвратить ему папки. Он был чем-то занят и, желая быстрее от меня отделаться, немного даже безразлично сказал:

        Папку прошу отдать пани Уршуле, а персональные дела — пану Микицюку.

    Таким образом я узнал, где, кто и что хранит. Из мно­гих таких мелких наблюдений, зачастую пустяковых де­талей, я постепенно начал строить схему поступления информации в «Свободную Европу» и ее прохождения внутри этого учреждения, особенно в той части «Свобод­ной Европы», которая носит название Восточноевропей­ского департамента исследований и анализа.

    В моей схеме было еще много пробелов, мест, лично мною еще не проверенных, когда неожиданно меня вы­звал Заморский и, изображая заботливого начальника, сказал:

        Пан Анджей, являясь молодым сотрудником наше­го коллектива, вы должны познакомиться поочередно со всеми аспектами его работы. Представляется превосход­ный случай: пани Уршула уезжает в отпуск, я предла­гаю вам на этот период исполнять ее обязанности и по­знакомиться с работой секретариата.

    Заморский действовал хитро. Он не хотел оставать­ся без секретарши и одновременно, как мне казалось, опасался взять вместо нее кого-то со стороны. Дело было не только в доверии. Причины его опасений могли быть более прозаическими. Любая другая секретарша, хорошо знающая свои обязанности, без труда поняла бы и — что еще хуже — разболтала, что пани Уршула Ясиньчук, мо­жет быть, многое делает превосходно, но не имеет ква­лификации, необходимой на ее месте.

    Конечно, я дал согласие на предложение Заморского, предвидя (и не без оснований), что работа в секретариа­те, даже кратковременная, позволит мне дополнить не­достающие звенья в схеме прохождения информации. Без основательного энания этого механизма я не мог бы мно­



    гого сделать. В игре можно рассчитывать на успех, толь­ко если знаешь слабые стороны противника. Таким обра­зом, я последовательно продвигался к тому, чтобы, не вы­зывая подозрений, найти способ подключиться к цепи прохождения информации. Я знал, что этим путем су­мею добраться и до источников информации, поступаю­щей на радиостанцию «Свободная Европа».

    Центр не подгонял меня. Я уже несколько раз от­правлял материалы, но вместо похвал, которых я ожидал, получил указания быть осторожным и терпеливым. Я вновь как бы услышал голос Генрика, который перед отъездом неоднократно предостерегал меня от погони за быстрым успехом.

    «В разведке терпение является более важным, чем, к примеру, в торговле розами, — говорил он. — Работа нашей службы напоминает высокогорное восхождение. Вначале ведется наблюдение за объектом, анализируют­ся все препятствия, и только потом можно отправляться в путь. На трассе работаешь руками и ногами, чтобы иметь больше точек опоры. Нельзя идти дальше, если нет хотя бы одной абсолютно надежной точки. В разведке ана­логично. Правда, работаешь только головой, но без про­веренной точки опоры не сделаешь ни шагу вперед, если не хочешь подвергнуть себя риску провала».

    Осенью 1965 года я мог уже доложить своим началь­никам в Центре, что детально изучил систему прохожде­ния информации в польской секции «Свободной Европы». При случае сообщил о нескольких незначительных изме­нениях, происшедших за последние недели. Я выдвинул также предложение подключиться к цепи прохождения информации, отметив, что мне будет необходима помощь Центра. Я предложил непосредственно обсудить все до- тали, поскольку письменный рапорт занял бы много ме­ста.

    ИОН „КОЛЯЕГГ КЗ ПОЛЬСКОЙ СЕКЦИИ „СВОБОДНОЙ ЕВРОПЫ11

    «Рассчитываем на ваши грехи...»

    Не я придумал зту фразу. Прочитал или услышал так давно, что уже не помню, кто является ее автором. Од­нако привожу ее, ибо план, который я осуществлял в Мюнхене, предполагал необходимость использования не­



    которых личных черт характера моих будущих «коллег» в «Свободной Европе».

    Перед отъездом из Варшавы, еще в ходе обучения, мне представили много интересных документов, касающихся персонала «Свободной Европы». Таким образом я узнал не только Которовича, который отыскал меня в Цирндор­фе, но и других сотрудников радиостанции. Я рассмат­ривал их фотографии, читал биографии и характеристи­ки. Эти материалы принесли мне большую пользу. Это были плоды работы людей из нашей разведки, имена ко­торых мне неизвестны. Считаю себя обязанным сказать, что без их многолетних усилий, без помощи, которую они мне оказали, когда я находился в Мюнхене, я не сумел бы выполнить порученные мне задания.

    На чьи грехи я рассчитывал? Начну с людей, с ко­торыми встречался чаще всего.

    Моим непосредственным начальником, как уже упо­миналось, был Казимеж Заморский, подписывающийся иногда Сильвестр Мора. Он родился в 1914 году; когда я с ним познакомился, ему исполнилось пятьдесят. Перед войной жил во Львове, где работал в школьной админи­страции. Образование его, как говорили злые языки в «Свободной Европе», завершилось уже на первом курсе юридического факультета, но Заморский, невзирая на эти замечания, охотно вспоминал, как учился в Университе­те Яна Казимира и как пришлись ему по вкусу те сту­денческие времена.

