Юридические исследования - Письма к русским эмигрантам. В. В. ШУЛЬГИН -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Письма к русским эмигрантам. В. В. ШУЛЬГИН


    Автор открытых писем к русским эмигрантам — Василий Витальевич Шульгин в прошлом был видным деятелем Российской империи. Богатый волынский помещик, он неоднократно избирался в депутаты Государственной думы, где возглавлял крайне правое крыло реакции и считался идеологом монархически настроенного крупного дворянства. Будучи членом временного исполнительного комитета Государственной думы, Шульгин во время Февральской революции предпринял отчаянную попытку спасти монархию: он убеждал Николая II передать престол сыну, а потом (всего лишь на несколько часов) провозгласил императором царского брата Михаила.

    После Великой Октябрьской социалистической революции Шульгин стал одним из организаторов белогвардейской контрреволюции, а когда белые были разгромлены, бежал за границу. Многие годы он вел идейную борьбу против Советской власти, был одним из вожаков белой эмиграции.



     


     

    В. В. ШУЛЬГИН

    Письмо к русским эмигрантам

    ИЗДАТЕЛЬСТВО

    СОЦИАЛЬНО

    ЭКОНОМИЧЕСКОЙ

    ЛИТЕРАТУРЫ

    МОСКВА • 1961






    ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

    Автор открытых писем к русским эмигрантамВа­силий Витальевич Шульгин в прошлом был видным дея­телем Российской империи. Богатый волынский поме­щик, он неоднократно избирался в депутаты Государ­ственной думы, где возглавлял крайне правое крыло реакции и считался идеологом монархически настроен­ного крупного дворянства. Будучи членом временного исполнительного комитета Государственной думы, Шуль­гин во время Февральской революции предпринял отча­янную попытку спасти монархию: он убеждал Нико­лая II передать престол сыну, а потом (всего лишь на несколько часов) провозгласил императором царского брата Михаила.

    После Великой Октябрьской социалистической рево­люции Шульгин стал одним из организаторов белогвар­дейской контрреволюции, а когда белые были разгром­лены, бежал за границу. Многие годы он вел идейную борьбу против Советской власти, был одним из вожаков белой эмиграции.

    Великая Отечественная война на многое раскрыла Шульгину глаза: он увидел, что советский народ само­отверженно обороняет завоевания социалистической ре­волюции. В 1944 г. в Югославию, где проживал тогда Шульгин, вошли советские войска. Шульгин был пре­провожден в СССР и после следствия понес заслужен­ное наказание за свою многолетнюю антисоветскую дея­тельность. Досрочно освобожденный в 1956 г. из заклю­чения, он поселился в одном из наших городов.

    В декабре 1960 г, Шульгин обратился к русской эми­грации с открытым письмом. О мотивах, побудивших его выступить в печати, он пишет так: «Враждебное отношение некоторой части русской эмиграции к своей Родине является одной из сил, повышающей междуна­родную озлобленность. Желанием хоть чем-то смягчить эту опасную психику вызвано настоящее обращение к эмиграции».

    За время, прошедшее после публикации первого письма, Шульгин попытался еще глубже познакомиться с жизнью нашей Родины, посетив ряд районов, в кото­рых прошла его молодость. Увидев собственными гла­зами советскую действительность, Шульгин нашел в себе мужество признать, что Советская власть действительно отражает мысли и чаяния советского народа. В. Шуль­гин видит, как Россия, «гибель» которой он когда-то оплакивал, стала могучей, высокопромышленной держа­вой с растущим уровнем жизни. Он признает, что это достигнуто народами Страны Советов под руководством Коммунистической партиипартии Ленина.

    Под впечатлением всего виденного, а также откли­ков на его первое письмо, он снова взялся за перо. В результате появилось второе письмо («Возвращение Одиссея»), которое также публикуется в настоящей брошюре.

    В письмах Шульгина имеются некоторые неверные положения и субъективные оценки, требующие к себе критического отношения. Тем не менее эти письма пред­ставляют интерес: они являются искренним призывом к разуму и миру. Автор признает выдающийся вклад совет­ского народа и правительства СССР в дело борьбы за мир, горячо призывает всех людей доброй воли обуз­дать поджигателей новой войны и активно бороться за мир во всем мире.

    В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ „РУССКИЙ ГОЛОС" г. Нью-Йорк

    Уважаемая редакция!

    При сем посылаю Вам свою рукопись под загла­вием «Открытое письмо к русским эмигрантам» с прось­бой, если это будет признано возможным, напечатать ее в подвалах газеты или опубликовать иным способом.

    Разрешите вместе с тем изложить Вам в настоящем письме, почему я пришел к мысли написать обращение к русским эмигрантам.

    По многим причинам я давным-давно ушел от поли­тики и не имею желания и сейчас к ней возвращаться. Но есть времена и времена. Иногда сказать то, что ду­маешь и чувствуешь,— не политика, а некий долг со­вести.

    Сейчас именно такое время. И человек, чуждаю­щийся политики, если только он не впал в старческий маразм, не может не видеть, что человечество стоит над пропастью. И оно в нее упадет, если чувство само* сохранения не одержит верх над роковым безумием, толкающим людей к самоуничтожению.

    В такое время, как никогда, может быть оправдано знаменитое некогда «Не могу молчать» Льва Толстого. Последний был великий писатель, я писатель малень­кий, но задача, стоящая сейчас перед нами, писателя­ми большими и маленькими, превышает, как мне ка­жется, по своему значению все, что до сих пор было доступно влиянию слова.

    Мне показалось, что если я хоть на вес паутинки могу уменьшить давление мирового напряжения, то я обязан это сделать.

    Враждебное отношение некоторой части русской эмиграции к своей Родине является одной из сил, по­вышающей международную озлобленность. Желанием хоть чем-то смягчить эту опасную психику вызвано на­стоящее обращение к эмиграции.

    Если Вы разделяете эти взгляды, то, быть может, исполните мою просьбу, за что буду Вам признателен.

    С совершенным уважением — В. ШУЛЬГИН.


    ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО К РУССКИМ ЭМИГРАНТАМ

    П

    режде всего я должен сказать несколько слов о себе самом. Это обращение могут прочесть и лица, которые обо мне ничего не знают. Без такого личного предисловия им будет затруднительно понимать, поче­му и отчего я к ним обращаюсь и что хочу выра­зить.

    Вместе с тем я смею думать, что мои мысли имеют некоторый общественный интерес. Если бы я думал иначе, то не взялся бы за перо после почти 25-летнего молчания.

    Сейчас мне 82 года, и это значит, что в течение 60 лет я был сознательным свидетелем великих собы­тий нашей эпохи. Но не только свидетелем, а в неко­торой степени и участником в политической жизни России, принимая во внимание, что в 1907 году я был избран в Российский парламент, иначе сказать, в Го­сударственную думу, членом которой состоял до 1917 года включительно.

    Государственной думе предшествовала война с Япо­нией. Я разделял мнение той части общественности, которая была против наших «дальневосточных аван­тюр». Но когда война все же разразилась, мы стали энергично бороться с теми, кто в поражении России видел залог либеральных реформ. Это направление на­зывало себя «Освободительным движением». В борьбе с самодержавием оно объединилось с революционными течениями, требовавшими не конституции, а свержения монархии вообще. На развалинах последней предпола­галось построить социалистическое государство.

    Открытая революция разразилась в 1905 году. Кру­тыми мерами правительство подавило восстание. За­тем пришел к власти новый премьер — Столыпин, кото­рого в Государственной думе я убежденно поддержи­вал, оставшись его почитателем и после его смерти.

    *           *

    *

    В течение войны 1914—1918 годов в Государствен­ной думе произошли значительные сдвиги. Перед ли­цом врага ожесточенные политические противники, т. е. кадеты и более правые группировки, заключили пере­мирие «во имя победы». Образовался так называемый «прогрессивный блок» из шести фракций. По вопросу о назначении министров «с согласия Государственной думы» у последней произошел конфликт с короной. Это столкновение кончилось Февральской революцией 1917 года.

    Фракция, к которой я принадлежал, вошла в состав «прогрессивного блока», и судьбе было угодно, чтобы именно я принял отречение от престола императора Николая II 2 марта 1917 года. А на следующий день я присутствовал при отказе принять престол со сторо­ны брата отрекшегося государя, великого князя Миха­ила Александровича. Последнего я только что, т. е. ут­ром этого дня, провозгласил новым императором под именем Михаила II.

    Так было, хотя я принадлежал к числу тех монар­хистов, что глубоко сочувствовали Николаю II, пони­мая безысходную трагичность его положения (обстоя­тельства отречения двух императоров описаны мною в книге «Дни»).

    Затем наступила эпоха Временного правительства, обычно называемого правительством Керенского. По­следнего мы поддерживали. Нашу тогдашнюю психику ярко выразил Родзянко, председатель Государственной думы, в формуле РСРС:

        Рубашку снимите, Россию спасите!

    Менее красочно, но то же самое, сказал и я на од­ном собрании членов Государственной думы. В данном случае я обратился к социалистам с такими словами:

        Мы предпочитаем быть нищими, но нищими в своей стране. Если вы можете нам сохранить эту стра­ну и спасти ее, раздевайте нас, мы об этом плакать не будем.

    Я упоминаю об этом потому, что на это выступле­ние отозвался Ленин в газете «Правда» 19 мая 1917 го­да в таких словах: «Не запугивайте, г. Шульгин! Даже когда мы будем у власти, мы вас не «разденем», а обеспечим вам хорошую одежду и хорошую пищу, на условии работы, вполне вам подсильной и привычной!»

    Ленин не досказал, но из его слов в газете «Прав­да» я с очевидностью понял нижеследующее. Надо бы продолжить фразу Ленина так: «Мы вас не разденем, а обеспечим вам хорошую одежду и хорошую пищу на условии работы, вполне вам посильной и привычной в том случае, если вы будете работать с нами, или по крайней мере будете лояльны по отношению к Совет­ской власти». Но мы объявили Ленину войну.

    *           *

    *

    Наступила Октябрьская революция. На нее, как сказано выше, мы ответили, взявшись за оружие. Мы— это казаки, восставшие почти поголовно; часть офице­ров, с которых сорвали погоны, и часть интеллигенции, не стерпевшей позора Брестского мира, по которому Германии был отдан весь юг России. Но если бы до нас своевременно дошло, что Ленин, подписавший этот мир от лица России, сам назвал его «гнусным» и «ар- хитяжким», если бы мы достаточно поняли значение таких определений, то, может быть, гражданская война получила бы некое иное обоснование.

    *           *

    *

    Я был в числе основателей Добровольческой (бе­лой) армии в ноябре 1917 года. Я помогал по мере своих сил генералам Алексееву, Деникину, Врангелю.

    Когда война кончилась, я очутился в эмиграции и там написал книгу «1920-й год». В ней я высказал свое мне­ние, почему белые проиграли войну. Эта книга, по-ви­димому, по личному желанию Ленина была перепеча­тана в Советском Союзе.

    *           *

    *

    В 1925—1926 годах мне удалось проникнуть неле­гально в Советскую Россию и вернуться в эмиграцию. По возвращении я написал о своем путешествии книгу под заглавием «Три столицы».

    Основная мысль этой книги в том, что, несмотря на все перенесенные испытания, «Россия жива». По этой причине при переводе на французский язык издатель предложил изменить заглавие «Три столицы», не зву­чавшее, по его мнению, для французского читателя, на заглавие «Возрождение России», что и было мной при­нято. Но вместе с тем эта книга была полна резких и даже просто грубых выпадов против Ленина. Об этом я сейчас сожалею.

    *           *

    *

    Необходимо вспомнить еще одно обстоятельство. Молодые люди, состоявшие тогда в различных эмиг­рантских организациях, мечтали о проникновении в Россию, на свою родину. Мне же удалось, как это уже рассказано выше, на грани 1925—1926 годов совершить нелегальное путешествие по России и вернуться в эмиграцию. Человек, побывавший в России, был окру­жен известным ореолом в глазах молодежи, но не в моих собственных глазах.

    Дело в следующем. В 1927 году открылось, что «тай­ное» мое путешествие по России было от начала до конца известно соответствующим органам Советской власти. Причины, почему меня не задержали, мне не совсем ясны и по сей день. Но тогда, в 1927 году, я счел себя одураченным политиком и имел великое же­лание совсем и навсегда сойти с политической арены. И только в 1937 году я покончил с политикой. В каче­стве совершенно частного человека находился в одном городке Югославии, где и пережил вторую мировую войну.

    Югославия была оккупирована немцами под видом независимой Хорватии. Мне удалось не поклониться Гитлеру. Его теория о том, что немецкая раса, как се­роглазая, призвана повелевать над людьми с темными глазами, казалась мне непостижимо нелепой. И в осо­бенности потому, что нелогичный этот расист начал истреблять сероглазых же, т. е. англосаксов, норвеж­цев, чехов, поляков и русских.

    О делах же нацистов я мог судить, наблюдая, с ка­кой жестокостью их подручные, хорватские усташи, преследовали сербов. Стены городка, где я жил, неод­нократно покрывались объявлениями с перечислением казненных по имени и фамилии. При этом соблюдался такой расчет: за каждого убитого или раненого немца или хорвата расстреливалось 10 сербов. Эти десятки брались из числа совершенно ни в чем не повинных людей, сидевших в тюрьмах как «заложники».

    О моральных издевательствах, которые переносили сербы, я заключал по одной статье, напечатанной в столичной (город Загреб) хорватской газете. Там не­кий фельетонист писал примерно так:

    «В некоторых отношениях наша речь сейчас упро­стилась. Раньше о дурных людях надо было нанизы­вать много слов, чтобы сделать точную их характери­стику. Например: убийца, грабитель, вор, мошенник, негодяй и т. п. Сейчас достаточно сказать два слова: он серб! И все будет ясно и точно».

    К сожалению, у меня не хватило мужества проте­стовать против всего этого громогласно, публично. Да и средства для этого не было. Ни одна газета не на­печатала бы моей статьи. Я мог бы только войти в за­стенок усташей и крикнуть палачам в лицо то, что я о них думаю. Но это было бы самоубийством некоего героического комара, о каковом великолепном акте ни­кто бы и не узнал. Я воздержался, поэтому в герои и не гожусь.

    Вам известно, быть может, что Советская Армия, освободившая Югославию от гитлеровцев и усташей, вошла в городок, где я жил, в октябре 1944 года. В ян­варе 1945 года я был препровожден в Москву и после длительного следствия присужден к продолжительному заключению. Следствие установило 30-летнюю (1907— 1937) мою враждебную коммунизму и антисоветскую деятельность. Суммируя этот материал, прокурор вы­разился так:

        Ну, это «дела минувших дней».

    В этих словах явственно для меня просвечивалась мысль, что 10-летняя давность тоже имеет свои права. Если бы это мнение разделило тогдашнее правосудие, то я, быть может, вышел бы из тюрьмы еще в 1947 го­ду. Этого не случилось. Но в 1956 году я был досрочно освобожден совместно с очень многими другими, осво­божденными до и после меня.

    Сейчас со времени вынесенного мне приговора про­шло 13 лет. Это тоже давность! Многое можно и дол­жно забыть. И во всяком случае было бы неправильно прошлое вменять настоящему, поскольку две эпохи от­личаются друг от друга. Произошли великие сдвиги, и именно это есть причина, почему я пишу Вам, друзья мои, настоящее письмо.

    *           *

    *

    Судьба русской эмиграции после 1940 года мне мало известна. Часть эмигрантов, по-видимому, при­мкнула к Гитлеру. Зная общие взгляды и убеждения эмиграции, мне не верится, чтобы примкнувшие к Гит­леру разделяли идеи фюрера и оправдывали его дела. И потому мне неясно, как это все случилось, т. е. что они решились служить расистам, если это было на са­мом деле. Так как я сам не герой, то я не осуждаю их, но о том, что произошло, глубоко скорблю. Я стара­юсь объяснить все это самому себе тем, что в лице Гитлера они увидали сильного противника Советской власти — и только. Они закрыли глаза на то, что ви­дели некоторые. Многие из нас, вероятно, помнят, что примерно в 1935 году в Белград приезжал один эмиг­рант. Он прочел три лекции в переполненном театре.

    Но сущность его многочасовых речей можно сформу­лировать в нескольких словах, им произнесенных:

        Не за всякую цену мы можем продаваться. Мы не должны присоединяться к тем, кто будет воевать не только с Советской властью, но и с Россией и с рус­ским народом.

    Весь русский Белград слышал эти слова. Прискорб­но, что их забыли. Я же лично понял смысл мировой войны, когда увидел воочию советских бойцов.

    *           *

    *

    Мы, эмигранты, думали примерно так:

        Пусть только будет война! Пусть только дадут русскому народу в руки оружие. Он обернет его про­тив «ненавистной» ему Советской власти. И он сверг­нет ее!

    Но случилось обратное. Получив в руки оружие, русский народ не свергнул Советскую власть. Он со­брался вокруг нее и героически умирал в жестоких боях. Наивно думать, что советские бойцы дрались с таким мужеством из страха перед Советской властью. Кто мешал этим людям сдаваться в плен? Были и та­кие, как известно. Я слышал, что некоторые мои дру­зья бывали в среде так называемых «власовцев». Этих «власовцев» было ничтожное число, если сравнить их с громадой армии и народа. За что же дрался этот на­род, истекая кровью? Для меня это ясно — за Родину!

    Из этого стало очевидно, что своей родиной эти люди считают Советский Союз, а Советскую власть считают своей властью.

    Этот факт разрушил главный устой эмигрантской идеологии.

    Нам могут приписывать все, что угодно, наши вра­ги. Но мы-то сами знаем правду. Лучшая часть рус­ской эмиграции болела за русский народ. Ее мечта была свергнуть Советскую власть. В лице Гитлера эмиграция увидела «освободителя». Я держал в руках открытку с портретом фюрера, под которым была над­пись по-русски «освободитель». Многие этим соблаз­нились и заблудились.

