Юридические исследования - ПРОТИВ ФАЛЬСИФИКАЦИИ ИСТОРИИ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ. Л. И. ЕРЕМЕНКО -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ПРОТИВ ФАЛЬСИФИКАЦИИ ИСТОРИИ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ. Л. И. ЕРЕМЕНКО


    Известный советский военачальник Маршал Советского Союза А. И. Еременко в своей брошюре разоблачает на фактическом ма­териале фальсификаторов истории — авторов книг о второй мировой войне, бывших гитлеровских генералов Гудериана, Манштейна, Дёр­ра, Типпельскирха, Меллентина и других. Особое внимание уделяется восстановлению исторической правды о Сталинградской битве, хорошо известной автору.

    Книга рассчитана на широкий круг читателей.


    и * л

    Издательство

    иностранной

    литературы


    Маршал Советского Союза

    Л. И. ЕРЕМЕНКО

    ПРОТИВ ФАЛЬСИФИКАЦИИ ИСТОРИИ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО

    ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

    Москва 1958


    Известный советский военачальник Маршал Советского Союза А. И. Еременко в своей брошюре разоблачает на фактическом ма­териале фальсификаторов истории — авторов книг о второй мировой войне, бывших гитлеровских генералов Гудериана, Манштейна, Дёр­ра, Типпельскирха, Меллентина и других. Особое внимание уделяется восстановлению исторической правды о Сталинградской битве, хорошо известной автору.

    Книга рассчитана на широкий круг читателей.

    Редакция литературы по военным вопросам

    Издательство иностранной литературы имеет своей задачей издание переводов книг зарубежных авторов. В данном случае, выпуская брошюру Маршала Совет­ского Союза А. И. Еременко, оно делает исключение. Это объясняется тем, что Издательством был издан целый ряд книг буржуазных военных историков, которые, при­водя фактический материал, представляющий несомнен­ный интерес для советского читателя, вместе с тем нередко искажают историческую правду. В то же время нашей, отечественной военной литературы, с правиль­ных, марксистско-ленинских позиций освещающей подго­товку, ход и исход минувшей войны, еще далеко не до­статочно.

    Такое положение вызывает необходимость системати­чески разоблачать в печати фальсификаторские измыш­ления милитаристов, выступать против них с действен­ной, научной, партийной критикой.

    Видный советский военачальник Маршал Советского Союза А. И. Еременко был активным участником второй мировой войны, очевидцем многих сражений, командо­вал крупными оперативными объединениями. Поэтому Издательство прибегло к его помощи для изобличения фальсификаторов истории — бывших генералов немецко- фашистской армии. Издательство надеется, что опубли­кование подобных работ научно-критического характера по истории второй мировой войны окажет советскому читателю помощь как в выработке более острого крити­ческого отношения к буржуазной историографии, так и в правильном осмыслении отдельных событий минув­шей войны.

    б


    ВВЕДЕНИЕ

    За последние годы за границей, и особенно в Запад­ной Германии, книжный рынок все более заполняется ме­муарами и всякого рода военно-историческими работами о минувшей второй мировой войне. Это связано с целым рядом причин: тут и стремление возродить дух мили­таризма и реванша среди определенных кругов населе­ния, и попытки умалить значение великих побед Совет­ской Армии и советского народа, и желание битых фа­шистских генералов реабилитировать себя, а главное, выслужиться перед новым хозяином — американским империализмом.

    В силу подобных причин писания всех этих «истори­ков» далеки от сколько-нибудь объективного освещения событий минувшей войны, хотя их авторы и клянутся на все лады в верности истине, в полной объективно­сти и т. д. и т. п.

    Издательство иностранной литературы и Воениздат делают хорошее дело, переводя и издавая на русском языке наиболее интересные книги по военной истории, выходящие на Западе, и в первую очередь в Западной Германии.

    Надо сказать, что военной теории в Германии уде­лялось всегда много внимания, поскольку не только германский империализм, но и германский феодализм был крайне агрессивным. Германские теоретики военно­го дела, такие, как Фридрих II («Великий»), Клаузевиц, Мольтке, Шлиффен, Людендорф, вплоть до претендентов на эту роль—Гудериана, Гальдера, Манштейна и других, оказывали и продолжают оказывать самое непосредст­венное влияние на развитие военной теории и практики во всем капиталистическом мире.

    Поэтому издание новых наиболее примечательных ра­бот немецких и других зарубежных военных специали­стов сыграет большую роль в ознакомлении наших кад­ров с буржуазной военной наукой, в расширении их об­щего кругозора.

    Следует сказать, однако, что издание книг авторов, глубоко чуждых нам по своей идеологии, требует само­го внимательного, остропартийного подхода. Коротких предисловий и рецензий в периодических изданиях со­вершенно недостаточно. Дело в том, что наряду с яв­ными, очевидными для каждого искажениями истины в этих книгах имеются и очень хитрая подтасовка фак­тов, и на первый взгляд достаточно аргументирован­ные выводы, являющиеся на поверку не только ложными, но и крайне вредными. Объективистские рассуждения наших врагов, искусно маскирующихся под «беспристра­стных очевидцев», зачастую могут сбить с толку не только слабо подготовленного человека, но и более или менее искушенного в военной теории читателя.

    К сожалению, имеются случаи, когда некритически усвоенные взгляды иностранных авторов, чуждые нам, а подчас и вредные, начинают в той или иной форме повторяться и некоторыми нашими советскими авторами.

    Нельзя упускать из виду, что в течение длительного времени у нас почти совершенно не издавалась ино­странная военная литература. В результате у части чи­тателей либо пропал к ней интерес, либо притупилась способность к ее критическому восприятию.

    Поэтому теперь требуется не только переводить и из­давать такого рода литературу, но и систематически подвергать ее квалифицированной, острой, принципи­альной критике, основанной на тщательном изучении фактической стороны дела.

    Настоящая брошюра не преследует цель дать всесто­роннюю критику всех военно-исторических трудов, вы­шедших за границей. Речь идет лишь о критическом анализе тех книг, в которых освещаются события, хо­рошо известные автору этих строк, как непосредствен­ному участнику боевых событий второй мировой войны. Оперируя фактами, мы имеем возможность опровергнуть многие лживые версии и выводы бывших гитлеровских генералов и фельдмаршалов и тем самым в какой-то мере содействовать выполнению той общей и важной за­дачи, о которой говорилось выше.

    Конкретно речь идет о следующих военно-историче- ских трудах, вышедших после второй мировой войны в Западной Германии: Гейнц Гудериан «Воспоминания солдата», Ганс Дёрр «Поход на Сталинград» (опера­тивный обзор), Эрих фон Манштейн «Утерянные побе­ды». В ’этих книгах много говорится о тех событиях, очевидцем которых был и автор настоящей брошюры, поэтому именно им и уделяется здесь основное внима­ние. Кроме них, однако, пришлось коснуться и ряда дру­гих работ, в частности сборников статей «Итоги второй мировой войны» и «Мировая война 1939—1945 гг.», а также книги Меллентина «Танковые сражения 1939— 1945 гг.».

    Естественно, что все эти книги, несмотря на свои различия, имеют и ряд общих черт.

    Прежде всего, их авторы — закоренелые милитари­сты, посвятившие свою жизнь военной службе в армии германского империализма, который долгое время был наиболее агрессивным. Они не мыслят, не могут пред­ставить себе развитие человеческого общества без аг­рессивных войн, поэтому основной идейной направлен­ностью этих книг является проповедь милитаризма и реваншизма, стремление доказать, что для германских монополистов отнюдь не все потеряно, что нужно гото­вить войну всесторонне и настойчиво как в экономи­ческом. и политическом планах, так и в идеологическом отношении. Именно выполнению этой последней задачи и посвятили они остаток дней своих, так как возмож­ность непосредственного участия в подготовке кадров нового вермахта у них временно отсутствовала.

    Исходя из этой основной идейной посылки, они ре­шают и все остальные встающие перед ними проблемы. В первую очередь в глаза бросается тенденция извра­тить подлинный характер и историю второй мировой войны. Бывшие гитлеровские генералы стараются пред­ставить дело таким образом, будто разгром фашист­ского государства и его армии явился не закономерным явлением, а результатом ряда случайных, привходящих факторов (ошибок Гитлера, климатических условий,

    О

    некоторых просчетов в управлении государственной ма­шиной, в ошибочной политике по отношению к побеж­денным народам и т. п.). Исторические события рассмат­риваются ими с явной предвзятостью.

    Они не вскрывают истинных причин возникновения войны, договариваясь иногда даже до того, что винят в развязывании войны... Советский Союз; тщатся дока­зать, будто решающая роль в деле победы антифашист­ской коалиции принадлежит не нашей стране, а Англии и США; обвиняют эти державы в недальновидной поли­тике по отношению к Германии (требование безогово­рочной капитуляции якобы помешало гитлеровской вер­хушке договориться с ними и совместно выступить против СССР); утверждают, что США и Англия допу­стили серьезный просчет, выступив на стороне Советско­го Союза...

    Но как ни изворачивайся, а от реальных фактов ни­куда не уйдешь, поэтому последовательности и логики в писаниях гитлеровских генералов искать нечего. Тем не менее, используя любой случай, чтобы показать просчеты Гитлера, суровые климатические условия и т. п., они подчас добиваются своей цели и вводят в заблуждение читателя, особенно зарубежного, не знаю­щего подлинной истории минувшей войны. Нечего греха таить — иной раз и наши товарищи попадаются на эту отравленную приманку.

    О других аспектах идейной направленности рассмат­риваемых «трудов» говорилось уже частично выше, од­нако, учитывая особую важность этого вопроса, мы еще раз остановимся на нем уже при конкретном разборе той или иной работы.

    Скажем несколько слов также и о различиях между анализируемыми произведениями. Они, на наш взгляд, заключаются в основном в большей или меньшей степе­ни объективности каждого из их авторов. Можно прямо сказать, что, например, в книге Г Дёрра «Поход на Сталинград» военно-исторические события излагаются несколько достовернее, чем в других книгах бывших немецких генералов. Это объясняется прежде всего тем, что Дёрр лично несет гораздо меньшую ответст­венность за провал тех или иных операций и планов фашистского командования, чем, скажем, Гудериан или Манштейн, которые принадлежали к военной верхушке фашистского рейха. К тому же Дёрр выступает, по сути дела, не в роли мемуариста, а в роли исследователя, поэтому ему нет необходимости непрестанно обелять себя, как это вынуждены делать Гудериан и Манштейн. Но и Дёрр грубо искажает целый ряд исторических фак­тов, чтобы реабилитировать вермахт и опорочить нашу Родину и ее доблестную армию.

    Имеется, естественно, и целый ряд других разли­чий между всеми этими произведениями, но, на наш взгляд, они не являются существенными, и специально останавливаться на них мы не будем.


    I. ГЕНЕРАЛ-ПОЛКОВНИК Г. ГУДЕРИАН И ЕГО КНИГА

    „ВОСПОМИНАНИЯ СОЛДАТА441

    Основное внимание здесь будет уделено тем разде­лам книги, Где речь идет о боевых действиях на со­ветско-германском фронте, и конкретно о тех, в которых принимал участие автор этих строк в качестве коман­дующего и заместителя командующего Западным фрон­том и командующего Брянским фронтом в 1941 году.

    Но прежде всего скажем несколько слов о Гудериа- не как об авторе определенной доктрины ведения со­временной войны, идеологе танковой войны, сыгравшем заметную роль .в создании танковых войск вермахта, а также в разработке тактических (сам он претендует на большее) методов их действий и в практическом при­менении танковых масс на полях сражений.

    Гудериан, несомненно, в этом отношении сделал многое для гитлеровского вермахта [1]. Вместе с тем нель­зя не отметить, что он чрезмерно преувеличивал роль бронетанковых войск в современной войне. Особенно отчетливо эта мысль выражается на стр. 35, где

    Гудериан договаривается до того, что приписывает при­менению танков англичанами и французами в конце пер­вой мировой войны чуть ли не решающее значение в поражении вильгельмовской Германии. Он пишет: «...Мы считаем, что в наступлении танки являются основным родом войск, и эту свою точку зрения мы будем отстаи­вать до тех пор, пока техника не обеспечит нас чем-то более лучшим» (стр. 37).

    В этих суждениях Гудериана, характеризующихся односторонностью и даже узостью военного мышления, хорошо видна его недооценка всех других родов войск, особенно пехоты и артиллерии. Он, по сути дела, почти полностью отрицает роль артиллерийской подготовки, а пехоту низводит до положения второстепенного рода войск, который должен приспосабливаться к действиям «основного рода войск» — танков. Выворачивая наиз­нанку всеобщепризнанные и проверенные опытом поня­тия, он заявляет, что все остальные роды войск должны быть подчинены танковым объединениям и работать, так сказать, на них (неясно, делается ли здесь исключе­ние для авиации). Хотя свою точку зрения Гудериану не удалось полностью провести в жизнь, тем не менее стоит подчеркнуть, что многие просчеты так называемого «блицкрига» как раз и связаны с его взглядами, ибо Гудериану и стоявшим за его спиной крупным монопо­листам, кровно заинтересованным во всемерном разви­тии производства моторов, стали и т. п., все же удалось убедить «фюрера» и его ближайшее окружение в решаю­щем значении массированных ударов танков для побе­доносного и быстрого завершения войны.

    По словам Гудериана, Гитлер был лично виновен в том, что танки не использовались достаточно эффек­тивно и направлялись не всегда туда, куда следует. Но даже если это было действительно так, не подлежит сомнению, что авантюристическая тактика — прорваться на танках как можно дальше (в расчете на слабого противника), не закрепляя за собой захваченной тер­ритории и неимоверно растягивая коммуникации, наряду с другими дефектами немецко-фашистской военной док­трины послужила причиной ряда крупных поражений гитлеровских войск на советско-германском фронте. Та­ким образом, Гудериан несет ответственность за эти поражения не только как военачальник-практик, но и как военный теоретик, разработавший методы ведения танковой войны.

    Критикуя здесь Гудериана за его переоценку роли бронетанковых войск, мы ни в коей мере не стремимся преуменьшить их значение.

    Бронетанковые войска сыграли существенную роль на полях сражений минувшей войны. Танки — весьма сильный род войск, но они сильны в сочетании со всеми другими родами войск. Гудериан стремится доказать, что в наступлении танки одни могут решить успех сра­жения. Однако факты показывают обратное. Всякий раз, когда танковые армии врага наталкивались на нашу подготовленную оборону, они терпели неудачу. Приве­дем пример.

    В начале августа 1942 года 4-я танковая армия про­тивника под командованием генерал-полковника Гота имела задачу прорваться с ходу к Сталинграду вос­точнее железнодорожной линии Сальск — Сталинград. Она была хорошо укомплектована как личным составом, так и материальной частью.

    И что же? В районе станции Абганерово и разъез­да «74 км* она была остановлена нашими частями, соз­давшими оборону и ответившими решительным контр­ударом на наступление Гота.

    Ганс Дёрр в своей книге «Поход на Сталинград» пи­шет об этом: «4-я танковая армия, таким образом, в пол­ном составе сосредоточилась в районе Абганерово, т. е. севернее р. Аксай, и вынуждена была перейти к обо­роне» *.

    Это объясняется прежде всего тем, что наша обо­рона, сочетавшая широкое применение противотанковых средств с ответными ударами танковых частей, оказа­лась способной противостоять весьма мощному наступ­лению целой танковой армии.

    Подобных примеров было много в период минувшей войны.

    Всякому сведущему в военном деле известно, что при наступлении на подготовленную оборону противника обязательно организовывалась артиллерийская подго­товка, продолжавшаяся 1—2 часа и более в зависимости от мощности оборонительных укреплений.

    1 Д ё р р Г., Поход на Сталинград, Воениздат, М., стр. 38.

    Атака же сопровождалась огневым валом; в дальней­шем артиллерия переходила на сопровождение пехоты и танков последовательным сосредоточением огня и по вызову наступающих. Кроме артиллерии, важную задачу при наступлении выполняла авиация, большую роль, особенно для танков, играли инженерные войска, взры­вавшие минные поля и помогавшие в уничтожении дру­гих противотанковых заграждений.

    Никто не станет отрицать, что появление в сухопут­ных войсках большого числа танков внесло серьезные изменения в способы ведения боевых действий, и в част­ности наступательных, но это новое как раз и основы­вается на тесном и непрерывном взаимодействии всех родов войск.

    В ходе войны Гудериан всеми доступными ему сред­ствами стремился повлиять на германский генштаб и лично на Гитлера с целью добиться проведения в жизнь своих планов отдельных операций, а подчас и целых кампаний; так было, например, в конце лета 1941 года, когда он настаивал на проведении наступления на Москву вместо удара на Украину. И если-Гудериану и не удалось полностью склонить «фюрера» на свою сто­рону, то все же кое-какие уступки были ему сделаны. Оказывал Гудериан влияние на развитие боевых собы­тий и будучи начальником генерального штаба сухопут­ных войск в 1944—1945 годах.

    Все вышесказанное свидетельствует о том, что при анализе книги Гудериана нельзя упускать из виду, что перед нами работа матерого милитариста, несущего серьезную ответственность за преступления, совершен­ные -гитлеровцами в период войны. Парадоксально зву­чат в этой связи заверения самого Гудериана о том, что он ничего общего с милитаризмом не имеет (стр. 9).

    Мы должны также со всей решительностью заявить, что попытки Гудериана представить себя «идейным про­тивником» Гитлера не имеют ничего общего с действи­тельностью. Все расхождения между ними сводятся к тому, что у Гудериана были иногда несколько отличные от официальных взгляды на методы осуществления тех или иных тактических и, как исключение, оперативных планов гитлеровской ставки. Относительно целей войны и принципов ее ведения они были едины. Если Гудериан в какой-то степени и осмеливался возражать Гитлеру, он делал это как верноподданный, пекущийся прежде всего об успехах своего повелителя.

    Все его попытки представить дело по-иному должны быть признаны по меньшей мере беспочвенными.

    Большинство фашистских генералов, в том числе, конечно, и Гудериан, стараются доказать, что причи­ной трений генералитета с Гитлером была какая-то особо принципиальная, даже «рыцарская», позиция ге­нералитета сухопутных войск по отношению к Гитлеру, его политике и национал-социализму в целом. Однако не составляет особого труда заметить из книги того же Гудериана, что причины расхождений крылись в том, что Гитлер не верил генералитету сухопутных войск, а заботой этого генералитета было лишь желание во что бы то ни стало рассеять подозрительность «фюрера», уверить его в полной лояльности генералитета по отношению к национал-социализму. Н*а стр. 77 Гуде­риан рассказывает о своей беседе с Гитлером, целью которой было убедить главу государства во всеподдан­нейшей преданности ему со стороны генералитета. Здесь Гудериан и словом не обмолвился о необходимости про­ведения какой-либо другой политики, а лишь уверял Гитлера в том, что все генералы и фельдмаршалы готовы идти за ним в огонь и в воду. В этом, в сущности, не сомневался и сам Гитлер, он выражал недоверие гене­ралитету не в политическом отношении, а с точки зре­ния способностей этих людей осуществить задачи, кото­рые возникали перед рейхом. При этом Гитлер не без основания полагал, что старый генералитет по своей кос­ности и отсталости мог лишь помешать проведению его планов в жизнь.

    Поэтому Гитлер и стал в дальнейшем ориентиро­ваться на сравнительно молодых генералов, таких, как Манштейн, Гудериан, Гот, Мантейфель и другие.

    Так что кому-кому, а уж этим матерым нацистам следовало бы воздержаться от попыток представить себя противниками гитлеровского режима.

    На стр. 81 Гудериан откровенно пишет, что в успех кампании на Западе (в момент разработки плана на­ступления на Францию) не верил никто, кроме Гитлера, Манштейна и самого Гудериана. Это признание нагляд­но показывает всю лживость утверждений о «разногла­сиях» с Гитлером.

    Такова же цена и словам Гудериана о том, что он якобы был «противником войны против России». Следу­ет сразу же оговориться, что речь идет о соображениях не морального, а исключительно военного порядка: в частности, Гудериан считал избранный Гитлером мо­мент мало подходящим для начала войны против Совет­ского Союза. Но и тут, сетуя на поспешность принятия решения «фюрером», он пишет следующее: «Готовясь к выполнению предстоящих трудных задач, я с особым рвением занимался обучением и вооружением дивизий, находившихся под моим контролем» (стр 128).

    Как известно, о людях судят не по словам, а по их делам. Поэтому вся трескотня Гудериана о его воз­ражениях против нападения на нашу страну не стоит ломаного гроша, ибо в действительности он из кожи лез вон, чтобы угодить Гитлеру и подготовить танковые войска к «блицкригу».

    Можно было бы привести еще много примеров, кото­рые непреложно подтверждают, что все разногласия между Гудерианом и правящей фашистской кликой вы­думаны им исключительно с целью реабилитировать себя в глазах общественности.

    Нельзя обойти молчанием и вопрос об освещении Гу­дерианом политических событий, связанных с ведением фашистами захватнических агрессивных войн. Здесь прежде всего поражает поистине хлестаковская «лег­кость в мыслях». Судьбы народов и государств совер­шенно не трогают этого «воспитанного на рыцарских традициях» прусской военщины прожженного милитари­ста. С необычайной легкостью он представляет дело так, будто бы австрийцы и даже население Польши и Чехословакии давно ожидали прихода немецких фаши­стов и с цветами встречали «своего избавителя» Гитлера.

    Особенно отталкивающее впечатление производит описание событий, связанных с порабощением Чехосло­вакии, и восхваление при этом печальной памяти мюн­хенских переговоров. Гудериан льет крокодиловы слезы по поводу судьбы «многострадальных» судетских нем­цев; видимо, он полагает, что найдутся простаки, спо­собные поверить в то, что гитлеровцев встретили в Че­хословакии с распростертыми объятиями. Симптоматич­но, что через несколько десятков страниц он же возму­щается чешским патриотизмом судетских немцев.

    Гудериан всячески стремится обелить действия Гит­лера, а тем самым, конечно, и свои собственные. Он не стыдится использовать измышления геббельсовской пропаганды, несмотря на то, что они носят в целом ряде случаев совершенно смехотворный характер. Так, захват Чехословакии [2] мотивируется стремлением осво­бодить «угнетенных» судетских немцев; война против Польши — неуступчивостью польского правительства, не пожелавшего по первому требованию Гитлера отдать Германий исконные польские земли, и т. д. Лишь говоря о начале войны против нашей страны, Гудериан, по су­ществу, вынужден признать, что все изобретенные фа­шистской пропагандой оправдания этой авантюры яв­ляются несостоятельными.

    Характерно, что Гудериан предпочитает не высказы­вать своего отношения к таким важным международ­ным событиям, как нарушение Германией границ евро­пейских государств и оккупация их — в частности Люк­сембурга, Бельгии, Нидерландов,— расправа над Юго­славией, Грецией и т. д.

    Остановимся, однако, несколько подробнее на отно­шении Гудериана к войне против Советского Союза. Вот что конкретно пишет он по этому вопросу на стр. 136: «14 июня Гитлер собрал в Берлине всех ко­мандующих группами армий, армиями и танковыми группами, чтобы обосновать свое решение о нападении на Россию и выслушать доклады о завершении подго­товки. Он сказал, что не может разгромить Англию. По­этому, чтобы прийти к миру, он должен добиться побе­доносного окончания войны на материке. Чтобы создать себе неуязвимое положение на европейском материке, надо разбить Россию. Подробно изложенные им причи­ны, вынудившие его на превентивную войну с Россией, были неубедительны. Ссылка на обострение междуна­родного положения вследствие захвата немцами Балкан, на вмешательство русских в дела Финляндии, на окку­пацию русскими пограничных балтийских государств так же мало могла оправдать столь ответственное ре­шение, как не могли его оправдать идеологические основы национал-социалистского учения и некоторые све­дения о военных приготовлениях русских. Поскольку вой­на на западе не была закончена, каждая новая военная кампания могла привести к военным действиям на два фронта, на что Германия Гитлера была еще менее спо­собна, чем Германия 1914 года». Далее Гудериан гово­рит о том, что, поскольку-де мнения собравшихся не спросили, они промолчали. Чего, спрашивается, стоит подобное «несогласие» с планами Гитлера, когда никто ни слова не возразил против них? Ясно, что все сомне­ния, о которых пишет Гудериан, возникли у него, навер­ное, лишь после того, как его теория танковой войны показала свою несостоятельность, а хваленые немецкие танковые армии оказались разбитыми на полях России. Характерно, что, хотя наша страна не давала абсолют­но никаких поводов к войне, у Гудериана не находится каких-либо принципиальных возражений против напа­дения Германии на СССР, а имеется лишь соображе­ние об опасности ведения войны на два фронта. Его ни в коей мере не возмущает вероломство Гитлера, ре­шившего развязать войну против страны, с которой был заключен договор о ненападении и которая строго этот договор выполняла. Каждому ясно, что если бы верхушка немецкого генералитета действительно была против развязывания войны на Востоке, то ей следо­вало заявить об этом во всеуслышание. Говоря это, мы имеем в виду не столько правовую сторону дела, сколько военно-стратегическую. В самом деле, ведь эти военные преступники, развязно болтающие теперь о своей преданности Германии и германскому народу, но послушно последовавшие за Гитлером в тот решающий момент, взяли на себя всю ответственность за нацио­нальную катастрофу. И если они, как уверяет Гудериан, действительно понимали опасность положения, то тем чудовищнее их вина перед своим народом. Мы не гово­рим здесь об их преступлениях перед народами стран, ставших жертвами гитлеровской агрессии.

    Не может не возмутить объективного читателя так­же и критика Гудерианом «легкомысленной уверенно­сти верховного командования вермахта в молниеносной победе» (стр. 137): ведь он сам является одним из тех, кто внушал Гитлеру и другим руководителям вермахта эту уверенность. Об этом свидетельствует, например, доклад Гудериана Гитлеру в августе 1941 года, в ко­тором он стремился доказать, что если будет продол­жено наступление на Москву и его танковая армия не будет повернута на Украину, то война сможет закончить­ся в пользу Германии в весьма короткий срок, так как будут полностью уничтожены вооруженные силы нашей страны.

    Гудериан пишет:

    «Я высказал ему свое мнение о том, что с военной точки зрения сейчас дело идет к тому, чтобы полностью уничтожить вооруженные силы противника, которые в последних боях понесли значительные потери. Я обри­совал ему политическое положение столицы России, которая в значительной степени отличается от других столиц, например Парижа, и является центром путей сообщения и связи, политическим и важнейшим про­мышленным центром страны; захват Москвы очень сильно повлияет на моральный дух русского народа, а также на весь мир...

    В заключение я обратился к Гитлеру с просьбой отодвинуть назад все остальные соображения, подчинив их прежде всего решению основной задачи — достиже­нию решающего военного успеха» (стр. 180).

    Из приведенного отрывка (хотя, по-видимому, Гу­дериан и постарался пригладить здесь свой доклад) вытекает, что по крайней мере в конце августа 1941 года Гудериан был вполне уверен в победном для Германии и весьма быстром окончании войны, если бы были приняты его планы.

    Переходя к конкретному разбору той части книги, где описываются события на советско-германском фрон­те, необходимо сделать несколько общих замечаний. Прежде всего нужно иметь в виду, что Гудериану удается создавать у поверхностного читателя впечат­ление определенной степени достоверности в изложе­нии событий. Это достигается главным образом тем, что он, искажая основное, существенное в описывае­мых событиях, остается иногда верным действительно­сти в мелочах и деталях, а также тем, что он обходит молчанием те факты, о которых ему почему-либо не­выгодно говорить, и выдвигает на передний план то, что подтверждает ту или иную вымышленную им версию.

    Далее, Гудериан (впрочем, как и все подобные ему авторы) всюду преувеличивает масштабы своих успехов и умаляет победы нашего оружия. Он преувеличивает также силы наших войск, противостоявших его танко­вым соединениям, без зазрения совести неимоверно раз­дувает потери советских войск, одновременно в десятки раз преуменьшая потери гитлеровцев.