    Знакомые Заморского утверждают, что уже во Львове он был сотрудником 2 отдела (разведки). Он сам не опро­вергал этих слухов, наоборот, хвалился своими контакта­ми в довоенные годы. Он якобы уже в молодости столк­нулся с секретными службами, а технику работы развед­ки и контрразведки, по его словам, изучал у лучших мастеров этой службы. Война помешала ему достигнуть на этом поприще головокружительной карьеры. Трудно выяснить, сколько было правды в словах Заморского. Не­однократно ловили его на том, что он подтасовывает фак­ты и переплетает их с собственными вымыслами. Это осо­бенно проявлялось тогда, когда он рассказывал о своих любовных похождениях. Его слушатели часто посмеи­вались над этими приключениями. Защищал его только Мелешко-Каневич, но слова этого человека никто не при­нимал всерьез.



    Вся секция* обсуждала перипетии его развода с оче­редной, третьей, женой Хеленой — женщиной в полном расцвете дет. В 1957 году она вместе с сыном сбежала из Польши и очутилась в лагере для перемещенных лиц. Там ее высмотрел для шефа Богумид Брыдак. Когда я работал в «Свободной Европе», пани Хелена яростно су­дилась с Заморским, чтобы получить развод и алименты. Между встречами в суде или у адвоката она посещала знакомых и рассказывала им различные пикантные исто­рии о своем бывшем муже. Иногда даже подстерегала у дверей, чтобы захватить врасплох секретаршу Уршулу Ясиньчук, которая после ужина и завтрака, сияющая, по­кидала квартиру своего шефа.

    В коротких рассказах о Заморском было много люд­ской злобы, но он и сам часто давал повод к насмешкам. Сотрудников удивляло, например, постоянное отсутствие у него денег, хотя зарабатывал он порядочно. Кулисы это­го постоянного финансового кризиса хорошо знал Бры­дак, у которого шеф часто занимал деньги.

    Заморский появился в «Свободной Европе» еще в 1952 году, направленный на работу Центральным разве­дывательным управлением. С ЦРУ он установил связь вскоре после того, как англичане уступили его, подобно Новаку, американцам. Сотрудничество Заморского с бри­танской разведкой началось еще на Ближнем Востоке, когда вместф с армией Андерса он покинул Советский Союз. В 1945 году англичане начинали пропагандистское наступление, направленное на подрыв союзов, созданных в годы войны. Его окончательной целью, как известно, должна была явиться подготовка агрессии против Совет­ского Союза. Заморский вместе со Стажевским, имевшим в то время кличку Петр Зверник, опубликовал пасквиль под названием «Советское правосудие». За этим «трудом» пошли следующие «труды» подобного же тематического профиля, наполненные бешеной антикоммунистической пропагандой. Теперь время от времени Заморский пуб­ликует свои статьи в парижской «Культуре».

    Страстью Заморского являются азартные игры. Когда он начинает играть, то обычно теряет над собой кон­троль. Ищет счастья на бирже, в рулетке и в картах. В темных биржевых операциях ему всегда помогал Бры­дак, когда работал еще в Польском отделе исследований и анализа. Мне часто приходилось видеть его в этой ро­



    ли. С утра он изучал биржевую котировку в «Зюддойче Цайтунг». Скрупулезно выписывал курсы акций и дру­гих ценных бумаг, иногда уезжал в город и пропадал до конца рабочего дня. Брыдак не умел хранить тайны, по­этому мы знали, когда биржевые дела шли хорошо, а ког­да плохо. Со временем мы и без него угадывали, везет шефу или нет. Когда Заморский выпячивал грудь и пы­тался смотреть на сотрудников свысока, мы догадыва­лись, что он выигрывает. А когда из какого-нибудь кон­ца коридора доносился крик: «Вы не умеете мыслить!» (излюбленный оборот Заморского, выражающий неодоб­рение) — все уже было ясно, и самое большее, о чем Брыдак мог нас проинформировать, где именно споткнул­ся, шеф: в рулетке, на бирже или в картах.

    В предместье Мюнхена, как и вокруг почти всех круп­ных городов Федеративной Республики Германии, нахо­дятся игорные дома, не столь большие и известные, как в Монте-Карло, однако не отличающиеся от них ни ат­мосферой, ни клиентурой. Заморский чаще всего ездил в игорный дом в Бад-Визе или Бад-Рейхенхалль. Говорил об этом Брыдак, который иногда сопровождал шефа в этих поездках.

    Однажды поздно вечером меня поднял с постели те­лефонный звонок.

        Пан Анджей, — услышал я голос Заморского, — извините, что звоню в такое время, но, знаете,— заколе­бался он, — такая глупейшая история. Я в Бад-Визе, вы меня узнаете, не правда ли?

        Конечно, пан Казимеж, — ответил я. Заморский желал, чтобы к нему не всегда обращались официально. Я узнал его по голосу, хотя не сразу. — В чем дело, пан Казимеж? — спросил я, догадываясь, что его что-то тер­зает, если он звонит из Бад-Визе.