    У меня глаза открылись. Кого мы хотели освобож­дать? Тот народ, что умирает за своих «угнетателей»? Я сказал себе:

       Война всегда почиталась великим экзаменом, не­ким проверочным испытанием народов. Более совре­менным было бы выражение «плебисцит». Вторая ми­ровая война была неким голосованием в отношении Советской власти. Поставлен был вопрос: «Желаете ли вы свержения Советской власти?» Умирая на полях битв, советские люди отвечали:

        Не желаем.

    Значит, мы ошиблись. Этот народ не желает «осво­бождения» из наших рук. Когда я это понял, наши усилия по свержению Советской власти показались мне и трагическими и смешными.

    Это то, что я прежде всего хотел сказать. Если эмиграция не сделала вывода из трагического голосо­вания, совершившегося в 1941—1945 годах, и продол­жает деятельность, направленную к свержению Совет­ской власти, то это ошибка. Это не нужно тем, для кого она радеет. Оставьте их в покое. Пусть они сами устраивают свою жизнь, как знают. Они не поддержа­ли нас, белых, в 1918—1920 годах, в годы гражданской войны. Они отвергли и уничтожили примкнувшие к Гитлеру эмигрантские батальоны во время второй ми­ровой войны, в 1941—1945. Неужели не довольно? Не­ужели еще раз, в третий раз, мы, непрошенные, пойдем «освобождать» русский народ? Под чьими знаменами? Аденауэра? Его преемников?

    Могут быть голоса из русской эмиграции:

       Зачем вы нам приписываете то, чего у нас и в мыслях нет? Мы не зовем к войне!

    Но я отвечу:

        Нет, вы готовите войну, настоящую войну, «го­рячую» войну, поскольку вы занимаетесь «холодной» в сохранившихся до сих пор антисоветских организациях.

    И это потому, что в методы «холодной войны» вхо­дит распространение лживых и неверных сведений о

    Советском государстве. Это иногда делается и от неве­дения.

    Об этом скажу несколько слов.

    *           *

    *

    Мне очень знакома одна эмигрантка, прибывшая в Советский Союз ‘в 1956 году. Когда она собиралась в путь-дорогу, то упаковала шесть чемоданов и одну кор­зину. В них было все ее убогое имущество, вплоть до умывальных тазов, кастрюль, тарелок, блюдечек, ча­шек и т. п. Но она серьезно подумывала и о том, что необходимо взять кровать-раскладушку. В последнюю минуту она все же решилась расстаться с раскладупь кой, но чемоданы и корзина доехали благополучно, сделав больше тысячи по железной дороге и около 200 километров в автомобиле. На месте, куда она при­была, ей дали хорошую кровать с никелированными спинками и с мягкими металлическими сетками. Когда она рассказывала о раскладушке, смеялись, но при­бавляли:

        Если бы вы приехали 10 лет тому назад, то, мо­жет быть, спали бы на полу. После войны было труд­но. Однако затем промышленность выбросила на ры­нок миллионы кроватей, из которых одна — ваша.

    Что это значит? Это означает, что эмигрантка в 1956 году питалась старыми сведениями и потому оши­бочно мыслила о стране, в которую направлялась. Это пример маленький и смешной, но поучительный, пото­му что я сообщаю вам не анекдот, а истинное проис­шествие. Эта эмигрантка — моя жена Мария Дмит­риевна.

    Такое приключение было 4 года тому назад. Но вот что произошло совсем недавно.

    В эмиграции, возможно, знают, что некоторые дея­тели «холодной войны» послали для проникновения в Советский Союз некоего молодого человека. Его задер­жали на границе и стали допрашивать. Он не стал за­пираться, но постоянно повторял следователям:

       Довольно, довольно! Когда к стенке?

    Ему, наконец, объяснили, что к стенке его не поста­вят, а поставят у станка, на заводе, если он придет в себя и поймет, как обстоит дело.

    Тогда он сказал:

        Какая это страна? Должно быть, я ошибся гра­ницей. Говорят по-русски, но это не Советский Союз. В Советском Союзе ставят к стенке.

    Человек явно ошибся. Сейчас иначе. Знать совре­менность обязательно для всех, кто занимается полити­кой. Из неверных сведений рождаются неправильные поступки.

    Случай с наивным человеком, который думал, что ошибся границей, любопытен. Но важнее этого разоб­рать поступки тех, кто его послал. Верят ли они в то, чем нашпиговали голову своего эмиссара? Если верят, то они плохо осведомлены. Если не верят, то зачем они это делают, т. е. зачем сознательно лгут?

    Человек, любящий свою родину, радуется, узнав, что там, в его отечестве, нечто изменилось в лучшую сторону. Но враг думает иначе:

        Чем хуже, тем лучше!

    Врагу выгодно не признавать никакого прогресса, это подводит некое моральное основание для нападе­ний.

    *           *

    *

    Мне кажется невозможным оставаться на старых рельсах. Надо признать, что наш поезд сошел с пути, поскольку мы призывали свергать Советскую власть.

    Свергать Советскую власть не надо. Она есть один из устоев мира. И этим все сказано. Когда смотришь в лицо опасности, грозящей человечеству, то все вопро­сы, кроме войны и мира, кажутся мелкими. Каждый, кто хочет мира,— друг. Все, кто хотят войны,— враги. Так я чувствую. Лишь бы избежать приближающейся катастрофы, все остальное приложится. «Две системы будут сосуществовать, состязаясь на благо людей в том, кто лучше устроит жизнь на земле. И еще в том, кто полнее овладеет небом, т. е. космосом».

    Хотят ля мира здесь, в Советском Союзе? Я до сих пор не встретил человека, который хотел бы войны. На­сколько я понимаю, в этом отношении Советская власть действительно отражает мысли и чаяния советского народа. Таким образом, в этой плоскости я считаю, что у меня здесь 220 миллионов единомышленников.

    А в других отношениях? Я не хотел бы «лакиро­вать» (выражение Н. С. Хрущева) действительность, ни мазать ее одной черной краской. Сказать по чистой совести, трудных вопросов еще достаточно.

    Я живу в городе Владимире на Клязьме и притом в районе так называемой Ямской улицы. Здесь еще есть остатки старых усадеб, где жили во время оно ям­щики. Люди старше 50-ти лет помнят, как на маслени­цу или на рождество лихо носились здесь бубенчатые тройки, обгоняя друг друга. Сейчас по асфальтовой до­роге несутся бесчисленные машины: троллейбусы, авто­бусы, грузовики со всякой кладью, легковые машины разных марок, мотоциклы, велосипеды, мотороллеры. Несутся целые вагоны на резинах с надписью «Хлеб», цистерны с молоком, мороженым; площадки с красны­ми газовыми баллонами; площадки, на которых несут­ся люди стоя, рабочие, работницы, их платочки живо­писно треплются на ветру. Словом, здесь не то, что оживленное, а просто бурное движение.

    Домики, мимо которых мчится бензинная жизнь со­временности, застроили густо прежние вольготные ям­щицкие усадьбы. Они, домики, имеют патриархальный вид, любезный моему устаревшему вкусу. Вокруг окон так называемые наличники, которые представляют из себя как бы кружево из дерева. Но они, домики, элект­рифицированы в том смысле, что все по вечерам сияют электричеством сквозь старинные занавески и вековеч- ные цветы. В каждом есть радио, во многих телевизор. Очень распространена электрическая плита (рэшо). Появились и газовые кухни.

    И тут я должен прибавить об одном, о чем не могу умолчать. Может ли быть высокий уровень жизни там, где людей заедают клопы? А вот люди известного воз­раста прекрасно знают, что раньше провинция, а иног­да и матушка-Москва страдали от клопов. Теперь кло­пов нет. И это великое достижение сравнительно недав­них дней. Прошу простить мне эту подробность.

    Архаичность этих домиков сказывается в том, что в этой части города нет водопровода и канализации. Но они, патриархальные домики, доживают свои по­следние дни. Скоро и здесь вырастут каменные грома­ды, такие же, которые уже заполнили другие окраины города Владимира. Там есть и водопровод, и ванны, и все прочее.

    Строительство старосветских домиков совершается в «индивидуальном порядке», как подсобное, в помощь большому строительству, государственному. Последнее щагает в семиверстных сапогах. И это совершенно не­обходимо. Жилищная теснота — одна из главных проб­лем современной Советской России. Это понимают все, и, надо думать, «бисова теснота» будет ликвидирована в обозримом будущем. Когда? Говорят, что через 15 лет будет 15 квадратных метров жилплощади на душу населения. Это достаточно.

    *           *

    *

    Бурное нарастание новой жизни, по рассказам, ха­рактерно для всех городов Советского Союза. В Моск­ве я был. О Москве написаны целые тома. Я заболел, пытаясь объять необъятное на старости лет, и потому видел меньше, чем хотелось бы. Москва по внешности напоминает большие европейские столицы — Париж, Берлин, Вену. Кремль оберегается любовно вместе с древними храмами, превращенными в музеи. Сокрови­ща Оружейной палаты меня доконали, и я залег в вы­сотной гостинице «Ленинградской». Эта гостиница — роскошный небоскреб, который внутри и снаружи отра­жает влияние готики. Но я успел побывать в Филях, вошедших в черту города. Там во всей неприкосновен­ности сохраняется изба, где в 1812 году держал совет Кутузов.

    Я был в Большом театре. В августе 1917 года здесь было большое политическое совещание (около 2-х ты­сяч человек) под председательством Керенского. Здесь говорили генералы Алексеев, Корнилов, Каледин и ко­рифеи тогдашней политики. Выступал и я, многогреш­ный. Сейчас я в этом театре смотрел новый балет «Бахчисарайский фонтан». Балет превосходен. Большой театр еще лучше, чем был.

    В другом театре, в самом Кремле находящемся, я слушал обширную концертную программу. Произвел на меня наибольшее впечатление великолепный хор. Большой хор, быть может, стоголосый. Девушки и мо­лодые люди с великим подъемом и силой восклицали:

       Россия, Россия, Россия — родина моя!

    Скажу честно, что интеллигенция моего времени, т. е. до революции, за исключением небольшой группы людей, слушала бы это с насмешливой улыбкой. Да, тогда восхищаться родиной было не в моде; не кто иной, как я сам, очень скорбел об этом.

    *          *

    *

    Что еще сказать о Москве? Женщины стали хорошо одеваться. Но это стремление наблюдается во всех го­родах Советского Союза. Говорят, что и в колхозах происходит то же самое. Позднее я в этом убедился. Пушкин когда-то написал рассказ «Барышня-крестьян­ка». Быть может, в наши дни из-под пера Александра Сергеевича вылилась бы поэма «Крестьянки-барышни». Стремление масс выбиться на жизненный уровень, ко­торый раньше, в дореволюционное время, был досту­пен только немногим, для меня ясно.

    Дореволюционная Россия напоминала океан, из ко­торого торчали к небу немногочисленные острые вер­шины. Это были выразители русской культуры — Пуш­кины, Гоголи, Толстые, Достоевские. Последние два светили всему миру. Но дно океана было глубоко под водой. Там таились русские низы, темные и бедные.

    Сейчас двинулось вверх самое дно океана. Оно под­нялось над волнами и образует огромные острова и

    lft

    даже материки. Население этих, недавно подводных еще стран хранит печать своего недавнего появления. Вода еще стекает с них. Понятно, что не все ладно при таком грандиозном процессе. Но вода с них стекает быстро.

    Но как трудно охватить жизнь в целом. Я слишком долго питался тяжелыми впечатлениями. Я близко на* блюдал тех, что попали так или иначе под тяжелые колеса XX века. Это век жесточайших войн, глубочай­ших социальных потрясений, грандиозных достижений и великих жертв. Теперь я посильно изучаю богатые плоды, выросшие на многопретерпевшем древе. Если бы этих плодов не было, душа человечества могла бы прийти в отчаяние. Но они есть.

    *           *

    *

    Я хочу рассказать о Владимирской области. Почему именно о ней? Конечно, я предпочел бы дать очерк во всероссийском масштабе. Но это превышает мои воз­можности. Силой обстоятельств я попал сюда, а не в другое место. Но выбор, сделанный самой судьбой, не­плохой.

    Владимирская область, так сказать, средняя. Ее нельзя считать отсталой, но и нельзя назвать передо­вой. И потому она до известной степени отображает среднее лицо теперешней России. Начнем же с выстав­ки, суммирующей достижения этой области. Она так и называется «Выставка достижений народного хозяй­ства Владимирской области».

    Итак, на днях я был на этой выставке. Моя спутни­ца Мария Дмитриевна, любительница лошадей, пред­вкушала удовольствие полюбоваться знаменитыми вла­димирскими рысаками, из которых трое образовали лихую тройку, посланную в дар Сайрусу Итону и пора­зившую американцев. Но троек на выставке не оказа­лось. Это была скорее промышленная, чем сельскохо­зяйственная выставка. Вскоре моя спутница утешилась тем, что увидела на выставке, и на время позабыла о владимирских лихих тройках.

    Выставка показала нам такие «сдвиги и смещения»,

    о   которых не догадываются эмигранты, 40 лет тому назад покинувшие Россию. Чем был славный древний Владимир на Клязьме в эпоху, предшествовавшую ми­ровой войне 1914 года? Провинциальным городком в 40 тысяч жителей, о котором старожилы и теперь доб­родушно говорят, что это был город скучный, деревян­ный и мещанский. Он тихо дремал, вспоминая свое былое величие. Из промышленных предприятий в нем был, кажется, один только свечной завод.

    Но тот, кто посетил областную выставку города Владимира, не может не согласиться с тем, что древ­няя столица Андрея Боголюбского наконец проснулась, встала с печи и начала так работать, как и полагается великим городам земли русской.

    То, что представлено на выставке, как продукция Владимира и всей Владимирской области, в первый мо­мент ошарашивает посетителя, который ожидал уви­деть легендарные тройки и рукоделия кружевниц. Перед вами проходят павильоны с экспонатами, делаю­щими честь высокоразвитой технике. Мы видели трак­торы, машины, технические приспособления для точных работ, станки и готовую продукцию, в которую входит все, начиная от телевизоров и радиоприемников, кон­чая мотоциклетами, мебелью, текстилем, посудой, хру­сталем, предметами ширпотреба.

    И не думайте, что это какой-нибудь захудалый про­винциальный товар. Нет, есть среди экспонатов вещи, которые сделают честь любой европейской или амери­канской витрине.

    Эти произведения Владимира, Мурома, Коврова, Гусь-Хрустального и других как будто никому не из­вестных городов Владимирской области напоминают чем-то былинные достижения Ильи Муромца, спавшего 40 лет на печи, но призванного к жизни, сумевшего и. разбойников победить, и татар разбить, и послужить всей Русской земле.

    Сравнительно с дореволюционной Россией соверши­лась великая перемена: глубоко земледельческая стра­на стала высокопромышленной.

    От этого факта никак нельзя отмахнуться. Кто хо­чет иметь понятие о Советской России нынешних дней, тот обязан хотя бы в пределах своих сил взглянуть в лицо советской промышленности.

    *           *

    *

    Когда-то еще до революции и до первой мировой войны я писал в одном журнале примерно так:

        Фабричные рабочие —это класс, на который ци­вилизация наступила своим лакированным каблуком («Прямой путь», Санкт-Петербург),

    Теперь это не так. На первом заводе, который мне удалось осмотреть, каблучки были, может быть, даже они были лакированные, но кого эти каблуки держат под каблучком,— для меня не ясно. А завод этот назы­вается «Автоприбор», находящийся в городе Влади­мире.

    Мне очень любезно были показаны несколько цехов. Вот, например, цех, который считают сравнительно тя­желым. Здесь слегка пахнет какими-то техническими ароматами, не особенно полезными для здоровья. Ра­ботающие здесь получают дополнительные отпуска и усиленное питание. Но их здесь очень мало. Живых людей вытесняют автоматы. Эти машины работают сами, бесчувственные к условиям труда. На целый ряд станков приходится один наблюдатель или наблюдатель­ница. Тут происходит цинкование, омеднение, бромиро- вание, кадмирование и еще что-то. Интересно окраши­вание деталей.

    Работает сильный пульверизатор. Он бросает мель­чайшие частицы краски на окрашиваемые детали, кото­рые к пульверизационной трубе подводит машина. Эти частицы с великой добросовестностью окрашивают ме­талл тончайшим ровным слоем. Откуда такая добросо­вестность у бездушной краски?

    В том-то и дело, что она не бездушная. Наука под­смотрела тайные изгибы материи. Эти частицы заряже­ны электрическим током одного наименования (ска­жем, положительного), а детали заряжены другого на* именования (скажем, отрицательного). В силу закона притяжения разноименных электрических зарядов по­ложительные частицы краски яростно стремятся к от­рицательным деталям и покрывают их идеально ров­ным слоем.

    Волшебство техники, опирающейся на науку,— и вот кисть маляров, их длительный и тяжелый труд отходит в прошлое.

    *           *

    *

    А вот цех более легкий. Мы вошли в хорошо осве­щенный зал, напоминающий... что он мне напомнил? Сначала мне показалось, что это какой-то дамский са­лон исполинских размеров. Но почему же все эти тща­тельно причесанные молодые женщины, сидя за беско­нечными столами, оделись в белое, в белые халаты, как будто они медицинский персонал? Может быть, они ра­ботают над препаратами? Нет, они работают не над препаратами, а над аппаратами. Это заводские работ­ницы складывают при помощи станков различные де­тали в приборы, нужные для автомобилей.

    Все эти станки безопасны. Но есть один опасный. Под пресс, исполняющий известные операции, надо подложить деталь. Если молодая девушка, подающая эту деталь, замечтается, ее рука будет раздавлена вме­сте с украшающими ее часиками и колечками. Так бы­вало. Но теперь это невозможно. Пресс опускается, если на него подействует ток. Ток же подействует толь­ко в том случае, если девушка нажмет педали. Педали же две, они справа и слева от работницы. Раз обе руки на педалях, то они никак не могут очутиться под прессом.

    Это остроумное приспособление — деталь о работе над деталями. В общем же, работа этого цеха считает­ся сравнительно легкой, здесь 90 процентов работают женщины. По внешнему виду они здоровы, нарядны и даже улыбчаты. Истомленных лиц, которые привычно связываются с понятием о женщинах, работающих на фабриках и заводах, не заметно. Я прошел зал из кон­ца в конец. Если это «рабыни» Советского Союза, как принято о них говорить в некоторых кругах, то этого «рабства» со стороны не заметно и вряд ли они его ощущают.