    Вместе с тем нужно сказать, что именно те главы «Воспоминаний солдата», где излагается непосредст­венный ход событий на фронте, представляют наиболь­ший интерес, поскольку здесь подчас против своей воли автор вынужден считаться с фактами. Он рассказывает в этих главах о многом, что не может быть почерпнуто ни из архивных данных, ни из воспоминаний наших военачальников, так что нельзя полностью отрицать по­знавательного значения книги Гудериана.

    Посмотрим, однако, как изображает Гудериан бое­вые события на советско-германском фронте.

    С хладнокровием палача повествует он о начале ве­роломного нападения на нашу страну. Он пишет о том, что наблюдал своими глазами мирную жизнь гар­низона Брестской крепости. Фашистские изверги спо­рили о том, стоит ли производить артиллерийскую под­готовку, так как им было ясно, что с нашей стороны не велось никакой подготовки не только к нападению на Германию, но и к отражению нападения с ее сто­роны. Никакого сожаления не вызывают у этого «ры­царя» и варварские действия фашистской авиации про­тив мирных жителей советских городов. А ведь обще­известно, что они ни в какой степени не вызывались военной необходимостью.

    Скупо говорит Гудериан об обороне Брестской кре­пости, хотя именно его войскам пришлось брать ее. Он пишет, что гарнизон сопротивлялся несколько дней; теперь же благодаря благородным усилиям писателя Сергея Смирнова неопровержимо доказано, что борьба там продолжалась более месяца. Пространно разгла­гольствуя о «подвигах» и «героизме» фашистских за­хватчиков, с огнем и мечом ворвавшихся в нашу страну, Гудериан не находит ни одного слова, чтобы сказать

    о   самоотверженности и доблести защитников ^крепо­сти, мужественно исполнивших свой благородный долг перед Отчизной.

    Представляет определенный интерес описание воен­ных действий в первые дни войны. Характерно, что гит­леровцы, пожинавшие на первых порах плоды внезап­ности своего вероломного нападения, в то же время ис­пытывали немалый страх перед возможными ударами наших войск.

    Особенно беспокоила их наша белостокская группи­ровка. Следует сказать, что довольно значительные силы наших войск прикрытия находились вправо и вле­во от линии Белосток, Ломжа. Этот район, вдававший­ся тупым клином далеко на запад, лишал непосредст­венной связи немецкие группировки, которым предстоя­ло действовать в Прибалтике и в Белоруссии, и вме­сте с тем создавал реальную угрозу удара по ним во фланг и тыл. В связи с этим командующий группой ар­мий «Центр» (сюда входила и танковая группа Гуде­риана) фельдмаршал фон Бок принял решение оста­новить дальнейшее продвижение танковых групп Гуде­риана и Гота (2-я и 3-я танковые группы) й* сле­дующих за ними армейских корпусов, закрепиться на фронте вокруг Белостока и выждать, пока наша груп­пировка капитулирует (стр. 150). Правда, это решение не было полностью осуществлено, тем не менее оно от­четливо показывает, как шатки были расчеты гитле­ровцев на молниеносную победу даже в самые крити­ческие для нашей страны дни.

    Гудериан очень подробно излагает ход боевых дей­ствий в первые дни войны, приводит много ценных све­дений об оперативных планах гитлеровской ставки и о том, как конкретно они осуществлялись. Основное вни­мание он, естественно, уделяет группе армий «Центр» и своей танковой группе. Нетрудно заметить при этом, что он сильно преувеличивает значение действий войск, нахо­дившихся под его командованием. В этой связи кратко остановимся на планах и действиях группы армий «Центр». Она была развернута следующим образом.

    В так называемом сувалковском выступе, а также на участке от Августова до Остроленки (270 км) нахо­дились 3-я танковая группа генерала Гота и 9-я поле­вая армия, далее на юго-восток вдоль Западного Буга, вплоть до Влодавы (280 км),— 2-я танковая группа Гудериана и 4-я полевая армия фельдмаршала фон Клюге. Такая группировка войск была создана для осуществления плана двух одновременных ударов на направлениях Сувалки, Минск и Брест, Барановичи. Таким образом, 3-я танковая группа во взаимодействии с 9-й армией прорывала нашу оборону в районе Сувалки и, двигаясь через Вильнюс, выходила к Минску. 2-я танковая группа, также взаимодействуя с пехотой, должна была перейти границу северо-западнее и юж­нее Бреста, а в дальнейшем наступать в общем на­правлении Барановичи, Минск с тем, чтобы в районе Минска соединиться с танковой группой Гота. Это за­вершало окружение наших войск в Белоруссии. Макси­мум сил выделялся для окружения белостокской группи­ровки, против которой действовал в основном Гот. Далее, от Минска группа армий «Центр» должна была двигаться на Смоленск, с ходу преодолевая лежащие на ее пути водные преграды: Березину, Западную Двину, Днепр.

    При осуществлении этой задачи роли распределя­лись следующим образом: 3-я танковая группа и 9-я армия двигались в северо-восточном направлении и за­нимали Полоцко-Витебский район, а танковая группа Гудериана с 4-й полевой армией фон Клюге действо­вали непосредственно против Смоленска. В ходе осу­ществления этого плана гитлеровцы встретились с серь­езными препятствиями.

    Особенно много неприятностей выпало на долю Гу­дериана, и, как ни стремится он это скрыть, правда все-таки вылезает наружу.

    На стр. 146—147 он пишет: «Между тем в районе Белостока шли ожесточенные бои... Это свидетельствует

    о   том, что русские крупными силами пытались про­рваться на восток. Сопротивление русских произвело на командование 4-й армии столь сильное впечатление, что оно решило не ослаблять войска, осуществлявшие окру­жение. Поэтому фельдмаршал фон Клюге отменил мой приказ на выступление 17-й танковой дивизии к Борисову».

    Здесь же он указывает: «Противник располагал главным образом соединениями, сколоченными из сол­дат и оснащенными техникой из различных частей. Дви­жение транспорта было незначительным. Накануне над Бобруйском произошел воздушный бой, окончившийся для русских поражением *. Однако противник, как все­гда, оказывал упорное сопротивление. Его войска дей­ствовали умело, особенно следует отметить хорошую маскировку, но управление боем, не было еще центра­лизовано». Находим мы у Гудериана и глухое призна­ние о полученном его 18-й танковой дивизией уроке при нашей контратаке под Борисовом. Надо сказать, что в результате нерешительных действий командования войск, оборонявших Борисов, в исправном состоянии противником был захвачен мост через Березину, что и предрешило падение города. В связи с этим сюда была срочно выдвинута только что подошедшая своим ходом из Москвы 1-я Московская моторизованная дивизия (она имела до 100 танков, в том числе несколь­ко Т-34, основную массу составляли машины Т-26). Командовал дивизией генерал-майор Крейзер Я. Г. Силами этой дивизии и оставшимися подразделениями Борисовского танкового училища нам удалось задер­жать врага, бешено рвавшегося вперед вдоль шоссе Минск — Москва. Организованная нами контратака за­держала врага на два дня. Верный себе, Гудериан упо­минает об этом неприятном для него факте как бы вскользь: «18-я танковая дивизия получила достаточно полное представление о силе русских, ибо они впервые применили свои танки Т-34, против которых наши пушки в то время были слишком слабы».

    Далее Гудериан подробно описывает ход боев на участке своей танковой группы, стремясь убедить чита­теля в том, что зачастую его личное вмешательство в действия войск было, решающим для успеха. Он пи­шет, что почти все время был с передовыми частями, пренебрегал опасностью, что войска любили его и всякое его появление среди солдат вносило в их ряды вооду­шевление и энтузиазм, что одного его слова было до­статочно, чтобы они, отказавшись от сна и пищи, бро­сались в бой. Не стоит говорить, что это в лучшем слу­чае самообольщение. Действительно, гитлеровские сол­даты были всесторонне обработаны геббельсовской про­пагандой, тем не менее уже тогда их боеспособность зачастую поддерживалась эсесовцами, а воодушевле­ние и наступательный порыв — соответствующей пор­цией шнапса. Что касается «храбрости» и «подвигов» самого Гудериана, уже одно то, что он так смакует каж­дый случай, когда ему приходилось попадать в более или менее опасное положение, показывает, что подоб­ные случаи, видимо, были для него редкостью.

    Весьма примечательно, что, описывая самым подроб­нейшим образом многие, даже самые незначительные, бои, Гудериан становится крайне лаконичным, когда де­ло доходит до сражения под Смоленском.

    Как известно, почти целый месяц продолжались бои за Смоленск, город неоднократно переходил из рук в руки. Не раз фашистские части, врывавшиеся туда, пол­ностью уничтожались. Не один вражеский полк лег ко­стьми на подступах к городу и в самом городе. Ожесто­ченные бои велись за каждую улицу, за каждый квар­тал, фашисты дорого платили за каждый метр своего продвижения вперед. Сотни немецких офицеров и сол­дат погибли в волнах Днепра. Фашистское командова­ние было вынуждено спешно вводить все новые и новые резервы, нередко бросая их в бой прямо с марша. Огромный урон, понесенный здесь гитлеровцами, не мог не сказаться на положении их фронта в целом. Колос­сальные потери немецкой армии подтверждались мно­гими документами, попавшими в наши руки (по данным германского генштаба, общие потери в боях под Смо­ленском достигли четверти миллиона человек). Вот рапорт командира 3-го батальона 53-го мотопехотного полка, в котором он молит о помощи: «Дело дошло до того, что лейтенант Оллзнер-Воллер вынужден был на­значить на пост командира взвода унтер-офицера (а это у гитлеровцев ранее никогда не допускалось.— А. Е.). Батальон за эти дни потерял: офицеров — 5, унтер-офи­церов — 15, рядовых — 106. Боеспособность батальона ухудшается. Необходимо пополнение в рядовом и офи­церском составе...» Не дождавшись, как видно, ответа на этот рапорт, через пару дней он вновь вопит о по­мощи: «Вследствие больших потерь за последние дни батальон ,не в состоянии регулярно действовать. Бое­способность— хуже некуда... Эта напряженная обста­новка привела к тому, что батальон можно заставить идти в наступление только силой оружия».

    Такова была обстановка в фашистских войсках пос­ле боев за Смоленск, однако никакого, даже самого отдаленного, намека на действительное положение дел у Гудериана нет. Видимо, полагая, что историю можно ис­кажать, как ему вздумается, он безапелляционно за­являет: «16 июля 29-я мотодивизия овладела Смолен­ском. Таким образом, она первой достигла поставленной перед ней оперативной цели. Это был выдающийся успех. Личный состав дивизии, от ее командира генерала фон Больтенштерна и до последнего стрелка, выполнил свой долг..» (стр. 159).

    В действительности же с захватом 16 июля южной части города борьба в районе Смоленска вступила в ре­шающую фазу и продолжалась с переменным успехом еще в течение более чем двух недель[3].

    Далее на стр. 163 Гудериан глухо упоминает о на­шем контрударе под Ельней. Он хвастает, что там яко­бы в течение одного дня дивизия Шааля уничтожила 50 наших танков, но тут же проговаривается, что сам Шааль потерял не менее трети всех своих танков.

    В записи, датированной 29 июля, Гудериан сооб­щает о некотором изменении гитлеровских планов, а именно о том, что «Гитлер наметил себе три цели:

    1.      На северо-востоке — Ленинград. Эта цель должна быть достигнута во что бы то ни стало для того, чтобы получить возможность организовать из Швеции по Бал­тийскому морю снабжение группы армий «Север».

    2.      В центре — Москва, являющаяся важнейшим про­мышленным объектом. 3. На юго-востоке — Украина». Эти вести Гудериану привез шеф-адъютант Гитлера пол­ковник Шмундт, вручивший ему очередную награду «фюрера», о чем с превеликой гордостью говорит этот «идейный противник гитлеризма».

    Через день-другой из генштаба сухопутных войск Гудериану сообщили менее утешительные, но зато бо­лее определенные данные: «Ранее намеченная задача — к

    1    октября выйти на линию Онежское озеро, р. Волга уже считается теперь невыполнимой».

    Так уже менее чем через полтора месяца после на­чала войны фашистский генштаб понял, насколько не­реальны и сумасбродны были его планы покончить с Советским Союзом в течение шести недель. Шесть не­дель еще не прошли, но даже самым оптимистически настроенным воякам стало ясно, что никакого «блицкри­га» в России не получилось. А Гудериан представляет дело так, что почти все шло как по маслу, за исключе­нием нескольких неприятных эпизодов, все операции развивались в строгом соответствии с планом и войска завоевателей одерживали одну победу за другой.

    Необходимо несколько подробнее остановиться на весьма настойчиво, на протяжении многих страниц про­водимой Гудерианом мысли о том, что если бы Гитлер не заставил его танковую группу и всю группу армий «Центр» в конце августа повернуть на юг, на Украину, а разрешил продолжать наступление на Москву, то вой­на могла бы быть в короткий срок завершена победой немецко-фашистских войск; во всяком случае, Москва была бы взята гитлеровцами.

    Чем же мотивирует Гудериан эту идею с оператив­ной точки зрения? Во-первых, тем, что войска группы армий «Центр» уже находились в полной боевой готов­ности для перехода в наступление на Москву, в то вре­мя как предполагаемое наступление на Киев было свя­зано с необходимостью переброски войск на юго-за­пад. Во-вторых, при последующем ударе на Москву войска должны были бы пройти вновь, так сказать, вхо­лостую то же расстояние, чтобы оказаться на под­ступах к столице. В-третьих, при затяжке боев на юге могло бы быть упущено благоприятное (с точки зрения условий погоды) время для Московской операции. В-чет­вертых, гитлеровские головорезы с большим усердием дрались бы за Москву, чем за Украину.

    Нельзя не отметить, что эти доводы Гудериана на первый взгляд не лишены определенного смысла, од­нако большинство из них не учитывает всей сложности обстановки на советско-германском фронте в то время. Действительно, с самого начала наибольшее сопротив­ление захватчики испытывали именно на центральном участке этого тысячекилометрового фронта, именно здесь бь!ла похоронена идея молниеносного успеха в войне. Гитлер и его ближайшие советники совершенно логично рассуждали, что при обороне Москвы нами будет приложен максимум усилий и поэтому сюда при­дется бросить все наличные резервы. На юге же обозначился явный успех, следовательно, дополнитель­ный и внезапный для нас удар с севера на юг сулил легкую и весьма ощутимую победу как с оперативной, так и с экономической точки зрения. Легкая победа, большие трофеи, ло мнению Гитлера, воспитавшего своих солдат именно в таком духе, должны были укре­пить их моральное состояние после тяжелых кровопро­литных боев на центральном участке фронта, вселить уверенность в собственной «непобедимости» и в «непо­грешимости» своего «фюрера». Одновременно Гитлер и его генштаб считали, что удар на юг заставил либо из­расходовать, либо оттянуть далеко от Москвы наши резервы и позволит после успешного завершения здесь операций нанести неожиданный смертельный .удар в сердце нашей страны, прорвавшись туда с юга, с флан­га, который, возможно, окажется обнаженным.

    Если принять во внимание, что, кроме всего этого, безотлагательный удар на Москву оставлял без доста­точного обеспечения правый фланг ударной группировки гитлеровцев от возможного контрудара силами на­ших южных фронтов, то надо прямо сказать, что расче­ты Гитлера были в оперативном отношении более обоснованными, чем рассуждения Гудериана. Нужно еще иметь в виду, что к этому времени весьма отчетли­во стала вырисовываться перспектива затяжной войны, и в этой связи получение богатейших сырьевых и продо­вольственных ресурсов юга, в первую очередь Украи­ны, и избавление от ударов нашей авиации нефтяных промыслов Румынии имело для Германии решающее значение.

    Главный порок рассуждений Гудериана состоит в том, что он исходит из посылки, будто Москва была бы непременно взята фашистами до наступления осени, и не допускает того, что наступление на столицу могло захлебнуться, о чем убедительно говорили бои под Смоленском. Мы ожидали тогда именно удара на Мо­скву, имели здесь значительные резервы, погода благо­приятствовала возведению оборонительных рубежей. Очевидно, что напряжение всех усилий вермахта на московском направлении заставило бы его ослабить нажим на южном и северном участках фронта, что по­зволило бы нам высвободить отсюда определенные зна­чительные силы, а также использовать промышлен­ность тех районов юга, которым в том случае не угро­жало бы вторжение врага.

    Удар врага на юг поставил в крайне невыгодное по­ложение, а частично вообще вывел из строя значитель­ные силы наших войск, прикрывавших московское на­правление с юго-запада.

    Все эти и ряд других моментов сводили на нет те немногие преимущества, которые имел план Гудериа­на, а именно то, что фашистские войска были уже изго­товлены для наступления на Москву.

    В период, к которому относятся данные события, ав­тору этих строк довелось командовать Брянским фронтом, имевшим своей основной задачей оборонять подступы к столице с юго-запада. Таким образом, при­водимые здесь доводы в отношении обоих планов от­нюдь не являются плодом кабинетных размышлений, а основаны на анализе боевых событий и обстановки того времени.

    Как же конкретно обстояло дело? Как известно, вплоть до 25 августа войска Гудериана и силы группы армий «Центр» действовали по первоначальному плану с целью выхода к Москве (приказ Гитлера о пово­роте на юг был издан 22 августа, а в войска дошел 23— 24 августа). Следовательно, было время для того, чтобы взвесить возможность осуществления плана Гу­дериана.

    Основным операционным направлением, предложен­ным Гудерианом и принятым ОКХ (главное командо­вание сухопутных войск), было направление Рославль, Вязьма, Москва. И Гудериан настойчиво пытался прак­тическими действиями войск доказать целесообразность и выгоды этого направления. Вот что пишет Гудериан об этом плане: «Я намеревался основной удар нанести своим правым флангом и, прорвав... фронт русских на данном участке, двигаться вдоль московского шоссе по направлению на Спас-Деменск и Вязьму, спо­собствуя тем самым продвижению группы Гота, а за­тем развивать наступление на Москву» (стр. 173). Со­средоточив крупные силы четырех полнокровных кор­пусов (24-й и 47-й танковые, 7-й и 9-й армейские), Гу- дериану после кровопролитных боев удалось взять Рос­лавль и окружить остатки нескольких наших дивизий восточнее города.

    Попытки развить наступление не увенчались успе­хом, «хотя время для этого имелось (Рославль был за­нят 2 августа, а приказ об изменении направления на­ступления отдан, как уже говорилось, 22 августа). На­толкнувшись на оборонительные рубежи, Гудериан ре­шил ждать подкреплений. Вместе с тем он убедился, что для продолжения наступления необходимо было обеспе­чить фланг основного операционного направления (Ро­славль, Вязьма, Москва) и овладеть треугольником По- чеп, Трубчевск, Стародуб. Сюда были брошены значи­тельные силы, однако лишь 21 августа ему удалось си­лами 47-го танкового корпуса овладеть Почепом. Даль­нейшее продвижение натолкнулось на сильный контр­удар с нашей стороны, поддержанный авиацией и выну­дивший Гудериана буквально завопить о подкреплениях.

    Когда Гудериан 23 августа докладывал Гитлеру о необходимости удара на Москву, он не имел возможно­сти подтвердить свои доводы сообщениями о своих ус­пехах ни на главном направлении, ни тем более на фланге. Кто знает, не это ли послужило для «фюрера» наиболее веским доказательством необходимости идти на юг? Не исключена возможность, что, если бы Гу­дериан имел здесь ощутимые успехи, по-иному бы решился вопрос о продолжении летней кампании

    1941   года.

    Из сказанного хотелось бы сделать следующий вы­вод. Гудериан и подобные ему авторы из числа немец- ко-фашистских генералов, иногда заблуждаясь, а большей частью намеренно, стараются доказать, что, если бы Гитлер внял советам тех или иных военных ав­торитетов, гитлеровцев ожидал бы успех. Но, спраши­вается, где гарантия, что тот план, который теперь зад­ним числом выдают за идеальный, не привел бы фаши­стов к катастрофе еще раньше? По всей вероятности, оно бы так именно и получилось. У Гитлера была мас­са просчетов, колоссальным просчетом было само раз­вязывание войны против нашей страны, но вместе с тем надо признать, что многие из его решений с оперативной и подчас со стратегической точки зрения были правиль­ными. В этой связи следует сказать, что стремление оглупить Гитлера и его генштаб, имеющее хождение и в нашей военно-исторической литературе, является непра­вильным, так как этим мы умаляем бессмертную за­слугу нашей армии и нашего народа, сумевших побе­дить сильного, опытного, искушенного в военной науке врага. Эта мысль не нова, но, к сожалению, о ней часто забывают.

    В последующем изложении событий Гудериан еще не раз фальсифицирует исторические факты. В основ­ном это касается боев войск Брянского фронта в тот период, когда они, удерживая свои позиции с фронта, оказались обойденными с фланга и тыла. Войска вы­нуждены были вести беспримерные по трудности бои с перевернутым фронтом, а затем, прорываясь через коль­цо окружения, выходить на новые оборонительные ру­бежи. Следует сказать, что они с честью справились с этой задачей. При этом врагу был нанесен значитель­ный урон, и, что особенно важно, выйдя на новые ру­бежи обороны на дальних подступах к столице, они со­хранили боеспособность и приняли участие в обороне Москвы.

    Гудериан же, игнорируя реальные факты, стремится представить дело так, что все эти войска были окру­жены и уничтожены его танковой группой. В качестве примера я остановлюсь на боях нашей 50-й армии Брян­ского фронта в октябре месяце. Эта армия с занятием противником Людиново и Жиздры вынуждена была раз­вернуть свой правый фланг, прикрыться с севера и се­веро-востока и выйти на новый рубеж. 12 октября ар­мия, достигнув района Хвастовичи, завязала бои с силь­ной группировкой противника, которая преградила ей путь на восток и юго-восток. В результате боев к исхо­ду 13 октября армия вышла на рубеж Подбужьс, Ка­рачев и сосредоточилась для переправы через реку Рес- сета в районе Гутовского лесозавода (20—25 километ­ров северо-восточнее Брянска). 14 октября собранная в кулак армия отбросила противника, преграждавшего ей путь, и форсировала реку. Армия произвела пере­группировку в условиях ожесточенных боев, под силь­ным артиллерийским и минометным огнем и бомбарди­ровкой с’ воздуха. После переправы части армии вновь встретили сильное сопротивление превосходящих сил противника, преградившего ей путь на юго-восток. Тог­да армия, изменив направление, организовала удар на северо-восток, прорвала сильные заслоны противника и двинулась в направлении на Белев. В район Белева к 20 октября вышли все семь [4] стрелковых дивизий ар­мии, танковая бригада, большинство отдельных частей, в том числе артиллерийских с матчастью. Многие ди­визии вышли на новые рубежи почти в полном составе. Армия являлась вполне боеспособным объединением, хотя, конечно, личный состав нуждался в отдыхе после напряженных многодневных боев и утомительных мар­шей по лесам и болотам, требовалось пополнить бое­припасы и частично обновить матчасть. В вопиющем противоречии с этими фактами Гудериан на стр. 218 пи­шет: «17 октября капитулировала группировка против­ника, находившаяся в окружении севернее Брянска. Совместно с 2-й армией нами было захвачено свыше 50 тыс. пленных и до 400 орудий; были уничтожены ос­новные силы 50-й русской армии».

    Эта беззастенчивая ложь, кстати сказать, опровер­гается через несколько страниц самим же Гудерианом. Так, на стр. 228 он пишет: «...21 ноября в районе дей­ствий передовых частей 47-го танкового корпуса (в райо­не Епнфань) появились опасные свежие силы противни­ка — 50-я армия русских, в состав которой входили: 108-я танковая бригада, 299-я стрелковая дивизия, 31-я кавалерийская дивизия и другие части». Получается, что с противником вела бои «капитулировавшая» армия в составе тех же соединений! Действительно, к 25 октяб­ря 50-я армия, сложившая оружие лишь в воображении

    Гудериана, вновь вела бои с противником в районе Бе- лева и Мценскат. е. ей потребовалось немногим бо­лее недели для того, чтобы привести себя в порядок после выхода из окружения.

    То же самое было и с другими армиями Брянского фронта, которые, по хвастливому утверждению Гудериа­на, были уничтожены в середине октября. Все они, со­хранив организованность и боеспособность, выполнили основную в создавшихся условиях задачу — вышли из оперативного окружения. Можно без преувеличения ска­зать, что упорство и активность войск Брянского фрон­та сыграли определенную роль в крушении фашистских планов захвата столицы нашей родины и быстрого окон­чания войны, так как в результате их действий была разгромлена часть сил ударных группировок немецко- фашистских войск.

    Приведенная выше выдержка из книги Гудериана о действиях 50-й армии у Епифани недвусмысленно говорит об этом. Правда, Гудериан стремится уверить своих читателей, что речь идет о свежих силах, но это не более чем попытка задним числом оправдать свои неудачи. В действительности же 50-я армия получила в ноябре очень небольшие пополнения.

    К тому, что было сказано выше, добавим, что 7 но­ября 50-я армия активно действовала в составе войск, оборонявших Тулу, причем в результате нанесенного ею контрудара были заняты населенные пункты: Рвы, Струково, Малеевка и др. При осуществлении этого контрудара с 50-й армией взаимодействовала 3-я ар­мия (по утверждениям Гудериана, также уничтоженная). 12 ноября 50-я армия нанесла удар совместно с 49-й армией в направлении Никулино, Суходол. Как видно из этих неопровержимых фактов, у 50-й армии попросту не было времени для переформирования, она непрерыв­но была в деле и лишь пополнялась, как всякое объеди­нение, непрерывно участвующее в боевых действиях.

    Мы осталовились довольно подробно на этом эпизо­де для того, чтобы еще раз показать, как беззастенчиво фальсифицируются исторические факты Гудерианом. Если поверить ему, то окажется, что уже в 1941 году вся наша армия была уничтожена. В начале описания войны против няшей страны Гудериан едко высмеивает Гитлера за то, что он придерживался тактики страуса, закрывая глаза на реальные факты и представляя себе их так, как ему хотелось. Надо сказать, что немецкие военачальники своими победными реляциями, в которых во мнего раз преувеличивались наши потери, видимо, сыграли немалую роль в том, что эта «страусиная бо­лезнь» в конце концов свела «фюрера» в могилу. Во вся­ком случае, Гудериан не отставал в этом от других и где только можно превозносил свои успехи до небес.

    Как 'известно, в декабре 1941 года карьера Гудери­ана прервалась. С чем это было связано — сам Гудери­ан более или менее отчетливо не говорит. Он сводит все дело к обострению его отношений с командующим группой армии фельдмаршалом фон Клюге. Вернее все­го, он явился «жертвой» нашего контрнаступления под Москвой. Гудериан был наиболее рьяным сторонником удара на Москву, он уверял всех в том, что удар на Москву принесет долгожданный успех гитлеровцам. И вот, когда стало ясно, что наступление на Москву с треском провалилось, мало того —успешно началось наше контрнаступление, Гудериана выкинули вон из рядов армии как человека, введшего всех в заблуждение. Сам он, естественно, считает себя несправедливо обиженным, а провал наступления на Москву связывает с тем, что оно было предпринято осенью, а не в августе, как он предлагал. Но если бы советам Гудериана последовали полностью, его судьба, пожалуй, оказалась бы еще бо­лее плачевной. Одновременно с Гудерианом были уволе­ны в отставку и еще ряд крупных генералов и фельд­маршалов, повинных, по мнению Гитлера, в провале планов захвата Москвы.

    События, относящиеся к периоду, когда он находил­ся не у дел, Гудериан описывает в гл. VII («Вне служ­бы»). Читая начало этой главы, нельзя не обратить внимания, насколько фальшивыми и извращенными являются представления Гудериана о праве и других институтах современного государства.

    У Гудериана мы не найдем ни слова о варварстве фашизма ни в период его прихода к власти, ни впослед­ствии: о тысячах концлагерей, опоясавших всю Герма­нию колючей проволокой, о запрещении прогрессивных политических партий- и профсоюзов, о массовых убий­ствах, душегубках и т. п. Короче говоря, все эти пре­ступления, сделавшие германский фашизм синонимом человеконенавистничества и беззакония, не трогали Гу­дериана, поскольку не касались ни его самого, ни той касты милитаристов, к которой он принадлежал. Но вот по отношению к нему и некоторым из его коллег Гитлер оказался несправедлив, в частности некий генерал Гёппнер был уволен в отставку без пенсии. В разговоре со своим непосредственным начальником фон Клюге Гёппнер неодобрительно отозвался о Гитлере, и послед­ний, узнав об этом, пришел в. ярость. В результате рейхстаг отменил последние мизерные ограничения вла­сти рейхсканцлера и главы государства, касавшиеся также военного ведомства и обеспечения военных.