    Первых слов я не расслышал.

        ...не знаю, как это произошло. Мне не хватило здесь денег. Такая карта, обычное невезение. Не были бы вы любезны, если это вам не трудно, взять с собой тысячу марок и приехать сюда ко мне? Вы слышите, тысячу ма­рок!

        Сделаю, уже одеваюсь и еду.

    Меня позабавило это отчаяние шефа. Сумма высокая, но, к счастью, я имел ее. Это не было случайностью, но и отнюдь не означало, что в Мюнхене я имел очень много



    денег, хотя заработки в «Свободной Европе» относитель­но высокие для ФРГ. Мой первый оклад плюс бесплат­ная меблированная квартира равнялись примерно сред­нему заработку хорошего инженера-конструктора на стан­костроительном заводе.

    В игорном доме в Бад-Визе я застал драматическую ситуацию. Заморский выглядел как маленький зайчонок, окруженный стаей сторожевых псов. Рослые пузатые мужчины говорили много и быстро. Обычно когда Два баварца вполголоса говорят друг другу любезности, мож­но подумать, что они ссорятся. А здесь Заморскому, ок­руженному со всех сторон, нервно поправляющему очки, прямо угрожали полицией, бесцеремонно кричали, что разумный человек не должен играть на такую высокую ставку, если не имеет денег.

    Я протиснулся между ними и встал около шефа.

        Господа, — сказал я громко, — зачем эта ссора? Сейчас же все долги будут оплачены! — Я вынул бумаж­ник, из которого выпирала засунутая в спешке пачка синих банкнот по сто марок.

    Атмосфера моментально изменилась. Разъяренные ба­варцы притихли и сразу же начали вести себя исключи­тельно учтиво. Раскланивались, улыбались, размахиваяи руками, как торговцы, выражающие клиенту свое восхи­щение и полную преданность. Когда поживешь подольше в ФРГ, любой, желает он того или нет, должен привык- путь к тому, что человек с туго набитым бумажником представляет там силу, перед которой покорно склоня­ют голову не только баварцы. Через несколько минут, провожаемые поклонами, мы вышли к автомобилю. За­морский, минуту назад еще съежившийся и несчастный, опять стал важен, как павлин. На обратном пути он уже почувствовал себя так уверенно, что начал даже прокли­нать немцев, что у него было признаком хорошего на­строения.

    У своего дома он прощался со мной многословно, что- то говорил об умении хранить тайну и решительно заве­рил, что через два-три дня заплатит долг, пбо для него это дело чести.

    Долг он не выплатил до сегодняшнего дня и теперь уже наверняка не возвратит никогда. Подобным обра­зом он поступал с Брыдаком, которому задолжал значи­тельно больше. Брыдак умер, а его вдова, если даже об



    этом и знает, не найдет способа вынудить Заморского возвратить деньги.

    Из частных финансовых затруднений Заморский выхо­дил с помощью мелких махинаций, столь несерьезных для человека, занимающего такое высокое служебное по­ложение. Он приписывал себе сверхурочные часы, исполь­зуя свои близкие отношения с Уршулой Ясиньчук, кото­рая в нашем коллективе отмечала часы прихода и ухода на работу, отпуска, болезни, а также сверхурочные часы. Никто еще от приписывания сверхурочных часов не стал миллионером. Получаемые таким путем суммы были не­большими, составляли примерно несколько сот марок в месяц.

    Было время, когда я начал эти липовые сверхурочные часы отмечать (всего их набралось свыше 420) и соби­рать доказательства финансовых махинаций и различных служебных злоупотреблений шефа. Я не хотел быть бе­зоружным на случай резкого изменения Заморского ко мне, а дело уже пахло этим. Мои отношения с ним, уже перед тем как я дал ему в долг тысячу марок, складыва­лись не наилучшнм образом. Были периоды, когда мы приближались к острому конфликту.

    Я не затрагиваю здесь первые недели моей работы в «Свободной Европе». Тогда Заморский часто вызывал ме­ня в свою комнату. На его столе лежали открытые и за­крытые папки с документами. Достаточно было бегло взглянуть на них, чтобы заметить многочисленные гри­фы: «Совершенно секретно!», «Секретно!», «Для служеб­ного пользования!», «Только адресату!» и т. д. Шеф раз­говаривал со мной несколько минут и вдруг выбегал, как человек, который вспомнил о включенном утюге, ос­тавленном на приготовленных для глажения брюках. На пять, десять минут я оставался один в комнате. Обратно 8аморский не входил, а влетал пулей. Неужели он ду­мал, что поймает меня за перелистыванием документов? Наверняка он умышленно создавал такие ситуации, же­лая меня проверить. Подобные приемы описаны в учеб­никах для американских боссов как метод изучения бла­гонадежности персонала. В США выпускается даже раз­личное миниатюрное электронное оборудование, служащее для проверки сотрудников. В «Свободной Европе» я не встречал таких вещей, хотя некоторые мои «коллеги» часто о таком оборудовании говорили,



    Заморский выводил меня из равновесия, когда тихо, подкрадываясь сзади, становился за моей спиной и рас­сматривал через плечо, что я в данный момент делаю, какой текст читаю или пишу. Легко можно догадаться, что он ни разу не застал меня над текстом, которого я не должен был видеть. Эта подозрительность Заморского в конечном счете меня больше раздражала, чем застав­ляла задуматься о ее причинах. С другими он поступал так же, поэтому я довольно безразлично выслушивал его замечания вроде:

        Пан Анджей, вы не должны только читать. Вы должны работать!