    Средний заработок их 700 рублей в месяц. Уровень образования: свыше 50 процентов кончили десятилетку (по старым понятиям — гимназию), многие продолжа­ют учиться без отрыва от производства.

    ...Наступил час обеда. Белые халаты запрудили большую столовую, светлую и чистую. Меню разнооб­разно, но овощей мало. Обед из 2-х блюд 3—4 рубля; из 3-х—около 5-ти рублей. Если считать на ужин и на какое-нибудь баловство, сладости, еще 5 рублей в день, то работница тратит на пищу 300 рублей в месяц. Комната, если она отводится заводом, дешева, если по найму— дорого.

    Лечение бесплатное и притом всяческое. Поликли­ник много, и оборудованы они хорошо, разными пере­довыми приборами. Время от времени работницы получают путевки в дома отдыха по сниженным ценам.

    При заводе есть цветочные питомники и оранжереи. Дороги обсажены деревьями.

    Есть спортивные площадки. Библиотека. Читальня.

    Пока обедали рабочие, мы пили чай там же. Я ска­зал любезным хозяевам:

       Все, что может сделать машина, вы делали или сделаете. Но как вы справляетесь с тем, чего машина сделать не может?

    Меня поняли. И ответ был таков:

       Недавно один рабочий напился и побил работ­ницу. Что с ним делать? Удалить с работы — пропал человек. Созвали общее собрание цеха. И цех решил: на 3 месяца исключить его из цеха. Не желаем, чтобы он был среди нас. Это наши методы борьбы с тем, с чем не может бороться машина.

        Результат?

       Это, вообще говоря, фронт трудный. Зло заста­рело. Но мы убеждены, что справимся с ним именно в порядке общественного осуждения. Ведь этим воспи­тывается не только тот, кого осуждают. Но еще боль­ше те, что выносят ему осуждение, ведь совесть-то есть у человека. Если осуждаешь, то, значит, как бы берешь на себя обязательство и самому не грешить. Не так ли?

    *           #

    #

    Теперь поедем на химзавод (т. е. химический за­вод). Когда мы подъезжали, я предчувствовал ужасы. Но оказалось, что химия перестала быть страшной химерой. Она добрая волшебница.

    «Победа» (марка автомобиля) въезжает на терри­торию завода. Асфальтовые дороги идут вдоль зеле­ных аллей, еше молодых, но многообещающих. Огром­ные корпуса цехов, их всех 11, проплывают мимо. Это корпуса уже работающие, но столько же еще строя­щихся. Завод расширяется, удваивается.

    Машина останавливается. 7-этажное здание. В нем больше окон, чем стен. Лифт поднимает на 6-й этаж. Отсюда видна общая картина. Представьте себе театр в 7 ярусов, но без сцены. Представление идет на са­мих ярусах, которые можно назвать и хорами. Дейст­вующие лица — машины, но они как будто даже и не действуют. Недаром же это химзавод. Химические про­цессы происходят в огромных вместилищах, или кот­лах. Они как будто залиты накипью серебра. Но это не серебро. Это некая рубашка, назначение которой сохра­нять тепло котла, а ке расходовать его вовне. Без этих рубашек тут было бы, вероятно, очень жарко. На са­мом деле здесь приятная температура, которую даже врывающееся через все окна солнце не может нака­лить.

    Все эти этажи видны. Но где же люди? Несколько человек можно разглядеть там и сям. Они наблюдают за котлами. В этом их работа. Посеребренные чудо­вища работают сами.

    Управляют этим 7-этажным корпусом три барышни. Мы вошли в комнату, где очень много приборов, напо­минающих стенные барометры. Под стеклом движутся стрелки с перьями, и эти перья чертят на разграфлен­ной бумаге некие кривые. По этим кривым можно су­дить, какая температура, давление, вольтаж, ампераж и-многое другое. Барышни, не выходя из комнаты, зна­ют все, что происходит в 7-этажном здании. Они видят и то, работают ли исправно «исправители». Потому что на каждый прибор имеется автоматический наблюда­тель и контролер. Например, скажем, температура за­дана такая-то, допустим 30 градусов. Если она укло­няется от задания, то автоматический регулятор усилит или уменьшит действие машины, рождающей теп­ло. Кривая показывает, правильно ли действуют регу­ляторы. Но за регулятором неотступно следит его дуб­лер, т. е. исправитель исправителя. Если что случилось, то этот второй исправитель вернет первый к порядку.

    Таким образом, роль барышень — следить за тем, правильно ли работают автоматы всего корпуса. А в общем в этом 7-этажном корпусе работают со всеми руководителями 15 человек. Непосредственно у прибо­ров стоит всего б человек.

    Чистота в этом цехе, как в клинике, солнце, как в оранжерее. На непривычного человека действует силь­ный запах уксуса, основной кислоты, работающей здесь. Но уксус не ядовит, и к запаху его скоро при­выкаешь.

    Уже 3 года на этом заводе установлен 7-часовой ра­бочий день. Средний уровень заработной платы, считая легкие и трудные цеха, около 1000 рублей.

    *           *

    *

    А что же они делают, эти таинственные автоматы? Они обрабатывают отходы (отбросы) хлопка и при по­мощи кислот превращают его в белый порошок, имею­щий странное свойство. Путем всяческих операций его превращают в полужидкость, напоминающую мед цве­том и тягучестью. Для чего этот «мед»?

    Совершенно неожиданно его назначение. «Мед» благодаря своей тягучести и способности затвердевать на воздухе превращается в тончайшую нитку, что де­лается уже на других заводах. Нитка эта имеет вид нитки натурального шелка, но превосходит последнюю качествами. Из этих ниток на ткацких фабриках изго­товляют так называемые актированные материи, поби­вающие восточные и западные шелка своими качест­вами. Они еще дороги, но раскупаются. В ближайшее время ожидается сильное снижение цен — это промыш­ленность разворачивается.

    Все цеха химического завода работают так или ина­че на этот цех, 7-этажный, где делают порошок. Я по­бывал в 5-этажном цехе «регенерации». Кислоты стоят деньги. Найден способ отработанный уксус и другие жидкости возрождать к новой работе. В этом цехе от­чаянная сложность из труб всевозможных размеров. Трубы эти стоят вертикально, и в этом лесу было бы невозможно разобраться, но они окрашены в разные цвета, указывающие их назначение. Рабочих тоже почти не видно в этих джунглях, напоминающих бамбуковые заросли тропиков.

    Еще я был в одном цехе. Здесь печи. Назначение их — химические процессы, требующие высокой темпе­ратуры. Это единственные аппараты, где можно увидеть огонь, настоящий огонь, сквозь полуприкрытые неболь­шие заслонки. Это как в обыкновенной печи. Но в от­личие от последней в химической печи бушует огонь белый, температура его от 600 до 1200°. Равнодушный манометр показывает эту зверскую цифру для одной из этих «печей огненных». Он не соображает, что на по­верхности солнца всего 6000°, не соображает и не гор­дится. Но я горжусь, что был в нескольких метрах от земного солнца и не сгорел. Но все же в их соседстве жарко. Однако рабочему, наблюдающему за ними, до­статочно только время от времени проверить мано­метры, затем он отходит в прохладное помещение.

    На этом закончился осмотр химического завода. Мы уехали, поблагодарив любезных хозяев.

    *        •*

    *

    Мне очень хотелось осмотреть Тракторный завод. По имени этого завода называется целая часть города. Завод пущен в ход в 1946 году.

    Когда-то Ленин мечтал о ста тысячах тракторов для всей России. Этот завод, Владимирский тракторный, в течение 14 лет своего существования выпустил их 200 тысяч. Он получил Золотую медаль на выставке в Бельгии, и эту именно модель он выпускает сейчас. Она предназначена преимущественно для свеклосахарных плантаций. Но инженеры находят эту модель устарелой и трудятся над новой. Новый трактор будет иметь вме­сто водяного воздушное охлаждение. Есть страны такие, где воды мало. Она — ценность. Есть страны другие, где вода замерзает. Поэтому преимущество машин с воз­душным охлаждением очевидно.

    Мы вошли в огромный одноэтажный корпус. Здесь бесконечный ряд автоматов и полуавтоматов. Они об­рабатывают разные детали к трактору, в особенности я обратил внимание на шестерни. Их подает сюда кузнеч­ный цех в грубом виде. Введенные в машину шестерни через несколько мгновений выходят преображенными по внешности, а по существу доведенными до необходимой точности. Труд рабочего здесь сводится к тому, чтобы подать машине деталь и принять ее обратно. Это, ко­нечно, утомительно, когда делается часами, но затрата мускульной энергии человеческой мала. Глядя на это, я понял, почему современному рабочему так же необхо­дим спорт, как инженеру и вообще людям умственного труда. Что губит здоровье интеллигента? То, что его тело, его мускулы не работают. Чтобы быть здоровым, надо дать работу телу. На современных заводах рабо­чий начинает приближаться, работая на автоматах, к лю­дям умственной профессии, он не упражняет своего тела. С другой стороны, для работы на автоматах тре­буется повышенное развитие. Поэтому инженер и рабо­чий сближаются и в этом смысле. Обеим категориям нужен спорт. Вот почему правильно, когда молодые люди увлекаются футболом и другими видами спорта, а люди постарше не оставляют и в зрелом возрасте спор­тивных навыков, и так до преклонных лет.

    Этой же цели содействует, когда люди заводов и фабрик увлекаются землей, т. е. садоводством, цветовод­ством и прочим. Все эти занятия происходят на свежем воздухе и требуют известных физических усилий, не говоря уже о том, что плоды и овощи являются необ­ходимым противовесом мясной пище, таящей в себе под­водные камни.

    Но вернемся к шестерням и другим деталям. За­калка их производится с помощью электричества. По де­талям пробегает ток, мгновенно накаливающий металл до нужного градуса, и так же деталь мгновенно охлаж­дается. Автоматы трудятся без устали под наблюдением малого числа людей. Это общая тенденция современной советской техники.

    Детали обработаны, трактор начинает собираться. Это происходит на конвейере. В конце конвейера рож­дается новый трактор. Водитель садигся на свое место и запускает мотор. Огромные зубчато-резиновые колеса приходят в движение, и «новорожденный» делает свои первые шаги. На свет появилось новое существо. В сталь еще раз облеклась основная мысль конструктора, когда- то создавшего трактор, и добавочные мысли улучшате- лей и новаторов.

    Я спросил:

        Когда умрет этот «новорожденный младенец»?

        Он проживет несколько лет. Но можно продол­жить его жизнь. Колхоз, где он будет работать, потре­бует от нас возобновить сносившиеся части. Мы по­шлем их, и он будет продолжать жить.

        А как часто происходят «роды»?

        Примерно через каждые 20 минут. А теперь по­звольте оторвать вас от стали и резины.

    *           *

    *

    Мы поехали. Территория завода велика. Дороги хо­рошо обсажены деревьями. 15-летние тополя дают уже ощутимую тень и прохладу. Но мы покинули их и вы­ехали в поля, тоже принадлежащие Тракторному. Здесь тянутся фруктовые сады разных возрастов. Мы вошли в 10-летний сад. Вишни хорошо уродили в этом году. Ожидается урожай малины. Клубника отходит.

    В основу этих садов положен принцип коллектива, пришедшего на помощь индивидуальным усилиям.

    Руководство коллективом осуществляется через агроно­мическое управление. Но каждый рабочий, желающий трудиться лично над землей, получает свой участок. Он его обрабатывает и берет с него плоды. Участок остает­ся за ним даже в том случае, если он перейдет на дру­гой завод здесь, во Владимире, или поблизости. На участках видны маленькие летние домики среди деревь­ев, где можно проводить часы и дни отдыха.

    Наблюдая это, я подумал, что мысль, родившаяся у меня, когда я смотрел на безмускульную работу рабо­чих у станков, уже осуществилась. Здесь явственна тенденция в какой-то мере вернуть тружеников станка к земле и природе для их пользы и здоровья. Меня это обрадовало. «Лакированный каблук цивилизации», пу­гавшей меня 50 лет тому назад, будет побежден.

    *           *

    *

    Тракторный окружен жилищами рабочих. Государ­ство строит многоэтажные дома, но в индивидуальном порядке вырастают поселки. Это одноэтажные домики в зелени. Обе категории жилищ имеют свои достоинства и недостатки. Главное же в том, что строительство идет быстро и тесноту заменит вольная жизнь в смысле жилищ.

        15 лет тому назад здесь были пустыри, поля, а теперь...

    Это произнес наш любезный хозяин, сопровождав­ший нас и на тракторные сады.

    Разве не правы эти созидатели, что они гордятся трудами рук своих. Надо их понимать. Надо понимать и то, что они чувствительны и даже раздражаются, когда им указывают недочеты. Недочеты кажутся им мелочью в сравнении с тем, что сделано, делается и будет сделано.

    По-разному воспринимают жизнь эти строители и те, кто страдает от недочетов. Пусть это мелочи, но обы­денная жизнь складывается из мелочей. Советская жизнь настоящих дней необычно пестра. Рядом с вели* чайшими достижениями может быть нехватка в предме­тах пустячных, но необходимых. Это происходит по­тому, что жизнь стремительно летит вперед. Те, кто работает на великое, не могут оглядываться на мелочи. Позже, позже! Эту страну подхватил смерч созидания, быть может, они и сами не знают, в чьей они власти. Но нельзя не ценить того, что они в своем творческом вдохновении совершают. Вот что я думал, возвращаясь домой.

    Однако мне было суждено еще раз соприкоснуться с Тракторным заводом. На вечер того же дня мы были приглашены посетить клуб этого завода, чтобы увидеть не только, как Тракторный работает, но и как он про­водит часы досуга.

    Приглашение пришлось на будний день, когда в клубе не было никакого особенного вечера, танцев или концерта. Мы охотно приняли это приглашение и подъ­ехали к клубу к 8 часам вечера. Он помещается в боль­шом импозантном здании с белыми колоннами в новом районе города, каковой так и называется — Тракторный. До последнего времени здесь были пригородные пу­стыри, они-то теперь превратились в новый город, хо­рошо распланированный на привладимирских холмах. Улицы озеленены, тротуары и мостовые асфальтированы. Дома многоэтажные, с соблюдением всех требований современного комфорта, т. е. электричество, газ, ванные и прочее.

    Здание клуба выстроено и оборудовано «на большую ногу». Вестибюль, лестницы, коридоры, залы, отдельные комнаты для занятий. Тем не менее есть пожелание, и оно принадлежит самому директору этого клуба, кото­рый мечтает расширить помещение и достроить, увели­чить его ввиду большого развития клубной жизни. Я убедился, что пожелание это правильно, так как был свидетелем того, как одни и те же помещения служат местом занятий то одной, то другой группы художест­венной самодеятельности рабочих Тракторного завода.

    Какой же художественной работой занимается по вечерам рабочая молодежь?

    Нам показали зал, в котором попеременно происхо­дят доклады — ученые и литературные. Они сменяются школой танцев. Мы видели комнату, где занимается подготовлением к своим выступлениям духовой оркестр, но духовой оркестр в этот вечер не работал. Поэтому мы посетили комнату струнного оркестра. В этот вечер играли домбры под баян. Медиатором работали исклю­чительно молодые девушки под руководством такого же молодого дирижера, и это зрелище было трогательное. Они очень мило играли, совсем юные работницы.

    Как бы в противовес этому мы видели комнату, где в тот вечер собрались пожилые люди, ветераны труда, состоящие теперь на пенсии, но когда-то много рабо­тавшие на Тракторном заводе. Они собрались для об­суждения своих дел, и мы не хотели мешать им. В этой же комнате собирается драматическая группа, которая в этот вечер тоже не работала.

    Директору клуба много возни, чтобы приютить все кружки и распределить время. Но он не унывает. Редко можно встретить такого энтузиаста своего дела.

    Каково же это дело? Можно ли определить его толь­ко организацией вечеров и концертной программой? Или же тут есть нечто большее, чем занять рабочую молодежь в свободное время. Это я подумал, прослушав занятие хора в одной из комнат. Тут, несомненно, про­исходила работа, напряженная и настойчивая, по дости­жению вершин, которые уже приближаются к настоя­щему искусству. Они исполняли романс, всем известный «Однозвучно гремит колокольчик». Разумеется, нам приходилось слышать его в первоклассном исполнении знаменитых хоров. И если мы с великим удовольствием слушали исполнение этого романса группой учеников и учениц завода, изготовляющего тракторы, то, значит, ис­полнение было превосходным. Замечательно тут то, что здесь не было никаких профессионалов, т. е. тех лиц, которые думают посвятить свою жизнь искусству. Это были просто рабочие и работницы, обнаружившие му­зыкальные способности. Их нашли, и в руках необычай­но талантливого и темпераментно настойчивого руково­дителя они составляют ценный коллектив в мире ис­кусства.

    Тут, может быть, можно сказать несколько слов о том, как представляют себе роль искусства в Советской России. Дело в том, что техника будет освобождать много времени у людей. Ведь будет достигнут 6- и 5-ча­совой рабочий день. Что делать в остальное время? Его можно употребить, да простят мне это выражение, на черт знает что, а можно употребить его на дело по­лезное и приятное. Признано, что искусство облагора­живает людей. Но если так, то идея состоит в том, чтобы вовлечь в это облагораживающее занятие весь народ. Профессионалы останутся только в роли руко­водителей. Конечно, до этого еще далеко, но тенденция интересна.

    Показывали нам еще комнату, где в свободное время происходят занятия рисования. На столе вели­чественно возвышается Аполлон Бельведерский во всей своей античной красоте. Но кроме этих классических занятий молодежь захватывают и современные темы; и некоторые пейзажи, исполненные маслом, показались нам интересными.