    И что же? Послушаем-Гудериана: «Тем самым Гер­мания перестала быть современной страной, где сущест­вуют общепринятые права и законы». Оказывается, только теперь, а не тогда, когда произошел фашист­ский переворот. С точки зрения Гудериана, Гитлер имел законное право запретить все прогрессивные политиче­ские партии, уничтожить миллионы людей за их полити­ческие убеждения, наконец, лишить независимости деся­ток европейских стран, развязать невиданную в истории человечества войну, рвать, как клочки бумаги, междуна­родные обязательства, но не имел решительно никакого права снять его, Гудериана, с должности или лишить пенсии и права ношения мундира генерала Гёппнера.

    В этом смехотворном эпизоде, как в капле воды, от­разилась идейная сущность этого закоренелого милита­риста, не ставящего ни в грош судьбы целых народов и задыхающегося от ярости, когда ущемляются его коры­стные интересы.

    Не будем останавливаться здесь на том, с какой скрупулезностью Гудериан описывает свои недуги. Ха­рактерно, что, пока он был «у дел», ни о каких болез­нях и речи не было, а оказавшись в отставке, сразу за­немог— болезни были, несомненно, «дипломатические».

    В этом же разделе мы найдем снова критику взгля­дов Гитлера по военным вопросам — теперь рень идет уже о плане летней кампании 1942/43 года. Гудериан резко осуждает Гитлера за то, что он, «как и в авгу­сте 1941 года, преследовал экономические и полити­ческие цели, которых он хотел достигнуть еще до того, как будет сломлена военная мощь противника» (стр. 250).

    Гудериан выступает здесь как проповедник идеи Клаузевица о том, что главной целью войны является сокрушение военной мощи противника в узком смысле этого слова, то есть уничтожение его войск. Для своего времени эта мысль была верной. В период, когда армия являлась в основном профессиональной и для ее восстановления требовался определенный и довольно длительней срок, действительно, в каком-то одном сражении, так называемом генеральном, можно было со­крушить военную мощь противника. Совсем другое дело сегодня, когда армии являются массовыми, а вооруже­ние производится для них не только в мирное время, но и в ходе войны, когда на нужды вооруженных сил работает, по существу, все народное хозяйство страны. В этих условиях говорить о сокрушении* военной мощи такой мировой державы, как СССР,— значит мыслить категориями первой половины прошлого века. Поэтому, как ни стремится Гудериан выдать себя за теоретика, сказавшего нечто принципиально новое в области воен­ного искусства, он в основном находится в плену от­живших догм.

    В чем, однако, прав Гудериан, так это в оценке последствий Сталинградской битвы для Германии: «...После катастрофы под Сталинградом в конце янва­ря 1943 года положение стало в достаточной степени угрожающим даже без выступления западных держав» (стр. 250).‘Здесь Гудериан, может быть против своей воли, вполне определенно подтверждает ту мысль, что наша армия, наш народ имели полную возможность по­кончить с фашистской Германией без помощи запад­ных держав.

    В следующей главе, «Развитие бронетанковых войск с января 1942 по февраль 1943 года», Гудериан доволь­но подробно сообщает о развитии бронетанковых войск и производстве танков в Германии в течение 1942 года. Не останавливаясь на деталях этого вопроса, кото­рый выходит за рамки настоящей брошюры, мы приве­дем здесь лишь отрывок, характеризующий качествен­ное превосходство лаших танков, и особенно знаменито­го Т-34:

    «Как уже упоминалось, в ноябре 1941 года видные конструкторы, промышленники н офицеры управления вооружения приезжали в мою танковую армию для озна­комления с русским танком Т-34, превосходящим нашн боевые машины. Непосредственно на месте они хотели уяснить себе и наметить, исходя из полученного опыта боевых действий, меры, которые помогли бы нам снова добиться технического превосходства над русскими. Предложения офицеров-фронтовиков выпускать точно такие же танки, как Т-34, для выправления в наикрат­чайший срок чрезвычайно неблагоприятного положения германских бронетанковых сил не встретили у конст­рукторов никакой поддержки. Конструкторов смущало, между прочим, не отвращение к подражанию, а невоз­можность выпуска с требуемой быстротой важнейших деталей Т-34, особенно алюминиевого дизельного мо­тора. Кроме того, наша легированная сталь, качество которой снижалось отсутствием необходимого сырья, также уступала легированной стали русских» (стр. 253).

    Приведенный отрывок, на наш взгляд, не требует никаких комментариев, его читаешь с чувством гордо­сти за нашу Родину, волей Коммунистической партии ставшую уже в предвоенные годы могучей индустриаль­ной державой.

    Основная цель названной главы — доказать, что за период с начала 1942 года до начала 1943 года произ­водство танков в Германии шло по совершенно ложно­му пути. И так как танки, по Гудериану,— это основной вид военной техники, а бронетанковые войска — решаю­щая сила в современной войне, то, следовательно, над Германией, мало того, над Европой нависла в то время смертельная угроза.

    Приведем заключительную тираду Гудериана из данной главы, проливающую свет на смысл этого экс­курса в область танкостроения:

    «Наконец, в обсуждение все ухудшавшегося поло­жения на танковом фронте вмешался генеральный штаб, который потребовал отказаться от производства всех видов танков, за исключением танка «Тигр» и танка «Пантера», еще не готового к серийному производству. Гитлера склонили согласиться с этим предложением. Министерство вооружения и боеприпасов также привет­ствовало вызванное этим упрощение производства. Эта группа новаторов не обдумала лишь одного, что с пре­кращением производства танков T-IV германские сухо­путные войска должны ограничиваться 25 танками «Тигр», выпускаемыми ежемесячно. Следствием этого могло бы быть полное уничтожение германских сухопут­ных войск за очень короткий срок. Русские выиграли бы войну без помощи своих западных союзников и захва­тили бы всю Европу. Никакая сила на земле не смогла бы сдержать их...

    Опасность, надвигавшаяся на нас, была настолько чудовищна, что стали искать человека среди генералов бронетанковых войск и отдельных благоразумных лич­ностей из военного окружения Гитлера, который был бы в состоянии немедленно устранить угрозу наступления хаоса. Мои довоенные труды положили Гитлеру на стол и упросили его прочесть их. Затем ему предложили вызвать меня... 17 февраля 1943 года я был направлен на беседу к Гитлеру...» (стр. 259)

    Следует попросить извинения у читателя за эту длинную выдержку, однако она как нельзя лучше ри« сует образ «скромного и доблестного прусского рыца­ря» Гудериана. В ней есть одна правильная мысль — это то, что советский народ действительно мог бы раз­бить фашистскую военную машину без помощи запад­ных союзников. В остальном намерения Гудериана ясны: он хочет сказать, что только возвращение его в вермахт спасло Германию «от молниеносного разгрома, а Евро­пу— от порабощения русскими». Вся следующая глава, изображающая его деятельность на должности гене­рал-инспектора бронетанковых войск, по замыслу ав­тора должна показать, как он в крайне сжатые сроки «восстановил» танковую мощь рейха и тем самым «спас Европу». Нельзя без смеха говорить об этих вздорных притязаниях битого генерала — все это не более как стремление задним числом набить себе цену.

    Однако остановимся на главе «Генерал-инспектор бронетанковых войск» несколько подробнее, так как в ней имеется ряд интересных моментов.

    Здесь Гудериан останавливается на итогах совеща­ния в Касабланке (14—24 января 1943 года) между Англией и США. Ожесточенной критике он подвергает решение этой конференции о требовании безоговороч­ной капитуляции Германии и всех держав оси. Он пи­шет, что «оно было встречено германским народом и особенно армией сильным возмущением» (стр. 260).

    Далее Гудериан стремится представить дело так, как будто требование о безоговорочной капитуляции угрожало самому существованию германской нации; таким образом, он ставит знак равенства между нациз­мом и германским народом. Надо сказать, что никто, даже такие прожженные политики, как Черчилль, ни­когда не ставили задачу уничтожить германскую нацию. Но Гудериан мыслит фашистскими категориями и не хо­чет видеть самых очевидных вещей.

    Гудериан считает требование безоговорочной капи­туляции по отношению к агрессору, развязавшему кро­вопролитную войну, «наглым». Но требование, по суще­ству, тоже безоговорочной капитуляции к мирным, ни­чем не затронувшим Германию странам — таким, как Чехословакия, Югославия, Греция, Бельгия, Дания, Нор­вегия, Голландия и т. д.,— со стороны фашистской Гер­мании не находит у него ни одного слова осуждения. В самом деле, разве можно было вести какие-либо пе­реговоры с гитлеровским или каким-нибудь другим на­ционал-социалистским правительством после того, как германский фашизм растоптал солдатским сапогом все международные обязательства, не только прежде взятые Германией, но и добровольно принятые самим Гит­лером?

    Характерно, что Гудериан набирается нахальства говорить от имени немецкого народа, хотя именно с помощью подобных ему оголтелых милитаристов Гит­леру и удалось ввергнуть Германию в пучину бедствий. Вину за те невзгоды, которые действительно выпали на долю немцев в период войны и после ее окончания, глупо взваливать на плечи противников Германии, кото­рые якобы вели неправильную политику. Эта вина це­ликом ложится на авантюристское руководство фаши­стского рейха.

    Советский Союз наиболее последовательно вел ли­нию на полный разгром фашистского правопорядка, он понуждал к этому и своих западных союзников. Это ни в коей мере, однако, не значит, что наша страна стре­милась к уничтожению германского государства как такового или к истреблению немцев как нации. Напро­тив, политика германского милитаризма на протяжении столетий сводилась к стремлению уничтожить соседние народы, в особенности славян и коренное население прибалтийских стран. В другом месте своей книги Гу­дериан с гордостью говорит о своей принадлежности к пруссакам и проливает крокодиловы слезы по поводу того, что в результате последней войны было потеряно достигнутое за семь столетий. Следует добавить—за семь столетий самых бесчеловечных и кровопролитных войн, в течение которых были истреблены миллионы поляков и других’ славянских народов. Как известно, преступле­ния Гитлера далеко превзошли кровавые «подвиги» псов-рыцарей. И вот теперь, когда наступил час рас­платы за все содеянное, Гудериан, являющийся по кро­ви и духу наследником псов-рыцарей, смеет говорить о несправедливости по отношению к гитлеровской Герма­нии со стороны тех, кто явился ее жертвой!

    В той же главе, на стр. 262—263, приводится весьма интересная дипломатическая переписка между так на­зываемой нейтральной Испанией и Англией по вопросу о возможности сепаратного мира западных стран с Гер­манией. По словам Гудериана, 21 февраля 1943 года испанский диктатор Франко направил английскому пос­лу ноту следующего содержания: «Если не изменится в корне ход войны, то русские армии проникнут в глубь территории Германии. Разве такие события в случае, если они произойдут, не являются угрозой для Европы, особенно Англии? Коммунистическая Германия пере­дала бы России свои военные секреты и военную про­мышленность. Немецкие техники и специалисты дали бы возможность России превратиться в гигантскую им­перию, простирающуюся от Атлантического до Тихого океана... Если Россия получит разрешение на оккупа­цию Германии, никто уже не будет тогда способен оста­новить дальнейшее продвижение Советов».

    Едва ли есть необходимость полемизировать с этой антисоветской демагогией; в ней достойно внимания лишь признание нашей силы, способности нашей страны одной, без помощи Запада, сокрушить фашизм.

    Посмотрим, однако, что ответила на это Англия в лице своего посла в Испании Гоуэра: «Теорию, что Рос­сия после войны создаст угрозу Европе, я не могу при­знать. Также я отклоняю мысль, что Россия после окон­чания боевых действий может начать против Западной Европы политическую кампанию... Разве может после войны какая-нибудь нация, полностью опираясь на свои собственные силы, подчинить Европу? Россия будет занята своим восстановлением, причем в большой сте­пени она зависит от помощи Соединенных Штатов и Великобритании. Россия не имеет ведущего положения в борьбе за победу. Военные усилия совершенно оди­наковы, и победу союзники одержат совместно. После окончания войны крупные американские и английские армии оккупируют континент. Они будут состоять из первоклассных солдат, они не будут потрепаны и исто­щены, как русские части. Я отважусь предсказать, что англичане будут самой мощной военной силой на кон­тиненте. Влияние Англии на Европу будет таким же сильным, каким оно было в дни поражения Наполеона.

    Наше влияние, подкрепляемое военной мощью, бу­дет чувствовать вся Европа, и мы будем принимать уча­стие в ее восстановлении».

    Правильные и ложные положения этого высказыва­ния советскому читателю видны сразу; мы привели его здесь, чтобы показать, каковы были истинные намере­ния английского правительства и почему оно оттяги­вало открытие второго фронта. Это делалось для того, чтобы русские армии и сама Россия как можно более ослабли, дабы затем, имея свежую армию и нерастра­ченные экономические ресурсы, продиктовать нам усло­вия мира. Не без основания Гудериан подчеркивает, что это звучало очень самоуверенно. Действительно, Англия все-таки была сильно истощена в войне и не смогла тя­гаться с Америкой, а к советскому строю, как известно, не подходят мерки, годные для капитализма,— он вышел из войны не ослабленным и истощенным, а окрепшим и закалившимся в борьбе и сумел сыграть ведущую роль в послевоенных переговорах.

    В этой же главе описывается подготовка и проведе­ние операции «Цитадель», то есть попытки наступления на Курской дуге (подробно этот вопрос будет рассмот­рен при разборе книги Манштейна «Утерянные по­беды»). Гудериан уверяет читателей, что он тогда по­нимал пагубность этой операции, решительно возражал против нее, но его доводы не были поддержаны ни Цейтцлером, ни Манштейном, занявшим половинчатую позицию. Анализ тогдашней обстановки на советско- германском фронте сделан довольно правильно, хотя неясно, когда именно Гудериан его делал — в тот ли пе­риод или при написании своей книги, спустя несколько лет после окончания войны. Здесь же есть момент, про­ливающий свет еще на одну сторону морального обли­ка пресловутых рыцарей третьего рейха. Старые враги и соперники фон Клюге и Гудериан встретились вновь. Гудериан считал Клюге виновником крушения своей так стремительно развивавшейся карьеры; при встрече они повздорили, и фон Клюге, вызвал Гудериана на дуэль через посредство Шмундта, шеф-адъютанта Гит­лера. Гудериан отказался от дуэли, так как ее не хотел Гитлер. Для «рыцарского поединка» у обоих «палади­нов» видно не хватило, что называется, пороху, но форма была соблюдена.

    Заключительный раздел этой главы посвящен опи­санию вторжения западных союзников на материк. Успех вторжения Гудериан стремится объяснить непра­вильным расположением гитлеровских сил на западном театре военных действий, что, возможно, и имело опре­деленное значение.

    Однако не лишним будет привести здесь одну вы­держку, отчетливо показывающую, что сыграло решаю­щую роль в успехах антигитлеровской коалиции летом 1944 года.

    «В то время как на фронте в Нормандии разверты­вавшиеся передовые части западнцх союзников готови­лись осуществить прорыв нашего фронта с захваченного ими плацдарма, что создавало для нас крайне напря­женное положение, на Восточном фронте развивались со­бытия, непосредственно приближавшие чудовищную ка­тастрофу.

    22 июня 1944 года по всему фронту группы армий «Центр»... русские перешли в наступление, введя в бой сто сорок шесть стрелковых дивизий и сорок три танко­вых соединения. Они добились полного успеха. К 3 июля русские войска вышли к Припятским болотам, достиг­нув линии Барановичи, Молодечно, Козяны. С этих рубежей наступление неудержимым потоком хлынуло дальше, перекинулось на участок группы армий «Се­вер», и уже к середине июля линия фронта проходила через Пинск, Пружаны, Волковыск, Гродно, Ковно,

    Двинск, Псков. На главных направлениях (Варшава, Рига) наступление, казалось, будет продолжаться без­остановочно. После 13 июля наступление стало распро­страняться на участок фронта группы армий «А», и войска противника достигли линии Перемышль, р. Сан, Пулавы (на р. Висла). В результате этого удара группа армий «Центр» была уничтожена. Мы понесли громад­ные потери — около двадцати пяти дивизий».

    Из этого, может быть несколько пространного, от­рывка видно, что основным фронтом, на котором гитле­ровцев ожидала одна катастрофа за другой, и после вторжения западных союзников во Франции оставался Восточный фронт.

    Следующая глава посвящена событиям, связанным с покушением на Гитлера, произведенным, как известно, 20 июля 1944 года.

    В этой главе, пожалуй, наиболее отчетливо прояви­лось ханжество, фарисейство Гудериана, а также его преданность душой и телом национал-социализму и «фюреру».

    Не вдаваясь в подробности всей грызни в стае фа­шистских волков, можно сказать, что Гудериан сыграл, видимо, неблаговидную роль в этой истории, а возмож­но, и запятнал себя предательством по отношению к своим коллегам. Во всяком случае, едва ли является случайностью, что именно в этот момент Гудериан был назначен начальником генерального штаба сухопутных войск (хотя сам он пытается доказать, что его назна­чили лишь потому, что генерал Буше, который должен был занять этот пост, был ранен во время покушения на Гитлера).

    Гудериан принял участие и в судебной расправе над своими коллегами; по этому поводу он лицемерно пишет, что ему приходилось вступать в тяжелые кон­фликты со своей совестью. Тем кощунственнее звучат рассуждения Гудериана о том, что он противник вся­кого убийства. Да, он так прямо и заявляет: «Сам я противник всякого убийства. Наша христианская рели­гия дает в этом отношении ясную заповедь» (стр. 314). И это говорит закоренелый милитарист, по вине кото­рого погибли сотни тысяч ни в чем не повинных людей!

    Все эти фарисейские разглагольствоваиия потребо­вались Гудериану для того, чтобы оправдать свое отрицательное отношение к покушению на Гитлера. Ясно, что террористический акт не исправил бы положе­ния в Германии того времени, но бесспорно и то, что Гитлер заслужил самого сурового возмездия за свои по- истине бессчетные преступления. Не будем касаться здесь многословных ханжеских излияний Гудериана по поводу судьбы участников заговора и его философство­ваний о том, что было бы, если бы покушение удалось, ибо они крайне бессодержательны.

    Нельзя, однако, не упомянуть, что в заключение этой главы Гудериан обрушивается на тех «ораторов и писателей», которые, имея доступ к Гитлеру, не пыта­лись положительно влиять на него, возражать ему и т. д. Он пишет: «Тот, кто придерживался иного мне­ния, чем Гитлер, обязан был сказать ему об этом совер­шенно открыто, если ему представлялся такой случай. Это нужно было делать в первую очередь тогда, когда это было совершенно необходимо, когда это еще имело смысл, а именно в предвоенные годы» (стр. 316). Труд­но определить, чего в этой патетической тираде боль­ше — дремучей глупости или фарисейства. Во-первых, убеждать Гитлера в необходимости мирной политики равносильно стремлению сделать волка вегетарианцем; во-вторых, если Гудериан так страстно предан мирной политике и так храбр, чего же он сам не использовал свое положение с целью переубедить «фюрера»?

    В главе, где Гудериан пишет о своей деятельности на посту начальника генерального штаба сухопутных войск, прежде всего бросается в глаза стремление ав­тора преувеличить собственные заслуги, а также пока­зать, что якобы все внимание Гитлера было приковано к западному театру военных действий, что туда шли резервы, там сооружались укрепления, а Восточный фронт-де был предоставлен попечениям только одного Гудериана. Автор забывает, однако, что в предыдущих главах он сам писал о том, что Атлантический и Запад­ный валы были не более чем блефом, а немецкие диви­зии, сражавшиеся на Западе, можно было перечесть по пальцам.

    Нельзя пройти мимо описания фашистских зверств в Польше. Гудериан пишет, что во время доклада груп- пенфюрера СС фон дем Бах-Селевского о подавлении восстания в Варшаве у него волосы становились дыбом. Он пишет, далее, что этот палач получил от Гит­лера приказ: «...сравнять Варшаву с землей, поскольку это не помешает выполнению военных планов по соо­ружению укреплений» (стр. 348). До начала разруше­ний из Варшавы надлежало вывезти все виды сырья, текстиль и мебель.

    Кстати сказать, описываются здесь и такие факты, которые начисто опровергают насквозь лживую, возму­тительную версию Уинстона Черчилля (см. его «Воспо­минания») о том, что якобы советское командование не желало оказать поддержки восставшим и чуть ли не специально прекратило наступление на Варшаву, когда там вспыхнуло восстание,

    Гудериан пишет, что настойчивые попытки совет­ских войск форсировать Вислу и прорваться к городу не увенчались успехом в связи с тем, что немцами была создана прочная оборона. Надо сказать, что наше на­ступление, развивавшееся почти без всяких перерывов с июня месяца, потребовало для своего успешного продол­жения определенной оперативной паузы.

    В разделе, касающемся наступления в Арденнах в декабре 1944 года, Гудериан раскрывает политический замысел Гитлера: посредством этого наступления он стремился припугнуть западных союзников и склонить их к сепаратному миру. Этой цели, как известно, Гит­лер не добился, потому что в середине января 1945 го­да началось наступление наших войск по всему фронту.

    На стр. 350—352 Гудериан изо всех сил старается преуменьшить свои силы на Восточном фронте, преуве­личить наши, подчеркнуть, что преимущественное вни­мание германское верховное командование уделяло дей­ствиям на Западе. Все это делается для того, чтобы, во-первых, реабилитировать себя как лицо, отвечавшее за Восточный фронт, а во-вторых, умалить успехи на­шей армии и сделать приятный жест своим англо-аме­риканским хозяевам.

    Однако из приведенных на стр. 374 данных видно, какой из театров военных действий действительно притя­гивал основные силы. «Примерно сто три слабые пехот­ные дивизии и тридцать две с половиной такие же сла­бые танковые и моторизованные дивизии находились на Восточном фронте; Западный фронт имел около шести­десяти пяти пехотных и двенадцати танковых дивизий (в действительности еще меньше.— А. £.), из которых четыре готовились к отправке на восток».

    В этой связи стоит сказать несколько слов об идее Гудериана организовать контрнаступление в районе Арнсвальде (Хощно) в Померании с целью выиграть вре­мя и о его возражениях против контрнаступления в Венгрии. Надо сказать, что гитлеровские контрудары в Венгрии имели, несомненно, больше смысла, чем про­валившиеся в самом начале контрудар у Арнсвальде, хотя Гудериан и пытается всеми силами представить эти события в превратном свете. Он договаривается, например, до утверждения, что контрудар в Померании не имел успеха в связи с тем, что генерал Венк, по на­стоянию Гудериана назначенный руководить его осуще­ствлением, был ранен при автомобильной катастрофе.

    Довольно колоритно изображает Гудериан развал гитлеровской коалиции, показывая, как одна за другой союзные с Германией страны порывали с ней и объяв­ляли войну рейху.

    Касаясь последних разделов книги, где Гудериан характеризует главарей фашистской банды, следует сказать, что Гудериан старается хоть в какой-то сте­пени обелить их, найти объяснения их мерзостным де­яниям. Он, например, с серьезным видом заявляет, что Гитлер оздоровил национальное самосознание немцев — этот человек, который во всеуслышание заявлял: «Я освобождаю вас от химеры, называемой совестью!» Геббельса он считает гениальным пропагандистом, Ге­ринга — выдающимся организатором авиации и т. д.

    В заключение отметим, что книга Гудериана при не­критическом отношении к ее содержанию может не толь­ко внести путаницу в головы читателей, но и серьезно повредить правильному восприятию исторической дейст­вительности. Это, в сущности, и является основной целью ее автора, потомственного прусского милитари­ста, убежденного приверженца национал-социалистских идей.

    П. ПИРРОВЫ ПОБЕДЫ ФЕЛЬДМАРШАЛА МАНШТЕЙНА

    Приступая к рассмотрению книги генерал-фельдмар­шала Эриха фон Манштейна, следует сразу сказать, что многие из его сподвижников по разбойничьим походам, а также англо-американские покровители германского милитаризма считают Манштейна «самым выдающимся стратегическим умом вермахта». Уверовав в это, Ман- штейн старается в своей книге «Утерянные победы»[5], вышедшей в Бонне в 1955 году, убедить читателя, что именно ему принадлежат лавры многих «блистатель­ных» побед, к сожалению утраченных по вине Гитле­ра. Об этом говорит и само претенциозное заглавие книги [6].

    Однако наряду с саморекламой, имеющей целью на­бить себе цену, Манштейн стремится так подтасовать исторические факты, чтобы умалить роль Советского Союза и его Вооруженных Сил в деле разгрома гитле­ровской Германии и доказать, что фашистские воена­чальники и он сам в первую очередь являлись выдаю­щимися теоретиками и непревзойденными мастерами во­енного дела, если иногда и терпевшими поражения, то исключительно из-за грубых ошибок Гитлера как гла­вы государства и верховного главнокомандующего во­оруженными силами.

    Нельзя, конечно, огульно отбросить все, что на­писано Манштейном; у него есть и такие места, где он более или менее объективно освещает события, осо­бенно там, где #в их нежелательном для фашистской Германии развитии виновен не он, а кто-либо другой из германского генералитета. Так, например, он бо­лее или менее достоверно описывает ход Сталинград­ской битвы до того момента, когда сам стал участни­ком ее катастрофического для врагов финала. Нельзя не сказать также, что в книге Манштейна, как, впро­чем, и в других подобных произведениях, имеется и це­лый ряд интересных сведений фактического характера. Подобные данные, например, встречаются в разделах книги, касающихся военных действий на Западе до на­чала Великой Отечественной войны, в описаниях борь­бы за Крым и кое-где в других местах.

    Однако не об этом должна идти сейчас речь, а об искажениях исторической правды, ибо они весьма мно­гочисленны и имеют самый разнообразный характер и назначение. Укажем здесь лишь на главные; впрочем, они во многом сходны с теми, которые мы называли, анализируя книгу Гудериана.

    Во-первых, Манштейн стремится опорочить наш со­циалистический строй, наш народ и нашу армию с тем, чтобы соответственно возвеличить гитлеровскую Герма­нию и ее армию. Для выполнения этой неблагодарной задачи он беззастенчиво искажает факты, не стыдясь зачастую приписать советским войскам то, что дела­лось гитлеровцами. Он позволяет себе писать о «звер­ствах» советских воинов по отношению к германским военнопленным и т. п. и вместе с тем заявляет, что в его войсках не выполнялся так называемый «комисса- ренэрлясс»[7]. Симптоматично, что почти все крупные фашистские военачальники пишут теперь, что в их вой­сках этот приказ не выполнялся. (Ср. Гудериан, стр. 138.)

    Если послушать их, то окажется, что приказы Гит­лера можно было не выполнять. Но кто поверит этому, когда всем известно, как дрожавшие перед гневом «фю­рера» фашистские военачальники пачками расстрелива­ли [8] своих солдат и солдат своих союзников за малей­шее неповиновение? Известно также, что Гитлер не нян­чился с теми, кто проявлял строптивость.

    Одним из наиболее значительных разделов книги Манштейна, несомненно, являются главы, посвященные Сталинграду, причем здесь Манштейн стремится высту­пить не столько в качестве мемуа^иста-очевидца, сколько в качестве «исследователя-историка», надевая на себя маску «беспристрастного летописца».

    Прежде всего Манштейн хочет убедить читателя в том, что Сталинград не является поворотным пунктом второй мировой войны в том смысле, как понимает его подавляющее большинство людей.

    Никита Сергеевич Хрущев как в личных беседах с автором этих строк, так и в публичных выступлениях во время войны указывал, что в Сталинградской битве, длив­шейся более шести месяцев, советский народ и его армия совершили немеркнущий подвиг: нанесли величайшее по­ражение фашистской армии и добились коренного пере­лома в ходе всей войны в свою пользу.