    Я не стремился объяснять ему, что без прочтения ма­териала я не мог раскладывать отобранную информацию в архивной картотеке.

    Однажды дело дошло до более резкого столкновения. Причины были двоякие: формальная, которая являлась только предлогом, и истинная, которую я понял только позже. Предлогом был факт, что Заморский опять пой­мал меня на чтенищ^^тут же был вызван в его комнату в присутствии двух свидетелей. Повышенным голосом шеф упрекал, что я просто-напросто бездельничаю, и го­ворил, что он этого не допустит.

       Я никогда не отличался чрезмерным усердием,— отрезал я. — Живу не затем, чтобы работать; работаю, чтобы жить. Прошу сказать мне, где и какие недоделки имеются у меня в работе?

       Да ведь у вас почти нет работы! — заорал он. — Ну, я вам ее найт{|*

    Я позволил свое бестактность в отношении начальника и тут же пожалел об этом. С полчаса он «прививал» мне любовь к труду в самых хамских выражениях.

    Меня мучительно раздражал его тон, но я стоял без движения и молчал. Когда Заморский накричался вдо­воль, я сказал:

        Я могу ИДТИ?

    Заморский посмотрел на меня исподлобья.

        Подумаю, чем еще пан Чехович должен занять­ся, — заявил он сухо. — Можете идти.

    Я чувствовал, что Заморский умышленно хотел спро­воцировать скандал, хотел принудить меня к бурной реак­ции и был разочарован, когда эта попытка закончилась ничем. В конфликтной ситуации между шефом и подчи­



    ненным американцы, решающие все вопросы в «Свобод­ной Европе», всегда принимали сторону начальника. Да­же тогда, когда сотрудники были правы.

    Заморский явно хотел от меня избавиться, но я не мог понять почему. Если бы разнос произошел после то­го, как я оплатил его долги в игорном доме Бад-Визе, я подумал бы, что здесь имело место желание убрать нежелательного свидетеля скандала. Однако это произо­шло немного раньше. Поэтому я взвешивал все возмож­ные варианты. Провал отпадает. Не так поступил бы со мной Заморский, если бы узнал, что я старался устроить­ся на работу в «Свободную Европу» не для газетных вы­резок и их раскладки. В этом случае я сразу попал Оы в руки чиновников подразделения внутренней безопас­ности, которых часто посещал, так как они работали не­далеко от наших комнат. В чем же тогда дело? Я дол­жен был решить эту загадку, это мой служебный долг. Устранение из «Свободной Европы» может полностью пе­речеркнуть все мои планы. На всякий случай я сооб­щил в Центр, что у меня неприятности, причин которых я не понимаю.

    Меня заставил задуматься один существенный факт. Я пришел в «Свободную Европу» на штатную единицу, освободившуюся после Казимежа Овчарека, мужчины лет сорока, который в свое время пользовался уважением у американцев, но, несмотря на это, Заморский с ним раз­делался. «Почему? Как до этого дошло?» — думал я, по­лагая, что здесь, может быть, ключ к разгадке вопроса. Деликатный зондаж открыл мне глава. Кучмерчик и Бры­дак, наведенные моими невинно звучащими вопросами, сказали, что все началось с конфликта Казимежа Овча­река с пани Уршулой.

    Это было, как говорится, попадание в десятку. Я сра­зу понял свою ошибку. Совершенно не нужно было вос­станавливать против себя фаворитку шефа, а я повсюду рассказывал о бросающейся в глаза глупости Уршулы Ясиньчук. У меня была своя цель, но при ее осуществ­лении я, видимо, зашел слишком далеко. Показывал, на­пример, присутствующим в комнате сотрудникам состав­ленную пани Уршулой личную карточку умершего в 1936 году Игнация Дашиньского, в которой тот фигури­ровал как ныне работающий в Польше политический деятель. В другой раз обратил внимание сотрудников на



    две карточки, составленные ею на одного и того же че­ловека — Ярослава Ивашкевича. Различались они толь­ко записью в графе профессии: в одной было «поэт», в другой — «писатель». Кто-то наверняка передал Уршуле Ясиньчук, что я о ней думаю. Она сразу же постаралась сделать так, чтобы у меня пропало желание смеяться над,, нею. Она пошла с жалобой к Заморскому и — началась травля.