    После изобразительных искусств мы обратились к той отрасли, которой в древнее время покровительство­вала муза Терпсихора, т. е. мы смотрели балет. Балет этот очень занятный, в него вложена мысль. Представ­лено, как добродетельная кукуруза борется со сквер­ными сорняками. В смысле хореографическом интересно применение топота ног для изображения гнева. Это очень правильно Всем известно, что, когда человек очень рассердится, он топает ногами. Здесь это обле­чено в форму красивого танца, причем, конечно, побеж­дает добродетельная кукуруза, за которой стоит кол­хозница, апофеоз — ее торжество.

    Что разуметь под сорняками? Многое. Быть может, даже нечто совершенно неожиданное. По вечерам до­вольно поздно по этой же улице М. Горького гуляют молодые люди и молодые девушки. Причем есть парни, которых в последнее время стали называть «стиляга­ми». Что такое «стиляга»? Это юноша, который весь смысл своей жизни видит в том, чтобы одеваться по последней моде, т. е. стильно. В этом желании хорошо одеваться еще нет ничего предосудительного. Но все в меру и не до бесчувствия. Когда переходится некото­рая грань, то «стиляги» переходят в «сорняки».

    Пробыв два часа в клубе Тракторного завода, по­благодарив любезных хозяев, мы уехали, унося инте­ресные впечатления.

    *           *

    Какое явление в Советском Союзе можно поставить вровень с бурно развивающейся промышленностью? Ко­нечно, колхозы. Человек, не видевший колхоза, вообще не должен говорить о Советской России.

    Итак, мы поехали в колхоз, название которого «Зна­мя Октября», это километров десять от Владимира. Я приехал туда в сопровождении моих друзей и провел в нем около пяти часов. Мне предоставили полную воз­можность все осмотреть, что только поддается осмотру за такое короткое время. Принимая во внимание мой возраст, меня возили на автомобиле по территории кол­хоза, а давал мне объяснения того, что там делается, сам председатель колхоза, человек не первой молодо­сти, но бодрый, хорошо сохранившийся и очень обходи­тельный.

    Сначала я расспросил его о численном составе кол­хоза. Оказалось, что это «укрупненный» колхоз, т. е. составленный из нескольких небольших, какие часто встречаются во Владимирской области. Центральный орган колхоза находится в деревне в 800 человек, а в общей сложности (со всеми остальными деревушками, входящими в состав этого колхоза) его численность равна 1400 человек.

    Мы въехали в деревню по хорошо мощенной дороге и увидели по обеим сторонам широкой улицы, обса­женной рядами молодых лип и тополей, типично велико­русские избы, хорошо построенные. Никаких избушек на курьих ножках... Бревенчатые постройки в 3—4 окна на улицу с наличниками возведены на высоких фунда* ментах и производят солидное впечатление, скажу боль­ше — зажиточное. Ни грязи, ни мусора на улице, ни ва­ляющейся соломы почему-то я не увидел...

    Мы доехали до широкой площади, вокруг которой воздвигнуты большие сельскохозяйственные постройки. Когда-то в недавнем прошлом эта площадь была низи­ной за деревней, заливаемая водой от дождей, и пред­ставляла собой непроезжее болото. Эту низину повы­сили, заровняли, замостили, и она теперь является хо­зяйственным центром колхоза.

    G одной стороны площади стоит большое новое зда­ние свинарни, и его мы осмотрели в первую голову. При здании — огромный загороженный двор, где проводит свои досуги под открытым небом молодое поколение свиней, гуляя и развлекаясь по-своему. В закрытом по­мещении мы посетили кухню для свиней, где в огромных чанах, обогреваемых газом, приготовляется необходимая для этих животных пища. В другом, еще большем отде­лении находятся взрослые свиньи — розовые, толстые, чистые, но уже кончающие свои дни на земле. В поме­щениях чисто, ни гнусного запаха, ни отталкивающего уродства, связанного в представлении людей с жизнью свиней. Происходит это, конечно, потому, что этой фер­мой заведуют животноводы, которые ее организовали и ведут согласно требованиям современного животно­водства, недоступного для единоличника, имеющего в своем распоряжении хлев в конце двора, который испускает в летнюю жару мучительный запах.

    Далее мы увидели огромное здание конюшни, в ко­торой содержатся лошади, и не какие-нибудь захудалые, малорослые, как это бывало в крестьянских хозяйствах, а великолепные владимирские тяжеловозы и рысаки. Моя спутница, которая на Владимирской выставке до­стижений сокрушалась, что не видит там рысаков, уви­дела их в Сновицах, где расположен колхоз «Знамя Октября». Но не только увидела. Подвигами одного из последних, трехлетнего жеребца, еще необъезжен­ного, мы полюбовались с некоторым страхом: он выбро­сил наземь с помощью «свечек» и «козла» колхозника, его объезжавшего на небольшом шарабане, но подчи­нился другому могучему парню, который объявил, что к этому жеребцу «надо иметь подход», и укрощенный опытной рукой молодой «Памир» помчался, как мол­ния, по деревенской улице, уже не пытаясь освободиться от раздражавшей его упряжи и повозки.

    Нам показали тяжеловозов, из которых один на сель­скохозяйственной выставке в Москве потянул груз в 14 тонн на протяжении 17 метров. Эти богатыри-кони отличаются изящным сложением, несмотря на свою крупность и силу.

    Лошади оказались необходимыми для нужд сель­ского хозяйства, несмотря на то что почти все полевые работы в этом колхозе производятся механической тя­гой. Наличие лошадей полезно для колхоза, а потому лошадь не сдана в архив, а выращивается и распростра­няется в сельском хозяйстве, причем не какая-нибудь выродившаяся, а первоклассного качества.

    Из конюшен мы отправились в коровник. Стадо было на выгоне, однако как оно помещается «у себя дома», мы видели. Это — три огромных здания, хорошо осве­щенных, в которых проведен водопровод; помещения чи­стые, хорошо проветренные, пол выложен плитками, но слегка темноватыми, для того чтобы в этих залах устроить, скажем, собрание. Для водопоя многочислен­ных жителей этого дома здесь применяется одно любо­пытное новшество: возле каждого стойла на столбе прикреплен сосуд в форме глубокой миски, сообщаю­щийся с водопроводом, а в этой миске находится при­способление, чтобы пустить воду. Как только корова полезет мордой в миску, чтобы напиться, она прижимает это приспособление, и в миску тотчас же льется свежая вода из водопровода. Когда она вволю напьется, она поднимает голову, и тотчас же поступление воды в миску прекращается.

    Этим способом достигается сокращение потребления воды, чистота помещения и экономия труда. Нам пока­зали, кроме того, новостроящийся корпус для дойки ко­ров. Доение коров в этом колхозе производится пока еще вручную, но вскоре будет механизировано при помощи электрических доилок.

    Колхоз, который я осматривал, был скотоводческий и зерновой. Производит он главным образом пшеницу на хорошо удобренных полях, применяя навоз из своих скотоводческих ферм. Поля обрабатываются по 7-поль- ной системе механической тягой — тракторами, комбай­нами и другими сельскохозяйственными машинами, имеющимися в распоряжении колхоза. Кроме большого поголовья скота — лошадей, коров, овец, свиней —в кол­хозе имеется одна курьезная отрасль животноводства — ферма, или, вернее, зверинец, где выращиваются сибир­ские чернобурые лисицы. Шкуры их высоко ценятся, как пушнина. Мы посетили и этот зверинец и познакомились с заведующим, который его ведет и знает обращение с лисами.

    Но наибольшее удовольствие доставил нам осмотр огромного фруктового сада площадью в 70 гектаров, на которых стройными рядами стоят вишневые деревья и яблони всевозможных сортов, какие только допускает климат Владимирской области, начиная от ценного «бе­лого налива», кончая распространенной «антоновкой». Деревья эти 15-летнего возраста, содержатся прекрасно и дают обильные урожаи. Между рядами фруктовых деревьев зеленым ковром, или, вернее, широкими дорож­ками, расстилаются насаждения клубники. Нас угостили клубникой, которая была зрелой, и ее собирали в боль­шие решета. Сорт «комсомолка» и «ульяновка» — ягоды несколько мельче, чем они бывают в южных краях, но зато очень вкусны и сочны.

    В конце затянувшейся прогулки председатель кол­хоза предложил мне посетить главную контору, чтобы немного отдохнуть. Я осмотрел помещения главной кон­торы, посетил канцелярии, в которых совершается дело­производство этого большого сельскохозяйственного организма, познакомился со служащими, там работаю­щими, и мне пришло в голову, что эти канцелярии, бух­галтерии и люди, в них работающие, своим внешним видом ничем не отличаются от городских канцелярий и служащих различных предприятий, работающих в городе.

    Затем меня пригласили зайти в комнату, где про­исходят собрания правления колхоза. Там стоял длин­ный стол, на котором нам приготовили закусить теми продуктами, которые производят в колхозе. И мы вку­сили всевозможные кушанья — белый хлеб, булочки, пи­рожки, свежее сливочное масло с колхозной фермы, яйца — от птицеводческой, овощной салат из овощей, произрастающих на здешнем огороде. Всего было много, все было вкусное, свежее, хорошего качества, а всю эту аппетитную деревенскую еду мы запили чаем у само­вара, который нам напоминал, где мы находимся, в ка- кой стране, потому что обстановка этой большой ком­наты и сервировка стола, а также красивые обои на стенах, кружевные занавески на окнах, люстра под потол­ком— все это напоминало не столько старинную вели­корусскую деревню, сколько столовую в каком-нибудь курортном городе.

    *           *

    *

    Но самое интересное ожидало меня впереди. Когда мы отдохнули за столом после длительных прогулок по колхозу, председатель предложил нам войти в любую избу и посмотреть своими глазами, как живут теперь колхозники. Я воспользовался этим предложением и во­шел в одну из изб на главной улице.

    Я уселся на диване в большой горнице, которая вы­ходила двумя окнами на улицу. Оглядывал обстановку. Мебель, конечно, мертвая вещь, но как она иногда умеет выразительно сказать свое слово.

    Прежде всего стало ясно, что поэтическая «лучи­нушка», о которой часто упоминается в народных пес­нях, равно как сменившие ее керосинки, отжили свой век. Избы, хозяйственные постройки, словом, все здания в колхозе освещаются электричеством. А в этой комнате, где мы находились, к потолку была привешена красивая люстра. А сам потолок? Он бревенчатый, закоптелый? Нет, он белый, гладкий, а к тому же украшен чем-то вроде лепного узора, скромного, но приятного рисунка. Комнату украшал и телевизор.

    Диван был пружинный, сидеть было удобно. Печь стояла почти посередине комнаты в виде колонки, дохо­дившей до потолка, что, между прочим, очень разумно в смысле отопления. За печью была спальня хозяев. Там стояли две широкие пружинные кровати с никелирован­ными спинками. Белоснежные покрывала и кружевные накидушки. На стене —за постелями — большой краси­вый плюшевый ковер.

    Я бегло осмотрел все это. Но моя спутница проявила большое внимание, наблюдательность и интерес. Ее при­влек высокий буфет с посудой и большое зеркало-трюмо.

    И еще было зеркало трехстворчатое — трельяж. Между прочим, я тоже посмотрелся в это зеркало. Эти зеркала хорошие, отличной шлифовки, прямые, честные зеркала.' Они сказали мне правду о том, что я уже не старик, а старец. Но я подумал не об этом, а о том, что рядом с честными зеркалами бывают и кривые зеркала, кото­рые искажают действительность, и что таковых особенно много в политике.

    Моя спутница обратила внимание, что стол покрыт вышитой скатертью и что на ней изящная фарфоровая пепельница с золотым рисунком. Она взяла ее в руки, чтобы рассмотреть поближе.

       Это из Ленинграда,— тихонько сказала хозяйка дома.— Я там ее купила.

    На пепельнице было выпуклое изображение одного из четырех коней, стоящих на Аничковом мосту, извест­ная скульптура Клодта. Они — моя спутница и хозяй­ка— стали говорить между собой. Это была молодая женщина с типично русским лицом, миловидная блон­динка. Одета она была со вкусом, по-городски. В ней невозможно было угадать крестьянку небольшой вели­корусской деревни, если бы я познакомился с нею где- нибудь в городе. Манеры, мимика, одежда говорили за то, что это культурная женщина. Но она была все же самая настоящая крестьянка, родилась в этой деревне и дочь крестьянина. Она кончила тут школу и после школы уехала в город продолжать образование в ин­ституте. Она хотела быть учительницей в родном селе, в той самой школе, где училась. Но этому помешала болезнь голосовых связок. Преподавать она не смогла, но все же вернулась в родной колхоз, получила там работу в канцелярии правления. Ее муж тоже кресть­янин этой деревни, потерял ногу на войне. Работать в поле он больше не мог и работает теперь на электри­ческой пиле. Хорошо зарабатывает и получает инвалид­ную пенсию. У них дочь, молодая девушка, кончающая сельскую школу. Живут в своем доме. Ничего, все у них пока благополучно.

    Знать, что будут на Руси и такие колхозы, было бы нам полезно, когда мы в эмиграции рассуждали о кол­хозах вообще. Но надо принять во внимание и то, что в 30-х годах таких колхозников и колхозниц в этой де­ревне еще не было. Председатель колхоза рассказал нам, что его колхоз пережил в прошлом печальные дни, было время, когда он был накануне развала, что-то, наконец, даже развалилось и отделилось от главного ядра. Потом опять спаялись воедино, люди поняли, что им легче и жить, и работать сообща, чем порознь. Таких условий жизни, такого заработка, такого усовершен­ствования хозяйства они не могли бы достигнуть, рабо­тая единолично на неособенно плодородной владимир­ской земле, требующей хорошего удобрения. Удобрения здесь, в этом колхозе, много благодаря большому пого­ловью скота.

    Теперешний заработок колхозника или колхозницы не ниже, а часто выше заработков служащих и рабочих в городских предприятиях. Свою зарплату они полу­чают авансом в зависимости от выполняемой работы, почему они заинтересованы выполнять ее как можно лучше. Есть несколько категорий в смысле оплаты труда. В конце года при окончательном подсчете дохо­дов колхоза они получают добавочное вознаграждение, если колхоз ведется хозяйственно и рационально.

    Когда-то мужчины из этой деревни уходили «в отхо­жий промысел». Не на что было прокормиться семье. Они организовывались в артели каменщиков, плотников, маляров, уходили на строительные работы в город, но осенью возвращались ни с чем, «с рублем», как говори­лось, проев и прожив в городе все свои заработки. В деревне оставались женщины, дети и старики, которые жалко ковыряли неблагодарную землю. Была беда.

    А теперь? Теперь земля начала благодарить за орга­низованный труд и удобрение. Жизнь пошла по-новому.

    И если этим людям, я имею в виду колхозников, еще чего-нибудь да хочется от жизни, то только не того, чтобы уйти из хорошо поставленного и дающего доход колхоза, который обеспечивает им человеческие условия жизни и материальное благосостояние.

    *           *

    *

    Все это я рассказываю в память о наших беседах и суждениях в эмиграции. Рассказываю для того, чтобы русские эмигранты узнали кое-что новое и, может быть, стали и думать по-новому.

    Теперь я перехожу к выводам, к заключению.

    Общее положение в мире мне кажется ясно. Но если оно ясно, то ясно и то, что нам надо делать, если мы хотим сами спастись и спасти других. Не Советскую власть надо свергать, друзья мои,— она борется за мир. Надо отвергнуть и низвергнуть самую мысль о войне. Она страшна, как та античная медуза, которой никто не мог взглянуть в глаза и не умереть. Она — наш истинный враг.

    Быть может, скажут:

       То, что вы говорите, Шульгин, твердят коммуни­сты. Не стали ли вы одним из них?

    Правда, что это «твердят коммунисты». Я сожалею, что ведущую роль в этом деле играют они, а не их про­тивники, т. е. антикоммунисты. Но неужели только по­тому, что коммунисты высказывают мысли, которые я разделяю, я должен им возражать? Это было бы нелепо! До сих пор я не мог высказаться. Но теперь, когда эта возможность мне дана, не обязан ли я говорить?

    Некогда мы мыслили почти одинаково. С тем, что мы считали злом, мы боролись. Но если зло явственно пере­менило свое место? Неужели мы будем колотить по- прежнему по пространству, которое как-никак наша Родина.

    Но я не стал коммунистом. Прожив долгую жизнь, я пришел к мысли, что всему свой черед.

    Коммунисты свершат то, что им положено свершить. Дисциплинированный коллектив, пользующийся дости­жениями науки, техники и поддержкой своего народа, способен дать людям высокий уровень жизни. Мне ка­жется, это доказано.

    Но я не стал коммунистом. Наоборот, мне приходи­лось спорить с коммунистами и даже иногда ожесто­ченно. Я думаю, что на это следует обратить внимание, т. е. на мои споры с коммунистами. Самая возможность этого, мне кажется, превышает по своему значению мно­гое из того, что я до сих пор сказал.

    В конце концов в результате этих споров стороны (если возможно называть меня стороной) пришли к со­гласному заключению. Никита Сергеевич Хрущев был прав, когда говорил:

       Не надо говорить о том, что разделяет, надо гово­рить о том, что объединяет.

    Что же разделяет, а что объединяет?

    Разделяет прошлое. Не надо говорить о прошлом! Человек, который все потерял, не может чувствовать так же, как тот, что все приобрел. Может, впрочем, в том случае, если он святой. Святой, теряя все земное, приобретает царство небесное. Но я не святой. Я чело­век обыкновенный. Быть может, именно таких, как я* имел в виду Ленин, когда он говорил: быт творит созна­ние

    Я могу примириться и даже примирился с происшед­шим. Я искренне не желаю возвращения того, что от­вергнуто жизнью. Это перевернутая страница истории. Но на этой перевернутой странице было написано мое маленькое человеческое счастье. Могу ли я, похоронив прошлое, отречься от него? Это была бы с моей стороны черная неблагодарность.

    С другой стороны, те, кто занимает сейчас высоты, естественно, мыслят иначе. Если бы революции не было, то они и миллионы таких же, как они, быть может, про­водили бы жизнь в бедности и горе. Совершенно есте­ственно и справедливо, если они так думают, но и для меня натурально, чтобы я думал о прошлом не так, как они. И потому не надо говорить о прошлом — оно раз­деляет.