    Товарищ Мао Цзэ-дун писал еще в середине октября

    1942    года, в разгар оборонительных боев под Сталин­градом:

    «Эта битва является не только переломным момен­том в ходе советско-германской войны и даже не толь­ко переломным моментом в ходе нынешней мировой войны против фашизма, но она явится и переломным моментом во всей истории человечества»[9].

    Как переломный момент в ходе войны оценивали эту победу и другие наши друзья за рубежом.

    Неутомимый борец за мир, всемирно известный про­грессивный общественный деятель Хьюлетт Джонсон, посетив Сталинград, оставил следующую запись в книге отзывов Музея обороны Царицына — Сталинграда: «...Главный ствол фашистского дерева был срублен в Сталинграде и людьми Сталинграда...»

    А группа индийских писателей записала в этой же книге такие прочувственные слова: «Сталинград за­воевал не только восхищение, но и признательность народов всего мира. Героической победой он повернул ход истории, спас человечество от фашистского раб­ства...»

    Показательна оценка Сталинградской битвы в ГДР. Выступая на научной сессии комиссии историков Совет­ского Союза и Германской Демократической Республики в Лейпциге в 1957 году, Отто Корфес (бывший коман­дир 295-й немецкой пехотной дивизии, в настоящее время научный сотрудник Военно-исторического инсти­тута Министерства национальной обороны ГДР) гово­рил: «Ми знаем, что она (Сталинградская битва.— А. Е.) не только имела решающее военное значение, но и положила начало перемене в международной полити­ческой обстановке... Поражение под Сталинградом яви­лось поражением агрессивных сил империализма... Бит­ва под Сталинградом оказала огромное политическое воздействие на немецкий народ, на союзников Германии, на Европу, на весь мир»1.

    Но не только мы и наши друзья оцениваем победу под Сталинградом как переломный пункт всей второй мировой войны, это вынуждены сделать и многие наши враги из числа тех, кто сохранил хоть какую-то спо­собность к объективному анализу исторических собы­тий.

    Курт Типпельскирх в своей «Истории второй миро­вой войны» пишет:

    «Хотя в рамках войны в целом событиям в Северной Африке отводят более видное место, чем Сталинград­ской битве, однако катастрофа под Сталинградом силь­нее потрясла немецкую армию и немецкий народ, пото­му что она оказалась для них более чувствительной. Там произошло нечто непостижимое, не пережитое с 1806 года,— гибель окруженной противником армии»2. Говоря о Северной Африке, Типпельскирх явно не хочет оскорбить самолюбие тех, кто платит ему деньги.

    Генерал Цейтцлер, бывший во время Сталинградской битвы начальником генерального штаба сухопутных войск вермахта, прямо заявляет: «Ход событий пока-

    1   Komlssion der Historiker der DDR und der UdSSR. Probleme der Geschichte des zweiten Weltkriges, Bd. 2, Akademie-Verlag, Ber­lin, 1958, S. 428.

    *  Типпельскирх K-. История второй мировой войны, Издат- ннлнт, М., 1956, стр. 256.

    оал, что Сталинградское сражение действительно ока­залось поворотным пунктом всей войны» [10].

    Вполне определенно высказывается по этому вопро­су и Ганс Дёрр в своей книге «Поход на Сталинград». Он говорит, что «...Сталинград стал поворотным пунктом второй мировой войны. Для Германии битва под Сталинградом была тягчайшим поражением «л ее истории, для России — ее величайшей победой. Под Пол­тавой (1709 г.) Россия добилась права называться ве­ликой европейской державой, Сталинград явился на­чалом ее превращения в одну из двух величайших ми­ровых держав»[11].

    Приведенные высказывания, которые можно без тру­да умножить, не требуют комментариев, они красноре­чиво говорят о значении Сталинграда для исхода вто­рой мировой войны, для судеб человечества.

    Обратимся теперь к мнению на этот счет фельдмар­шала Манштейна. Он, конечно, не может полностью от­рицать значения Сталинградской битвы как поворотного пункта войны, но делает это в такой форме и обставляет такими оговорками, что, по существу, сводит на нет свое признание.

    На стр. 322, в частности, сказано: «Конечно, Сталин­град постольку является поворотным пунктом в истории второй мировой войны, поскольку на Волге раз­билась волна немецкого наступления, чтобы затем отка­титься обратно, подобно волне прибоя. Но как ни тяжела была утрата 6-й армии (одной 6-й армии? — А. £.), это не означало еще проигрыша войны на Во­стоке и тем самым войны вообще. Все еще можно было добиваться ничейного исхода, если бы такую цель поста­вила перед собой немецкая политика и командование вооруженных сил».

    Он пишет там же: «Сражение за Сталинград по впол­не понятным причинам рассматривается Советами как решительный перелом в войне.

    Англичане приписывают подобное же значение «бит­ве за Англию», то есть отражению немецкого воздуш­ного наступления на Британские острова в 1940 г.

    Американцы склонны приписывать окончательный успех союзников своему участию в войне.

    Также и в Германии многие считают, что Сталин­град имеет значение «решающего сражения».

    В противоположность этому следует констатировать, что нельзя приписывать никакому из тех или иных от­дельных событий решающее значение. Это следствие влияния целого ряда факторов, важнейшим из которых является, видимо, то, что Германия в конце концов в результате политики и стратегии Гитлера оказалась безнадежно слабее своих противников».

    Здесь Манштейн восходит, так сказать, на самую вершину «объективизма», и с этой «головокружительной» высоты все события и факторы становятся для него равнозначными: и усиление противовоздушной обороны в Англии в 1940 г., и материальные ресурсы воюющих сторон, и разгром отборных армий под Сталинградом, и провал честолюбивых замыслов «фюрера».

    Стоит, подробнее проанализировать это высказыва­ние Манштейна, так как его толкование вопроса о пе­реломном моменте войны способно сбить с толку даже более или менее квалифицированного читателя.

    Манштейн, во-первых, заведомо старается смешать в одну кучу разные по масштабам события, поставить на место событий как таковых их причины, причем не главные, а второстепенные.

    Ясно, что никто из людей, стремящихся разобрать­ся в событиях прошлой мировой войны, не станет ут­верждать, что то или иное сражение этой войны яви­лось причиной полного разгрома Германии. Таких при­чин несколько, но главная из них — это преимущество нашего социалистического общественного строя перед тем «новым порядком», который был создан фашистами в Германии и насаждался в покоренных ими странах.

    Манштейн указывает, что главной причиной пораже­ния Германии было то, что она «в результате политики и стратегии Гитлера оказалась безнадежно слабее своих союзников». Если иметь в виду Германию как таковую, то по своим ресурсам она при любой, даже самой правильной политике была более слабой, чем блок таких трех мировых держав, как СССР, США и Англия. Слабее их она, несомненно, была даже и тогда, когда благодаря политике Гитлера и не без содейст­вия империализма США и Англии захватила все ресурсы Западной и частично Восточной Европы. Не секрет, од­нако, что ресурсы (имеются в виду экономический по­тенциал и людские ресурсы) не могут одни решить исход войны.

    Если обратиться, например, к такому факту, как разгром Франции Германией в 1940 году, то нетрудно понять, что Франция по своим собственным ресурсам плюс помощь, оказанная ей Англией, была едва ли сла­бее, чем гитлеровская Германия.

    Вот что пишет по этому вопросу Гудериан (стр. 84):

    «Франция обладала самой сильной сухопутной арми­ей и самыми крупными бронетанковыми силами в За­падной Европе.

    Англо-французские вооруженные силы на западе в мае 1940 года имели в своем распоряжении около 4800 танков, в германских же вооруженных силах по списку значилось 2800 танков, включая бронеавтомо­били, а фактически к началу наступления их*насчиты- валось примерно 2200. Следовательно, противник имел двойное превосходство, которое усиливалось еще тем, что французские танки превосходили немецкие броне­вой защитой и калибром пушек,.впрочем уступая им в совершенстве приборов управления и в скорости. Не­смотря на наличие этого самого сильного подвижного боевого оружия, Франция создала «линию Мажино»— самый прочный укрепленный рубеж в мире» *.

    Ясно, что дело не только в ресурсах, хотя эконо­мический потенциал и людские ресурсы, количество войск и вооружение играют самую существенную роль, особенно при затяжной войне. Но следует учесть, что Манштейн пустился в свои объективистские рассужде­ния о многих факторах и значении ресурсов с тем, чтобы сбить читателя с толку и уйти от ответа на вопрос, когда же, в какой именно момент второй миро-

    1 В мемуарах Уинстона Черчилля «Вторая мировая война» указывается, что число дивизий гитлеровцев, предназначенных для вторжения во Францию, равнялось числу французских, английских, бельгийских и голландских дивизий (135 дивизий), которые можно было использовать для обороны. По танкам Черчилль приводит другие данные, а именно 2300 танков у французов и якобы всего 328 танков у англичан. Если признать данные Черчилля более точ­ными, то количество танков у обеих сторон было примерно равным.

    вой войны стало ясно, что фашистской Германии не вы­играть войну. Но Манштейну так и не удалось увильнуть от ответа на этот неприятный для него вопрос. Он про­говаривается, что после Сталинграда надо было искать ничейного исхода войны — именно после Сталинграда, а не после разгрома Роммеля или проигрыша так назы­ваемой «битвы за Англию».

    Манштейн, стремясь умалить роль Сталинградской битвы, вместе с тем, по сути дела, оценивает это сражение как генеральное.

    Со времен Клаузевица в военной теории и практике германского милитаризма утвердился ряд положений, которые в свое время в большинстве случаев основы­вались на реальной действительности, а затем, когда условия изменились, превратились в догмы.

    Такова судьба и учения Клаузевица о генеральном сражении. Здесь не место разбирать подробно этот вопрос — подчеркнем лишь, что, по Клаузевицу, война может быть выиграна только в случае выигрыша гене­рального сражения, на которое следует израсходовать максимум сил и средств. При проигрыше же такого сра­жения дело следует вести к ничейному результату. Хо­тя Манштейн и не ссылается на Клаузевица в данном случае, тем не менее он целиком пребывает в плену его взглядов.

    В самом деле, во всей своей книге, вплоть до изло­жения Сталинградской битвы, он нигде не обмолвил­ся ни словом о необходимости сведения войны вничью. Наоборот, он рьяно защищал мысль о том, что при пра­вильном руководстве боевыми действиями со стороны гитлеровской ставки — то есть, надо полагать,, при вы­полнении пожеланий Манштейна — война была бы выиграна. Таким образом, он, по существу, признает Сталинградскую битву генеральным сражением, после проигрыша которого ничего не оставалось делать, как стремиться свести войну вничью.

    И Манштейн обвиняет Гитлера именно в том, что тот в свое время этого не понял.

    Наша военная наука далека от того, чтобы припи­сывать какому-либо из сражений в течение войны тот характер, какой приписывал Клаузевиц генеральному сражению. Однако, изучая реальные военно-историчс- ские события, нельзя не видеть, что в каждой из зна­чительных войн современности имеется такое сражение, исход которого оказал решающее влияние на исход вой­ны в целом (например, битва на Марне в период пер­вой мировой войны).

    Мы, однако, не можем согласиться с Манштейном в том, что якобы после Сталинграда войну можно было свести вничью. Нет, Сталинград был закатом немецко- фашистской армии, возможности оправиться после него у врага уже больше не было. Говоря это, следует учи­тывать, во-первых, то, что это крупнейшее поражение враг потерпел при отсутствии второго фронта в Европе, и, во-вторых, то, что силы нашей армии и народа не­прерывно возрастали, в то время как силы фашистского государства шли на убыль.

    Не исключено, что Манштейн рассчитывал на воз­можность раскола антигитлеровской коалиции, но на­роды союзных стран,-несомненно, не позволили бы своим правительствам пойти на компромисс с гитлеризмом.

    Подробно разбирая фальсификаторские ухищрения Манштейна, нельзя не подчеркнуть, что речь идет не о единичных случаях, а, так сказать, о целой систе­ме. На этом же конкретном примере с недооценкой зна­чения Сталинграда мы остановились в первую очередь потому, что он отчетливо показывает, каким образом Манштейн, фальсифицируя факты и прибегая к софисти­ке, пытается привести читателя к ложным выводам, а также потому, что, к сожалению, и в нашей военно­исторической литературе имелась и продолжает кое- где бытовать тенденция умаления роли Сталинградской битвы во второй мировой войне.

    Излагая события, последовавшие за Сталинградом, Манштейн пытается навязать читателю мысль о том, что его группе армий «Дон» якобы удалось локализо­вать наш успех под Сталинградом и даже в какой-то мере парировать наш удар, а тем самым подготовить условия для дальнейших наступательных действий гит­леровцев; лишь в силу ошибок «фюрера», выразившихся в оттягивании начала летнего наступления немцев в 1943 году, были будто бы «утеряны» эти победы *.

    1 В этом отношении Манштейн перекликается с Гудерианом, который считал, что оттяжка наступления на Москву летом 1941 го­да лишила его возможности взять нашу столицу.

    В общем, по Манштейну получается, что он сумел отобрать у нас стратегическую инициативу после Сталин­града.

    Характеризуя значение операции «Цитадель» (на­ступление на Курской дуге), Манштейн пишет:

    «Она («Цитадель».— А. Е.) была последней попыт­кой сохранить нашу инициативу на Востоке. С ее неуда­чей, равнозначной провалу, инициатива окончательно перешла к советской стороне. Поэтому операция «Ци­тадель» является решающим поворотным пунктом в^мны на Восточном фронте...» (стр. 473)

    Подводя итоги зимней кампании на Восточном фрон­те, Манштейн опять-таки утверждает:

    «...Путь от Сталинграда до Донца потребовал от противника больших жертв. В конце этой кампании он потерпел два тяжелых поражения. Противник не достиг своей цели — окружения всего немецкого южного флан­га (а у нас такой цели не было!—А. Е.)... В конце зимней кампании инициатива вновь перешла к немецкой стороне... Нам удалось почти в безнадежном положении в конце кампании завоевать пальму победы» (стр. 474— 475).

    Оставим на совести Манштейна «пальму победы». После потери шести армий, из них двух отборных не­мецких, гитлеровцам удалось воспользоваться некото­рыми нашими просчетами и частично потеснить наши войска, не успевшие еще закрепиться на достигнутых рубежах (Юго-Западный и Воронежский фронты зашли слишком далеко, не имея достаточных резервов, и поэто­му предпринятые врагом частные контрудары имели некоторый успех). Но этот незначительный успех вы­глядит у Манштейна как победа, вернувшая германской армии наступательную инициативу. Кто поверит в серь­езность подобных доводов?

    Стоит вспомнить, каковы были масштабы поражения, понесенного гитлеровцами в зимней кампании 1942/43 го­да. Послушаем того же Манштейна:

    «Если в заключение сделать краткий обзор хода боев и событий этой зимней кампании 1942/43 года в Южной Россци, то прежде всего необходимо отметить бесспорно большой успех советских войск. Советам удалось окру­жить целую армию (на самом деле две армии.— А. Е.)9 причем самую сильную — 6-ю армию,— и уничтожить ее.

    Кроме того, Советы смели с лица земли четыре союзные армии, боровшиеся на стороне немецких войск... Как боеспособная сила на фронте они были уже потеряны..* Группа Голлидта в марте 1943 года получила название 6-й армии, все же мы окончатёльно потеряли основную массу солдат почти двадцати дивизий и значительную часть артиллерии и инженерных частей РГК.

    ...К потерям войск надо еще присоединить овладение русскими всей захваченной нами в результате летнего наступления 1942 года огромной территории с ее ресур­сами. Нам не удался захват кавказской нефти, что явля­лось одной из главных целей нашего наступления» (стр. 467—468) ♦

    Гитлеровцы в течение всей Сталинградской битвы в действительности потеряли более чем миллионную армию. В течение четыр^хмесячного оборонительного сра­жения они произвели, как известно, более 700 атак, с громадным упорством днем и ночью враг атаковал на­ши позиции. На карту было поставлено все для того, что­бы выполнить приказ «фюрера», вновь и вновь требовав­шего захвата города (он назначал четыре срока овладе­ния городом).

    За оборонительный период сражения с 17 июля по 19 ноября враг потерял более 250 тыс. убитыми и 580 тыс. ранеными. При нашем контрнаступлении с 19 ноября по

    11  декабря потери противника составили только убитыми 94 тыс. и пленными 72 тыс. человек (за это время были полностью разбиты три армии сателлитов и многие не­мецкие дивизии) плюс потери в окружении — 330 тыс« человек.

    Таким образом, общие потери вермахта за оба пери­ода Сталинградской битвы составили 1 млн. 226 тыс. человек. Если даже исключить из этого числа какое-то количество вернувшихся в строй раненых за период обо­роны (они могут составить примерно 100—150 тыс.), то и в этом случае потери врага превосходят миллион человек.

    Прав Дёрр, когда он говорит, что под Сталинградом Советский Союз выиграл битву на уничтожение и что ни один из его союзников не мог похвастаться такой победой.

    Нужно иметь еще также в виду, что гитлеровцы по­теряли под Сталинградом свое превосходство в воздухе, причем в такой степени, что не только не могли мечтать вернуть его себе, но даже хотя бы отдаленно прибли­зиться к равновесию сил.

    Здесь нашла себе могилу транспортная авиация Гер­мании (только Сталинградский фронт сбил 499 транс­портных самолетов). Ясно, что это была потеря не только материальной части, но и летного состава, причем его луч­ших кадров. (Захваченные в плен вражеские летчики со сбитых транспортных самолетов показали, что в Сталин­град были направлены все инструкторы летных школ.)

    И вот, забывая об этом катастрофическом разгроме, Манштейн не стыдится сказать, что «пальма победы» в зимней кампании 1942/43 года попала в руки гитлеров­цев.. Поистине наглость битого фельдмаршала не имеет границ!

    Незначительные, имевшие случайный характер успехи гитлеровцев на отдельных участках в конце февраля — начале марта Манштейн возвел в ранг выдающихся по­бед, якобы вернувших вермахту стратегическую иници­ативу.

    Необоснованность этого утверждения очевидна, од­нако следует особо остановиться на подобной фальсифи­кации событий, поскольку она получала подчас косвенное признание и в нашей литературе. Действительно, те, кто считает, что лишь после битвы под Курском инициатива окончательно перешла к нам, тем самым молчаливо при­знают, что после Сталинграда был момент, когда инициа­тива вновь перешла в руки противника. Это неправильно. Под Сталинградом стратегическая инициатива оконча­тельно и бесповоротно перешла в наши руки.

    Уже сам план операции «Цитадель>, разработанный генералом Цейтцлером и принятый Гитлером, показы­вает, насколько была сбита спесь у «фюрера» и его при­спешников в результате разгрома под Сталинградом. Если летом 1942 года, имея целью захватить инициативу после нашей победы под Москвой, вермахт получил за­дачу наступать на тысячекилометровых просторах юга одновременно в двух направлениях — на Кавказ и на Сталинград, то теперь, летом 1943 года, гитлеровская ставка решила нанести удар, что называется, «на пятач-, ке», чтобы хоть как-нибудь поправить свои дела и, воз­можно, добиться «ничейного» результата в войне. Ман­штейн из кожи лезет вон, чтобы убедить читателя, что операция «Цитадель» провалилась только из-за оттяжки срока ее начала.

    В действительности же важнейшими причинами про­вала операции «Цитадель» были следующие. Во-первых, соотношение сил на всем южном крыле советско-герман­ского фронта после окончания Сталинградской битвы сложилось в нашу пользу. Дело п том, что в период Ста­линградской битвы наши силы нарастали, а силы врага слабели — особенно отчетливо это проявилось после раз­грома шести армий противника (двух немецких и четырех армий сателлитов). Во-вторых, моральный дух немецко- фашистских войск резко упал, что также было связано со сталинградской катастрофой. Влияние геббельсовской пропаганды на солдат и население стало значительно меньшим. В-третьих, сколоченная Гитлером коалиция начала разваливаться, дальнейшее использование «со­юзных армий» стало, по существу, невозможным. Если раньше их использовали для обеспечения флангов, то те­перь их вообще пришлось сбросить со счетов.

    Надо сказать, что одной из целей операции «Цита­дель», по замыслу Гитлера, являлось уменьшение воз­действия всех перечисленных факторов.

    В качестве вывода скажем, что именно Сталинград явился крутым поворотом в ходе войны, с момента на­чала сталинградского контрнаступления стратегическая инициатива окончательно и бесповоротно перешла в наши руки. Все последующие попытки гитлеровцев вер­нуть инициативу, все их контрудары носили частный характер и не могли изменить четко определившегося соотношения сил воюющих сторон.

    Поэтому заявление Манштейна о том, что операция «Цитадель» была решающим, поворотным пунктом вой­ны на Восточном фронте, является прямой фальсифика­цией исторической действительности, рассчитанной на то, чтобы приписать себе славу полководца, сумевшего пос­ле Сталинградской битвы вернуть инициативу герман­скому оружию или хотя бы ослабить последствия сталин­градской катастрофы с целью затем добиться ничейного исхода войны.

    Чтобы показать несостоятельность претензий Ман­штейна на роль «спасителя германской нации», мы не­сколько забежали вперед; теперь же снова вернемся к Сталинградскому сражению.

    во

    Надо сказать, что общественное мнение Германии, видимо, до сих пор крайне болезненно воспринимает все, что связано с гибелью двух наиболее многочисленных немецких армий под Сталинградом. Поэтому Манштейну приходится всячески изворачиваться, чтобы не разбере­дить старые раны в сердцах миллионов немцев.

    И он всеми способами маскирует и затушевывает свою основную мысль о том, что, с точки зрения фашистских руководителей, освобождать окруженных было бесцельно, а прорываться им самим из окружения — тем более вредно.

    Обвиняя Гитлера в том, что по его вине погибла ар­мия, оставшаяся в Сталинграде, Манштейн вместе с тем доказывает, что длительное сопротивление окруженных спасло от полного разгрома фашистские силы на южном крыле советско-германского фронта

    Нет смысла перебирать здесь всю ту словесную ше­луху, с помощью которой на протяжении сотни страниц Манштейн пытается убедить читателей, что он сделал все возможное для освобождения окруженных и что лишь по вине Гитлера, не предоставившего ему резервов, эта задача оказалась невыполненной. Манштейн старается представить дело так, будто бы он все время возражал против решений Гитлера и настаивал на самых реши­тельных действиях крупными силами с целью скорейшего освобождения окруженных. Однако при более вниматель­ном рассмотрении этого вопроса обнаруживается, что, по существу, никаких разногласий у него по этому вопросу с Гитлером не было, за исключением, пожалуй, того, что Манштейн действительно требовал для себя как можно больше пополнений.

    Следует подчеркнуть, что как раз в отношении дей­ствий под Сталинградом Гитлер нашел в лице Манштей­на наиболее рьяного исполнителя своих планов. Отгора­живается же Манштейн от этого всеми средствами по вполне понятным причинам, так как не хочет делить с «фюрером» ответственность за гибель многих тысяч сво­их соотечественников.

    1   Надо сказать, что с оперативно-стратегической точки зрения для фашистского командования оставление окруженных под Сталин­градом имело определенный смысл, правда, до тех пор, пока сталин­градская группировка гитлеровцев сковывала большинство наших сил на юге.

    Однако исторические факты с непреложностью дока* зывают виновность Манштейна,

    Обратимся к этим фактам.

    На стр. 333—334 Манштейн сетует на то, что Гитлер (ОКХ) и командующий 6-й армией Паулюс не предпри­няли ничего для прорыва окружения сразу, в первые же два дня после начала нашего контрнаступления.. Вместе с тем он сам, приняв командование группой армий «Дон», в состав которой вошла и группа войск, окру­женных под Сталинградом, счел возможным выжидать, по существу, до 12 декабря, то есть более чем полмесяца, причем считал такую паузу целесообразной.

    В действительности же эта оттяжка имела гибельные последствия, так как за это время нам удалось сделать некоторую перегруппировку в 51-й армии, что позволило замедлить наступления Гота и выиграть время для подхода 2-й гвардейской армии. Если бы деблокирую­щий удар был нанесен в первые дни декабря, то у про­тивника имелись бы серьезные шансы на успех, по­скольку слабые силы нашей 51-й армии, создавшей внеш­ний фронт окружения, были в этот момент растянуты на двухсоткилометровом фронте.

    Манштейн стремится уверить читателя, что ему свое­временно не были выделены войска и что якобы из-за этого он дважды переносил сроки начала наступления.

    Однако сам Манштейн тут же разоблачает этот вы­мысел. На стр. 355 он пишет: «В районе действий 4-й танковой армии по уже упомянутым выше причинам за­тянулась переброска с Кавказа 57-го танкового корпу­са (основной ударной силы армии Гота.— А. Е.). Срок занятия исходного положения пришлось передвинуть с 3 декабря на 8, а затем и на 12 декабря. Ясно было, что, видя это, противник не будет так долго бездейство­вать. 3 декабря он... нанес удар в направлении на Котельниково, основной пункт выгрузки 57-го танкового корпуса, видимо стремясь выяснить обстановку. Он был отброшен 4 декабря контратакой приведенной тем вре­менем уже в боевую готовность 6-й танковой дивизии».

    Таким образом, к 4 декабря полнокровная, свежая 6-я танковая дивизия, прибывшая из Франции, была при­ведена в боевую готовность. Когда она выбила из Котель- никово ворвавшиеся туда с целью разведки кавалерий­ские части генерала Шапкина, ей следовало продолжать преследование нашей кавалерии и пробиваться к окру­женным. Действия 6-й дивизии могли быть поддержаны также и остальными частями Гота, которые давно уже находились в районе Котельниково.

    Правда, Манштейн утверждает, что «с 8 декабря обозначилось скопление крупных сил противника перед северным фронтом 4-й танковой армии (северо-восточ­нее Котельниково). Здесь была отмечена новая армия (51-я армия)» (стр. 355). Но, во-первых, с 4 по 8 декабря было четыре дня, когда и следовало действовать, а, во- вторых, «новая 51-я армия» (командующий генерал- лейтенант Труфанов Н. И.) находилась на южном крыле Сталинградского, Юго-Восточного фронтов с середины июля 1942 года и в этот период произвела лишь пере­группировку.

    Чтобы оправдать провал деблокады, Манштейн уве­ряет читателя, что у него было недостаточно сил. Он весьма путано говорит о составе армии Гота; полу­чается, что во вновь созданную армию якобы входили всего две танковые дивизии и одна-две авиаполевые.

    Посмотрим, однако, что по этому вопросу сообщают другие фашистские генералы, не имевшие непосредст­венного отношения к данным событиям и поэтому опи­сывающие их более объективно.

    Бутлар, в частности, пишет:

    «Войска, переброшенные с Кавказа и с других участ­ков Восточного фронта и приданные группе армий «Дон», сосредоточились в районе Котельниково. Они были переподчинены 4-й танковой армии генерал-полков- ника Гота, которая к 10 декабря создала ударную груп­пировку, насчитывавшую в своем составе четыре танко­вые, одну пехотную и три авиаполевые дивизии»[12].

    А вот как характеризует силы котельниковской груп­пировки Типпельскирх: «Из сил, прибывших с Кав­каза, из-под Воронежа и Орла, Манштейн собрал в рай­оне Котельниково ударную группировку под командова­нием генерала Гота. Эта группировка, в которую входи­ли четыре танковые, одна пехотная и три авиаполевые дивизии, начала 10 декабря... наступление»[13].

    Документально установлено, что в состав группи­ровки Гота, сосредоточенной в районе Котельниково, входили: 23, б, 17-я танковые, 15-я авиаполевая диви­зии, 6-й и 7-й румынские армейские корпуса, группа полковника Панвиц; позднее туда были подтянуты 16-я и СС «Викинг» моторизованные дивизии.

    У Манштейна было вполне достаточно сил для осу­ществления деблокады, так как вплоть до 24 декабря мы не имели возможности подбросить какие-либо све­жие силы на участок прорыва и вся ударная группиров­ка Гота вела бои все с той же крайне слабой 51-й ар-г мией.