    «Зачем тебе это понадобилось?» — подтрунивал я над собой. — Ведь живешь в Мюнхене не затем, чтобы латать крышу над зданием «Свободной Европы». Если еще не узнал всех отношений между сотрудниками, не пытайся азартно играть. Сиди тихо, делай свое дело и прикиды­вайся ягненком, довольным, как и другие, работой на радиостанции...»

    Кое-как я выпутался из этого временного кризиса, но урок не пропал даром. Однако если бы я вовремя не понял, откуда мне грозит удар, и не изменил своего по­ведения, то потерпел бы непоправимое поражение.

    Я дождался дня, когда и над Заморским нависли тя­желые тучи. Вначале дело дошло до столкновения меж­ду ним и Новаком. Причиной был Юзеф Мацкевич, род­ственник известного в Польше Цата-Мацкевнча. Юзеф Мацкевич в годы оккупации пошел на сотрудничество с гитлеровцами. Командование Вильненского округа Ар­мии Крайовой вынесло ему смертный приговор, который не удалось привести в исполнение.

    Юзеф Мацкевич ныне живет в Мюнхене, ибо в «поль­ском» Лондоне для него не было места. У него слишком темное прошлое, чтобы даже случайными связями не компрометировать эмигрантских деятелей. А в столице Баварии, под крылышком Франца-Йозефа Штрауса, уви­вается немало бывших венгерских нилашистов, членов литовской организации «Железный волк», хорватских ус- ташей и украинских националистов из УПА и дивизии СС «Галиция». В этой международной своре фашистов мелькает и коллаборационист из Вильно, называющий се­бя поляком и в этом качестве выступающий в списках почетных гостей во время различных сборищ западно- германских реваншистов.

    Заморский был в дружеских отношениях с Юзефом Мацкевичем. Эта тесная связь в глазах Новака не была порочной до тех пор, пока Мацкевич не затрагивал в



    своих публикациях вопросов деятельности «Свободной Ев- ропы» и ее так называемой польской редакции, особенно персоны самого директора. Однако, когда он упрекнул Но- эака в диктаторских методах, а польскую редакцию в том, что она недостаточно антикоммунистична, ибо в коммен­тариях о матче польской команды оперирует оборотом «наши футболисты», Новак этого не выдержал и торже­ственно проклял Юзефа Мацкевича. Заморский должен был об этом знать, но, когда несколько эмигрантских из­даний объявили о сборе средств в фонд поддержки твор­чества Юзефа Мацкевича, он без колебаний поставил свою годпись под этим воззванием. Он просто-напросто очень верил в поддержку своих хозяев. Новак же рассчитывал, что и на этот раз сработает проверенный уже в «Свобод­ной Европе» механизм поддержки шефа в споре с сотруд­ником. Вопреки этим надеждам он достиг, однако, немно­гого. Заморский только ненадолго был отстранен от своих функций, но в конце концов возвратился к прежней ра­боте. Неужели он был настолько силен в ЦРУ и Бун- деснахрихтендинст, что даже Новак в борьбе с ним ока­зался слишком слабым? Так думать не следует. Причина его победы крылась в чем-то другом. Группа, кото­рой руководит Заморский, имеет с польской секцией «Сво­бодной Европы» довольно косвенные связи. С организа­ционной точки зрения, Польский отдел исследований и анализа является, как я уже упоминал, составной ча­стью Восточноевропейского департамента исследований и анализа. При такой системе подлинным шефом Замор­ского является не Новак, а Джеймс Ф. Браун, англича­нин по происхождению, много лет служивший в ЦРУ уже как гражданин США. Именно поэтому, как мне кажет­ся, в случае с Заморским принцип «при споре начальник ка с подчиненным первый всегда прав» не был применен.

    В период, когда все кипело вокруг возникшей склоки Заморский — Новак, меня однажды пригласил на беседу Антоний Кучмерчик, известный в коллективе как один из наиболее доверенных людей директора, Он сказал мне, что с беспокойством наблюдал, как Заморский неоднократ­но пытался меня съесть. По его мнению, аналогичная ситуация может повториться.

        Но можете не опасаться, — говорил он убежден- по, — у него руки коротки. Вам покровительствует ди­ректор Новак, у которого о вас превосходное мнение. До­



    гадываюсь: вы так спокойны потому, что у вас, •видимо, собраны материалы, которые могут его скомпрометиро­вать. — Он перешел па конфиденциальный тон: — Не по­вредит, если запечатанный сургучом конверт с этими материалами вы отдадите какому-либо доверенному ли­цу, например пану Микицюку. Когда Заморский начнет на вас новую атаку, вы попросите открыть этот конверт. Это единственное средство, если вы хотите, чтобы он на­конец оставил вас в покое, — советовал он чуть ли не от всего сердца.

    Я остолбенел. Потребовалось много усилий, чтобы не проспть Кучмерчика, откуда он знает, что я собирал ка­кие-то материалы, касающиеся Заморского. «Блеф или провокация?» — волновал меня вопрос. Я успокоился только тогда, когда удостоверился, что и другие сотруд­ники нашего коллектива тоже собирали друг о друге компрометирующие материалы. Кучмерчик хотел меня прощупать, но ничего не добился.