    Но не надо говорить и о будущем. И оно нас разде­ляет. Грядущий рай на земле мы мыслим не в одинако­вых очертаниях. Коммунисты мечтают о том, чтобы, еде-

    1  Так у автора — В. В. Шульгина (Примечание ред.).

    лав все возможное на земле, овладеть небом. Я же, смотря в глаза космосу, думаю о том, что бессмертна не только материя, но и человеческая душа. И мечтаю о времени, когда и коммунисты с этим согласятся. Не надо говорить о будущем.

    Что же объединяет? Объединяет настоящее. Пусть меня спросят в упор:

       То, что делают коммунисты, полезно ли для людей?

    Я отвечу без уверток:

       То, что делают коммунисты в настоящее время, т. е. во второй половине XX века, не только полезно, но' и совершенно необходимо для 220-миллионного народа, который они за собой ведут. Мало того, оно спасительно для всего человечества, они отстаивают мир во всем мире.

    Почему я думаю, что деятельность коммунистов на внутреннем фронте необходима, я посильно рассказал. Что же касается международного положения, то я не только не забыл, наоборот, напоминаю то, что было еще совсем недавно.

    *           *

    *

    Клич «Мир всему миру» вырвался из уст коммуни­стов. Они нашли и вдохновенные слова, зажигающие массы, нашли и людей, которые умеют разговаривать с правителями. Они выдвинули на мировую арену заме­чательного человека. Из страны в страну он носится по воздуху, но, спускаясь с неба на землю, говорит ей, земле, вполне земные речи. Речи эти исполнены высочай­шего значения.

    Этот человек обладает несравненным искусством го­ворить языком, понятным народам, и, кроме того, вели­ким бесстрашием. Он проповедует всему земному шару братство всех людей. Он зовет к сближению всех племен и народов. Он стремится внушить людям разных на­строений взаимную терпимость, в том числе он призы­вает и коммунистов и некоммунистов понять друг друга.

    В Индии, в Калькутте, ему был подан адрес от жи­телей этого города. Там было сказано:

    «Индия верит в наибольшую свободу индивидуума потому, что она считает, что только в таком случае можно достичь полного развития личности. Однако Ин­дия также понимает, что могут быть и различные страны с другими системами и идеалами. Терпимость является ключом индийской культуры. Правда одна, но дороги, ведущие к ней, различны».

    На это человек, о котором я говорю, ответил 26 но­ября 1955 года в городе Бангалоре в Индии:

        Вы можете по-разному относиться к нашим идеям. У нас с вами может быть разное понимание ряда вопро­сов. Вы сами выбирайте свой путь развития, какой вам больше нравится. Мы вам в этом не только не будем мешать, а будем помогать в ваших добрых делах, на­правленных на развитие страны, на пользу вашего бла­городного и великого народа.

    В те дни в Индии многократно повторялось: руссы и хинди — братья! И под этим знаком братства народов советский корабль величественно перелетел через самые высокие горы мира. Так говорил этот человек на Вос­токе. На Западе он выразился примерно так:

        Вы богаче нас, но мы вас обгоним! Вам не нра­вится наш образ жизни, а нам не очень по сердцу ваш. Но разве из этого следует, что мы должны враждовать? Разве кто-нибудь может возражать против того, что мы предлагаем вам мирное и честное соперничество? Сопер­ничество в чем? В том, кто из нас устроит более счаст­ливую жизнь своему народу и кто из нас достигнет наи­больших результатов в научных открытиях и техниче­ских достижениях. Взгляните на это, как на спортивное состязание, если хотите. И вы должны будете признать, что никогда еще не было спорта более благородного.

    Человек этот, который вдохновенно призывает всех людей к миролюбию,— Первый секретарь Коммунисти­ческой партии, т. е. коммунист из коммунистов, глава их, словом,— это Никита Сергеевич Хрущев.

    Золотые слова, им произнесенные, записаны мил­лионами перьев и не могут быть стерты со страниц истории. Как все большие слова, они вызвали много любви и много ненависти. В ответ на последнее разда­лись слова резкие и даже угрожающие. Но они не должны, я верю в это, не смогут затуманить основную линию, которую преследует этот замечательный человек. Мир во всем мире восторжествует.

    *           *

    *

    Я — мистик. Мистицизм плохо совместим с мате­риализмом.

    И если я призываю эмиграцию помочь коммунистам, борющимся с грозным призраком войны, то не потому, что я почитаю незыблемым их учение, а потому, что в данном деле, т. е. в деле борьбы с войной, мысли их правильны, чувства человеколюбивы и поступки их кло­нятся к спасению всего человечества.

    На этом я кончаю. К сей эпистоле можно отнестись как к совету человека, дожившего до преклонного воз­раста. Можно рассматривать этот очерк и как осведом­ление некоего «разведчика», проникшего в Страну Со­ветов несколько дальше границы, как это случается с незадачливыми лазутчиками.

    Но правильнее всего будет, если мое обращение к бывшим единомышленникам будет понято как некая исповедь, в которой рассказано, отчего и почему к концу жизни я пришел к мыслям и чувствам, в настоящем письме изложенным.


    ВОЗВРАЩЕНИЕ ОДИССЕЯ

    (второе открытое аиеыио к русским эмигрантам)

    Б

    олее трех тысяч лет тому назад некий грек, испы­тав всевозможные приключения, вернулся на свою родину, остров Итаку. Он был в отсутствии 20 лет. Его всем известное имя было «многоумный Одиссей».

    Что он нашел у себя дома, рассказал один стран­ствующий певец, Гомер по прозванию. Сказания его были записаны и дошли до наших дней.

    По какой-то причине в течение столетий педагоги всего мира не находили другого способа воспитывать юношество, кроме нижеследующего. Они заставляли мальчиков и молодых людей изучать мертвый древне­греческий язык, на котором ни один живой народ уже не говорил. А для чего? Для того, чтобы читать Гомера в подлиннике.

    Бог им судья! Я прощаю им бесконечные часы, кото­рые мои сверстники и я потратили на изучение «в под­линнике», как бегал «быстроногий Ахиллес», вместо того чтобы самим бегать взапуски. Гомер отнимал у нас здо­ровье. И все же я на старости лет вспомнил о бедном Одиссее.

    Это потому, что мое отсутствие длилось не 20 лет, а, можно сказать, все 40. Однако мои странствования не будет воспевать Гомер наших дней. Я должен «вос­петь» себя сам. Но почему? Потому что в сентябре 1960 года я позволил себе обратиться к русской эмигра­ции с открытым письмом. Последнее требует продолже­ния. Это продолжение я назвал «Возвращение Одиссея» и вот представляю сие сочинение на суд благосклонному читателю.

    Автор

    Вступление

    В письме к эмиграции, напечатанном в Америке 18/IX—60 г. в газете «Русский Голос», несомненно, есть слабое место, ахиллесова пята, в которую легко пустить полемическую стрелу при желании. А именно:

       Вы видели, Шульгин, одну лишь Владимирскую область, а делаете смелые обобщения для всей Совет­ской России. Допустим, что ваше дифференциальное уравнение верно. Но по какому закону вы его интегри­ровали?

    Считаю такой упрек правильным, хотя мне еще его, кажется, никто не сделал. Я сам себя упрекал и упре­каю; и в такой степени, что судьба и люди пришли мне на помощь. И мне дано было увидеть больше, чем Вла­димирскую область.

    *           *

    *

    Вместе со знакомым литератором мы выехали из Владимира 11 октября прошлого года на машине «Волга». Через 3 часа были в Москве, сделав 180 кило­метров. Когда автострада, строящаяся между Владими­ром и Москвой, будет совсем готова, на машине этой же марки можно будет доехать до столицы за 2 часа.

    Поезд доставил нас в Киев к 6 часам утра 12 ок­тября, пробежав через Калугу, Брянск, Бахмач за 16 ча­сов. Есть поезд быстрее; курьерский, так называемый «голубой экспресс» доходит до Киева за 9 часов.

    Наш скорый поезд нес мягко. Вагоны такой длины, каких раньше не бывало. Все пассажиры имеют целую койку, то есть спальное место. Это бывало и раньше. Россия в отношении комфорта поездов шла далеко впе­реди Западной Европы. Мы были очень избалованы в этом смысле. И ездить в европейских поездах было для русских чистой мукой. Впрочем, сами французы одну из своих главных магистралей Париж — Лион —

    Море (Средиземное) в непереводимой игре слов назы­вали: «Пожалейте несчастных».

    Старую русскую традицию усвоила Советская Рос­сия. Купе просторны, удобны. Проводники разносят чай в мельхиоровых подстаканниках, хороший чай с лимо­ном, хотя в этом поезде нет вагона-ресторана. Радио­волны, несущиеся около 300000 километров в секунду, смеются над земными расстояниями. Для них поезд, де­лающий хотя бы сто километров в час, ничем не отли­чается от неподвижного вагона. Поэтому вы так же слушаете радио в купе, как если бы вы сидели в своей комнате. В известных случаях в некоторых поездах вы можете из своего купе говорить по радиотелефону с друзьями, оставшимися дома или поджидающими вас в отдаленном городе, куда вы едете.

    Мы находились в четырехместном купе. Двое попут­чиков скоро вышли на остановке, и мы остались вдвоем, уютно закусив добром, закупленным в Москве.

    Московские продуктовые магазины представляют лю­бопытное зрелище. Если можно так выразиться, тор­говля бьет ключом. Однако спрос явственно превышает предложения, почему и образуются очереди. Эти очереди не всегда приятны. Они свидетельствуют о двух явле­ниях. Первое, что денег у покупателей много. Второе, что удовлетворить их все растущие потребности еще в на­стоящее время не представляется возможным. Однако можно думать, что то внимание, которое Советская власть обращает на увеличение производства продуктов сельского хозяйства, ставя его центральной проблемой сегодняшнего дня, гарантирует, что эти трудности будут преодолены.

    *     *

    *

    Мысли этого рода и всякие другие бежали вместе с вагонами. Под стук колес легко думается. Тем более, что ночь наступила, проводник исполнил свои обязанно­сти — принес чай с лимоном и постелил удобные диваны. В окнах пропал однообразный пейзаж русской равнины. В темноте иногда проходили ярко освещенные станции, новые, солидной постройки.

    Яркие огни на мгновение отвлекали от дум; но тем­нота возвращала их снова. Беспорядочные, разрознен­ные мысли утихомиривались плавным ритмом колес и в конце концов сосредоточивались на одном предмете. На моем послании к русской эмиграции, появившемся в Америке 18 сентября. Еще не прошло месяца с этого дня. Кроме сочувственного отзыва газеты, его поместив­шей, резонанса еще нет. Каков он будет? Будет ли он вообще? Или:

    «...Оно умрет, как звук

    печальный Волны, плеснувшей

    в берег дальний...»

    Дальний, заокеанский...

    Опережая события, мысли рисовали перспективы, возможности. Поймут? Или распнут?

    Наконец я устал и заснул.

    Но проснулся задолго до Киева. Волнение ожидания. Я не был здесь 35 лет. Открыл окно и старался что-то увидеть во мраке. Но ночь была еще черна.

    Начало светлеть. В полутемноте стал угадываться Днепр: поезд громыхал на мосту. Я искал вдали ленту фонарей, которые должны были обозначать другой мост, хорошо мне знакомый, Цепной мост. Но я его не нашел. Война его унесла. Затем надвинулись черные горы. Они на время поглотили нас, и, наконец, поезд остановился у ярко освещенного вокзала.

    Размышления

    В 9 часов утра я вышел на балкон многоэтажной гостиницы, называемой «Украина». Красота! Солнце освещало «прозрачных тополей листы» (Пушкин). Они были цвета, как и должны быть в Киеве в первой поло­вине октября. Зелень уступала золоту. Они, тополя, стояли ряд в ряд; строй уже прекрасный, но еще больше обещающий. Это не топольки-дети; это сильные юноши. Им еще полвека впереди. Тополь хорош во всех возра­стах. Эти молодые, пришедшие на смену старикам, еще помнящие генерал-губернатора Бибикова, доживут до 2000 года.

    Когда я любуюсь красотой жизни, я всегда одновре­менно ощущаю атомную смерть, витающую в наши дни над всей землей: над улицами, над площадями, над бульварами. Этот бульвар, что перед моими глазами, бывший Бибиковский, называется сейчас бульвар Та­раса Шевченко. На смену павшим тополям здесь выра­щены молодые, такие же прекрасные.

    Важно, что удачная мысль высадить красивую длин­ную аллею одними пирамидальными тополями воспри­нята новыми созидателями нового Киева; воспринята и любовно сохранена, и не только сохранена, но и улуч­шена. Бульвар асфальтирован, поэтому не боится капри­зов погоды, как было ранее, и окаймлен красивой ре­шеткой.

    За строем тополей с моего балкона виднелись много­этажные дома. Это не тоскливые каменные коробки с дырками (окнами) вместо украшений. Здесь, показа­лось мне, работала рука инженера, что-то ощущавшего в сердце своем. Что именно? Любовь к своему родному городу! Позже я понял, что это чувство как бы витает над всем Киевом. Здесь при стройке каменных громад музы боролись за красоту. Кто были эти вдохновенные созидатели? Кто бы они ни были, но они заслуживают благодарность потомков.

    *     *

    *

    Спустившись на улицу, я завернул за угол бульвара Тараса Шевченко и попал на бывшую Б. Васильков­скую. Ее трудно узнать. Сейчас это нарядная улица с высокими домами, большими магазинами. Она неда­ром стала продолжением Крещатика, главной улицы Киева, с асфальтированной мостовой, оживленным дви­жением автомобилей. Иногда я как будто узнавал ста­рые домики, уцелевшие в ряду новых громад, но их мало.

    *     *

    *

    И вот я дошел до улицы, где, может быть, уцелел мой дом. Эта улица называлась Шулявская. Она вела на Шулявку — предместье города.

    Примерно в 1880-х годах она была переименована в Караваевскую в память врача Караваева, очевидно, почитаемого в Киеве. Сейчас она называется улица Льва Толстого. Великий писатель не имел прямого отно­шения к бывшей Шулявской — Караваевской, но все же имел. В двух шагах от моего дома был приличный особ­нячок, принадлежавший де-Толли. В этом особняке не­сколько лет прожили Кузьминские. Он был видным юри­стом, председатель суда или палаты. С его сыном Миш­кой я был в университете, он был такой же плохой юрист, как и я, но виртуозно играл на балалайке, был учеником знаменитого Андреева. Он бывал у меня, и я однажды аккомпанировал ему «куявяк» Венявского.

    Но сам я к Кузьминским не ходил. Я был изуми­тельно глуп в мои молодые годы. Как маньяк, любил природу, а к людям был равнодушен. Ничем я не ста­рался подражать Пушкину, Лермонтову, Байрону, т. е. мировой скорби ни в коей мере не ощущал. К литературе относился презрительно, утверждая, что шум леса выше стихов Пушкина и Днепр несравненно прекраснее, чем гоголевское его описание.

    Еще меньше я интересовался кулисами искусства. Поэтому я и не знал, кто такая мать моего Миши Кузь­минского. Она была «Наташа Ростова», т. е. она была родная сестра графини Софьи Андреевны, жены Льва Николаевича. С нее писал Толстой Наташу, ту Наташу, которую нынче сценаристы всего мира стараются вос­кресить на экране. Она была та, которой Фет посвятил стихотворение:

    «Сияла ночь,

    Луной был полон сад».

    Я мог видеть и слышать эту Наташу, мне стоило только сказать:

       Миша, представь меня своей матушке, ведь мы живем рядом.

    Но я был глуп и, сверх того, горд и не подумал этого сделать. Даже прославленного соловья я находил мало­музыкальным свистуном и трещоткой, хотя он вполне принадлежит к природе. Я слушал внутри самого себя таинственный голос, который я называл голубым зву­ком. И еще слушал балалайку Мишки Кузьминского, пренебрегая несравненной певицей, той Наташей, кото­рая сводила с ума людей, вдохновила гениального писа­теля и даровитого поэта.

    Когда я об этом думаю, оторопь меня берет. Быть может, и сейчас по глупости и гордости я пренебрегаю чем-то главным, что таится в этой стране, и пойму только в том случае, если, прожив 82 года, проживу еще столько же.

    Мой дом

    Я пошел вправо и вверх по улице Толстого. Мой дом № 5. Вот номера 1, 3... Громады сменили старые прежние домишки, значит, и номер 5? Вероятно. Да. Его нет. Нет и следа. Шестиэтажный стоит на углу улицы Льва Толстого и Кузнечной. Я отошел немного подальше, чтобы с противоположного угла, стоя у ре­шетки уцелевшего парка, увидеть... «перевернутую стра­ницу». Должно быть, я слишком внимательно силился ее прочесть. Какая-то старая женщина спросила меня:

        Кого ищете?

    Она могла меня знать и я ее, но мы все равно друг друга не узнали бы.

    Я ответил:

       Никого не ищу. А вот очень давно в Киеве не был, так вот смотрю...

    Она махнула рукой, сказала:

        Не узнаете Киева? — и пошла своей дорогой.

    *     *

    *

    Дом импозантный шестиэтажный. По низу магазины с окнами в виде арок. На самом углу магазин строи­тельных материалов, а по Кузнечной нечто телевизорное. Средний дом. Есть в Киеве много лучше. Я бы хотел, чтобы здесь стояло высотное здание и в нем огромная библиотека; а на самом верху, на 25-м этаже, чтобы был ресторан со стеклянными стенами, оттуда виден был бы Днепр, который «чуден при тихой погоде».


    Здесь, на бывшей Караваевской, когда-то стоял од­ноэтажный, деревянный, приличный, но очень скромный особнячок, а перед ним такой же палисадник. Улица была широкая, как и сейчас. Палисадники были перед всеми домами с обеих сторон.

    Я сожалею, что они были скромные. Мне сейчас приятно было бы думать, что здесь было буйство рос­кошной' сирени, как, например, на улице Никольско- Ботанической. Но этого не было. Наш дом был слишком «умственным», и некому было заботиться о цветах.