    Манштейн пишет, что 4-я танковая армия Гота якобы встречала сопротивление все новых и новых сил; в действительности же, как уже было сказано, никаких новых сил на этом участке не было, исключая 2-ю гвар­дейскую армию, которая сосредоточилась здесь лишь к 24 декабря, о чем пишет и сам Манштейн на стр. 377. Но даже и после прибытия 2-й гвардейской армии рез­кого изменения в соотношении сил не произошло, хотя Манштейн и утверждает, что наши силы превосходили немецко-фашистские будто бы в несколько раз.

    Приведем здесь таблицу соотношения сил до подхо­да 2-й гвардейской армии.

     

    У нас

    У про­тивника

    Соотноше­

    ние

    Людей

    Орудий полевой артил­

    27 795

    35000*

    1:1,2

    лерии

    128

    226

    1:1,9

    Орудий ПТО

    95

    178

    1:2

    Танков

    107

    460

    1:4

    * Сравнительно небольшое превосходство противника в лю­дях объясняется тем, что наша 51-я армия состоял» преиму­щественно из стрелковых частей.


     

    Таким образом, у Манштейна — Гота было до 24 де­кабря в два раза больше артиллерии и более чем в четыре раза больше танков. Но и после прибытия 2-й гвардейской армии силы, в сущности, только срав­нялись, а превосходство было создано нами лишь на на­правлении главного удара.

    Манштейн не только выполнял задачу по деблокиро­ванию. Он был командующим группой армии «Дон», в которую вошла 6-я армия. Ему более чем кому-либо другому должно было быть ясно, что когда войска, предназначенные для деблокирующего удара, были раз­громлены, а их остатки отброшены далеко на юго-запад и запад почти под Ростов, то дальнейшее сопротивление окруженных стало бесцельным, так как они к этому моменту полностью исчерпали свои боевые возможно­сти и выполнили свою последнюю оперативно-страте­гическую задачу по сковыванию наших сил в районе Сталинграда в период с 23 ноября 1942 по 15—18 ян­варя 1943 года. Если бы Манштейн действительно не был согласен с Гитлером и взял бы на себя ответствен­ность, разрешив войскам Паулюса капитулировать, то было бы спасено дополнительно к тем 90 тыс. человек, что были взяты в плен в заключительный период Сталин­градской битвы, еще по крайней мере 150—200 тыс. жизней.

    Следует иметь в виду, что основные потери окружен­ные понесли в период с 15 января по 2 февраля 1943 года. По свидетельству Дёрра, «только в период с 24 января по 2 февраля было убито и умерло еще более 100 000 человек»[14]. Хотя эта цифра явно преумень­шена, она, во всяком случае, показывает, когда именно погибла основная масса окруженных.

    Приведем здесь также передаваемый генералом Меллентином в книге «Танковые сражения 1939 — 1945 гг.» (книга рассматривается нами ниже) рассказ фашистского полковника Динглера:

    «В этот период многие старшие командиры и офи­церы штабов получили приказ вылететь на самолете из сталинградского кольца. Среди них был и полковник Динглер. В то время разбитые части 3-й моторизован­ной дивизии, в которой служил полковник, оборонялись около водокачки в Воропоново. Вместе с генера­лом Хубе, командиром 14-го танкового корпуса, пол­ковник Динглер должен был вылететь из Сталинграда и попытаться улучшить снабжение окруженных частей. С тяжелым сердцем оставлял он своих солдат. Предва­рительно он посоветовался относительно своего отъезда с командиром дивизии и другими офицерами — они на­деялись, что ему, возможно, удастся как-то облегчить их положение. На мотоцикле с коляской — единствен­ном средстве транспорта, оставшемся в дивизии,— он поехал на аэродром в Гумрак. На дороге валялись трупы солдат, то и дело попадались сгоревшие танки, брошенные орудия — все свидетельствовало о том, что армия доживала последние дни. Аэродром являл собой ту же печальную картину: это была снежная пустыня с разбросанными по ней в беспорядке самолетами и ав­томашинами. Повсюду лежали трупы: слишком изму­ченные, чтобы двигаться, солдаты умирали прямо на снегу»

    Эту картину, кстати, следовало бы представить себе тем из фашиствующих демагогов, которые до сих пор пытаются убедить общественное мнение в том, что в Советском Союзе удерживаются бывшие военнослу­жащие гитлеровской армии. В действительности же те, кого безутешно оплакивают матери, жены и дети в Гер­мании, по вине Гитлера и его приспешников нашли себе могилу в сталинградских степях либо попали в плен в таком безнадежном состоянии, что спасти их не удалось.

    Здесь уместно привести и свидетельство другого очевидца — речь идет об уже упоминавшемся нами Отто Корфесе, который был пленен советскими вой­сками под Сталинградом. Он говорит: «Немецкие воен­нопленные из-под Сталинграда прибывали в ла­геря ...истощенными, изголодавшимися и больными... (В котле) свирепствовали дизентерия и сыпной тиф... Заражались десятки тысяч... Многие умерли, несмотря на героические усилия советского медицинского персо­нала. Погибло также два советских врача и четырна­дцать медсестер»[15]. В подтверждение своих слов он при­водит цитату из книги боннского профессора богословия Гольвитцера, которого никак нельзя заподозрить в дру­жеских чувствах по отношению к СССР. Гольвитцер не только подтверждает слова Корфеса, но и указывает, что самопожертвование советского медицинского персонала «заставило военнопленных посмотреть на Советы дру­гими глазами и пойти за национальным комитетом «Свободная Германия»[16].

    С другой стороны, стремление Манштейна доказать, что сопро^вление окруженных на всем протяжении их борьбы и сама их гибель имели смысл и спасли кавказ­скую группировку противника, является не чем иным, как попыткой обелить себя в глазах немецкого народа.

    Простой расчет времени показывает, что наши ар­мии, действовавшие под Сталинградом, в случае капи­туляции окруженных фашистских войск в срок, указан­ный в нашем ультиматуме, все равно не смогли бы при­нять участие в боях против фашистских войск на кав­казском направлении. Им для этого потребовалось бы минимум 2—3 недели. Кроме того, они предназначались после перегруппировки, пополнения и отдыха для дей­ствий на другом участке.

    Бессмысленная гибель более 200 тыс. солдат и пле­нение 90 тысяч других, доведенных до крайней степени истощения, долго не изгладится из памяти немецкой нации. Вдовы и сироты погибших не простят этого Гитлеру и его ближайшим соучастникам. Поэтому-то так и изворачивается Манштейн, пытаясь отвести от себя гнев народа.

    Здесь не лишне будет еще раз привести выдержку из доклада Отто Корфеса, отчетливо показывающую, какое возмущение вызвали фарисейские ухищрения Ман­штейна среди общественности ГДР. Корфес говорит: «Есть все основания спросить, не несет ли также и он (Манштейн.— А. Е.) в полной мере ответственность, по­скольку, как командующий группой армий, он исполнял приказы Гитлера... И если, по его собственным словам, он понимал их пагубные последствия, то почему же он помогал Гитлеру в осуществлении этих гибельных планов?» Далее Корфес убедительно показывает, что Манштейн целиком и полностью одобрял планы Гитле­ра по развязыванию агрессивной войны против СССР; более того, Манштейн и в настоящее время оправдывает вероломство Гитлера и «пытается в интересах Америки подстрекать немецкий народ к войне против СССР»[17].

    Следует сказать и о попытках Манштейна уверить читателей в том, будто окружена была одна лишь 6-я армия. Это явная ложь.

    Приведем здесь выдержку из донесения Верховному Главнокомандующему по итогам ликвидации окружен­ных войск от 2 февраля 1943 года.

    «...Полностью уничтожены и частично пленены И армейский корпус, 8 армейский корпус, 14 танковый корпус, 51 армейский корпус, 4 армейский корпус, 48 танковый корпус в составе 22 дивизий: 44, 71, 76, 79, 94, 109 легкой, ИЗ, 376, 295, 297, 305, 371, 384, 389 пе­хотных дивизий; 3, 29 и 60 моторизованных дивизий; 14, 16 и 24 танковых немецких дивизий; 1 кавалерий­ской и 20 пехотной румынских дивизий.

    Кроме того, уничтожены части усиления: а) 42, 44, 46, 59, 61, 65, 72 артиллерийские полки РКГ, 1/97 арт­дивизион, 43, 639, 733, 856, 855, 861 артдивизионы РГК, 243 дивизион штурмовых орудий; 2 и 51 миномет­ные полки РКГ шестиствольных минометов; 9, 12, 25, 30, 37, 91 зенитные дивизионы разных полков, отдель­ные части которых действуют на других фронтах; б) 45, 71, 294, 336, 652, 672, 658, 501 отдельные саперные батальоны и один отдельный саперный батальон без номера; в) 21, 40, 540, 539 отдельные строительные батальоны; г) 6 полк связи и, предположительно, 594 полк связи; д) 7 и 28 дивизионы артиллерийской инструментальной разведки (АИР); е) много мостовых колонн и других обслуживающих частей».

    Из этого донесения следует, что основные соедине­ния 4-й танковой армии, а именно 4-й армейский и 48-й танковый корпуса, а также 29 моторизованная диви­зия попали в окружение и были частично уничтожены, а частично пленены.

    Эти факты подтверждают и коллеги Манштейна. Вот что иишет, например, по этому вопросу Дёрр:

    «Правый фланг 4-й танковой армии (4-й армейский корпус) в связи с угрозой ее южному флангу был отве­ден назад; штаб армии, расположенный в Верх. Цари­цынский, утром 21 ноября был атакован русскими тан­ками и переведен в Бузиновка. Затем он получил новую задачу и снова был отведен назад. 6-я армия приняла командование войсками, входившими в состав 4-й тан­ковой арадии (усиленный 4-й армейский корпус и 29-я моторизованная дивизия)»[18].

    Ранее Дёрр сообщает о переходе в подчинение 6-й армии 48-го танкового корпуса 4-й танковой армии.

    Так что фактически не было окружено только управ­ление 4-й танковой армии, а все ее войска попали в окружение.

    Если же проанализировать количественный состав окруженных, то мы увидим, что под Сталинградом было окружено более двух полнокровных армий. По штатно­му расписанию того времени немецко-фашистские армии состояли из трех корпусов по три дивизии (всего девять дивизий). Иногда в составе армии было и четыре корпуса — двенадцать дивизий. Если принять это за мак­симальное число соединений в армии и считать, что в нее входило четыре корпуса — двенадцать дивизий (немецкая дивизия насчитывала в то время 10 тыс. че­ловек), значит, армия составляла 120 тыс/ человек плюс части усиления 10—15 тысяч, итого 130—140 тыс. человек две армии — соответственно 260—280 тыс. человек. Общеизвестно, однако, что численность окру­женных составляла 330 тыс. человек. Ясно, что окруже­но было не только две армии, но и весьма значительное количество частей усиления резерва главного командо­вания. Это не мешает, однако, «объективным исследова­телям» типа Манштейна считать, что была окружена лишь одна армия.

    Коснемся еще раз вопроса о критике Гитлера со стороны Манштейна. Надо сказать, что все неудачи фашистского вермахта Манштейн связывает с ошиб­ками и просчетами Гитлера, а все успехи, за малым ис­ключением, приписывает себе.

    Невозможно здесь перечислить все упреки в адрес Гитлера; было бы хорошо, если бы Манштейн адресовал их «фюреру» при его жизни. Укажем лишь, что в своем стремлении развенчать своего бывшего кумира Ман- штейи доходит до смешного. Так, на стр. 323 он резко упрекает «фюрера» за то, что тот- на главном направле­нии удара под Сталинградом сосредоточил отборные немецкие войска, а на флангах — сильно уступавшие им в боеспособности войска союзников, как будто лучше было бы сделать наоборот. (Характерно, что при осуще­ствлении деблокирующего удара Гота из-под Котельни- ково сам Манштейн делает совершенно то же самое.) Приведем здесь критическую тираду Манштейна: «Вторая, еще более тяжелая ошибка состояла в том, что Гитлер заставил группу армий «Б» использовать свою главную ударную силу — 6-ю армию и 4-ю танко­вую армию — в боях в районе Сталинграда и в самом Сталинграде. Обеспечение же глубокого северного флан­га этой группы в районе р. Дон было поручено 3-й ру­мынской, одной итальянской и одной венгерской арми­ям, а также в районе Воронежа — слабой 2-й немецкой армии. Гитлер должен был знать, что союзные армии не будут в состоянии противостоять серьезному совет­скому наступлению, даже прикрываясь обороной по Дону. Сказанное относится и к 4-й румынской армии, которой он доверил обеспечение правого открытого фланга 4-й танковой армии».

    А вот что пишет он о начале удара Гота (стр. 361): «...Корпус (57-й танковый.— А. Е.) 12 декабря на­чал наступление на Сталинград. Его фланги прикрыва­ли: на востоке, со стороны Волги,— 7-й румынский ар­мейский корпус; на западе, со стороны Дона,— 6-й ру­мынский армейский корпус».

    Выходит, как в известной древней поговорке: «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку».

    Вместе с тем Манштейн не забывает привести по­хвалы Гитлера в свой адрес; так, он цитирует теле­грамму «фюрера» по случаю занятия Севастополя не- мецко-фашистскими войсками.

    Кстати, здесь можно отметить еще и то, что мно­гие оскорбительные рассуждения Манштейна по отно­шению к бывшим союзникам Германии — о том, в част­ности, что они «подвели» немцев, не удержав своих по­зиций на флангах,— обращаются против самого Ман­штейна. Поскольку гитлеровцы .не сдержали своих обя­зательств перед сателлитами, не взяли Сталинград не только летом, как обещали, но и зимой, то еще не из­вестно, кто кого «подвел», скорее всего гитлеровцы «подвели» своих союзников.

    Характерны для Манштейна и такие, например, го­лословные утверждения, что якобы наше контрнаступле­ние не было неожиданностью для противника. О его под­готовке будто бы знал Антонеску и ставил об этом в из­вестность германский генеральный штаб. Это явная ложь.

    Вот что показал суду международного трибунала бывший генерал-полковник Иодль, человек, как извест­но, весьма сведущий во всех делах германского ген­штаба:

    «Мы полностью просмотрели сосредоточение круп­ных русских сил на фланге 6-й армии (на Дону). Мы аб­солютно не имели представления о силе русских войск в этом районе. Раньше здесь ничего не было, и вне­запно был нанесен удар большой силы, имевший ре­шающее значение».

    В качестве эпизода, характеризующего лично самого Манштейна как солдата и человека, стоит привести его оправдание по поводу того, что он не побывал в «котле» и не побеседовал с Паулюсом.

    Вот что он пишет на стр. 345: «...Я решил сам вы­лететь в «котел», чтобы переговорить с Паулюсом. Од­нако вследствие настойчивых уговоров моего начальни­ка штаба и начальника оперативного отдела я в конце концов отказался от этого. При таком состоянии пого­ды было вполне возможно, что мне пришлось бы задер­жаться в «котле» на два дня, а может быть, и больше. По столь длительного отсутствия не допускали ни на­пряженная обстановка у других армий, ни необходи­мость отстаивать взгляды группы армий в ОКХ...»

    Сам Манштейн, однако, несколько раз упоминает, что Паулюс имел связь не только с ОКХ, но и непо­средственно с Гитлером. Если принять во внимание, что 6-я армия была образована из двух армий, составляла больше половины войск группы армий «Дон» и, не­сомненно, являлась таким объединением, которое нахо­дилось в наиболее критическом положении, то станет понятным, что отказ Манштейна встретиться с Паулю- сом и лично выясиить положение окруженных объясня­ется, по-видимому, просто трусостью.

    Советскому военачальнику трудно представить себе, как можно допустить такое барски пренебрежительное отношение к своим войскам, попавшим в беду, и не сде­лать всего возможного, чтобы лично посетить их. На­прасно поэтому отставной фельдмаршал пытается пред­ставить себя в глазах читателя этаким «рыцарем без страха и упрека»,— никто ему не поверит.

    Можно было бы еще привести массу мест из книги Манштейна, где он без зазрения совести искажает ре­альные факты, но и этого довольно, чтобы составить себе представление о том, какими способами фальсифицируют историю битые гитлеровские генералы.

    Заканчивая раздел о книге фельдмаршала Манштей­на, следует заметить, что более подробное рассмотрение тех ее разделов, которые связаны со Сталинградом, объ­ясняется не тем, что здесь больше искажений, чем в дру­гих разделах, а тем, что автор этих строк являлся ко­мандующим Юго-Восточным и Сталинградским фронта­ми в период Сталинградской битвы и хорошо знает ход развернувшихся там событий.

    Подводя итог всему сказанному о книге Манштейна, следует подчеркнуть, что ложным, фальсификаторским в ней являются не отдельные места, а вся книга в целом, и если в виде отдельных вкраплений й попадаются до­стоверные описания исторических фактов, то даже и в этих случаях правильных выводов не делается.


    III. ПОТОК ФАЛЬСИФИКАТОРСТВА

    В этом разделе брошюры мы коснемся кратко целого ряда книг и статей бывших немецких генералов ран­гом ниже Гудериана и Манштейна. Нам хотелось бы так­же показать, что мутный поток фальсификаторства исто­рии и пропаганды милитаризма в Западной Германии буквально вышел из берегов.

    Прежде всего мы обратимся к книге отставного ге- нерал-майора бывшей немецко-фашистской армии Ганса Дёрра «Поход на Сталинград» J, поскольку она относит­ся к тому периоду войны, о котором говорилось в свя­зи с разбором книги Манштейна.

    Дёрр не являлся сколько-нибудь выдающимся воена­чальником, да, пожалуй, он и не претендует на эту роль. В своей книге он выступает не как мемуарист, а как историк, хотя он и был участником сталинградских собы­тий.

    В книге Дёрра в качестве положительной стороны следует отметить наличие многих оперативных докумен­тов германского верховного командования и последова­тельное подробное описание событий на южном крыле советско-германского фронта начиная с июля 1942 года. Однако Дёрр в целом ряде случаев очень ловко пере­дергивает факты, заменяет действительные причины по­ражений гитлеровцев вымышленными, обеляет своих бывших начальников, валит вину за неудачи на Гитле­ра и т. п.

    В нашу задачу не входит последовательное изложе­ние содержания книги и анализ всех вымыслов Дёрра.

    Остановимся лишь на главном.

    На протяжении всей книги Дёрр резко критикует Гитлера за просчеты в плане летней кампании 1942 го­да и ошибки в его последующей реализации. По словам Дёрра, Гитлер сразу поставил себе две цели—овла­деть Кавказом и выйти к Сталинграду (директива Гит­лера № 41 от 5.4.42) и впоследствии, при развертыва­нии боевых действий на южном крыле советско-гер- манского фронта, так и не определил, что является глав­ной целью. При этом Дёрр, как и большинство буржу­азных, в том числе и немецких, военных историков, склонен считать, что овладение Сталинградом не имело сколько-нибудь решающего значения для успеха кампа­нии и что все внимание следовало бы сосредоточить на одном объекте, а именно на Кавказе.

    Можно, конечно, спорить о том, в какой последова­тельности и при каком распределении сил у гитлеров­цев было больше шансов осуществить эти планы. Одна­ко нужно со всей решительностью сказать, что без выхо­да в район Сталинграда и захвата города овладение Кавказом было невозможно.

    В директиве Гитлера от 5 апреля 1942 года стави­лась цель: летом выйти в район Сталинграда и уничто­жить его с помощью авиации как промышленный центр и узел коммуникаций. В последующих же указаниях Гит­лер потребовал полного овладения Сталинградом.

    Не касаясь многочисленных рассуждений Дёрра, раз­бросанных по всей книге, приведем то место (стр. 50— 52), где подобная критика в адрес Гитлера высказана наиболее отчетливо:

    «3 сентября 51-й армейский корпус начал наступле­ние на город. На его долю выпала теперь самая тяжелая часть борьбы за Сталинград. В тот же день 4-я танковая армия (48-й танковый корпус) вышла к западной окра­ине города у Воропоново.

    В последующем наступление уже не развертывалось в таком быстром темпе; вскоре стало ясно, что о «за­хвате города с ходу», как это планировало ОКВ, не мо­жет быть и речи. Лишь 10 сентября наши войска заня­ли западную окраину Сталинграда, овладели населенны­ми пунктами Городище, Александровка и Садовая,

    14 сентября 6-я армия захватила пункт, господство­вавший над всем городом, Мамаев Курган (высота с от­меткой 192), на северной границе делового квартала города (северная половина города). 15 сентября почти весь этот квартал с захватом главного вокзала оказался в наших руках. Обе наступающие армии, 4-я танковая и 6-я армия, соединились у р. Царица, отделяющей ста­рый Царицын от нового делового квартала.

    С 16 сентября командование 6-й армии по приказу группы армий «Б» стало отвечать за весь ход операций в городе;[19] действовавший южнее р. Царица 48-й танко­вый корпус 4-й танковой армии был передан 6-й армии.

    Город Сталинград находился теперь в основном в наших руках, но промышленные объекты севернее горо­да до района южнее Рынок большей частью были еще заняты русскими.

    Правда, Волга как водная магистраль уже не могла быть использована. Сталинград перестал быть узлом коммуникаций, но этого можно было достичь с таким же успехом, действуя к северу или к югу от города. Про­мышленные предприятия были эвакуированы, разруше­ны или находились в зоне обстрела немецкой артиллерии и не могли продолжать работу. Указанная в директиве фюрера от 5 апреля 1942 г. задача на этот период опера­ции была, таким образом, выполнена. Продолжение на­ступления с целью окончательного овладения всем райо­ном Сталинграда в этом отношении ничего больше не могло дать.

    С чисто военной точки зрения в этом также не было необходимости, поскольку в стратегическом отношении для обеспечения северо-восточного фланга при наступле­нии на Кавказ достаточно было занять линию Астрахань, Калач, Воронеж с основным опорным пунктом на пере­шейке между Волгой и Доном. Сталинград не было необходимости включать в эту линию, так как1 высоты в излучине Волги у Красноармейска и западный берег Дона севернее Калача — краеугольные камни обороны перешейка — прочно удерживались немецкими войсками.

    Главное командование, однако, хотело «завершить сражение за Сталинград, очистив от противника осталь­ные районы города,— так говорилось в директивах ОКВ.

    Эта задача носила теперь уже тактический харак­тер. Пропагандой обеих сторон ей было придано стра­тегическое значение. До тех пор пока русские сражались западнее Волги, Сталин мог утверждать о героической обороне своего города. Гитлер в свою очередь не хотел успокаиваться, пока его войска не захватили последний клочок земли, называвшийся Сталинградом. Политика, престиж, пропаганда и чувство взяли верх над трезвой оценкой полководца.

    Главное командование позволило себе эту роскошь, так как ни оно само, ни командование 6-й армии тогда, в сентябре 1942 г., не допускали мысли, что у русских войск, действовавших под Сталинградом, найдется доста­точно сил для оказания упорного сопротивления.

    Начавшаяся теперь на улицах, в домах и развалинах позиционная война нагрянула неожиданно для немецких войск, потери в людях и технике были несоизмеримы с успехами, которые исчислялись квадратными метрами захваченной местности...

    В середине сентября 1942 г. выяснилось, что двум армиям, участвовавшим в операции, не удалось взять Сталинград в клещи. 4-я танковая армия не овладела приволжскими высотами в районе Красноармейск, ее фронт был загнут на северо-запад. 6-й армии, задержан­ной западнее Калач и на Дону почти на три недели, удалось, правда, прорваться к реке севернее Сталинграда, однако она была слишком слабой для того, чтобы про­должить наступление вдоль Волги на юг.

    Вместо того чтобы соединиться на берегу Волги, обе армии соединились западнее Сталинграда. Вместо опера­ции по окружению войска вынуждены были наносить ряд фронтальных ударов по войскам русских, оборонявшим огромный город; не удалось окружить ни всего района Сталинграда, ни находившихся здесь сил противника. Это объясняется тем, что необходимая для осуществления охвата одновременность действий обеих армий не могла быть достигнута в связи с недостатком сил и плохо налаженным снабжением войск...

    Вследствие этого русские, которые не подвергались ударам превосходящих сил восточнее Доиа, ведя манев­ренную оборону, выиграли время для того, чтобы пере­бросить через Волгу свежие силы и подготовиться к упорной обороне города. Разрушенные в ходе боеа большие предприятия севернее города были еще в ру­ках русских. На берегу Волги немецкие войска нахо­дились лишь в районе Купоросное, у окраины города южнее р. Царица и на севере, в районе Рынок и южнее его. Важнейшая часть Сталинграда находилась в руках русских.

    Немецкие позиции в Сталинграде были обращены, по крайней мере с тактической точки зрения, пока еще в основном к Дону, а не к Волге. Роль этих позиций как опорного пункта на Волге или клина, отрезающего север­ную Россию от Кавказа и перерезающего русские ком­муникации, по которым доставлялась нефть, носила чисто теоретический характер, так как для этого необхо­димо было взять Астрахань и овладеть районом устья р. Урал.

    Задачи, которые в тот момент представлялись более важными, были связаны с действиями, непосредственно на флангах группировки сил, наступавших на Сталинград. Высоты в районе Красноармейск и Бекетовка находились в руках противника и создавали постоянную угрозу для южного фланга 6-й армии; если бы мы ими владели, го имели бы важные преимущества... Еще важнее было улучшить нашу оборону на северном фланге. Возникший во время наступления 14-го танкового корпуса так назы­ваемый перешеек между Волгой и Доном в районе Рынок, Котлубань, Качалинская не обеспечивал возможности эшелонирования обороны в глубину, и в случае малей­шего успеха противника здесь могла бы. возникнуть не­посредственная опасность для нашего фронта в Сталин­граде.

    С самого начала этот перешеек подвергался силь­ным атакам со стороны русских, потому что нигде про­тивнику не удавалось так быстро сосредоточивать и бросать в бой крупные силы, как здесь. Поэтому было не­обходимо срочно выдвинуть наши позиции вперед до воз­вышенностей в районе высоты с отметкой 151, которые господствовали над местностью и были особенно опасны в руках русских.

    Но улучшить позиции необходимо было не только на флангах 6-й армии. Гораздо больше опасений внушала слабость обоих флангов группы армий «Б» на среднем течении Дона и в Калмыцких степях.

    Сталинградская операция покоилась теперь на песке».

    Далее Дёрр повествует о том, что и Кавказская на­ступательная операция зашла в тупик, в чем он винит по обыкновению Гитлера, как автора неудачного плана (директива от 23 июля), а также суровую природу этих мест и лишь в качестве побочной причины указывает на возросшее сопротивление советских войск.

    Приведенная выше выдержка из книги Дёрра содер­жит ряд фактических неточностей, чтобы не сказать большего. Он уверяет, что 14 сентября был взят Ма­маев Курган, а на другой день после занятия главного вокзала и вся «деловая» часть города якобы оказалась в руках немцев. В действительности эти успехи были эфемерными: Мамаев Курган был отбит у немцев сразу же; у Центрального вокзала наиболее ожесточенные бои шли 17 сентября, но и они не увенчались успехом для врага, который был отброшен назад. Фактически в это время противник сумел овладеть лишь незначительной частью города в центральном районе. Примечательно, что даже сам Дёрр заявляет о том, что сердцевина города с пристанями оставалась в руках русских.

    Здесь следует подчеркнуть, что Дёрр, как и другие фашистские генералы, заведомо сокращает границы Сталинграда. Он, по существу, относит к Сталинграду лишь половину города, включая в его черту центр и север­ную часть («деловые кварталы»), а вторую половину, растянувшуюся почти на 30 км от центра на юг вплоть до Красноармейского района города, где размещена энерге­тическая база сталинградской промышленности и другие важные индустриальные объекты, отбрасывает. Кто изу­чал историю Сталинградской битвы, знает, что генерал- полковник Гот несколько раз пытался наступать из райо­на Аксай, Абганерово на южную часть города, но всегда безуспешно: все его атаки отбивались с большими поте­рями для противника. Эти неудачи, заведшие 4-ю танко­вую армию Гота в тупик, не позволили ей овладеть высо­тами южнее Сталинграда, о которых с таким вожделе­нием говорит Дёрр. После этого Гот вынужден был повернуть на север и северо-запад, чтобы попытаться другим путем соединиться с Паулюсом и отрезать от Сталинграда войска 62^й армии; однако и здесь его ждала неудача. Дёрр отлично это все понимает, но ему невы­годно говорить об этом прямо, так как тогда пришлось бы признать, что гитлеровцам удалось подойти вплотную к городу лишь на 28-километровом участке при общей про­тяженности города 60 км. А южные подступы к Сталин­граду так и остались для них недосягаемыми до самого конца Сталинградской битвы. Вот поэтому-то у подобного рода историков из понятия «Сталинград» и исключена •целая половина города.