    Маневры американцев с Заморским были довольно странными. №югда они защищали его в споре с Нова­ком и вместе с тем за его спиной подготавливали реор­ганизацию отдела, которым он руководил. Указание о подготовке плана такой реорганизации получил Анджей Смолиньский вскоре после того, как чиновники ЦРУ пе­ревели его из Франкфурта-на-Майне на работу в «Сво­бодную Европу». Речь шла об обновлении коллектива* о подготовке его к работе с электронной системой на­копления и обработки информации. В основе реоргани­зации предусматривалось постепенное устранение За­морского. Но одновременно те же самые офицеры ЦРУ* которые думали о том, чтобы избавиться от пего, пору­чали ему весьма деликатные задания.

    Говоря о Казимеже Заморском, следует упомянуть о Богумиле Брыдаке, который вплелся в биографию шефа не только с узко служебной стороны. Богумил Брыдак умер в 1970 году. Немногим раньше он распрощался с радиостанцией «Свободная Европа». Когда я с ним по­знакомился, он много пил. Редко делал это один, иногда в компании Заморского, который долгое время защищал его у мюнхенских боссов ЦРУ. Лечение от алкоголизма в различных закрытого типа санаториях не давало ре­зультата. Обычно проходило несколько дней с момента окончания очередного курса лечения — и Брыдак опять



    «под газом» становился причиной либо автомобильной катастрофы, либо скандала, требовавшего вмешательства полиции.

    Подразделение внутренней безопасности ЦРУ на мюн­хенской радиостанции имеет такие многочисленные свя­зи и сильные влиятельные знакомства в полиции ФРГ, что практически не было случая, чтобы в какую-нибудь западногерманскую газету проникли сведения о том, что впновпиком возмутительного инцидента был сотрудник «Свободной Европы». О каждом таком случае сотрудии- ки обязаны немедленно извещать службу охраны радио­станции.

    Когда офицерам мюнхенского отделения ЦРУ надое­ло покрывать частые выходки Брыдака, капитулировал и Заморский. Ему не хватило сил, чтобы продолжать защи­щать приятеля. Брыдак вынужден был уйти.

    Со времени нашей совместной работы я запомнил его как фигуру, несомненно, красочную, но вместе с тем про­тиворечивую. О нем говорили, что это интеллигентный и способный человек. Однако часто его упрекали в не­брежном выполнении порученной работы. Его тексты по­стоянно кто-то должен был исправлять.

    Письменный стол Брыдака весь был заставлен пласт­массовыми кружками, в которых он приносил себе пз кафетерия кофе или чай. Читая утренние газеты, чтобы проверить биржевую котировку, он ловко закрывался га­зетой и украдкой доливал в принесенный горячий напи­ток водку — таким образом он поддерживал свои силы.

    Несколько раз мне довелось слышать, как Брыдак рас­сказывал о себе. В годы оккупации он очутился вблизи Свентокшиских гор. Там он якобы вступил в партизан­ский отряд, затем работал органистом в различных при­ходах. Несколько раз упоминал о каких-то конфликтах с отрядами Армии Людовой. Как будто именно из-за этого он после освобождения, опасаясь репрессий, сбе­жал из Польши. Находясь на территории одного из ла­герей в Западной Германии, был завербован. В этом месте его рассказ всегда был противоречивым. То он упо­минал об американцах, в другой раз об англичанах. Триж­ды он пробирался в Польшу через «зеленую» границу. В четвертый раз был схвачен. В ходе допросов в Польше был перевербован и рассказал польским контрразведчи­кам все, что знал. Через несколько месяцев его опять



    переправив через «зеленую» границу, но на этот раз из Польши на Запад.

    Почти неделю он просидел в Западном Берлине, раз­мышляя, что в его положении выгоднее предпринять. Пришел к выводу, что лучше работать на американцев, и решил явиться к ним. О дальнейших перипетиях своей жизни чаще всего говорил так:

         Я столько рассказывал о положении в Польше, что вначале американцы не хотели мне верить. Все каза­лось им слишком прекрасным и легким. Меня долго дер­жали в специальном лагере, из которого, правда, я мог выходить в город, но без документов и денег. Возможно, держали бы еще дольше, если бы поляки не допустили ошибки. Они решили меня похитить и действительно однажды это сделали. Я был уже в их автомобиле. Еха­ли мы с головокружительной скоростью, и в пути я за­метил, что за нами мчится «виллис» с янки. Я решил рискнуть. На повороте, когда скорость была снижена, вырвался из рук поляков и выпрыгнул прямо под колеса американской машины, которая чуть меня не переехала. Американцы выскочили на дорогу, а поляки, решив, что их преследуют, умчались на полной скорости. Я расска­зал своим случайным спасителям, что произошло. Для них это было неожиданностью, и меня сразу же взяли на допрос. На мою голову повалились все шишки, но в кон­це концов американцы извинились и через некоторое вре­мя опять предложили перебросить меня в Польшу через «зеленую» границу. Однако я категорически отказал­ся — меня посадили на урезанный паек. Я чувствовал себя нужным специалистом, решил выждать и не про­считался, ибо вскоре янки начали искать инструкторов для подготовки тех, кому хотелось за зеленые банкноты ходить через «зеленую» границу. Поработал я в то время как никогда, причем были успехи, повышения и награ­ды. И вот теперь отдыхаю в «Свободной Европе»...