    *     *

    *

    По Кузнечной тогда шел молодой бульвар. Молодой! Сейчас каштаны в расцвете. Они старше меня. Эти де­ревья видели меня, а я их. Узнают ли они меня сейчас? Это по меньшей мере сомнительно, но я их узнаю. Пусть судьба пошлет долгий век тем, что их сберегли, а буль­вар приукрасили.

    *     *

    *

    Скорблю ли я, что моего домика больше нет? Я мог бы по сему поводу патетически декламировать Пушкина:

    «И старый дом, где он

    родился,

    Где знал и труд, и мирный сон.

    И все, чем в жизни

    насладился,

    Что добровольно бросил он».

    Добровольно? Не совсем. Но об этом сейчас не бу­дем распространяться. Будем говорить о другом.

    Скорблю ли я о потере своего скромного домика? Я посмотрел на шестиэтажное существо, стоящее передо мной, и на соседние такие же и решительно ответил са­мому себе:

       Нет, не скорблю. Не скорблю именно потому, что он был так незначителен.

    Я запаздывал против жизни. Если бы я своевременно соорудил на посланной мне земле нечто стоящее, оно и сейчас, быть может, существовало, как живут еще эти общеполезные каштаны.

    Доказательство?

    Вот оно у меня перед глазами. С первого взгляда мне показалось, что ничего не осталось от прежней на­шей усадьбы. Но когда я рассмотрел то, что сейчас стоит на ее месте, то понял, что исчез только угловой дере­вянный особнячок, в котором я родился и вырос, по­чему он и был дорог моему сердцу. Но, кроме этого особнячка, в этой усадьбе был выстроен трехэтажный каменный дом с расчетом, что в случае надобности можно будет достроить и четвертый этаж. И я с удив­лением увидел, что это именно и случилось. На третий этаж поставили четвертый и примкнули его к новому, шестиэтажному дому так, что эти два дома кажутся одним. Трехэтажный дом не представлял из себя какой- нибудь архитектурной ценности —был приличный, но скучный. Однако так как он принадлежал к постройкам общеполезным и был пощажен войной, то остался, и в нем живут люди. Это меня и обрадовало.

    Несколько позднее я получил и еще два доказатель­ства того, что новые события, величественные, но гроз­ные, щадили то, что могло быть полезным для новой жизни.

    *     *

    *

    В изложении моей «Одиссеи» мне приходится здесь забегать вперед. Путь мой из Киева лежал прямо на запад. И вот, проехав примерно сто километров, я оты­скал некое село, которое раньше называлось Ставки, а теперь носит название Ленино. С этим селом связаны у меня очень давнишние детские воспоминания.

    Короче говоря, я был тут последний раз более 70-ти лет тому назад. Там тоже был дом. Большой дом с че­тырьмя колоннами — маленький дворец. Его когда-то построили некие польские магнаты. Окруженный пар-


    ком, ко временам моего детства уже столетним, он был куплен моим дядей, братом моего отчима.

    Я должен сказать два слова о нем и его семье, кото­рая, впрочем, состояла из его жены и сестры его жены. Эти три души хотя происходили из разных социальных слоев, но удивительно подошли друг к другу. Они были «народники». Народники не в смысле партии, а потому, что очень любили деревню и веровали, что крестьян выведет на путь развития и достатка образование. По­этому они выстроили начальную школу, в которой моя тетка, Ольга Петровна, была учительницей, а мой дядя, дядя Вася, вынашивал более обширные планы. Ему со­вершенно не по средствам было содержание этого кс- гда-то великолепного дома, где богатые польские маг­наты вели жизнь, им свойственную. Но вместе с тем ему казалось невозможным, чтобы такое здание пропадало зря, и он мечтал о том, чтобы в этом доме основать агрономическое училище.

    Жизнь этой семьи была трагическая, об этом расска­зывать не буду. После смерти дяди Васи мой отчим ис­полнил его мечту и тут в Ставках открыл агрономиче­ское училище, став его почетным попечителем. Таким образом, этот дом получил, можно сказать, весьма при­личное назначение. Затем потекли годы... Прошла война. Наступила революция, затем прошла вторая война... Я в этом доме не бывал. Но детские воспоминания о нем были крепки.

    *     *

    *

    У меня было очень мало надежды, что он существует. Надо прибавить, что в 1917 году, после Февральской революции, и в этом агрономическом училище произо­шли всякие беспорядки и оскудения. Ко мне явилась в Киев летом 1917 года депутация от этого училища с просьбой принять на себя почетное попечительство училищем и помочь ему так, как помогал мой покойный отчим. Я обещал им приехать в Ставки.

    И вот приехал в октябре 1960 года. Значит, ехал я довольно долго. Сто километров, отделяющие Ставки от Киева, я ехал сорок три года. Но это потому, что заезжал «по дороге» в разные города — столицы. Был в Константинополе, Бухаресте, Софии, Белграде, Буда­пеште, Праге, Варшаве, Берлине, Париже, Москве. Сверх того, во Владимире продолжительное время. Но все же я приехал. И вот я стоял перед старым домом с четырьмя колоннами. Он подмигивал мне изменивши­мися своими окнами и говорил:

       А, попечитель! Приехал? Долгонько. Но лучше поздно, чем никогда. Я тоже, брат, мытарствовал не­мало, сейчас ничего — опять получил приличное назна­чение. Больных деток лечу. А что Ольга Петровна? Ва­силий Иванович? Дмитрий Иванович? Все умерли? Почтенные были люди. А вот гитлеровцы, какие безобраз­ники! Что они наделали? Старые колонны мои разва­лили, эти вот новые. Служат, да не то. Толщинки преж­ней в них нету, этакой округлости. А окна? Окна были у меня до полу. Красота! А сейчас небольшие, обыкно­венные. Но это — пусть. Деткам теплее. Но как они меня оскорбили, гитлеровцы. Помнишь входную лестницу, па­радную? Дубовую в два крыла? Все «до вшиских дзяблов», словом, к черту! Помост соорудили такой ко­сой, прямо во второй этаж. А зачем? Конюшню там устроили. Конюшню! В моих залах-то прекрасных. Разве это забыть можно? А парк! Помнишь парк? Сто­летний вокруг меня стоял. Весь вырубили. Пройдись, посмотри. Ни одного дерева! Но это ничего. Я. может быть, дождусь нового парка. Лет 50 еще проживу, а? Как ты думаешь? А ты не дождешься. Да и вообще мы больше не увидимся. Прощай, попечитель... «почетный».

    Последнее слово, как мне показалось, он проговорил так едко, презрительно, что не оставалось больше ни­чего, как уехать. Это я и сделал.

    Но уехал я все же в радостном настроении. Почему? Потому, что нашел этот дом, он живет, существует и опять приносит пользу людям. Значит, грозные и ве­личественные события пощадили и этот второй дом, свя­занный с моей жизнью.

    И второе доказательство. Мало того, не только уце­лел дом, но уцелела память о тех, кто в нем жил и тру­дился. О тех людях, которые по мере своих сил стре­мились помочь окрестному крестьянскому населению. Сохранилась память и добрая память, в чем я убедился, побеседовав с тамошним народом.

    *     *

    *

    А теперь третье доказательство все той же мысли. Если от села Ставки, теперешнего Ленино, промчаться прямо на запад еще двести километров, то, не доезжая двадцати километров до гор. Ровно, можно увидеть при дороге большое промышленное предприятие, носящее название Бабино-Томаховский сахарный завод. Тут я сделал вторую остановку, и здесь меня, как одного из основателей этого завода, быть может, единственного оставшегося в живых, весьма радушно приняли те, кто сейчас там работает и управляет им.

    Когда мы в 1913 году закладывали высокую фабрич­ную трубу, тут было голое поле. Сейчас это можно на­звать городком. Много разных корпусов как бы прячут­ся в уже успевшем состариться парке.

    Каков же теперешний итог наших начинаний через 47 лет?

    Насколько было возможно, я осмотрел все то, что вы­росло на старом основании, и ознакомился с цифровыми данными. Против наших расчетов 1913 года выработка сахара увеличилась в 6 раз. Эта грандиозная рекон­струкция завода произошла за какие-нибудь последние 15 лет.

    Душой этого дела в 1913 году был мой отчим. Хорошо зная его психику (он умер вскоре после закладки за­вода, недостроив его), я могу сказать, что покойный был бы доволен результатами своего дела, которых он не увидел, но я их увидел его глазами.

    Незадолго до своей смерти, быть может, в предчув­ствии ее, он сказал нам, т. е. своим сыновьям и мне, па­сынку:

        Я строю этот завод не для себя и даже не для вас. Я твердо знаю: там, где вырастет сахарный завод, окре­стное население не будет знать бедности. Оно найдет применение своим силам, участвуя в этом предприятии.


    На хуторе Агатовка, что в 15-ти верстах, находится могила основателя завода, о которой вряд ли кто помнит из работающих сейчас на этом предприятии. Но люди, живущие в Агатовке, хорошо зиают все, что было, и по рассказам своих дедов и отцов даже узнали меня, ког­да я приехал поклониться могиле. Узнали, сердечно бе­седовали, угощали превосходными фруктами и тепло на­путствовали при моем отъезде,

    Мысленно суммируя все эти впечатления, я раздумы­вал о том, почему меня так радушно встречали. Ведь надо же отдавать себе отчет, что встретились люди раз­личных политических воззрений, в прошлом ярко враж­дебных. Почему же мы сидели вместе за дружеским сто­лом, почему же провозглашали мое здоровье и желали мне всего лучшего?

    Вероятно, потому, что я не пришел сюда вместе с иностранными войсками вернуть силой оружия то, что когда-то мне принадлежало. Я пришел сюда примирен­ный, с сознанием, что страница истории перевернулась и наступила новая эпоха, с новым укладом и новыми возможностями. Я пришел сюда, забыв прошлое и же­лая всем этим людям всего лучшего в будущем. На дру­жеские мои чувства мне ответили дружественно. Вот и причина простая в целом, но очень сложная в своих ча­стях, так как психика бывших противников не везде оди­наковая. Злоба родит злобу. Дружба — дружбу.

    *     *

    *

    Три доказательства одной и той же мысли заставили меня забежать очень далеко вперед. И далеко в смысле географическом, на Волынь, триста километров от Кие­ва. Теперь возвратимся опять к «моему» дому, который я оставил на углу улиц Льва Толстого и Кузнечной. Вот я опять стою перед ним и размышляю. И после про­должительного размышления я наконец вошел в ворота моего бывшего дома, то есть той его части, которая уце­лела.


    На доске прочел имена квартиросодержателей. Их много десятков. Но ни одного знакомого имени. Новые люди имеют здесь крышу над головой. В садике играют их дети. Мне здесь делать нечего.

    *     *

    *

    Мне здесь делать нечего. Но так ли это?

    «Мой дом»... Что это такое? Что значат эти слова?

    Мой ли он потому, что моим родителям принадле­жали его стены. Этих стен уже нет. Деревянные, сла­бенькие, они сменились каменными, могучими. А он, дом, все же остался «моим». Переменились и видимые вла­дельцы. Нашу семью в этом смысле сменило государ­ство, и все же он «мой», т. е. я как-то живу в нем, хотя в этих каменных стенах мне негде и голову преклонить.

    Почему же, в конце концов, он «мой»? Он «мой» по­тому, что в нем я родился, в нем впервые увидел свет.

    Этот факт нельзя изменить, и потому с этим местом до конца дней моих будет связана моя жизнь.

    У турецкого султана было три тысячи жен, но мать одна. Я переменил за свою жизнь много, много домов, где я жил. Но «моим» домом был и будет только этот, хотя его больше уже и нет. Место рождения человека больше всего другого, кроме времени, определяет его судьбу. И потому с этим пунктом земного шара я связан нитями невидимыми, но неразрывными.

    Этот дом «мой» потому же, почему «мой» и город, в котором я нахожусь. Минувшие судьбы града Киева, до самых отдаленных, наложили на меня какую-то свою печать, и в его настоящем и будущем я как-то и сейчас участвую. В более развернутом понимании «мой» дом — это город Киев; а в еще более широком, «мой» дом — это моя родина, Русь — Россия.

    *     *

    *

    Вся Россия мыслится и ощущается мной, как коло* няя «матери городов русских». И судьба ее, России, в каком-то отношении и моя судьба. И в какой-то микро* скопической дозе я за нее и ответственен. Пусть случай­ность, что я родился в России, но эта случайность опре­деляющая, и ее отменить нельзя. Если бы я родился в иной какой-нибудь стране, я был бы не я, а другой че­ловек. То обстоятельство, что на шестой части суши с 1917 года была провозглашена Советская власть, ни­чуть не меняет сути дела.

    Нельзя уничтожить законы бытия. Бесчисленные люди всех времен и народов, приложившие к ней свои усилия, направили и дальше будут направлять реаль­ную историю нашей Родины. К этим бесчисленным отно­шусь и я — малая букашка. Причем безразлично, был ли я за или против власти существующей. Поэтому и на мне лежала и лежит некая маленькая ответственность за судьбы народов, меняющих имена и формы общежи­тия, но остающихся Великим сообществом, проживаю­щим в определенных пределах. И эти пределы и суть в обширном смысле слова — «Мой дом».

    9     *

    *

    Это широкое понимание слов «мой дом», но не широ­чайшее. Широчайшее настолько шире широкого, на­сколько Вселенная больше Земного шара.

    В наше время нельзя уже отмахиваться от вопросов, которые выдвинул космос. Ленин был прав, когда обро­нил однажды:

        Только овладев космосом, человек узнает, что он такое есть.

    Мы близки к разгадкам этой тайны Юрий Гагарин был в космосе неполных два часа. Он не успел ощутить тоски по Земному шару. Когда чело­век полетит на Венеру, его путешествие туда и обратно будет длиться около года. За это время космонавт на­учится думать о покинутой им Земле, как о бесконечно далеком, но и бесконечно дорогом своем родном доме. У него будет одна мечта — вернуться хотя бы на одно мгновение на эту свою истинную Родину, где все пре­красно и любимо и все люди покажутся ему земляками.


    Не случайность, что проникновение в бесконечную Вселенную совпадает по времени с опаснейшей для че­ловечества эпохой. Наука раскрыла для нас перспек­тивы ослепительные в своем сиянии и в то же время столь ужасные, что мысль цепенеет при их созерцании.

    Перед нами, человечеством, две дороги.

    Одна — признать, что Земной шар есть общий дом для всех людей, на нем живущих, и в соответствии с этим приложить к этому своему общему жилищу могу­чую современную технику, созданную умом и трудом лю­дей. В этом случае человечество действительно ждет рай на земле, по крайней мере рай материальный. А затем, получив материальный достаток, довольство, обеспечен­ную жизнь, человек будет совершенствовать и свои ду­ховные ценности, без которых невозможно счастье чело­веческое. Я хочу сказать, что придет новый человек, умеющий быть счастливым, ибо быть счастливым — это дар просветленного сознания и возвышенных чувств.

    Другая дорога для человечества — это война со все­ми вытекающими отсюда ужасными последствиями.

    В зависимости от того, какую дорогу человечество вы­берет, в дни завоевания космоса узнается, «что такое есть человек», как об этом думал Ленин. И вместе с тем исполнится заповедь, начертанная на стенах дельфий­ского оракула, заповедь, любимая Сократом:

        Познай самого себя.

    О Киеве вообще и в частности

    Крещатик — ложбина между гор. Это дает благодар­ные возможности для одаренного урбаниста.

    Таковые, может быть, и были. Алешин был талант­ливый архитектор. Это по его проекту Могилевцев, жерт­вователь, построил на Владимирской улице красивое зда­ние. Это здание, перестроенное Алешиным в 1935 году, стоит и по сей день. Теперь тут музей В. И. Ленина. Алешин видел будущий Киев преображенным. Он гово-

    рил, что Киев может и должен иметь свой собственный стиль, архитектуру, связанную с прошлым, но приспо­собленную к настоящему. Ему казалось, что за основа­ние надо взять стиль исторических памятников Киева. Труднее всего стилизовать жилые многоэтажные дома. Но это возможно. В своем общем ансамбле Киев дол­жен был быть белостенным с золотом. Чуточку золота в узорах, хорошо выработанных историей, узорах, поло­женных на простые гладкие белые стены. На этом фоне киевские темнолистные тополи будут упоительны.

    Так мечтал Алешин. В частности, для живописного места над крутыми обрывами над Днепром, где был сад Купеческого собрания, он разработал ансамбль «Торго­вые ряды». Он принес мне законченный чертеж, который показался мне удачным.

    Я вспомнил об Алешине потому, что этот человек мечтал о грандиозной перестройке Киева.

    Мы одинаково с ним мыслили, что стройка Киева тогдашнего времени в архитектурном отношении застав­ляет, мягко говоря, желать лучшего. Современным киев­лянам, говорили мы, стыдно смотреть в лицо предкам. Особенно это относилось к главной улице — Крещатику. Я не припоминаю зданий, о которых можно было бы вы­разиться словами поэта:

    «Не говори с тоской —

    их нет,

    А с благодарностию —

    были!»

    Поэтому без отравы «святыми воспоминаниями» я воспринял новый Крещатик.

    *     *

    *

    Эта улица, безусловно, красива. Конечно, она не в стиле Алешина — белые стены с узорами, чуточку зо­лота, темнокудрые тополи.

    В каком стиле новый Крещатик? Не знаю. Я бы ска­зал, что его стиль — удачные ансамбли. Не стесненная


    границами собственников, властная рука творила из гру- ды послевоенного мусора то, что подсказывали ей та* лант и фантазия архитекторов и строителей. Строили они быстро, тем не менее удачно. Когда я спрашивал, кто же эти одаренные люди, которые, несмотря на гран­диозные темпы строительства, все же отвоевали и защи­тили красоту, мне отвечали:

        Коллектив.

    Это меня не удовлетворяет. Слишком хорошо я знаю коллективы человеческие. Коллектив — это тот же цен­зор, только многоголовый. Коллектив хорош для кри­тики или для исполнения. Но творит одиночка. В моем понятии: в науке — мыслитель; в технике — изобрета­тель; в планировании зданий — инженер-архитектор; в планировании города — инженер-урбанист.