    Но дело не только в искажении отдельных фактов. Дёрр утверждает, что цель, поставленная директивой Гитлера от 5 апреля 1942 года, была в сентябре до­стигнута, потому что Сталинград как индустриальный центр был выведен из строя. Сознательно умалчивается, что захват Сталинграда вообще этой директивой не преду­сматривался. Ведь в указанном документе главная цель немецких войск на этом направлении формулировалась так: «...разбить и уничтожить русские силы, расположен­ные в районе Воронежа и к югу от него, западнее и север­нее реки Дон». Как раз этой-то именно цели и не удалось достигнуть противнику, ибо русские силы южнее Воро­нежа на западном берегу Дона не были разбиты, как не были они разбиты и восточнее Дона. Поэтому-то Сталин­град и стал объектом такого особого нажима гитлеровцев: они намеревались уничтожить в нем выскользнувшие из их рук, как считал Гитлер, последние наши силы на юго- восточном участке фронта. По директиве Гитлера от 5 апреля группировка войск, направленная на Сталин­град, имела задачей обеспечить фланг немецко-фашист­ских войск, наступавших на Кавказ, то есть фланг группы армий «А». По словам же Дёрра, сталинградская груп­пировка не смогла обеспечить даже своих собственных флангов, не говоря уже о флангах группы армий «Б», в которую она входила. В рассуждениях Дёрра налицо стремление подменить главную задачу, поставленную перед группой армий «Б», второстепенной. Не сделав этого, Дёрр вынужден был бы признать, что выполнение апрельской директивы было сорвано еще в июле — авгу­сте в ходе боев в большой излучине Дона.

    Более чем спорны заявления Дёрра о нарушении гит­леровскими войсками наших коммуникаций между севе­ром и югом нашей страны. Так, например, Дёрр утверж­дает, что Волга как водная магистраль была перере­зана. Это, конечно, соответствует действительности лишь частично: поток грузов хотя и сократился, но все же шел по Волге. Для полного нарушения коммуникаций, по мнению Дёрра, необходимо было овладеть Астра­ханью и устьем реки Урал. Действительно, овладение этими пунктами сулило врагу многие выгоды. Но и полное занятие Сталинграда, а тем более последую­щее форсирование Волги в этом районе также могли дать противнику огромные преимущества и резко ухуд­шить наше положение. И Астрахань, и устье Урала были, конечно, заманчивой, но бесплодной мечтой. До­пустим, что, перейдя к обороне на захваченных в Ста­линграде позициях, гитлеровцы устремились бы к Астра­хани и к устью Урала. Но нет сомнения, что здесь их постигла бы еще более серьезная катастрофа, чем та, в результате которой погибли 6-я армия Паулюса и 4-я армия Гота.

    Дёрр сознательно не делает выводов из того факта, что в развернувшихся уличных боях инициатива подчас оказывалась в наших руках. По его книге получается, что гитлеровцы могли бы спокойно сидеть в занятых ими кварталах города, если бы Гитлер не подстегивал их к наступлению; автор забывает, что советские вой­ска все время контратаковали ожесточенно наступав­ших немцев. Ведь прекрати противник наступательные действия и начни закрепляться на достигнутых рубе­жах, соединения фронта тотчас же использовали бы этот момент, и не только для сильнейших контрударов в городской черте, но также и на флангах сталинград­ской группировки врага. Общеизвестно, что переход к обороне всегда связан с ослаблением группировки войск на данном участке — в противном случае этот переход не имеет решительно никакого смысла. Не сле­дует забывать, что первоначально наше контрнаступле­ние планировалось на двадцатые числа октября, при благоприятном же развитии событий оно могло быть на­чато и раньше.

    Весь ход рассуждения Дёрра клонится к тому, что­бы доказать, что Сталинград потерял для немецкой стороны всякое значение после того, как он был выве­ден из строя как индустриальный центр, что борьба за город была результатом чисто субъективных устремле­ний Гитлера, пытавшегося таким способом удовлетво­рить свое непомерное тщеславие. Мы далеки от того, чтобы не учитывать значения субъективного фактора в военных событиях, однако здесь налицо явная подта­совка фактов. В самом деле, почему тщеславный Гитлер в апреле ограничивался лишь стремлением подвергнуть Сталинград разрушению, а в июле — сентябре уже тре­бовал взятия города? А разве, скажем, взятие Ленин­града в меньшей степени удовлетворяло его честолю­бие? В общем в рассуждениях Дёрра трудно свести концы с концами. В этой связи нельзя не отметить, что мысль об утрате Сталинградом стратегического значения к осени 1942 года охотно повторяется многими буржуазными авторами работ о второй мировой войне. Так, например, Черчилль в своих мемуарах тоже счи­тает, что, с точки зрения военных (каких именно — он не указывает), Сталинград осенью 1942 года утратил свое значение, а вот Гитлер все стремился к его за­хвату.

    Со всей решительностью следует подчеркнуть, что с самого начала борьбы за Сталинград и вплоть до конца декабря 1942 года этот город был важнейшим стратегическим пунктом советской обороны на юге. Для гитлеровцев овладение Сталинградом с ближайшим к нему районом (к северу и югу) являлось решающей га­рантией сохранения и упрочения успехов, достигнутых ими в период всей летней кампании 1942 года, ибо из­бавляло кавказскую и донбасскую группировки гитле­ровцев от большой и вполне реальной угрозы.

    Не удастся немецким генералам доказать, что если бы Гитлер не заставил их ввязаться в Сталинградское сражение, то они одержали бы победу и, во всяком слу­чае, взяли бы Кавказ к осени 1942 года. В действитель­ности дело не в том, что Гитлер устремлялся к Ста­линграду и на Кавказ одновременно, а в том, что у него не было сил для успешного параллельного веде­ния этих операций. Он взвалил непосильную задачу на плечи своей армии, пытаясь показать сателлитам и ве­роятным союзникам боевую мощь вермахта (ведь тогда предполагалось, что победа под Сталинградом и на Кавказе заставит вступить в войну против СССР Турцию на юге и Японию на Дальнем Востоке). Нетрудно по­нять, что, если бы гитлеровцы вели наступление толь­ко на Кавказ, мы смогли бы принять серьезные контр­меры на наиболее выгодном для нас участке советско- германского фронта — ведь в таком случае у нас было бы больше резервов. Боями же под Сталинградом Гиг- лер не давал нам возможности осуществить решитель­ные контрмеры на других участках фронта. О страте­гическом значении Сталинграда лучше всего говорит развитие событий после окружения 6-й армии Паулюса и 4-й танковой армии Гота, когда все весенне-летние успехи врага на юге были сведены к. нулю.

    Как бы битые фашистские генералы ни стремились ныне доказать своим новым хозяевам — американским империалистам, что в провале гитлеровской авантюры виноваты не они, а «фюрер», который, мол, давал ошибочные директивы, это им не удастся. Кому не ясно, что все директивы Гитлера, его стратегические планы составлялись германским генеральным штабом, то есть теми, кто теперь эти планы критикует? Понят­но, что немецким генералам выгоднее представить свое поражение как результат каприза «бесноватого», чем открыто признать крах своей военной доктрины, преи­мущество советского военного искусства, моральное превосходство советских воинов.

           * *

    Нельзя обойти молчанием также и книгу бывшего генерал-майора фашистской армии Фридриха Вильгель­ма фон Меллентина, вышедшую на английском языке в Лондоне в 1956 году1.

    Меллентин находился на советско-германском фронте с конца 1942 года по сентябрь 1944 года в качестве начальника штаба вначале танкового корпуса, а затем танковой армии. Хотя книга Меллентина носит в основ­ном мемуарный характер, он не прочь делать общие выводы по ходу боевых действий и анализировать об­становку на всем советско-германском фронте в опреде­ленные периоды. Кроме того, он пытается установить основные причины провала гитлеровской авантюры в войне против нашей страны.

    Во всех этих случаях он самым беззастенчивым об­разом искажает истину. Например, одной из важных

    ! Все ссылки даются на русское издание: Меллентин Ф. В., Танковые сражения 1939—1945 гг., перевод с английского под ре­дакцией генерал-лейтенанта танковых войск А. П. Панфилова, Из- датинлит, М., 1957.

    причин поражения Германии он считает слабое разви­тие сети дорог, особенно шоссейных, в нашей стране, а также то, что мобильность вражеских войск основы­валась на колесном, а не на гусеничном транспорте. На стр. 141 Меллентин приводит следующее высказыва­ние Лиддел Гарта, вполне соглашаясь с ним: «Если бы за годы советской власти в России была создана при­мерно такая же дорожная сеть, какой располагают западные державы, то эта страна, возможно, была бы быстро ^завоевана. Плохие дороги задержали продви­жение немецких механизированных войск. Но в этом есть и другая сторона: немцы упустили победу потому, что основывали свою мобильность на колесном, а не на гусеничном транспорте».

    Сам Меллентин добавляет к этому еще один фак­тор, а именно высокое качество наших танков, в частно­сти Т-34.

    Подобные утверждения нельзя признать убедитель­ными. Общеизвестно, что Польша, например, дорожная сеть которой также была весьма слабой, не устояла против гитлеровского нашествия даже и трех недель. Кроме того, нужно иметь в виду, что при наличии раз­витой дорожной сети и обороняющаяся сторона имела бы серьезные преимущества — было бы легче .подтяги^ вать резервы из глубины страны.

    Таким образом, те факторы, которые выдвигаются Лиддел Гартом и вслед за ним Меллентином в качест­ве причин поражения Германии, не могут быть признаны не только главными, но даже и второстепенными при­чинами краха вермахта. Что же касается наших танков Т-34, то, не преувеличивая их значения, надо прямо ска­зать, что они действительно были превосходными и сы­грали важную роль в войне.

    В своей книге Меллентин также излагает ход Ста­линградского сражения, однако он в этом отношении далек от оригинальности.

    Что касается оценки стратегического значения за­хвата Сталинграда для гитлеровцев, то Меллентин сто­ит на той же точке зрения, что и Дёрр. Он считает, что либо Сталинград следовало взять силами 4-й тан­ковой армии в июле 1942 года, когда якобы у нас там не было резервов, либо же совсем не брать, а оставить там, как он выражается, «заслон» (стр. 145).

    Такое утверждению о возможности легкого захвата города с ходу в июле силами армии Гота является по меньшей мере необоснованным. Меллентин исходит из того, что у нас под Сталинградом не было резервов; в действительности же там были сосредоточены две ре­зервные армии, получившие затем наименования 62-й и 64-й армий, которые, как известно, и сыграли ре­шающую роль в последующей обороне города. Они, без­условно, смогли бы остановить авангардные части 4-й танковой армии, уже достаточно измотанные боями у Воронежа и длительными маршами. Относительно версии о том, что Сталинград вообще не имел значения для успеха действий гитлеровцев на юге, было уже до­статочно сказано выше.

    Правда, чувствуя, что его доводы малоубедительны, Меллентин ссылается на высказывания Клаузевица и Наполеона о том, что и выигранное сражение при изве­стных обстоятельствах может побудить наступающего к отходу; поэтому, по егЪ мнению, гитлеровцы, подойдя к Сталинграду, должны были отступить или по крайней мере перейти к обороне. Это утверждение в равной ме­ре относится и к Кавказу, так как для овладения им у врага тоже не было достаточного количества сил. Если сделать все логические выводы из этой мысли, то можно прямо сказать, что гитлеровской Германии не следовало затевать войну против Советского Союза, так как она не располагала для этого достаточными материальными, политическими и моральными возмож­ностями. Это ясно теперь каждому, кто трезво подхо­дит к оценке исторических событий.

    Меллентин, однако, забывает, что в момент, когда германские армии подошли к Сталинграду и к предгорь­ям Кавказа, Гитлер и вся его клика были совершенно уверены, что Советский Союз находится накануне пол­ного краха, а в степях между Доном и Волгой сосре­доточены пос/ дние боеспособные силы Советской Армии.

    По прошествии полутора десятков лет, когда всем известно, к чему привел гитлеризм Германию, очень легко теоретизировать даже отставному генерал-майору танковых войск. Однако следовало бы набраться сол­датской храбрости, которой, кстати сказать, так ки­чится Меллентин и ему подобные, и прямо сказать, что в подобного рода ошибках виновен не только Гигглер, но и германский генеральный штаб, а также вся вер­хушка вермахта.

    Говоря о ходе боев под Сталинградом, Меллентин не может не упомянуть о мужестве и самоотверженно­сти наших солдат. Однако под его пером все выворачи­вается наизнанку. Описывая поистине героическое со­противление горстки наших храбрецов на так называе­мом орловском выступе (стр. 147), он старается свести все дело к неприхотливости русского солдата, который, видите ли, может довольствоваться листьями с деревьев и травой, сохраняя при этом боеспособность. Где это­му потомку псов-рыцарей понять силу духа советского человека, его любовь к Отчизне, его преданность вели­кому делу коммунизма!

    Но все же и Меллентин вынужден признать высокие боевые качества нашего солдата. Он пишет: «Русские — мастера окапываться и строить полевые укрепления. Они безошибочно выбирают позиции, имеющие важное значение для предстоящих боевых действий» (стр. 147). Далее он приводит выдержку из воспоминаний Дингле- ра, где описываются бои на орловском выступе: «Все наши попытки подавить сопротивление русских в балке были тщетными. Балку бомбили пикирующие бомбарди­ровщики, обстреливала артиллерия (подчеркнуто на­ми.— А. Е.). Мы посылали в атаку все новые и новые подразделения, но они неизменно откатывались назад с тяжелыми потерями, настолько прочно русские зары­лись в землю».

    Меллентин скрепя сердце признает и необычайное упорство наших войск в достижении поставленной цели в наступлении, а также умелое и успешное управление огнем со стороны командного состава, большую эффек­тивность нашего артогня (стр. 148). Тут же, однако, вопреки им же самим приведенным фактам о стойко­сти наших войск (см. приведенную выдержку о боях на орловском выступе) он утверждает, что наши войска болезненно реагировали на огонь немецко-фашистской артиллерии.

    Характерным для книги является стремление выис­кать ошибки высшего командования немецко-фашист­ских войск и их союзников даже там, где их в действи­тельности не было. Так, на стр. 149 Меллентин пишет, что 14-й танковый корпус, форсировавший Дон и про­рвавшийся к Волге, следовало отвести снова на запад­ный берет Дона, после того как он подвергся нашим ожесточенным атакам. По словам Меллентина, это мог­ло бы предотвратить сталинградскую катастрофу. Не­обоснованность такого утверждения очевидна. В дей­ствительности этот клин, глубоко вбитый в нашу оборо­ну, требовал огромного напряжения всех сил для его локализации, фактически лишал два соседних фронта возможности нормального взаимодействия и локтевой связи, а также парализовал любой фронтальный маневр. Вместе с тем 14-й танковый корпус гитлеровцев обес­печивал северный фланг фашистской группировки, имев­шей непосредственную задачу захватить город.

    Нетрудно понять, что в случае отвода корпуса за Дон положение обороняющихся коренным образом улуч­шилось бы, а атаки северного соседа — Донского (быв­шего Сталинградского) фронта, получившего таким об­разом возможность тесно взаимодействовать с оборо­нявшими город войсками, привели бы противника к большим потерям. Правда, такой отход несколько укре­пил бы задонскую группировку противника, но в связи с тяжелым положением на других участках фронта она все равно была бы «раздергана» к моменту нашего контрнаступления.

    Здесь же Меллентин с наигранным недоумением пи­шет об отходе румынских войск из большой излучины Дона. Он утверждает, что для обороны этого участка якобы не требовалось никаких усилий. В действитель­ности же румынские войска были выбиты отсюда в свя­зи с тем, что нами создавался плацдарм для контр­наступления.

    Довольно сбивчиво рассказывая о начале контрна­ступления трех фронтов, Меллентин вместе с тем не­сколько раз совершенно недвусмысленно подтверждает, что оно явилось полной неожиданностью для немецко- фашистского командования, то есть опровергает версию Манштейна о том, что якобы подготовка к контрнаступ­лению была обнаружена гитлеровцами.

    Достойно внимания свидетельство Меллентина о том, что командование окруженных, начиная от коман­дира дивизии и выше, считало, что положение окружен­ных вначале не являлось безвыходным и что «все обра­зуется». Это лишний довод против тех из бывших немец­ких генералов, которые теперь изо всех сил вопят, будто сразу всем стало ясно, что разразилась катастрофа, что надо было немедленно выводить 6-ю армию и что, мол, лишь Гитлер не видел и не желал видеть этого.

    На самом же деле не только высшее командование, но и генералы-фронтовики были убеждены, что успех нашего контрнаступления — явление временное и дебло­кирование окруженных вполне возможно.

    У Меллентина мы находим также определенное ука­зание об'отсутствии так называемой тормосинской груп­пировки как реальной силы для прорыва кольца окру­жения (стр. 154—157).

    Если описание событий, непосредственным участни­ком которых Меллентин не был, может быть с большой натяжкой признано в какой-то степени объективным, то дальнейшее повествование о «подвигах» 48-го тан­кового корпуса ведется совершенно в духе барона Мюнх­гаузена. Дело в том, что Меллентин был начальником штаба этого корпуса. В этой части книги мы найдем россказни о том, как некий капитан Лестман 19 де­кабря за «поразительно короткое время» подбил 65 на­ших танков, не потеряв при этом ни одного своего (стр. 161).

    На самом же деле в этих боях вся 11-я танковая дивизия немцев была вынуждена перейти к обороне. Но это не единичный случай бахвальства битого гитле­ровского генерала. Меллентин договаривается также, на­пример, до того, будто бы всего одна дивизия (все та же 11-я генерала Балька) спасла целую кавказскую груп­пировку гитлеровцев и за несколько дней уничтожила ни мало ни много 700 наших танков, а 48-й танковый корпус якобы разбил нашу 5-ю танковую армию.

    Показательно, что ни один из других немецких авторов не упоминает об этих «блистательных побе­дах» 48-го танкового корпуса, так что все эти «при­меры» Меллентина следует целиком отнести к области небылиц.

    Стоит сказать несколько слов о небольшом разделе, в котором Меллентин рассказывает о своих первых впечатлениях «о тактике русских». Хотя здесь больше злостного вымысла, чем правды, тем не менее ясно вид­но, что он не может не признать тактического искусства наших войск.

    Приведу несколько выдержек из этого раздела.

    «По существу, каждому наступлению русских пред­шествовало широко применяемое просачивание через линию фронта небольших подразделений и отдельных групп. В такого рода боевых действиях никто еще не превзошел русских. Как бы тщательно ни было органи­зовано наблюдение на переднем крае, русские совершен­но неожиданно оказывались в самом центре нашего расположения, причем никто никогда не знал, как им удалось туда проникнуть. В самых невероятных местах, где продвижение было особенно затруднено, они появ­лялись значительными группами и немедленно окапы­вались» (стр. 163—164).

    Особенно примечательна характеристика наших дей­ствий с целью создания и удержания плацдармов.

    «Другой характерной особенностью действий рус­ских является стремление создавать плацдармы, как базы для будущих наступательных действий. Действитель­но, наличие в руках русских войск плацдармов всегда создавало серьезную опасность. Глубоко ошибается тот, кто благодушно относится к существующим плац­дармам и затягивает их ликвидацию. Русские плацдар­мы, какими бы маленькими и безвредными они ни каза­лись, могут в короткое время стать мощными и опас­ными очагами сопротивления, а затем превратиться в неприступные укрепленные районы. Любой русский плац­дарм, захваченный вечером ротой, утром уже обяза­тельно удерживается по меньшей мере полком, а за следующую ночь превращается в грозную крепость, хо­рошо обеспеченную тяжелым оружием и всем необходи­мым для того, чтобы сделать ее почти неприступной. Никакой, даже ураганный артиллерийский огонь не вы­нудит русских оставить созданный за ночь плацдарм. Этот принцип русских «иметь повсюду плацдарм» пред­ставляет очень серьезную опасность, и его нельзя недооценивать. И опять-таки против него есть одно радикальное средство, которое должно применяться во всех случаях обязательно: если русские создают плац­дарм или оборудуют выдвинутую вперед позицию, необ­ходимо атаковать, атаковать немедленно и решительно. Отсутствие решительности всегда сказывается самым пагубным образом. Опоздание на один час может при­вести к неудаче любой атаки, опоздание на несколько часов обязательно приведет к такой неудаче, опозда­ние на день может повлечь за собой серьезную ката­строфу. Даже если у вас один взвод пехоты и один- единственный танк, все равно нужно атаковать! Атако­вать, пока» русские еще не зарылись в землю, пока их еще можно видеть, пока они не имеют времени для ор­ганизации своей обороны, пока они не располагают тя­желым оружием. Через несколько часов будет уже слиш­ком поздно» (стр. 164). -

    Такое, что называется, «прочувствованное» описа­ние нашкх действий по захвату, удержанию и дальней­шему использованию плацдармов не случайно.

    Меллентин хорошо запомнил сам и наказывает своим идейным наследникам, милитаристам и реваншистам Запада, опасаться «русских плацдармов» — ведь именно их наличие обеспечило успех нашего контрнаступления под Сталинградом. Этим и объясняются истерические призывы Меллентина не допускать создания наших плацдармов.

    Далее в этом разделе (видимо, чтобы сгладить тя­желое впечатление у своих читателей) Меллентин пи­тается подвергнуть критике наши «тактические прома­хи и недостатки». При этом он находит весьма простой выход: приписывает нашим войскам и командирам те пороки, которые были свойственны самим гитлеровцам, и с пеной у рта критикует их (стр. 164—165).

    Весьма показательным с точки зрения оценки бое­вых действий наших войск является описание ожесто­ченных боев в период с 17—26 декабря на рубеже реки Аксай-Есауловский, когда войска Гота — Манштейна во что бы то ни стало стремились выполнить приказ Гитле­ра и соединиться с окруженными.

    Значение этих боев Меллентин оценивает следующим образом:

    «В этот период произошли полные трагизма события, историческое значение которых трудно переоценить. Не будет преувеличением сказать, что битва на бере­гах этой безвестной речки (Аксай-Есауловский.— А. Е.) привела к кризису третьего рейха, положила конец на­деждам Гитлера на создание империи и явилась реша­ющим звеном в цепи событий, предопределивших по­ражение Германии» (стр. 171).

    В данном случае нельзя не согласиться с Меллен- тином. В самом деле, бои на этом рубеже положили ко­нец попыткам освободить окруженных, а значит, пред­решили их окончательный разгром.

    Здесь же Меллентин приводит довольно, подробное и выразительное описание боев на реке Аксай-Есаулов- ский. Он пишет: «Характерными особенностями этих тра- гичеоких боев были высокая подвижность, быстрая реак­ция и необычайная стойкость обеих сторон. Основным боевым средством были танки, причем каждая из сторон понимала, что главной задачей танков является борьба с танками противника.

    Русские не прекращали своих атак с наступлением темноты и стремились немедленно и решительно раз­вить любой наметившийся успех. Иногда атаки прово­дились танками, мчавшимися на предельной скорости, и следует признать, что высокий темп наступления и сосредоточение сил были основными причинами успеха русских. В зависимости от сложившейся обстановки направления танковых ударов быстро изменялись» (стр. 173).

    Правда, руководство этими боями Меллентин оши­бочно приписывает генералу Ватутину (успешно коман­довавшему войсками Юго-Западного фронта, выполняв­шими совсем иную задачу).

    Стоит здесь привести также официальное сообщение германского верховного командования, цитируемое Мел- лентином на стр. 176:

    «Сражение за Сталинград закончилось. Верная свое­му долгу сражаться до последнего вздоха, 6-я армия под образцовым руководством фельдмаршала Паулюса была побеждена в неблагоприятно сложившихся услови­ях превосходящими силами противника».

    Отбросив словесную шелуху, мы видим, что Гитлер, этот «непобедимый полководец», вынужден был впервые признать себя побежденным.

    В дальнейшем Меллентин рассказывает о преслову­тых «победах» Манштейна на Украине, чего мы уже ка­сались, разбирая книгу «Утерянные победы». В том же «манштейновском духе» им описывается и битва на Курской дуге.

    Все последующие главы книги посвящены отступле­нию 48-го корпуса. При этом Меллентин изо всех сил старается выгородить себя и своего непосредственного начальника, командира корпуса генерала Балька. Он преувеличивает мимолетные успехи немцев, так что даже у самого невзыскательного читателя не может не возникнуть законный вопрос: как это танкисты Балька и Меллентина, «одерживая одну за другой победы», от­катились от Волги к Висле?

    Заканчивая большой раздел книги, посвященный вой­не на Восточном фронте, Меллентин считает своим дол­гом обобщить свои впечатления о Красной Армии. Он пишет, что хотя «с годами ценность опыта, приобретен­ного немецкими войсками в войне с Россией, будет снижаться и потребуется новая оценка военных воз­можностей русских, тем не менее характер и качества русского солдата, а также типичные для него методы ведения боевых действий вряд ли серьезно изменятся. Поэтому опыт второй мировой войны является надежной основой для правильной оценки военной мощи России» (стр. 242).

    Начинает он с описания «души русского солдата». Трудно критиковать эти психологические упражнения отставного генерала, большей частью они представляют собой повторение избитых вымыслов о «загадочности русской души».

    Отделяя, однако, бред от реальных наблюдений, сле­дует сказать, что Меллентин признает выдающуюся храбрость и мужество советского солдата, его стойкость и выносливость, высокую дисциплинированность нашей армии, достаточную боевую выучку и технические зна­ния наших воинов. Он отмечает также высокие органи­заторские качества высшего командования, его способ­ность совершенствовать выучку войск. В области так­тики наблюдения Меллентина носят в основном поверхностный характер, но и здесь он признает целый ряд положительных качеств наших войск. Со все­возможными оговорками он против своей воли вынуж­ден признать, что наш солдат по своим качествам стоит выше солдат капиталистических армий.

    Особенно высокую оценку он дает нашей пехоте, говоря, что «она полностью сохранила великие традиции Суворова и Скобелева» (стр. 246).

    Он пишет: «Русская пехота имеет хорошее воору­жение, особенно много противотанковых средств: ино­гда думаешь, что каждый пехотвдец имеет противотан­ковое ружье или противотанковую пушку. Русские очень умело располагают эти средства, и, кажется, нет такого места, где бы их не было. Кроме того, русское противотанковое орудие с его настильной траекторией и большой точностью стрельбы удобно для любого вида боя» (стр. 246).

    Нам ясно, почему Меллентину, стремящемуся изо­бразить себя непревзойденным мастером по организа­ции танкового боя, показалось, что каждый шаг солдат имеет противотанковую пушку. Это результат того, что немцы действительно несли большие потери в танках от наших противотанковых средств. Ведь борьбу с фа­шистскими танками вели не только наша артиллерия и подразделения ПТР — солдаты с помощью гранат или даже бутылок с горючей смесью смело вступали в еди­ноборство со стальными чудовищами и нередко выхо­дили победителями.

    В общем положительную оценку Меллентин дает и нашей артиллерии, но особенно высоко он оценивает качество нашей бронетанковой техники.

    Отзыв о нашей авиации не представляет почти ника­кого интереса и показывает лишь полное невежество самого Меллентина в этом вопросе.

    В заключение Всех этих рассуждений Меллентин задает вопрос: «Непобедима ли Красная Армия?» От­вечает Меллентин на этот вопрос следующим образом: «...Успехи немецких солдат в России убедительно по­казывают, что русских можно победить». Неизвестно, право, кого можно убедить таким «веским» доводом. Общеизвестно, что «успехи» гитлеровцев на полях на­шей страны были таковы, что от вермахта осталось лишь неприятное воспоминание.