    По меньшей мере дважды слышал этот, несомненно сенсационный, рассказ Брыдака Станислав Микицюк, старший исследователь в Польском отделе исследований и анализа. Микицюк работал уже в нескольких развед­ках, в том числе и в качестве инструктора для обучения молодых кадров. С Брыдаком он впервые столкнулся мно­го лет назад, а потом в этой же роли, но уже в «Свобод­ной Европе».



    Если бы Брыдак все это сочинял, то Микицюк, на­сколько я его знал, не выдержал бы и рано или поздно что-нибудь насчет этого сказал. Только однажды, когда из-за Брыдака вспыхнул очередной скандал, Микицюк вздохнул:

         С такой биографией нельзя быть нормальным че­ловеком...

    Этой фразой он не только охарактеризовал Брыдака, но также в некотором смысле подтвердил правдивость его исповеди. Когда я садился писать свои воспомина­ния, мне нужно было заглянуть в архив, хотя бы затем, чтобы просмотреть некоторые документы, высланные миою в Центр. Случайно я наткнулся там на бумаги Бо- гумила Брыдака. Поскольку его уже нет в живых, мне позволили ознакомиться с содержанием записок. В Мюн­хене я рассматривал его однозначно — как агента ЦРУ, но сегодня меня одолевают сомнения: правильным ли было мое мнение?

    Станислава Микицюка я знал мало, несмотря на то что просидел с ним несколько лет в одной комнате. Это­го человека я немного побаивался. Такого противника, как он, я не мог игнорировать. Выдержанный, толковый и наблюдательный, он много знал, хотя трудно было ска­зать, что в данный момент наиболее привлекает его вни­мание.

    Я узнавал его мнение о многих вещах только по от­дельным замечаниям, высказываемым им. На обстоятель­ный разговор я никогда не пытался его вызвать. У меня есть причины предполагать, что некоторые придирки Ми­кицюка были формой проверки меня как нового сотруд­ника. Делал он это по поручению ЦРУ, но значительно свободнее и хитрее, чем Заморский, хотя имел меньший стаж работы в секретной службе. Оба в разное время на­чинали свою карьеру в так называемой «двойке» (второй отдел генерального штаба буржуазной Польши, занимав­шийся разведкой). Заморский, однако, во всем не смог подняться и уже никогда не поднимется выше уровня дилетанта. Микицюк же был разведчиком-профессиона- лом. Не исключено, что, как профессионал, он созрел во время обучения американских агентов, готовившихся к переброске в Польшу, когда должен был более глубоко анализировать некоторые теоретические основы и при­обретать практический опыт.



    Микицюк много знал и знает о шпионских операциях США и Великобритании против Польши, Советского Сою­за и других социалистических стран. Человек, причаст­ный к тайнам, не должен быть болтуном. Особенно ес­ли он поляк, живет на Западе и не имеет родственников в английских, американских или немецких семействах. Когда вдруг исчезает поляк, то, до тех пор пока кто-ни­будь случайно не обнаружит труп, никому нет до него никакого дела. Одни думают, что возвратился в Польшу, другим объясняют, что, видимо, он послан с секретной миссией, и, следовательно, — молчок. А через два года кто о нем будет помнить?

    Человеком ЦРУ среди тех, с кем я должен был еже­дневно встречаться в «Свободной Европе», был также Войцек Кшижановский, второй заместитель Заморского. Это тучный, седой, черствый мужчина, перед войной он был на дипломатической работе в ранге секретаря поль­ского посольства в Бухаресте. Женат на немке, которая очень о нем заботится и называет ласково Войтеля или Шпетцхен — воробушек. Этот Войтеля нас всех смешил, но почти не случалось, чтобы кто-нибудь попрекал его женой немкой, тем более что и руководство секции к это­му относилось неодобрительно.

    Войтеля. дюбит лечиться. Однажды он принес меди­цинскую справку, что ему необходимо много гулять. Боссы «Свободной Европы», всем на удивление, призна­ли справку действительной, и Кшижановский ежедневно, заискивающе улыбнувшись коллегам по комнате, направ­лялся на прогулку. Возвращался он часа через два, иног­да вовсе не возвращался. Заморский, известный своей привычкой устраивать подчиненным скандал из-за пя­тиминутного опоздания, не видел, однако, в этом ничего предосудительного.

    Кшижановского я остерегался, так как он постоянно доносил на всех. Иногда он провоцировал. Однажды он поймал Пеня в коридоре и заявил:

        Наща радиостанция обзывает Гомулку Держимор­дой, а 4Йкми мы имеем Йовака. Если бы такому Новаку дать в руки власть, то у многих полетели бы головы. Ве­ли бы Новак родился в США, то наверняка стал бы пред­водителем шайки гангстеров. Он никогда не испытывает угрызения совести, если речь идет о власти, деньгах и женщинах..,



    В другой раз Кшижановский даже критиковал За­морского:

        Вы вчера были свидетелем, какой несерьезный че­ловек Заморский. Каждый из нас знает, что мы имеем своих людей в Польше, но разве об этом можно говорить вслух, даже в нашей комнате? Такие дела делаются, но об этом не говорят. Я прав, пан Анджей?