    Но кто эти новые люди, чья мысль, витая над хаосом военного разрушения, создавала в своем воображении воздушные замки? Они творили мечты, которые немед­ленно облекались в плоть и кровь, т. е. в кирпич, камень, железо и бетон. Я хотел бы знать имена этих удачливых мечтателей, как я знаю имя Алешина, чья мысль не об­леклась в материю, а осталась только поэтическим вздо­хом.

    На мои настойчивые вопросы мне однообразно отве­чали, что это создано коллективом лучших архитекто­ров Киева, Москвы и Ленинграда, участвовавших в конкурсе, объявленном украинским правительством, при­знавшим совершенно необходимым восстановить Креща- тик.

    Такие же объяснения я прочел в «Путеводителе- справочнике», а именно на 68 странице написано:

    «Гитлеровские захватчики в 1941—1943 гг. целиком разрушили Крещатик. После освобождения Киева вос­становление этой важной магистрали города было при­знано первоочередной задачей. Для выработки основной идеи восстановления Крещатика правительство УССР 22 июня 1944 года объявило конкурс на проект плани­рования Крещатика, в котором приняли участие извест­ные архитекторы Украины, Москвы и Ленинграда. На основе проектов, избранных из числа поданных на кон­курс, Управление городского архитектора составило заключительный проект, по которому и осуществлено восстановление (Крещатика)».

    Ни одного имени.

    «Да возвеличится Россия,

    Да гибнут наши имена!»

    Скромность поистине удивительная. Но, кажется мне, доброй памяти заслуживают те строители, что воскре* сили погребенный под развалинами Крещатик и притом в обличье величественном и прекрасном.

    Слава вам, коллективные творцы!

    *     *

    *

    Это относится не только к Крещатику. В Киеве из земли, потрясенной катаклизмами военного разрушения, как бы вырвалась некая духовная сила, сила, противо­действующая варварскому уничтожению, сила созида­ния. Эта огненная лава, затвердев, приобрела матери­альные формы, застыв в образе замечательных зданий.

    Я не только не могу конкурировать с «Путеводи­телем-справочником», а, наоборот, хочу сделать ему рекламу. Кто интересуется Киевом, да приобретет эту книгу, она написана на украинском языке, но фотогра­фии говорят на языке, доступном всякому народу, если они добросовестны. Снимки «Путеводителя-справочника» художественны, но не лживы.

    Я имел возможность пробыть в Киеве только четыре дня, что убийственно мало. Я ощутил красоту этого го­рода, так сказать, на лету схватывая ансамбли. «Путе- водитель-справочник» дал мне возможность проверить и уточнить свои впечатления. Я не ошибся. Много зданий в самом деле хороши и еще выигрывают при сосредото­ченном разглядывании.

    В том же головокружительном темпе я осмотрел вы­ставку достижений народного хозяйства, которая нахо­дится около Голосеева. Голосеев был в мое время хоро­ший лес, принадлежавший Голосеевскому монастырю. Сейчас это огромная территория, на которой стоят на­рядные павильоны, представляющие все отрасли Укра­инской республики, а последняя по площади равняется примерно территории Франции. Когда я туда поехал, выставка была занята в части своей чешскими экспона­тами, прибывшими из Праги. Поэтому я не мог тщатель­но осмотреть Киевскую выставку. Но ясно, что ее раз­мах грандиозен. И, конечно, я вынес такое впечатление не от конфет и сигарет, экспонированных на выставке, а от архитектуры и искусства, техники и индустрии этой второй по величине союзной республики Страны Сове­тов.

    После выставки мы решили посмотреть промышлен­ный Дарницкий район и по удивительному мосту Патона переехали на левый берег Днепра.

    Патон, один из замечательнейших ученых нашего вре­мени, посвятивший значительную часть своей жизни проблемам электросварки и мостостроению. Его талант, давший ему всемирное имя, особенно проявился в этом мосту, построенном в 1953 году, незадолго до его смер­ти. Этот мост является украшением и гордостью Киева, с которым Патон связал свою судьбу, начав читать лек­ции в Киевском политехническом институте с 1905 года. Кроме того, что мост Патона является большим дости­жением в деле мостостроения, он очень красив сам по себе. Красота его в том, что как будто бы моста совсем и нет. Как будто бы одна из улиц Киева каким-то полу­волшебным путем перебрасывается с правого на левый берег. Впрочем, Гоголь мог бы написать об этом лучше, а я не умею.

    *     *

    *

    Левый берег Днепра представляет собой теперь но­вый промышленный город. За последнее время в районе Дарницы, как я мог лично увидеть и узнать из расспро­сов, построены вагоностроительный завод, резиногенера­торный завод, огромный мясокомбинат, шелкоткац­кий комбинат, комбинат декоративных тканей и мно­го других предприятий. Кроме этого, здесь работают 15 строительных и монтажных организаций.

    Вокруг промышленных предприятий вырос второй Киев. О темпах роста этого города хорошо сказал наш водитель, т. е. шофер,— я сидел с ним рядом:

        От тут ихав я весной в апреле, ничого не було, як есть песок голый, а теперь...

    Я посчитал на пальцах, сказал:

        Полгода.

    За полгода выросли огромные массивы многоэтаж­ных жилых домов с большими магазинами, асфальтиро­ванными мостовыми, электричеством, водопроводом, школами, клубами и детскими домами-

    В 1959 году 20 тысяч семей киевлян получили новые квартиры, из которых львиная часть падает на рабочий Дарницкий район. В прошлом этот район представлял из себя сосновый лес на песке с дачами. Война унесла дачи и лес, остался один песок. Вот на этих пустырях вырос второй промышленный Киев.

    *     *

    *

    Находясь тут, я почувствовал неизбежное зло круп­нейших промышленных центров — атмосферу, отравлен­ную заводскими газами, которые вредны для здоровья людей.

    Восстановить природу, которая здесь была, надо, и это будет сделано. Вырастут рощи и молодые леса. Ско­рее их вырастут сады и цветники. Пока же борются на этом фронте путем возможного озеленения. Здесь все принесено в жертву скорости. Скорей, скорей — это ло­зунг левобережного строительства. Поэтому в качестве «скорой помощи» здесь усиленно садят самое мощное дерево наших мест — черный тополь.

    Эти черные тополи — осокори как бы меня загипноти­зировали, ими уже окаймлены улицы левобережного Киева и большая дорога на Бровары. Я попросил про­должить наш путь в этом направлении. Это старая до­рога, историческая.

    Летописец Нестор в XII веке сердился н полемизиро­вал с теми, кто думают, будто Кий, основавший Киев, был простым перевозчиком на Днепре. Он, Кий, говорит Нестор, был славный и могучий князь. Если бы был про­стым перевозчиком, то в Царьграде не принимали бы его с таким почетом.

    Но Нестор не отрицает, что был тут перевоз через Днепр. И можно помириться на том. что человек, засев­ший с вооруженной дружиной на перевозе, брал дань с проезжавших купцов. И стал могучим князем. Словом, это была историческая дорога с Запада на Восток в до­исторические времена и дорога на Москву во времена исторические.

    *     *

    *

    Теперь она хорошо асфальтирована. Совершенно пря­мая и совершенно ровная. Такие, кажется, бывают толь­ко в России. Ни изгиба, ни бугорчика. Минуты отсчиты­вают километры. Я сижу рядом с шофером и потому это вижу на часах и счетчике.

    Бесчисленные осокори выстроились по обе стороны, как молодые солдаты, только чго призванные под зна* мена. Это напоминает военный парад новобранцев, кото­рым нет и 15-ти лет. Через полвека эти юноши будут в 3—4 обхвата толщиной и сомкнут свои ветви над доро­гой. В сладостной тени будут мчаться путники из Киева в Москву и обратно. Да будет так!

    Сейчас молодые осокори готовятся к зимнему сну. Они роняют желто-красные листья. Ветра нет, они па­дают от ствола до ствола ровной полосой. Быстрый ход машины сливает их для глаза в две каймы, красиво от­теняющие темный асфальт дороги. Цветник в пятна­дцать километров длиной. Вот Бровары.

        Все снесли в войну! — уронил водитель, как будто лист упал с осокоря.

    Сейчас? Сейчас Бровары — город с высокими до­мами, магазинами, школами, асфальтированными мосто­выми, электричеством, водопроводом, осокорями.

    Мы повернули обратно и, пересекши снова Днепр, через сорок минут были в противоположном, западном районе Киева. Здесь и раньше были промышленные предприятия — теперь же это огромный индустриальный и научно-культурный район города. По обе стороны быв­шего Киево-Брестского, ныне Львовского, шоссе раски­нулись корпуса гигантских станкостроительных и маши­ностроительных заводов. На некоторых заводских воро­тах, через которые вливались потоки груженых машин, я прочитал названия: «Большевик», завод имени Горь­кого, «Красный экскаватор», «Точэлектроприбор» и дру­гие, названия которых выпали из памяти.

    В этом же направлении высились монументальные здания медицинского института им. Богомольца, новые архитектурные ансамбли института народного хозяйства и корпуса огромной киевской киностудии им. Довженко.

    Должен сказать, что, ощущая грандиозные масштабы промышленности города, я не был ни на одном заводе. Время имеет свои суровые законы. Располагая ограни­ченным количеством дней, я, естественно, стремился в первую очередь побывать в таких местах, которые наиболее меня волновали, ибо они были связаны с очень сильными, иногда даже жгучими воспоминаниями. Все же один завод я очень хотел посмотреть, и мы направи­лись отсюда снова к Днепру. Здесь было то, что я хотел увидеть,— огромный строительный комбинат, фабрика жилищ.

        Если бы,— говорит инженер,— мы продолжали по-старинному складывать кирпичик к кирпичику, то у нас просто не было бы надежды справиться с тем, что называется жилищной проблемой. Вы знаете сколько жилищ унесла война? Спрос на жилплощадь растет не­удержимо и притом по двум основным причинам. Меха­низация сельского хозяйства освобождает рабочие руки. Естественно, люди стремятся на фабрику, на новые предприятия, а значит, в города, а значит, подай им жи­лища. С другой стороны, горожане природные, так ска­зать, требуют просторных удобных жилищ. Это ставит перед нами, инженерами, весьма трудную проблему. Надо устоять перед этим двойным натиском, т. е. пост­роить столько, чтобы предложение сравнялось со спро­сом.

    Инженер продолжал:

       Так вот я и говорю, что если бы строили старыми способами, то не было бы надежды выгресть против стремительного течения. Нас сносило бы вниз. Но мы перешли к новым методам.

        Водитель, остановитесь на минутку.— Машина стала. Инженер продолжал:

        Вот смотрите.

    Я увидел лебедку. Много лебедок — подъемных кра­нов. Эти стальные птицы напоминали страусов в пустыне. Или, лучше сказать, неких доисторических чудовищ. Наука восстановила их размеры: эти птички, стоя на земле, могли бы клевать людей через окно 4-го этажа.

    Чем же занимаются здесь стальные птицы XX века?

    Они, опустив шею, ищут что-то на земле. Схватив добычу, они поднимают ее на воздух и, повернувшись на месте, опускают снова.

       Что они делают?

        Они подымают части домов, стены и перекрытия, так называемые блоки, и опускают их на грузовики. Грузовики мчатся в места стройки. Там такие же лебед­ки снимают части домов с грузовиков и ставят их на ме­сто, сначала на фундамент, а потом на стены, все выше и' выше. Присмотритесь. Вот лебедка взяла кусок стены с прорезанными окнами; другая — с отверстием для две­ри; третья тащит голый блок, т. е. часть стены без окон и дверей.

        Размер их?

        Блоков? Примерно 2X3 метра. А кирпич, ну, вы знаете размер кирпича. Складывать дом по кирпичу — это муравьиная работа. При помощи стальных гигантов мы идем гигантскими шагами в смысле складывания до­мов. Перед вами огромный комбинат, он готовит блоки, которые в современном строительстве заменяют кирпичи.

    Инженер продолжал:

        Киев не отстает в этом деле от других городов страны. И все же мы недовольны. Надо строить скорей! Надо найти способы, методы, чтобы усилить гонку со­оружений.

    Я рискнул заметить:

       Чтобы усилить гонку сооружений, надо ослабить гонку вооружений.

        Конечно! Поэтому-то наше правительство,— про­должал инженер,— и ведет такую последовательную и упорную борьбу за всеобщее разоружение. Если мир этого добьется, мы сможем все средства вкладывать в строительство городов и сел.

        Если вы меня спросите,— заметил инженер,— ка­кая часть средств тратится всеми государствами на воо­ружение, я не сумею вам ответить, но это громадные средства. И если бы правители всех стран бросили их на улучшение человеческой жизни, то результаты могли бы быть действительно сказочными. Люди строили бы не дома, а дворцы. Они превращали бы целые страны в цветущие сады, пустыни — в моря и соленые, негодные озера — в плодородные земли. Сахара стала бы одним сплошным оазисом.

    Словом, все то, что не мог бы предвидеть ни Жюль Верн, ни вообще какой-либо изобретательнейший фан­таст наших дней, все это стало бы реальностью.

         *

    *

    Инженер так красиво и убедительно говорил о ска­зочной эпохе, которая могла бы осуществиться, но на пути которой еще стоят мрачные чудовища, что как-то захотелось увидеть сказку без если. Сказку, которая бы как-то освежила нервы, постоянно напрягаемые, вол­шебными, но вместе с тем и суровыми перспективами. Словом, захотелось для отдыха и перемены увидеть про­сто сказку.

    Оказалось, что это возможно. И в этот же вечер в те­атре имени Шевченко я смотрел балет «Лесная песня», поставленный по сказке Леси Украинки. Но я назвал бы этот балет странно звучащим именем — «Чуть-чуть».

    Подлинная поэзия этот балет! Танцоры превосходны, но главное действующее лицо — лес. И так как в театре все от искусства, то за этим балетным лесом скрывается душа художника. Того художника, что этот лес выду­мал. Не то слово! Не выдумал, а сотворил. Нет. Не со­творил, а увидел в экстазе созидания.

    Но я ошибся. Лес все же не главное действующее лицо в балете «Лесная песня». Главный лицедей — Вре­мя. Оно идет своей роковой поступью, одевая лес в ве­сенние, летние, осенние уборы. До чего это прекрасно! Сказка, уносящая на своих крыльях в волшебный мир и зовущая обратно на землю строгими чертами реа­лизма.

    Но я опять ошибся.

    Время еще не главный актер. Глубже Времени — Смерть. Этот призрак сделан так тонко, с таким чув­ством меры, что невольно вспоминаешь Гончарова:

       Искусство рождается там, где начинается «чуть- чуть»...

    Призрак смерти чуть чуть намечен. Но от этого пре­красного «чуть-чуть» мурашки бегут по телу; душа пре­клоняется в ужасе и смирении.

    Неужели бессмертный художник, который увидел в своем творческом трансе такую смерть, умрет?

    Призрак отвечает без слов:

       Смерть необходима, и потому она прекрасна.

    И потрясенный зритель уже готов с этим согласить­ся. Но вдруг приходит то, что сильнее Смерти.

    Что же сильнее Смерти?

    Сильнее Смерти Жизнь, или, что то же — Вечная Лю­бовь.

    *     *

    *

    Где-то... в другой жизни... или в другом месте... или в другом времени. Все недосказано. Сказано «чуть- чуть». Чтобы каждый понимал «Лесную песню» по-свое­му, понимал, как ему понятнее. Там, в неведомом, все возобновляется, все оживает. В плане реальном прихо­дит весна, лес после зимней Смерти возрождается в но- вой листве, в новой красе.

    В плане мистическом две души, юноша и девушка, снова сплетают свои судьбы, они созданы друг для дру­га, их любовь вечна. Но суровый реализм мира разлу­чает их. Ибо все во Времени. После осени приходит зима, но Лес не считает ее Смертью. Для него зима только время года. А человек этого не знает. Он свою зиму называет Смертью. Лес хочет поделиться с челове­ком своим глубоким знанием.

    Весна, лето, осень, зима. Что такое зима? Отдых. Мо­лодость, зрелость, старость, смерть.

    Что такое смерть? Сон. Лес знает, люди не знают. Узнайте же, любящие души! Смерти нет, есть только Время. Смерть есть мера Времени. Отмерив свою меру, Смерть уйдет. И снова придет Жизнь.

    И это показано в балете «Лесная песня». Снова в ожившем лесу сходятся юноша и девушка. Существа, рожденные друг для друга, находят родную душу. По­чему? Потому что любовь их вечна. Вечность сильнее Времени. Время слуга Вечности. Но Вечность только слуга Любви. Пройдет положенное, умрет и Вечность. Но Любовь пребудет. Любовь есть Жизнь. Жизнь же конца не имеет.

    *     *

    *

    Так говорил балет в Киевском государственном теат­ре в октябре I960 года.

    Я допускаю, что другие зрители поняли «Лесную песню» иначе. Но я понял так.

    Несомненно одно, что постановкой все мы были вос­хищены.

    Нечто о религии

    Итак, мне приходится покидать Киев. Но как же по­бывать в Киеве и не задуматься над религиозными во­просами— это все равно что по поговорке «побывать в Риме и не увидеть папы».

    Киев — древнейший религиозный центр русского на­рода, и с религией неразрывно связана тысячелетняя его история. Пусть сейчас Советская Россия отреклась от всякой религии и развивается под знаком атеизма, но поговорка, на этот раз греческая, говорит: «И сами боги не могут сделать бывшее не бывшим».

    Как же сплелось атеистическое настоящее с религи­озным прошлым в этом самом древнем городе русском?

    Этот предмет очень трудный и очень сложный. Вся государственная и общественная жизнь подчинена веле­ниям атеистических воззрений современного советского общества. Это надо помнить и учитывать как основной фактор. Будет ли это промышленность, заводы, будет ли это строительство, будет ли это воспитание, вся школа, низшая, средняя и высшая,— все это проникнуто духом атеизма. И в этом смысле не надо делать себе никаких иллюзий и тем не менее...

    И тем не менее религия существует и даже весьма ярко выражается самой внешностью города.