    Здесь же Меллентин пытается уверить читателя, что немцы были побеждены численным превосходством. Он договаривается, например, до того, будто фашисты одерживали победы над нами даже при соотношении сил 1 : 5 в нашу пользу. Но кто поверит в эту ложь? Если учесть весь численный состав нашей армии и армий наших союзников того времени, непосредственно принимавших участие в боях, то едва ли в каком-либо из периодов войны численное превосходство войск анти­гитлеровской коалиции могло даже отдаленно прибли­зиться к такому соотношению. Сам собой напрашивает­ся вопрос, отчего же гитлеровские «богатыри», «побеж­давшие» вдвоем наше отделение, а впятером целый взвод, не смогли выполнить своих задач в первый пе­риод войны, когда неоспоримое численное и техническое превосходство было на их стороне?

    Понимая, конечно, что никто всерьез не может при­нять такого утверждения битого генерала, Меллентин стремится дать практические советы тем, кто замыш­ляет новые авантюры против нашей страны.

    Он пишет: «Солдат западных армий должен тща­тельно и постоянно готовиться к этой смертельной борьбе. Планироваться должна не только тактическая, но и физическая подготовка, с тем чтобы мы могли встретить русские войска в равных условиях. Мы дол­жны учитывать особенности ведения боевых действий русскими и проводить соответствующую подготовку в наших войсках. Важными моментами являются от­вага, инициатива и готовность принимать ответственные решения. Строгая дисциплина представляет собой еще одно важное условие в борьбе с русскими. Одного спорта, Kair бы интенсивно им ни занимались, недоста­точно для подготовки солдат к предстоящей невероятно тяжелой борьбе. Самым главным фактором является моральное состояние» (стр. 252).

    Эти слова гитлеровского генерала, на своей шкуре испытавшего качества русского солдата, лучше всего говорят о том, чего недостает солдату капиталистиче­ских армий и чем обладают воины первой в мире социа­листической армии.

    Заканчивая рассмотрение книги Меллентина, нельзя не остановиться еще на одном важном вопросе. Стре­мясь умалить решающую роль Советского Союза в победе антигитлеровской коалиции и выслужиться перед новыми хозяевами — американскими империали­стами, бывшие немецкие генералы тщатся доказать, что США якобы оказывали Советскому Союзу «огромную помощь». Об этом пишет и Меллентин (стр. 293). Как же в действительности обстояло дело? За годы войны в США было произведено 297 тыс. самолетов, свыше 86 тыс. та«ков, а в СССР было отправлено из этого количества лишь около 14 тыс. самолетов и 7 тыс. тан­ков, что составляет менее 5% по самолетам и около 8% по танкам. В то же время из США было отправлено в страны Британской империи, где, как известно, не ве­лось решающих боевых действий, более 10 тыс. самоле­тов и 12 тыс. танков1. Общий же удельный вес импорта СССР по отношению к общей массе отечественного про­мышленного производства за все время войны составил всего около 4% 2. Общеизвестно, что Советский Союз за последние три года войны производил в среднем еже­годно более 30 тыс. танков, самоходных установок и бронемашин, до 40 тыс. самолетов, до 120 тыс. орудий и т. д. Только один Уральский танковый завод выпу­стил за годы войны более 35 тыс. танков, причем, ко­нечно, наша бронетанковая техника была несравненно выше по качеству, чем американская. Понятно, что ни о какой «огромной помощи» со стороны США и речи быть не может. И если у советских воинов было больше военной техники, чем у немецко-фашистских войск, то это заслуга исключительно советского народа, отдавав­шего все силы для фронта, для победы над врагом.

    *       [20] *

    В 1953 году в Гамбурге вышел сборник статей под заголовком «Итоги второй мировой войны»3.

    Составители книги, бывшие крупные военачальники и государственные деятели гитлеровского рейха, попы­тались обобщить опыт фашистских войск и фашистской государственной машины в период минувшей войны, чтобы облегчить задачу тем, кто вынашивает сейчас планы агрессивной войны против стран социалистиче­ского лагеря.

    Эти цели книги и не скрываются ее авторами. Так, в предисловии к немецкому изданию, по-видимому при­надлежащему перу генерала Мантейфеля, указывается, что Европа должна избавиться от «угрозы с востока».

    В сборнике содержится почти три десятка статей самой разнообразной тематики. Здесь мы найдем и работы чисто военного характера, и такие статьи, как «Продовольственные проблемы и сельское хозяйство во время войны», «Как финансировалась вторая мировая война» и т. д.

    Анализ большинства этих работ выходит за рамки данной брЬшюры, поэтому мы затронем здесь лишь те статьи, которые непосредственно касаются боевых дей­ствий на советско-германском фронте.

    В этом сборнике со статьей «Опыт войны с Россией» выступает генерал Гудериаи, но, поскольку он выска­зывает здесь в основном те же мысли, что и в своей книге «Воспоминания солдата», разбиравшейся в пер­вой главе настоящей брошюры, нет смысла говорить об этой статье подробно. Отметим лишь некоторые мо­менты.

    Так, Гудериан останавливается на характеристике качеств Советской Армии и делает из этого выводы, за­служивающие внимания. Приведем этот отрывок пол­ностью:

    «Русский солдат всегда отличался особым упорст­вом, твердостью характера и большой неприхотливо­стью. Во второй мировой войне стало очевидным, что и советское верховное командование обладает высокими способностями в области стратегии. Было бы правильно и в дальнейшем ожидать от советских командиров и войск высокой боевой подготовки и высокого мораль­ного духа и обеспечить хотя бы равноценную (подчерк­нуто нами.— А. Е.) подготовку собственных офицеров и солдат. Русским генералам и солдатам свойственно послушание. Они не теряли присутствия духа даже в труднейшей обстановке 1941 года. Об их упорстве го­ворит история всех войн. Следует воспитывать в солда­тах такую же твердость и упорство. Несерьезность в этой области может привести к ужасным последст­виям» (стр. 133).

    Из сказанного Гудерианом с непреложностью сле­дует, что один из опытнейших гитлеровских воена­чальников, тейерь уже сошедший в могилу (умер в 1954 году), в качестве своего последнего завета при­зывает столпов капиталистического мира обеспечить для солдат и офицеров своих агрессивных армий такую же воинскую подготовку и воспитание морального духа, какие существуют в нашей армии.

    Но можно заранее сказать, что из этого ничего не выйдет, так как в захватнических наемных армиях капиталистических стран нельзя добиться того уровня сознательности, дисциплинированности и самоотвержен­ности в выполнении воинского долга, какие имеются в армиях нового типа, в армиях социалистических стран.

    Здесь же Гудериан без каких-либо оговорок дает рекомендации будущим агрессорам против нашей страны. Он пишет следующее:

    «Все нападения армий западноевропейских госу­дарств на Россию носили до сих пор чисто фронталь­ный характер и были, как правило, ограничены сушей. Все они успеха не имели. Если наступающий будет обладать превосходством на море, то авиация и флот могут создать ему предпосылки для успешного вторже­ния в Россию при условии, что авиация и флот будут тесно взаимодействовать с достаточным количеством наземных войск и что их действия будут носить харак­тер не фронтального наступления, а охватывающего удара по самой важной цели» (стр. 132—133).

    В приведенной выдержке дается рецепт, с помощью которого якобы можно добиться успеха в агрессивной войне против нашей страны. Но всякому ясно, что ре­цепт Гудериана не поможет: ведь и раньше одновре­менно с вторжением на территорию нашей страны на суше производилось также нападение с моря и с воздуха, однако все захватчики терпели жестокое поражение. Не секрет, что в начальный период Великой Отечест­венной войны у врага имелось абсолютное превосходство в воздухе. Нападения с моря также неоднократно имели место в истории нашей Родины, однако организация обороны наших морских рубежей не позволила врагам добиться значительных успехов. Надо полагать, что и в будущем их постигнет в этом отношении серьезное разочарование.

    Что касается того, что в войне против нашей страны следует вести не фронтальные действия, а наносить «охватывающие удары по самым важным целям», то, как нам кажется, у битых фашистских генералов, и в част­ности у самого Гудериана, имеется в этом отношении горький опыт.

    В самом деле, ведь действия гитлеровцев вовсе не носили всегда фронтального характера; чем, как не охватывающим маневром, был поход на юг летом 1942 года, когда Гитлер ставил себе две главные цели: уничтожить боеспособные соединения нашей армии, яко­бы сгруппировавшиеся где-то на просторах Волго-Дон­ского междуречья, и овладеть природными богатствами юга? А каков результат? Потеря лучших армий, потеря инициативы, «молниеносный драп» с Кавказа.

    Кроме всего сказанного, тех, кто попытается исполь­зовать рецепт Гудериана, следует предупредить, что Советские Вооруженные Силы не будут выжидать, когда агрессоры проникнут на нашу территорию, будь то с целью «фронтальных действий» или для «глубокого охватывающего удара»,— они дадут по рукам агрессо­рам, как только те примутся за осуществление своих человеконенавистнических планов.

    Более подробно следует остановиться на статье от­ставного генерала пехоты Курта фон Типпельскирха «Оперативные решения командования в критические мо­менты на основных сухопутных театрах второй мировой войны». Это тем более необходимо, что тем же автором была издана объемистая книга «История второй мировой войны», вышедшая также и на русском языке [21].

    Разбор этой книги, поскольку она освещает собы­тия второй мировой войны в целом, выходит за рамки данной брошюры. Однако статья Типпельскирха в книге «Итоги второй мировой войны» является, в сущности, более концентрированным изложением тех же самых мыслей, и поэтому ознакомление с ней даст представле­ние и о содержании «Истории второй мировой войны».

    В первом разделе статьи, названной им «Молниенос­ные войны», Типпельскирх делает попытку обоснования причин успехов гитлеровцев в начальный период второй мировой войны до нападения на Советский Союз (имеют­ся в виду Балканская кампания и война против Польши и Франции). Он верно подмечает чисто военные причины побед вермахта: во-первых, фашистами была разработа­на новая тактика, более соответствующая применению тех видов вооружения, которые получили свое оконча­тельное развитие в период между двумя мировыми вой­нами, а во-вторых, у них был громадный перевес в си­лах и средствах. Однако в статье совершенно игнори­руются политические причины успехов гитлеровских авантюр, явившихся следствием пресловутого невмеша­тельства и отказа от оборонительных соглашений с нашей страной, что дало Гитлеру возможность распра­виться с рядом независимых европейских стран по­одиночке.

    Следующий "раздел статьи озаглавлен «Молниенос­ная война, которая не удалась». Здесь Типпельскирх ана­лизирует ход войны против Советского Союза с ее на­чала до нашего контрнаступления под Москвой. Рас­сматривая гитлеровский план агрессии против Совет­ского Союза, Типпельскирх не находигг ни одного слова для осуждения этого людоедского плана с точки зрения политических и моральных принципов. Ему нет дела до того, что вермахт должен был выполнить варварскую задачу по уничтожению не только нашего государства, но и подавляющего большинства его населения и пре­вращения в рабов оставшейся части.

    Это говорит, несомненно, о том, что подобные цели близки сердцу этого «беспристрастного историка».

    Посмотрим, однако, как анализирует Типпельскирх военные причины провала «молниеносной войны» против Советского Союза. Надо сказать, что он не скупится на выдержки из «плана Барбаросса» и других гитлеровских директив, причем цитирует их по документам Нюрнберг­ского процесса. Это, казалось бы, должно было напом­нить Типпельскирху о преступности фашистских планов, но он не говорит об этом решительно ничего.

    Раскрывая стратегические и оперативные замыслы германского командования и очень кратко излагая ход боевых действий на советско-германском фронте, ав­тор статьи основную причину провала замыслов Гит­лера видит в том, что не было единства в планировании и руководстве операциями между верховным командо­ванием вермахта и главным командованием сухопутных сил, а также в том, что «направленное на сокрушение противника наступление, у которого не хватает смело­сти лететь стрелой прямо в сердце неприятельской страны, никогда не достигнет своей цели» (Клаузевиц), чего будто бы не мог понять «фюрер». Приводя это высказывание Клаузевица, Типпельскирх хочет сказать, что попытку взять Москву следовало сделать еще в июле — августе 1941 года.

    Подобные избитые идеи не имеют под собой совер­шенно никакой почвы. Дело в том, что причины неуспе­ха «блицкрига» в начальный период войны, так же как разгром гитлеровской армии и полный крах третьего рейха в последующем, связаны не с какими-либо отдель­ными просчетами «плана Барбаросса» или ошибками в руководстве войсками, а с известными советскому чита­телю более глубокими экономическими, политическими и стратегическими причинами.

    Интересно признание самого Типпельскирха, что пе­ред тем, как было принято решение о повороте войск группы армий «Центр» на юг, наступление гитлеровцев на центральном участке советско-гермацского фронта зашло в тупик. Он пишет: «...И все же немецкое коман­дование не сумело вывести свои войска на опера­тивный простор. 3-я танковая группа (генерала Го­та.— А. £.), которая, согласно первоначальному плану, должна была наступать на южном фронте группы армий «Север», оказалась скованной в районе севернее Смо­ленска, а 2-я танковая группа (Гудериана) вынуждена была помогать правому крылу группы армий «Центр», застрявшему в районе Рославля. Кроме того, выясни­лось, что танковые соединения нуждаются в отдыхе и пополнении...» (стр. 75). Таким образом, успех немец­кого наступления на Москву в этот период был более чем проблематичен. Подробнее на этом вопросе мы ос­танавливались при разборе книги Гудериана «Воспоми­нания солдата».

    Здесь же Типпельскирх вынужден признать, что «...операции всех трех групп армий... не привели ни к быстрому уничтожению... вооруженных сил противни­ка, ни к подавлению морального духа и мужества войск Красной Армии... Части и соединения русских войск продолжали стойко сражаться даже в самом отчаянном положении» (стр. 74).

    Примечательно также, что Типпельскирх вынужден признать полный провал «блицкрига» в связи с нашим контрнаступлением под Москвой. Он, правда, повторяет выдуманную Геббельсом версию о том, что по нашему плану контрнаступление зимой 1941/42 года должно бы­ло привести к полному уничтожению сил гитлеровцев на Восточном фронте и что благодаря «железной воле» Гитлера осуществление этого плана было сорвано. Как известно, советское командование в то время не ста­вило перед собой таких больших задач.

    В третьем, заключительном разделе, тенденциозно названном «Безыдейность руководства войной», Тип­пельскирх прослеживает дальнейшее развитие событий начиная с лета 1942 года. Трактовка их дается в том духе, который стал уже банальном для буржуазной военно-исторической литературы о минувшей войне.

    Можно отметить, однако, ряд моментов. В частно­сти, Типпельскирх указывает, что летнее наступление гитлеровцев в 1942 году не повело к окружению и уничтожению крупных сил Советской Армии, так как «русское командование научилось искусно уклоняться от окружения» (стр. 80).

    Далее он говорит о том, что даже в случае, если бы гитлеровское командование добилось обеих целей, которые оно ставило перед собой в летней кампании

    1942    года (захват нефтяных источников Кавказа и взя­тие Сталинграда), все равно «наступательная мощь не­мецкой армии иссякла, да и сама армия, как и армии сателлитов Германии, была слишком слаба даже для того, чтобы на 2000-километровом фронте от Кавказа до Воронежа выдержать натиск русского контрнаступле­ния» (стр. 81). Это правильная мысль, но Типпельскирх делает из нее совершенно неожиданный вывод, что, исходя из этого, следовало обороной сломить силу рус­ских. Не замечая явного противоречия между этими двумя утверждениями, он уверяет читателя, что войну можно было свести вничью после сталинградского раз­грома, а также — что выглядит уже совсем невероят­ным — после сокрушительных ударов нашей армии под Курском и даже в 1944 году.

    Спрашивается, если уже осенью 1942 года немецко- фашистская армия не могла противостоять нашему контрнаступлению,* то с помощью какого «чуда» она должна была стабилизировать положение, когда мощь пашей армии все более возрастала, а силы гитлеров­цев иссякали? Просто крмично, что Типпельскирх и ему подобные по прошествии полутора десятков лет после описываемых ими событий стремятся менторским тоном давать рецепты, как и что следовало делать в то время. Посмотрим, однако, какова теоретическая основа статьи.

    Оказывается, Типпельскирх проповедует идею о «веч- гости и неизменности законов войны», сформулирован­ных Клаузевицем и Мольтке. В кратком вступлении он приводит два таких «основополагающих» высказывания столпов прусской военной школы. Первое: «Оборони­тельная форма ведения войны сама по себе сильнее, чем наступательная... но она преследует негативную цель» (Клаузевиц, «О войне»). И второе: «Ни один оператив­ный план не остается в его первоначальной форме по­сле первого столкновения собственных сил с главными силами противника. Только профан может думать о ка­кой-то заранее намеченной и тщательно продуманной идее, последовательное осуществление которой якобы можно проследить в течение всего хода войны» (Мольт­ке, «О стратегии»).

    В первом разделе о молниеносных войнах Типпельс­кирх старается доказать, что в силу огромного пре­восходства немцев и умелого использования новых в тр время средств борьбы им удавалось добиваться успехов как бы в противовес двум приведенным положениям классиков прусской военщины. Впоследствии же, после 1941 года, когда силы сторон более или менее сравня­лись, а противники фашистской Германии научились ис­пользовать новые виды оружия и техники, оба этих «за­кона» опять восторжествовали. Ясно, что Типпельскирх выступает" здесь как закоренелый метафизик и идеалист. Достаточно просто беглого взгляда на ход событий минувшей войны, чтобы понять, что все эти, спекуляции не стоят выеденного яйца, так как во всех своих рас­суждениях Типпельскирх имеет в виду лишь немецко- фашистскую армию и совершенно не учитывает того, что относится к ее противникам.

    Что касается обороны, то давно уже доказано, что добиться победы с помощью обороны еще никогда ни­кому не удавалось, хотя оборона и является совершенно необходимым и важным видом боевых действий. И не­мецко-фашистская армия была окончательно разбита не посредством обороны, а энергичными наступательными действиями нашей армии.

    В заключение следует сказать, что статья Типпельс- кирха весьма поучительна в одном. Она имеет длин­ный заголовок: «Оперативные решения командования в критические моменты на основных сухопутных театрах второй мировой войны» (подчеркнуто нами.— А. Е.), а речь в ней идет почти исключительно о советско-герман­ском фронте. Если уж Типпельскирх, которого никак не обвинишь в симпатиях к нашей стране и ее армии, не смог найти, по сути дела, ни одного сколько-нибудь важного оперативного решения, которое было бы принято высшим немецко-фашистским командованием по обстановке, кри­тически сложившейся на Западном фронте, то, значит, действительно все важнейшие события, решившие исход войны, происходили на Востоке.

    В этом свете утверждения Черчилля и иже с ним о том, что армии западных стран в сражениях против Роммеля, а также высадкой войск в Италии и во Фран­ции сыграли решающую роль во второй мировой войне, выглядят как самая беззастенчивая ложь, в подтверж­дение которой ничего путного не может сказать даже такой холоп империализма, как отставной гитлеровский генерал от инфантерии Типпельскирх.

    Мы не касаемся здесь остальных статей сборника в связи с тем, что анализ их содержания, как уже гово­рилось, выходит за рамки задачи, поставленной авто­ром данной брошюры. Однако это ни в коей мере не значит, что в них в меньшей степени искажается истина. Каждая из статей сборника отравлена ядом идей мили­таризма и реваншизма, проникнута ненавистью к наро­дам нашей страны, поэтому читатель должен относиться к этой книге в высшей степени критически.

    *       * *

    Мы коснемся еще одного сборника статей, а именно «Мировой войны 1939—1945 гг.»

    ' Все ссылки даются на русское издание: «Мировая война 1939—^1945 гг.», Сборник статей, перевод с немецкого, Иэдатинлит, М., 1957.

    Этот сборник носит несколько иной характер по срав­нению с разбиравшимся нами выше — большинство ав­торов рангом пониже, и освещают они в основном лишь военные вопросы.

    Мы здесь рассмотрим один из главных разделов кни­ги, написанный генерал-майором в отставке фон Бутла- ром и озаглавленный «Война в России». Он насчитывает почти полторы сотни страниц и представляет собой до­вольно подробное, составленное в хронологической по­следовательности описание событий на советско-герман­ском фронте.

    С первых же страниц фон Бутлар стремится оправ­дать вероломное нападение фашистской Германии на на­шу страну, прибегая к затасканным аргументам из ар­сенала геббельсовской пропаганды. Так, он пишет, что вероломное нападение Гитлера было якобы вызвано... политикой советского правительства в отношении Бал­кан, а также тем, что договор между СССР и Германией не устранил противоречия между идеологиями обеих стран.

    Каждому, однако, ясно, что агрессивную политику на Балканах проводил Гитлер и его ближайший союз­ник Муссолини, а не советское правительство. Что ка­сается идеологии, то более чем глупо требовать, чтобы международные соглашения между государствами с различными социально-экономическими системами лик­видировали идеологические расхождения между ними. Здесь требуется лишь строгое соблюдение обязательств, взятых на себя обеими сторонами; Бутлар, естественно, не может найти ни одного факта, который указывал бы на нарушение нашей страной советско-германского договора, ибо таких фактов нет.

    Автор не стесняется приводить и такие «причины», как стремление Гитлера уничтожить потенциального со­юзника Англии, хотя тут же утверждает, что Гитлер же­лал соглашения с Англией. Он заявляет, что война про­тив СССР развязывала руки Японии, которая могла на­править все силы на борьбу против Англии, и в то же время говорит, что посредством нападения на СССР Гитлер стремился усилить тенденции к нейтралитету в Америке. Короче, всевозможными способами он пытает­ся доказать, что у Гитлера якобы были основания для развязывания войны против СССР.

    Единственное, что вызывает у Бутлара возражение, это то, что Германия вынуждена была вести войну на два фронта. Надо сказать, что и в дальнейшем Бут- .пар, как и все новоявленные историки второй мировой войны из Западной Германии, обвиняя Гитлера, все же всюду стремится приводить фальшивые причины, дол­женствующие оправдать многие решения или поступки «фюрера» и его ближайших сподручных.

    Подробно описывая силы, которые были сосредото­чены гитлеровцами для нападения на нашу страну, Бут- лар вынужден признать, что это была действительно мощная, вооруженная до зубов армия, насчитывавшая до 200 дивизий. Поэтому фальшиво выглядят его заяв­ления о том, что Германия не была подготовлена к вой­не и что напрасно на Западе были оставлены 60 ди­визий.

    Весьма дико выглядят и разглагольствования отстав­ного генерала о так называемых «добровольческих со­единениях». «Это,— с грошовым пафосом восклицает он,— были первые солдаты Европы, которые выступили на борьбу с большевизмом» (стр. 150). Известно, что во многих странах Европы имелось фашистское отребье, а также уголовники и предатели своей родины, готовые за деньги служить кому угодно. Но даже по называемым самим Бутларом, несомненно преувеличенным, циф­рам видно, как ничтожно мало нашлось подобных «сол­дат Европы»: так, он насчитал всего 6 тыс. французов, 4 тыс. бельгийцев, 4 тыс. испанцев и т. д.

    Говоря о наших силах, противостоявших гитлеров­скому нашествию, Бутлар непомерно преувеличивает их. Характерно, что, приводя эти высосанные из пальца дан­ные, Бутлар сам подрывает у читателя веру в них, так как вынужден признать, что «особые условия, су­ществовавшие в России, сильно мешали добыванию раз­ведывательных данных относительно военного потенци­ала Советского Союза... Исключительно умелая маски­ровка русскими всего, что относится к их армии, ...за­трудняла проверку тех немногих сведений, которые уда­валось собрать разведчикам» (стр. 151). Что же, пусть сокрушается битый вояка по поводу «особых условий», существующих в нашей стране,— советский народ и впредь будет как зеницу ока хранить военную и государ­ственную тайну.

    Бутлар вынужден также признать высокую боеспо­собность наших войск. Он свидетельствует, что в деле управления войсками наши вооруженные силы не усту­пали вермахту, но, однако, пытается критиковать совет­ских командиров за «шаблонность» тактики. Он забы­вает о том, что тактика самих гитлеровцев была шаблон­ной. Мы признаем, что на первых порах нашим ко­мандирам недоставало боевого опыта по ведению совре­менной войны. Но такой опыт был вскоре накоплен, о чем, кстати, говорит и сам Бутлар.

    Весьма показательно, что, рассказывая о планирова­нии агрессивной войны против СССР, Бутлар — может быть, невольно — показывает, что никаких сколько-ни­будь существенных разногласий между Гитлером и вер­хушкой вермахта не было.

    Поэтому встречающиеся иногда и в нашей печати ут­верждения о том, что якобы между Гитлером и главным командованием сухопутных сил на всем протяжении вой­ны существовали серьезные расхождения, нельзя при­знать обоснованными.

    Тем не менее, характеризуя «план Барбаросса», он пытается уверить читателя, что если бы гитлеровцы по­лучили возможность идти прямо на Москву, то ос­тальные их цели, как-то: овладение Прибалтикой, Ленин­градом и Украиной — были бы достигнуты «сами собой». Это, конечно, не более чем пустые домыслы, так как, если бы действительно все вражеские силы были соб­раны на центральном участке фронта, а фланги оста­лись бы открытыми, то далеко вторгнувшаяся на нашу территорию группа армий «Центр» оказалась бы под ударами сохранивших свою боеспособность группиро­вок войск наших Северо-Западного и Южного фронтов, не говоря уже о подходивших резервах. Вместе с тем такой ход событий дал бы нам возможность использо­вать полностью огромные экономические ресурсы юга н промышленность Ленинграда.

    Особенно святотатственно выглядят рассуждения Бутлара о том, что Гитлер, видите ли, упустил «неповто­римую возможность представить немецкую армию как освободительницу народов, завоевать симпатии освобож­денных народов...» (стр. 158) Легче, наверное, выдать взломщика за ангела-хранителя, чем представить армию гитлеровских захватчиков как армию-освободитель- цу. Гитлер вкупе с Геббельсом приложил для этого не­мало усилий, да и все послевоенные писания фашистских генералов тоже служат подобной грязной цели. Но все их старания обречены на провал. В памяти всех честных людей мира гитлеровские войска были и навсегда оста­нутся скопищем озверелых бандитов, пытавшихся рас­топтать кованым сапогом свободу и независимость на­родов Восточной Европы, их вековые национальные тра­диции, превратить их в рабов третьего рейха.

    На многих страницах своей фальсификаторской ста­тьи Бутлар повествует о «солдатской доблести», «пре­данности долгу», «самоотверженности» гитлеровской «восточной армии». Оболваненные человеконенавистни­ческой пропагандой, опьяненные легкими победами на Западе, гитлеровские войска действительно проявили довольно высокую боеспособность, но она была обуслов­лена тем, что в немецком солдате были пробуждены са­мые низменные звериные инстинкты — стремление к на­живе, презрение к порабощенным народам, жажда на­силия и крови.

    С проклятием и ненавистью отвернулось человечест­во от этих «сверхчеловеков». Напрасны попытки господ реваншистов задним числом обелить варварство фашиз­ма, предать забвению его кровавые злодеяния. Однако необходимо неотступно, разоблачать, эту зловонную ложь, чтобы она не отравляла молодое поколение, не видев­шее своими глазами ужасов фашизма.

    Излагая события начального периода войны, Бутлар вынужден признать, что, несмотря на казалось бы боль­шое территориальное продвижение фашистских войск, задачи, которые ставились их командованием, выполне­ны не были, а захватчики убедились, что Советская Армия по своей боеспособности несравненно выше любой из армий западных стран.

    Говоря о наших потерях в приграничных сражениях, автор статьи договаривается до того, что только од­ними пленными гитлеровцы взяли чуть ли не больше, чем составляла (по его же данным) вся наша армия к началу войны. Он, видимо, рассчитывает на забывчи­вость читателя и действует по русской поговорке: «Мели, Емеля, твоя неделя».