    Слишком часто я видел, как Кшижановский с любой мелочью бегал к шефу, чтобь* хоть одно слово сказать ему о Заморском.

    Заморский поддерживал дружеские отношения с Кши- жановским. Но, когда в игру вступила Уршула Ясиньчук, эта дружба не выдержала испытания. Как-то Кшижанов­ский, который на службе держался как у себя дома, от­ветил секретарше несколько резко. Уже час спустя Вой- теля сидел в кабинете Заморского, вызванный тоном, п котором чувствовалось приближение грозы. Хотя дверь кабинета Заморского была закрыта, хорошо слышны бы­ли крики шефа. Кричал только Заморский, и это продол­жалось довольно долго.

    Когда Кшижановский вышел, он был бледен и силь­но взволнован. Немного посидев у себя в комнате, все еще взволнованный, он пошел и низко склонился перед пани Ясиньчук.

        Пани Уршула, прошу извинить меня, — сказал он упавшим голосом. — Я вспылил, хотя для такого бестакт­ного поведения у меня не было никаких оснований. Про­шу вас меня простить и прошу извинения у всех здесь присутствующих за то, что им пришлось быть свидете­лями неприятного инцидента, вызванного мною...

    В этот день Кшижановский уже не пошел на свою оз­доровительную прогулку, предписанную врачом.

    Заморский значительно чаще унижал своего первого заместителя Александра Дыгнаса, который зарекомендо­вал себя в «Свободной Европе» одним из самых поря­дочных людей. Все говорили, что он не любит и не хочет никому делать пакостей. Это человек образованный, куль­турный и очень спокойный. Его седина вызывала уваже­ние.

    Иногда кто-нибудь обвинял его в приспособленчестве, поскольку Дыгнас никогда не высказывался в защиту ко­го-либо, даже когда был глубоко убежден, что этому че­ловеку причиняется зло. Думаю, он сознательно не созда­ют



    вал конфликтных ситуаций. Ему было необходимо дате образование двум детям и дождаться пенсии, до которой не хватало всего нескольких лет.

    В отделе исследований и анализа он имел ранг стар­шего эксперта. Занимался материалами, касающимися ре­лигии в Польше, отношений между церковью и государ­ством, ПНР — Ватиканом и т. д.

    Заморский его не любил, совсем не боялся, хотел от него отделаться, и трудную сказать, почему ему это не удалось.

    Когда Заморский возвращался из какой-нибудь, да­же короткой, поездки, постоянно разыгрывалась дикая сцена. Он бегал из комнаты в комнату и кричал:

        Достаточно того, чтобы два дня меня замещал Дыг- нас, и уже ничего нельзя найти! Что за человек! Какой растяпа!

    Повседневный репертуар Заморского был более ску­пым. Он набрасывался на Дыгнаса при сотрудниках в одной из комнат и вопил:

        Здесь нужно думать, а у тебя пустота в голове!

    Подсовывая ему под нос какое-то письмо, какой-то

    материал, который Дыгнас большей частью видел впер­вые в жизни, он отчитывал его за то, что тот плохо вы­полнил порученное дело.

    Уршула Ясиньчук неутомимо помогала шефу унижать Александра Дыгнаса. Время от времени она распускала слух, что пан Дыгнас опять потерял карточку из секрет­ной картотеки. Однако не кричала, а иронически сочув­ствовала ему.

        Бедный этот пан Александр, — говорила она язви­тельно, — такой наивный и рассеянный, как малое дитя...

    Дыгнас улыбался смущенно и молчал. Его реакция в этом отношении была очень красноречивой.

    Из других сотрудников в нашей секции стоит еще на­звать Софью Зволиньскую. Это довольно черствая особа. Она восхищается всем английским, ломает язык, чтобы звук «р» выговаривать по-иностранному. По возможности старается не общаться с коллективом. Ее стол стоит в комнате F-4, на другой стороне коридора, и это помо­гает ей оставаться в изоляции. Являясь так называемым экспертом, она занимается вопросами польской промыш­ленности. Считается хорошим специалистом в вопросах обеспечения Польши топливом. На эту тему она соста­



    вила несколько обширных материалов, которые печата­лись в одном или двух экземплярах и были так быстро забраны американцами, что даже Заморский не удержал­ся от замечания:

        Господин Браун нарушает принципы работы. Вво­дит новую степень секретности...

    Антоний Кучмерчик, доверенное лицо Новака в кол­лективе Заморского, является человеком ЦРУ. Он тоже начинал с работы на англичан, которые уступили его своим заокеанским союзникам. Для работы в секторе пригоден примерно в той же степени, что и Уршула Ясиньчук. Похож на нее с точки зрения умственного развития н уровня знаний. Допускает а