    Бутлар неоднократно возвращается к мысли о том, что надо было брать Москву сразу. По его словам получается, что мы стянули бы на оборону столицы все свои силы, а гитлеровцы получили бы возможность раз­бить их сразу и спокойно перезимовать в комфорта­бельных квартирах в Москве (напомним, кстати, что такую же цель когда-то преследовал и Наполеон; что из этого получилось, знает теперь каждый школьник). Однако понимая, сколь неубедительно звучат эти его аргументы, Бутлар говорит, что решение Гитлера дви­нуться на юг до взятия Москвы было явно неправиль­ным, а нисколько правильным было бы наступление на Москву — еще не известно, особенно учитывая высокую концентрацию наших войск на юге.

    В данном случае нужно отдать должное Бутлару: он понимает в противоположность другим фальсификато­рам истории из бывших немецких генералов, что успех гитлеровцев был в обоих случаях делом весьма пробле­матичным. Однако действительные причины этого он подменяет вымышленными и старается уверить читате­ля, что «кризис, который переживало немецкое коман­дование на Востоке, был вызван не столько неправиль-' ным оперативным решением, сколько общей некомпетент­ностью высшего руководства Германии, не сумевшего использовать все возможности, чтобы подготовить и на­править на Восточный фронт достаточные силы для ре-< шения стоявших там перед немцами огромных задач» (стр. 171).

    'Таким образом, Бутлар стремится навязать мысль', что якобы Германия была плохо подготовлена к войне. Кризис на Восточном фронте возник в силу - нашего упорного сопротивления, в силу мощных ударов наших войск по «восточной армии» уже в начальный период войны. Ссылки на «объективные причины» объясняют­ся просто стремлением выгородить фашистских воена­чальников, выставить их в привлекательном свете.

    Характерно, что сам Бутлар, описывая далее, какая мощная группировка была сколочена Гитлером под Москвой, вынужден признать, что сил было достаточно.

    Он пишет следующее: «То, что было сделано вер­ховным главнокомандованием для усиления группы ар­мий (речь идет о группе армий «Центр», предназначен­ной для наступления на Москву в октябре месяце

    1941    года.— А. Е.), сегодня представляется недостаточ­ным. Однако в то время она являлась такой мощной ударной группировкой, которая, как казалось, сможет выполнить поставленную ей задачу. В ее состав входили три танковые армии (кроме трех полевых.— А. Е.). Вой­ска были очень сильно насыщены техникой. Танковые и артиллерийские части и соединения были полностью доукомплектованы» (стр. 177). Здесь, следовательно, признается, что Гитлер сделал все возможное для соз­дания такой ударной группировки, которая вполне со­ответствовала бы поставленной ей задаче.

    Чтобы не посрамить своих сообщников по разбою из числа генералов, возглавлявших эту группировку, Бутлар приписывает им целую серию побед, в том чис­ле победу под Брянском; об этой «победе» мы подробно говорили в первой главе брошюры. Вскоре после боев под Брянском гитлеровские бронированные полчища, как известно, были остановлены. Но пусть не думает чи­татель, что «объективный историк» Бутлар сообщит о стойкости наших войск, оборонявших столицу, об их героизхме, о наших искусных и стремительных контруда­рах, измотавших захватчиков. Нет, оказывается, «как раз в это время начались сильные дожди. Наступил пе­риод осенней распутицы... И совсем не русская армия, а сам бог погоды остановил стремительное наступление немецких танковых сил в тот момент, когда их цель была уже совсем близка» (стр. 179). У нас на этот счет есть хорошая поговорка: «На бога надейся, а сам не цЛошай». И русский солдат, не обращая внимания на капризы «бога погоды», наносил сокрушительные уда­ры по вражеским войскам.

    Посмотрим, однако, как Бутлар рисует дальнейшие события. «Во второй половине ноября,— сообщает он,— войска вновь двинулись вперед... Внезапно начались сильные морозы, температура стала доходить до 30° ниже нуля... Наступление на Москву провалилось» (стр. 179—180).

    Все эти ссылки на бога и на погоду Бутлар исполь­зует, как и многие подобные ему писаки, с той целью, чтобы как-нибудь реабилитировать немецко-фашистских военачальников, разбитых в исторической битве под Москвой.

    Ход нашего контрнаступления Бутлар не описывает, хотя в его статье и имеется раздел под таким заголов­ком; видно, уж очень неприятно ему писать об этом пер­вом крупном поражении гитлеровцев. Зато он с ученым видом рассуждает о том, сколь плачевна была судьба немецко-фашистских войск по сравнению даже с напо­леоновской армией. Он пишет: «Возникла опасность, что измученные немецкие войска не выдержат ни физиче­ски, ни морально суровых климатических условий и не устоят перед контрударами войск противника. Разве не было уже прецедента? Разве не при таких же условиях потерпела под Москвой поражение «Великая армия» Наполеона? Но ведь тогда она имела огромное пре­имущество перед немцами, потому что в ее руках... нахо­дился сам город со всеми его ресурсами!» (стр. 180— 181).

    Проливая крокодиловы слезы по поводу печальной судьбы гитлеровцев, Бутлар забыл, что Москва в 1812 году сгорела и наполеоновские войска с трудом выбрались из нее. Какие уж там ресурсы!

    В этом же разделе Бутлар увязает в собственных противоречивых и заумных выводах. С одной стороны, утверждает он, Германия стала приближаться к краху в связи с тем, что Гитлер возглавил сам сухопутные силы, назначив себя их главнокомандующим; но, с дру­гой стороны, Гитлер спас вермахт от разгрома благо­даря своей «железной» воле. Бутлар не стесняется при­вести на страницах своей статьи следующий панегирик Гитлеру, написанный ближайшим сподручным «фюре­ра» Иодлем:

    «Никогда я не восхищался Гитлером так, как зимой 1941/42 года, когда он один восстановил пошатнувший­ся Восточный фронт, когда его воля и решимость пере­дались всем, включая солдат, сражавшихся на передо­вых позициях... Всякое иное изображение действий Гит­лера в этот период противоречит исторической правде» (стр. 182). Этот отрывок воочию показывает, что все об­винения против Гитлера, которые мы встречаем на стра­ницах книг его бывших подчиненных и сообщников, яв­ляются вынужденными. Немецкий народ проклял этого изверга, и если не хочешь быть окончательно отвергну­тым простыми людьми Германии, то волей-неволей при­ходится говорить о нем отрицательно. Да и вину за по­ражение надо на кого-то свалить, чтобы показать за­океанским хозяевам, что немецкая военная машина мо­жет им еще послужить. Однако нет-нет, да и прорвутся верноподданнические чувства, и тогда Бутлар и иже с ним невольно показывают подлинное отношение к сво­ему «фюреру».

    Иодль и сам Бутлар хвалят Гитлера в данном случае за то, что он не допустил отхода своих войск с заня­тых позиций и этим якобы спас «восточную армию». Но, говорит далее Бутлар, плохо, что Гитлер возвел это в дальнейшем в принцип и не позволял своим подчинен­ным отступать с занятых позиций до тех пор, пока их оттуда не вышибали. Видимо, «фюрер» хорошо знал пси­хологию своих генералов и считал, что, если им разре­шить, они при первой серьезной угрозе бежали бы к «заранее подготовленным рубежам».

    Нам кажется, что вряд ли фашистская Германия по­терпела бы меньшее поражение, если бы военачальни­кам вермахта было разрешено отступать по собствен­ному усмотрению, хотя для них, конечно, было бы спо­койнее.

    Комично заявление Бутлера о том, что длительное «сидение» гитлеровцев в «котлах» у Демянска и Холма выработало у них «чувство превосходства над русски­ми» (стр. 185). Если следовать бутларовской логике, то, наверное, окружение немцев под Сталинградом окон­чательно укрепило в них такое чувство.

    Описание действий немецкой армии на юге летом

    1942     года дается в том же духе, что и у разбиравших­ся нами ранее авторов. Следует лишь подчеркнуть, что Бутлар объясняет, почему Гитлер поставил, так сказать, две цели наступления (Сталинград и Кавказ): «фюрер» был убежден, что наша страна находится накануне краха.

    Против ожиданий здраво оценивает Бутлар возмож­ности группы армий «А» по овладению Кавказом. Он ппшет, что неуспех группы армий «А» был ее счастьем, так как в противном случае она погибла бы.

    В самом деле, если представить себе, что войска этой группы проникли бы далее на Кавказ, то наше контрнаступление под Сталинградом, логически вылив­шееся в общее наступление на южном крыле советско- германского фронта, имело бы своим следствием полную изоляцию этой группировки от остальных фашистских войск. Их ждала бы судьба, постигшая сталинградскую группировку противника (группу армий «Б»),— окружен ние и полный разгром.

    Далее, Бутлар, так же как и большинство его коллег по фальсификации истории, утверждает, что Сталин-* град можно было взять в июле. Этот подлог мы уже разоблачили, говоря о книге Меллентина.

    Повторяется и фальшивый тезис Манштейна о томг что наше контрнаступление под Сталинградом не было неожиданностью для немецкого командования, хотя общеизвестно—и это было показано нами,— что контр­наступление было совершенно внезапным.

    Не оригинален Бутлар и в своем утверждении, что если бы гитлеровцы своевременно перешли к обороне (речь идет о конце лета — начале осени 1942 года), то войну можно было бы закончить «на сносных условиях»* Во-первых, война могла быть закончена лишь при од­ном условии, а именно — безоговорочной капитуляции фашистской Германии; во-вторых, удержание гитлеров­цами громадного оборонительного фронта от Черного до Балтийского моря, как признают сами фашистские «стратеги», в том числе и Бутлар, было невозможным. Значит, необходимо было отойти на новые позиции, то есть оставить большую территорию. Возможно, что фашисты таким образом сберегли бы кое-какие силы,; хотя наше командование, конечно, не дало бы им воз­можности спокойно отходить — они были бы измотаны во время длительных маршей нашим неотступным пре­следованием и глубокими фланговыми ударами. Вместе с тем и мы сохранили бы огромные силы, которые при­ходилось тратить на «вышибание» врага с каждой за­нимаемой им позиции. Коль скоро вермахту не удалось добиться победы в наступлении, то тем меньше успехов сулила ему оборона. Затяжная позиционная война, если бы она даже и была возможна в тех условиях, оказа­лась бы для Германии еще более гибельной, чем манев­ренная.

    Оценка значения Сталинградской битвы у Бутлара противоречива. Раздел, посвященный этому вопросу, назван у него «Сталинград — поворотный пункт войны»* Но он все же не в силах удержаться от реверанса в сторону своих хозяев — англо-американских империали­стов и поэтому, заключая раздел, пишет, что «ката­строфа немцев в Африке и под Сталинградом явилась серьезнейшим предупреждением о том, что в судьбе не­мецкого народа наступил поворотный момент» (стр. 197).

    Советский читатель знает, что между этими двумя событиями ни по их масштабам, ни по их последствиям нельзя поставить знака равенства. В Африке потерпела поражение всего-навсего одна армия Роммеля *, при­чем она не была полностью уничтожена, в то время как под Сталинградом были полностью уничтожены две от­борные немецкие армии, непрерывно пополнявшиеся свежими резервами, и три армии сателлитов Германии. В дальнейшем в ходе общего наступления на южном крыле советско-германского фронта были ликвидирова­ны все результаты летнего наступления немцев в 1942 го­ду, а стратегическая инициатива полностью перешла в руки советского командования.

    Сам Бутлар весьма выразительно характеризует по­следствия разгрома гитлеровцев под Сталинградом.

    Приведем несколько выдержек из его статьи по это­му вопросу, так как они весьма убедительно разобла­чают не только самого Бутлара в попытке раздуть успе­хи англо-американских войск, но также и целый ряд других фальсификаторов истории.

    «В результате отхода немецких войск с Волги и Кавказа все районы, захваченные в период летне-осен­него наступления, были почти полностью отданы про­тивнику. При этом немецкие войска потеряли много сил, так и не добившись серьезного ослабления боевой мощи русских. Все надежды на вовлечение стран Сред­него Востока в борьбу против Англии и на захват неф­тяных месторождений Кавказа, которые должны были способствовать росту немецкой авиации и моторизации, немцам пришлось оставить...» (стр. 204)

    «Итог, который немецкому командованию пришлось подвести на этом участке фронта (имеется в виду пра­вое крыло Южного фронта.— А. Е.) в конце января

    1943    года, был поистине ужасным. За 14 дней русского наступления группа армий «Б» была почти полностью разгромлена. 2-я армия оказалась сильно потрепанной. К тому же она потеряла во время прорыва основную массу своей боевой техники. 2-я венгерская армия была почти полностью уничтожена, из 8-й армии спастись уда­лось лишь некоторым частям корпуса альпийских стрел­ков. От остальных частей и соединений уцелели только жалкие остатки. Из числа немецких войск, действовав­ших в полосе 8-й итальянской армии, остались лишь потрепанные остатки нескольких немецких дивизий, которым удалось спастись за рекой Оскол. Связь с груп­пой армий «Центр» и с группой армий «Дон» была по­теряна, стыки находились под угрозой...» (стр. 206)

    «Недооценка немцами сил противника и огромной территории его страны, а также переоценка своих соб­ственных материальных и людских ресурсов в сочетании со стратегическими и оперативными ошибками, винов­ником которых был в большинстве случаев сам Гитлер (здесь по установившемуся шаблону Бутлар сваливает вину на «фюрера». Видимо, он полагает, что «мертвые сраму не имут».— А. £.), привели к тому, что все тяго­ты, перенесенные немецкими войсками, и все их жертвы оказались напрасными. Уничтожение 6-й немецкой ар­мии под Сталинградом, разгром союзных армий на Дону вместе с огромными потерями в живой силе и тех­нике на Кавказе и в большой излучине Дона отрица­тельно сказались не только на боеспособности немецких и союзных войск, но и на настроении народов Германии, Италии, Венгрии и Румынии. У русских же итоги этих боев вызвали огромный подъем, что привело к усиле­нию их экономики, к росту и укреплению их вооружен­ных сил, к еще большей смелости и гибкости их опера­тивных планов и, наконец, к укреплению морального духа всего советского народа» (стр. 208).

    Приводя эти довольно пространные выдержки, мы хотели бы подчеркнуть, что в данном случае бывший гит­леровский генерал отчетливо показывает масштабы поражений фашистской армии и, может быть невольно, разоблачает тех из своих собратьев по перу (в частно­сти, Манштейна), которые совершенно не желают счи­таться с историческими фактами.

    Чтобы сразу осветить вопрос о значении Сталингра­да, мы забежали несколько вперед. Теперь стоит вер­нуться к тому, как описывается Бутларом конкретный ход событий на южном участке советско-германского фронта.

    В этой связи следует коснуться рассуждений, став­ших уже традиционными в подобного рода литературе, о том, следовало ли прорываться войскам Паулюса из окружения или нет. Бутлар толкует об этом вкривь и вкось, но вопрос так и остается неясным. Не излагая здесь всех его домыслов, надо сказать, что до извест­ного момента сопротивление окруженных имело опреде­ленный оперативный смысл, однако с начала января оно стало совершенно бессмысленным и привело лишь к не­оправданным потерям (об этом более подробно гово­рилось в главе брошюры, посвященной книге Манштей­на). В стремлении быть оригинальным в анализе этого вопроса Бутлар договаривается до того, что видит одну из основных причин полного разгрома войск Паулюса... в ошибочном расчете глубины ударов Готз — Манштей­на и встречного удара из кольца окружения. Он пишет, что якобы не было учтено 20 км (стр. 200) и поэтому окруженные не были деблокированы. Это, конечно, чис­то дилетантский вывод. Суть дела здесь состоит в том, что Манштейном было упущено время для нанесения контрудара. Если бы он начал его в первых числах де­кабря, когда наш внешний фронт окружения оборонялся крайне слабыми и измотанными в боях силами, в чем гитлеровцы убедились, отбросив от Котельниково груп­пу генерала Шапкина, производившую глубокую развед­ку, то, возможно, у них и были бы шансы пробиться к окруженным. Впоследствии же, когда мы обнаружили их замысел и сумели за счет «маневра укрепить этот участок, а затем и подтянуть свежие силы (2-я гвар* дейская армия), никаких шансов на деблокаду не оста­лось, каков бы ни был расчет глубины встречных уда-* ров, тем более что Паулюс так и не решился ни на ка­кие активные действия на этом участке.

    Бутлар придерживается иного мнения, чем Манштейн, о значении нанесенных группой армий «Дон» контруда­ров. По Манштейну получалось, что эти действия под­чиненных ему войск, в особенности захват Харькова, вернули немцам инициативу. Бутлар же показывает, что они привели лишь к тому, что гитлеровцы сколоти­ли сплошной фронт, залатав с грехом пополам зиявшие в нем бреши. Причем это было сделано за счет крупных сил, стянутых сюда с других участков фронта, и стои­ло врагу потерн Ростова-на-Дону.

    Тут, правда, Бутлар опять кривит душой, утверждая, что Ростов будто бы был оставлен в связи «с сокраще­нием линии фронта», в то время как гитлеровцы были вышиблены оттуда ударом войск нашего Южного фронта.

    Бутлар расходится с Манштейном и в оценке битвы под Курском. Он считает, что фашистская Германия во­обще не имела возможности осуществить летом

    1943    года наступательные операции таких масштабов, как в 1941—1942 годах.

    Говоря’ о неудаче немецкого наступления под Кур­ском, он подтверждает, что «последняя попытка немцев захватить на Востоке инициативу действий в свои руки провалилась» (стр. 213). Таким образом, прямо опро­вергаются домыслы Манштейна и многих других о том, что к лету 1943 года немецко-фашистские войска вновь взяли инициативу в свои руки.

    Ни в коей мере не умаляя значения нашей победы под Курском, следует подчеркнуть, что она явилась следствием разгрома немцев под Сталинградом и, как правильно отметил в свое время И. В. Сталин, поставила немцев перед катастрофой.

    В дальнейшем Бутлар обрушивается на решения Те­геранской конференции и критикует Черчилля и Руз­вельта за то, что они-де не понимали «опасности», ко­торая могла «возникнуть для всей международной об­становки после разгрома Германии» (стр. 223). При этом гитлеровский генерал, вставший в позу поборника западной цивилизации, воображает, что народы' Европы забыли о том, что никто за всю их многовековую исто­рию не причинил им столько зла и страданий, как фа­шистская Германия.

    Неудачи вермахта Бутлар объясняет смехотворной причиной — резкой переменой характера «фюрера». Ока­зывается, вначале Гитлер был сильным, смелым, умным и проницательным, он умел идти на риск и предвидеть ход событий, а потом вдруг стал трусливым, мелочным, слабым, плетущимся в хвосте событий.

    Бутлар не понимает, что Гитлер был, как говорится, «молодец на овец, а на молодца и сам овца». Пока он имел громадное превосходство в силах, он решительно действовал против западных стран, поодиночке расправ­ляясь с ними. Но, столкнувшись с серьезным противодей­ствием осуществлению своих планов, он все более и более оказывался в положении банкрота.

    Ореол величия и непобедимости Гитлеру создала ис­кусно организованная геббельсовская пропаганда, дей­ствовавшая по известному принципу самого «фюрера»: «Правда есть многократно повторенная ложь». Однако Гитлер был не только кровожадным истериком, но и весьма ловким политиканом. Как раз поэтому по воле круппов и тиссенов он и стал главой германского госу­дарства.

    Стремясь как-то оправдать поражения немецко-фа­шистской армии, Бутлар лживо заявляет, что Германии на протяжении всей войны приходилось вести борьбу на нескольких фронтах, а после вторжения англо-аме- риканцев на европейский континент — на двух равно­значных фронтах.

    Конечно, в этом нет ни капли правды. Вторая миро­вая война продолжалась так долго именно потому, что советскому народу, по существу, один на один пришлось бороться против германского фашизма. Вклад западных государств был неоправданно мал сравнительно с их громадными возможностями.


    Заканчивая нашу брошюру, мы хотели бы еще раз подчеркнуть необходимость самого внимательного и все­стороннего критического рассмотрения всех книг и ста­тей буржуазных авторов по вопросам военной истории. Это послужит делу восстановления исторической правды и вместе с тем избавит нашего, а быть может, и зару­бежного читателя от ряда ошибочных представлений, которые могут возникнуть у него при чтении фальсифи­каторских измышлений.

    Критика должна быть строго научной, основанной на нашей марксистско-ленинской методологии, она должна остро и принципиально вскрывать как сами искажения исторической действительности и негодные методы, с по­мощью которых они делаются, так и причины, побуж­дающие горе-историков прибегать к подобным приемам.

    Мы не должны позволять ни германским реванши­стам, ни кому бы то ни было другому клеветать на со­ветский народ и его армию, умалять их титанический подвиг в Великой Отечественной войне.

    Настоящая брошюра, по мысли ее автора, должна явиться посильным вкладом в важное дело разоблачения фальсификаторов. Она не претендует на исчерпывающую полноту и касается лишь ограниченного круга вопросов.

    Мы сочли бы свой долг выполненным, если бы эта небольшая книжка послужила началом целой серии больших и серьезных статей, а быть может, и книг, по­следовательно и всесторонне разоблачающие домыслы буржуазных лжецов.

    В заключение мы хотели бы ответить на один воз­можный вопрос читателей: почему авторы рассмотрен­ных нами книг и статей по-разному освещают те или иные события, противоречат друг другу, а иногда всту­пают в скрытую полемику, несмотря на общность их идеологии?

    Надо иметь в виду, что у каждого из них, кроме об­щих реваншистских целей, имеются свои личные, субъ­ективные цели, например стремление выгородить соб­ственную персону. В стае голодных волков, какой бы дружной она ни казалась со стороны, всегда идет грыз­ня. И вот желание укусить своего более удачливого собрата берет у того или иного милитариста подчас верх над общими «принципами», и он начинает говорить горькую правду. Но это бывает довольно редко, боль­шей частью вся стая воет на один и тот же фальшивый мотив.

    Кроме того, если все время будешь лгать и фальси- фицировать, то сразу будешь пойман с поличным и те* бя никто не станет слушать. Вот почему господа фаль­сификаторы нет-нет, да и скажут правду, чем разоблачат и себя, и других.


    От Издательства ........................... 5

    Введен ие....................................................................       7

    I.      Генерал-полковник Г. Гудериан и его книга

    .Воспоминания солдата*                                                13

    II.    Пирровы победы фельдмаршала Манштейна ...            48

    III.  Поток фальсификаторства.............................................. 73

    Заключение......................... ...  117


    МАРШАЛ СОВЕТСКОГО СОЮЗА Андрей Иванович ЕРЕМЕНКО

    ПРОТИВ ФАЛЬСИФИКАЦИИ ИСТОРИИ ВТОРОЙ МИРОВОЙ войны

    Редактор М. Н. Деев Художник Е. М. Козаков Художественный редактор В. И. Шаповалов Технический редактор Л. М. Харьковская Корректор Е. Б. Марксов * * *

    Сдано в производство 13/XI 195S г. Подписано к печати 17/XII 1958 г. Бумага 84Х1081/аа=1,9 бум. д. в,2 печ. л. Уч.изд. л. 6,1. Изд. № 18/4891.

    Цена 4 р. 25 к. Зак. 2453.

    * *

    ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. Москва, Ново-Алсксеевская, 52,

    *

    Первая Образцова* типография имена А. А. Жданова Московского городского совнархоза. Москва, Ж-54, Валовая, 28.


     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     


    1  Все ссылки даются на немецкое издание: Heinz Guderian, Erinnerungen eines Soldaten, Kurt Vowinckel, Heidelberg, ^ 1951.

    1 Вот как в действительности обстояло дело. Уже первого июля по моему приказанию (автор этих строк был тогда командующим Западным фронтом) был произведен первый налет нашей авиа­ции. До полудня самолеты использовались на бобруйском, а за­тем на борисовском направлении. На гудериановские переправы через Березину мы послали 15 штурмовиков под прикрытием звена истребителей. Зная, что противник сейчас же поднимет свою истре­бительную авиацию, через 7—8 минут мы послали в район боя все наши 24 истребителя Этот тактический прием полностью оправ­дался, как и расчет во времени. Лишь только наши штурмовики атаковали переправы и аэродромы в Бобруйске, враг немедленно выслал бомбардировочную и истребительную авиацию, с которой схватились наши самолеты. Сколько было радости среди войск и населения, когда над Могилевом на глазах у всех в течение одной минуты было сбито пять вражеских самолетов, а шестой загорелся и тоже пошел на снижение. В районе Бобруйска мы уничтожили 30 самолетов, а остальные фашистские стервятники, признав свое поражение, поспешно ушли восвояси.

    Отсюда ясно, чего стоит утверждение Гудериана об одержан­ной якобы гитлеровцами победе в воздухе.

    1  Архив МО СССР, ф. 202, оп. 5, дело № 64, лист 559.

    1  Komission der Historiker der DDR und der UdSSR. Probleme der Geschichte des zweiten Weltkriges, Bd. 2, Akademie-Verlag, Ber­lin, 1958, S. 433-434.

    1 Все ссылки даются на русское издание: Дёрр Г,, Поход на Сталинград, перевод с немецкого, Воениздат, М., 1957.

    1 Внешняя торговля, 1945, № 10, стр. 11.

    *  Вознесенский Н., Военная экономика СССР в период Отечественной войны. Госполитиздат, М., 1948, стр. 74.

    1 В составе ее было всего три немецкие дивизии, а остальные — итальянские.



    [1]  Правда, приоритет в разработке теории танковой войны при­надлежит отнюдь не Гудериану, а бывшему австрийскому генералу Эймансбергеру. Книга последнего «Танковая война», написанная по заданию германского генерального штаба (1934 г.), представляла собой наметки плана организации танковых войск вермахта. Одно­временно здесь была сформулирована идея танкового «блицкрига». Гудериан же, однако, во многом углубил и детализировал этот вопрос.

    [2] Чехословакия была расчленена на «Протекторат Богемию» и «Свободную Словацкую республику», при этом обе части оказа­лись полностью под властью третьего рейха.

    [3] Сражение в районе Смоленска окончилось лишь 5 августа, когда войска нашей 20-й армии (командующий генерал-лейтенант Курочкин П. А.), вырвавшись из окружения, переправились на во­сточный берег Днепра.

    [4]  217, 290, 299, 278, 258, 260, 154-стрелковые дивизии.

    [5] Все ссылки даются на немецкое издание: Erich von Manstein, Verlorene Siege, Athenaum Verlag, Bonn, 1957.

    [6]  Книга Манштейна получила хвалебные отзывы во многих ка­питалистических странах, в том числе во Франции и США. Это озна­чает, что способы фальсификации событий минувшей войны при- шлись по вкусу всем милитаристам.

    [7] Приказ Гитлера о немедленном расстреле всех захваченных в плен политработников.

    [8] Об этом сам Манштейн пишет с фарисейским сожалением на стр. 234—235.

    [9]  Мао Цзэ-дун, Избранные произведения, т. 4, Издатинлит, М., 1953, стр. 188-189.

    [10]  Вестфаль 3., Крейпе В., Цейтцлер К. и др., Роко­вые решения, Воениздат, М., 1958, стр. 209.

    [11]             Дёрр Г., Поход на Сталинград, Воениздат, М., 1957, стр. 15.

    [12] «Мировая война 1939—1945 гг.», Сборник статей, Издатинлит, М., 1958, стр. 200.

    [13] Типпельскирх К., История второй мировой войны, Издат- инлит, М., 1956, стр. 260.

    [14] Д ё р р Г., Поход на Сталинград, Воениздат, М., 1957, стр. 124.

    [15]     Меллентин Ф. В., Танковые сражения 1939—1945 гг., Издатинлит, М., 1957, стр. 176.

    [16]     Там же.

    [17] Komission der Hisforiker der DDR und der UdSSR Probleme der Geschichte des zweiten YVeltkriges, Bd. 2, Akademie-Veriag, Ber­lin, 1958, S. 432.

    [18] Дёрр Г., Поход на Сталинград, Воениздат, М., 1957, стр. 72-

    [19] Искажение в переводе, следует читать «если бы».

    [20]    Все ссылки даются на русское издание: «Итоги второй мировой войны», Сборник статей, перевод с немецкого, Иэдатинлит, М., 1957.

    [21] Типпельскирх К., История второй мировой- войны, пере­вод с немецкого, Издатинлит, М., 1956.


  • Работа репетитор английскому языку.