    Когда входишь в Лавру, острые впечатления вихрят­ся вокруг. Крутые спуски и подъемы. Каштаны боль­шой старости; старинные здания церковного стиля. Кра­сота прошлого, обаяние ушедшего.

    *     *

    *

    И вот я у входа в «Ближние» пещеры. До «Дальних» сегодня не добраться.

    Вход в темное подземелье светлый. Это многостеколь­ное здание как бы преддверие храма. На стенах старин­ные картины (трудно назвать их образами), изображаю­щие ад и рай. Впрочем, больше — ад. Я не имел времени рассмотреть их, как они того заслуживают.

    Картины эти предназначены для тех времен, когда пещеры посещали почти что'пещерные люди.

    Каковы они сейчас, те, что входят и выходят из древ­них подземелий? Как они верят?

    Часть тут неверующих, это любопытствующие. Часть и сейчас, вероятно, верят по-пещерному. Но есть, ко­нечно, и такие, которые верят не по-пещерному, а гораз­до тоньше и возвышенней. Но я с такими не имел сопри­косновения.

    *     *

    *

    В пещерах проведено электричество, свечи теперь не нужны. Но по старой традиции покупают восковые све­чи, которые продает монах, сидящий у входа. И входят в пещеры с зажженными светильниками в руках. Рань­ше электричества не было и в смысле душевных эмоций было лучше. Не подходит победоносный свет к порож­денному смирением миросозерцанию. Едва мерцающие лампады были бы тут осмысленнее.

    В подземных ходах по-прежнему лежат мощи в гро­бах, покрытые покрывалами. Видны только руки, сло­женные на груди. Они кажутся сделанными из потем­невшего воска, но это подлинные кости, обтянутые усоп­шей кожей.

    Среди других можно увидеть и руки Нестора-Лето- писца, свыше 600 лет тому назад начертавшие:

    «Откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити, и откуда Русская земля стала есть».

    В подземной церковке пели женские голоса в поряд­ке «самодеятельности». В них не было благости, потому что они как будто что-то кому-то доказывали. Не надо доказывать. Истина, если она истинна, победит сама со­бой. Если не победит, то истина не истинна.

    *     *

    *

    Я шел с трудом. Я стар, а древние ступени обвет­шали. Струя людей, обойдя «Ближние» пещеры, вывела меня на свет божий. С трудом я поднялся к тому месту, где был главный собор, Успенская церковь. Ее в 1941 го­ду начисто уничтожили новые вандалы XX века.

    Почему? Отчего? По какой причине злоба обруши­лась именно на эту святыню? Никто не мог мне объяс­нить.

    Другие церкви, жилые здания и Трапезная стоят среди вековечных каштанов. Под ними оживленно тор­гуют книгами, здесь же можно купить историю Лавры. Конечно, эта история изложена в атеистическом стиле. Но уцелевшие памятники истории бережно сохраняются. Стоит и черный мраморный крест над могилой Столы­пина, убитого в Киеве в 1911 году. Около нее есть над­пись, соответствующая политическим взглядам коммуни­стов, но самая могила сохранена.

    Рядом со столыпинской находятся могилы Искры и Кочубея, казненных Мазепой перед Полтавской битвой, т. е. 250 лет тому назад.

    В общем Лавра превращена в нечто вроде музея и на официальном языке называется «Державный запо- видник — музей «Киево-Печорська Лавра»».

    *     *

    »

    Ярослейф Вальдемарович, иначе Ярослав Володями- рович, вошел в историю с прозванием «Мудрый».

    Быть может, потому, что он построил в Киеве заме- чательный собор, оконченный в 1038 году, в честь святой Софии, а слово «София» по-гречески означает «муд­рость».

    Ярослав умер в 1054 году. Я любил приходить сюда в часы, когда в Софийском соборе было тихо и пусто. Гробница была наглухо закрыта крышкой тяжелой, как тысяча лет. И мне не хотелось ее открыть. Лежит ли там прах мудрого Ярослава или гроб пуст? Я не стремился это проверить. Но в XX веке Софийский собор был объ­явлен музеем, и торжествующая наука вошла в этот храм. Гробницу Ярослава вскрыли. Гроб не оказался пустым. В нем нашли останки человеческие.

    После тщательных исследований пришли к выводу: скелет, обнаруженный в гробнице Ярославовой, действи­тельно относится к останкам великого князя Ярослава Киевского, скончавшегося в 1054 году.

    Как пришли к такому заключению? Путем тщатель­ного изучения письменных документов. Летописи сохра­нили несколько происшествий из жизни Ярослава, на­пример его ранение. Травматические повреждения дол­жны были вызвать известную деформацию на костях. И эти следы на скелете, найденном в гробнице Яро­слава, оказались налицо.

    Когда было признано, что в гробнице действительно находятся останки Ярослава, наука захотела по возмож­ности восстановить и его внешний образ. Возможности к этому были. Искусство реставрации за последнее вре­мя шагнуло далеко вперед. Ученые и художники этой специальности по черепам восстанавливают лица. И они воскресили образ Ярослава, каким он должен был быть при жизни. Тогда останки его вложили обратно в гроб­ницу, где они лежали 900 лет.

    Софийский храм превращен в музей. Будем говорить о том, как сохраняется эта древнейшая русская релик­вия.

    Невесело, конечно, было войти в алтарь храма тому, кто помнит благоговейное служение в Софийском кафед­ральном соборе, и видеть престол обнаженным от золо­тых риз, т. е. тяжелую каменную глыбу из серого цемен­та. Здесь в течение веков совершалось таинство бескров­ной жертвы в память кровавой расправы, учиненной над безвинным и добровольным страдальцем. Но надо стрях­нуть с себя гипноз золотой роскоши, в которую поздней­шая церковь закутала евангельскую простоту. То, что совершено было без малого 2000 лет тому назад, на­столько ужасно, что не драгоценная парча, а вот такой серый, бездушный камень, не ведающий сострадания, должен быть подножием Голгофы.

    Эта мысль меня утешила, но безутешен я был в том, что окружающие стены храма безмолвны. Они не отра­жают сейчас поистине райских звуков, рождавшихся здесь в то время, когда я был молод. Никогда я не слы­шал и, вероятно, не услышу хора, подобного знамени­тому хору Калишевского, певшему здесь, в Софийском соборе.

    Известно повествование Нестора-Летописца о том, как была выбрана новая вера для Руси язычником ки­евским князем Владимиром, отцом Ярослава. Послы Владимира побывали всюду и в Царьграде (нынешнем Стамбуле) тоже. Вернувшись в Киев, они сказали Вла­димиру

        Когда мы там были у них в храме и слышали, как они воспевают своего бога, то не знали, на земле ли мы еще или уже на небе...

    Так рассказывает Нестор о звуках, рождавшихся в Царьградском храме в X веке нашей эры.

    Но это только красивая легенда! — так нам казалось. Однако в XIX столетии в Киев приехали не безымянные послы Владимира, а очень известный и даже знаменитый музыкант Петр Ильич Чайковский. Он был поражен ре­зонансом Софийского собора. И говорят следующее:

    Он, Чайковский, силился в одной из своих опер («Пи­ковая дама») передать мистические песнопения, пред­шествующие появлению мертвой графини (сцена в казарме). И будто бы Чайковский вдохновлялся при этом звуками, слышанными им в Софийском соборе

    во время панихиды. Это были звуки неземные, звуки с того света.

        И не знали мы, на земле ли мы еще или уже на небе...

    Происшедшее в X веке в Царьграде повторилось в XIX веке в Киеве, быть может, это не совпадение. Дело в том, что Киевская София построена в подража­ние Царьградской и при участии греческих мастеров. Они, быть может, приложили при постройке свои веками добытые таинственные знания.

    Чайковскому, разумеется, не удалось разгадать тайны Софийского собора. Он был музыкант, а не ученый зод­чий и не археолог. К разгадке этой тайны вплотную подошел XX век. Ученые, которым поручено было быть хранителями музея «Софийский собор», отнеслись к своей задаче любовно. И они, выстукав стены, как врач сердце, открыли в разных частях собора замуравленные глиня­ные сосуды, служившие резонаторами. Так через тысячу лет древний храм открыл свою тайну.

    * •

    *

    Во всяком случае, одна стена, прозванная «Неруши­мая», уцелела. И вот она сейчас передо мной, т. е. в ок­тябре 1960 года. Это восточная стена, возведенная при Ярославе. Западная стена восстановлена позже. И во­обще весь храм имеет совершенно иной вид, чем в XI веке. Однако мозаика, та самая мозаика, которая была поло­жена на эту восточную стену в 1038 году, сохранилась до удивительности. Золотой фон сияет так, как будто он сделан сегодня.

        Как это может быть?

    Молодой ученый, дававший объяснения (их можно бы назвать лекциями), ответил на мой вопрос примерно так:

        Мы обнаружили, изучая мозаику Софийского со­бора, высокую технику мастеров, ее изготовивших, бла­годаря чему она блестяще сохранилась до наших дней. Недавно, проводя реставрационные работы, мы очистили и отмыли мозаику, и теперь она предстала во всей своей неувядаемой свежести.

    гг

    Это мозаичное, художественное произведение пред­ставляет из себя молящуюся богоматерь с поднятыми руками. Такого рода изображения в иконографии при* нято называть «Орантами», что на латинском языке зна­чит «Молящаяся».

    Молитва, которая длится без малого тысячу лет! Это величественная мысль сама по себе. Но интересно и то, что она хорошо выражена художниками одиннадцатого столетия. О чем же десять веков молится киевская Оранта?

    В этой «нерушимости», в ужасающей неподвижности изображенной женщины, видевшей своего сына на Гол­гофе умирающим в нечеловеческих муках, чувствуется никогда не ослабевающая память и сверхчеловеческая воля. Эти глаза не закроются; эти воздетые к небу руки не опустятся; эти тяжелые складки одежды не шевель­нутся, пока молитва ее не будет услышана. О чем же она молится? В наши дни это мне стало ясно. Она мо­лится о мире всего мира, она молится о Вселенной Любви.

    Две древние святыни Киева, наиболее в былое время почитаемые, превращены в музеи и тщательно в таком виде сохраняются и изучаются. Но в этом случае ува­жили не веру, а старину. Третий же памятник не ста­рины, а искусства, оставили для верующих, здесь про­исходят богослужения.

    Я был в этом храме в конце 1925 года, когда неле­гально побывал в трех столицах России. Тогда я с гру­стью отметил, что замечательные религиозные картины, запечатленные на стенах собора, приходят в упадок. Это происходило потому, должно быть, что храм плохо отап­ливался и сырость грозила уничтожить живопись вели­ких мастеров искусства, как Васнецов и другие.

    Сейчас в октябре 1960 года я был несказанно обра­дован, войдя во Владимирский собор. Этот храм свет­лый, хорошо освещается окнами.

    Я могу сказать, что, может быть, даже в первый день своего открытия в конце XIX века Владимирский собор так не сиял блеском красок, богатством позолоты, без­упречной чистотой мрамора, т. е. плиток пола, облицовок стен и художественных завитушек оград и колонок на хорах. Именно желание пройти на хоры в этот неуроч­ный час дало мне возможность познакомиться с «кон­ституцией» этого собора. Я обратился к священнику, разговаривавшему с женщинами, продававшими свечи у стойки, резной и стилизованной, как все в этом храме.

      Батюшка, не откажите подняться на хоры, я — приезжий.

    Священник сказал:

        Я служу и только. Вот хозяйки храма.

    Хозяйки не напоминали монашек, они были скорее

    похожи на «сестер милосердия» прежних времен. И я вспомнил, что древнейшая традиция наших краев — это братства и сестричества, спокон веков возникавшие во­круг церквей в целях их защиты и благоустроения. Оче­видно, что и сейчас некое модернизованное сестричество заботится о Владимирском соборе Этим сестрам верую­щие обязаны, вероятно, тому блистательному состоянию, в котором я его, Владимирский собор, увидел, о чем в качестве «добросовестного разведчика» и доношу, кому следует. Как эти священно- и церковнослужители ладят с атеистами, правящими этим городом, я не знаю, но свидетельствую о факте.

    Могу, впрочем, сделать одно предположение.

    *     *

    *

    Необычайно сложно, запутано и противоречиво поло­жение христианской религии во всем мире вообще, а пра­вославной церкви в особенности.

    Высшие иерархи русского православия, находящиеся в «рассеянии», т. е. в эмиграции, требуют, чтобы меч поддержал крест. Некоторые из них даже благословляют свою паству на звериную войну, на жестокости, каких еще не видел свет, на поголовное истребление целых народов. Во имя чего? Во имя торжества веры хри­стовой. Но ведь Христос, кротчайший из самых кротких, провозгласил, что Бог есть Любовь. Каким же образом можно проповедовать атомную войну во имя Христа?

    Как странно, как невероятно сложились обстоятель­ства! Если посмотреть правде прямо в глаза, то выходит, что душевный мир, то есть мир с самим собой, христиан­ский иерей обрел под крылом атеизма.

    Вот, например, этот батюшка, с которым я столк­нулся случайно здесь, в Киеве, под сводами этого дивно­го храма, так любовно оберегаемого верующими. Когда он молится «о мире всего мира у Господа просим» и хор отвечает ему: «подай, Господи», то и он и все верующие соединяются в одном чистом устремлении к Христу.

    Но когда эти же слова провозглашаются за океаном в иных православных храмах, то они звучат убийствен­ным укором правящим службу священнослужителям и едкой насмешкой над их паствой, над молящимися, над верующими христианами.

    Не надо иметь острого зрения, чтобы сквозь дым ка­дильный видеть, кто тут «правит бал», и не надо иметь тонкого слуха, чтобы явственно слышать торжествующий дьявольский хохот.

    Атеисты — это не сатанисты. И мне лично атеист, тре­бующий мира во всем мире во имя Человеколюбия, куда ближе, чем архипастыри христианских церквей, благо­словляющие верующих на атомную войну.

    Чему учит Христос? Человеколюбию. А атеисты? Зо­вут ли они истреблять людей во имя своей доктрины, или, наоборот, выше своего учения, которому глубоко преданы, ставят прежде всего спасение всех людей, без различия мнений, от надвигающейся вселенской ката­строфы?

    Если так, то не в этом ли ключ к неписанной консти­туции, согласно которой верующие Владимирского со­бора ладят с правящими киевскими атеистами?

    С этими мыслями я вышел из Владимирского собора.

    ...И с этими же мыслями, вынесенными из Владимир­ского храма, я покинул на следующий день «потерянный и возвращенный» для меня Киев.

    Перед отъездом я посетил старинное Байковское клад­бище, где нашел мраморы, под которыми могилы моих родителей. Я не нашел могилы сына, но я посетил место, где он погиб.

    Прощай, «матерь городов русских».

    Я верю в русскую правду, родившуюся здесь, и верю в твою счастливую звезду.

    Еще одно последнее сказанье

    Повидав, кроме Киева, несколько городов, городков и селений, в том числе Ставки-Ленино, Радомысль, Жи­томир, Ровно, Острог, Гощу, Шепетовку и Винницу, я вернулся во Владимир.

    Здесь я решил подытожить свои впечатления от моей поездки и сравнить, насколько они соответствуют моим прежним владимирским ощущениям, с которыми я вы­ехал отсюда 12 дней тому назад.

    Мирная созидательная жизнь народа, как в зеркале отражающая внешнюю политику своего государства, ги­гантский рост промышленности, напряженное, чтобы не сказать — бурное, строительство, нарастание материаль­ного и культурного богатства общества.

    Эти владимирские впечатления оказались в полном согласии с тем, что я видел в Киеве и иных местах.

    Другими словами, выехав для того, чтобы найти ре­шение некоего символического дифференциального урав­нения, я, осмысливая эту поездку, до известной степени приблизился к его интегрированию.

    Итак, я вернулся во Владимир с твердым намерением написать о своем путешествии целую книгу, независимо от того, будет ли это произведение где-нибудь и когда; нибудь напечатано. Немало бывало книг на свете, на­всегда оставшихся в рукописи.

    *     *

    *

    Я стал работать над мемуарами, которым я дал на­звание «Возвращение Одиссея». Ну и почта тоже зара­ботала. Слабосильная, на мой взгляд, волна, которую я послал через океан, ударившись «о берег дальний», воз­вращалась назад, притом с шумом. Резонанс оказался сильнее, чем можно было предполагать. Но он стал еще звучнее с тех пор, как 17 декабря в московских «Изве­стиях» появилась выдержка из моего открытого письма к русской эмиграции, напечатанного в Америке. Теперь это был резонанс советский. Эти письма были от людей, меня раньше не знавших, и от знавших. Да, оказались и такие, старые мои друзья, включившиеся здесь в но­вую жизнь. Были и недруги, ставшие друзьями. И почта так застучала в мою скромную дверь, что прекратила тихую, мирную мемуарную работу, работу человека, мо­лившего судьбу только об одном.

        Разреши мне, богиня, работать для архивов.

    Но она ответила:

        Нет! «Еще одно последнее сказанье».

    Я сократил написанную уже часть «Возвращение Одиссея», т. е. записки о Киеве, до размеров, допусти­мых для открытого письма. Я выбросил почти все исто­рические реминисценции, сосредоточившись на настоя­щем. Это составило первую часть второго открытого письма, т. е. данного.

    Сделав это, я приступил ко второй части. Она яв­ляется ответом на многочисленные письма, которыми меня почтили читатели открытого письма № 1.

    Отнлини

    Когда я посылал первое письмо, эмиграция пред­ставлялась мне в виде некой туманности. Сейчас я вижу ее гораздо яснее. С той поры прошло много времени. Я читал газету «Русский Голос», иногда доходили об­рывки других газет, кроме того, я получил очень много писем, которые освещают мне положение. Письма исхо­дят, как я уже сказал, из эмиграции и из Советского Союза. В общем скажу так насчет писем. Бранных писем я не получил ни с той, ни с другой стороны. Письма все сочувственные. Поэтому, если бы я судил только по письмам, то я бы сказал, что мое послание встретило очень благоприятную атмосферу.

    Письма приходили если не со всех концов света, то, во всяком случае, из многих стран и городов. На кон­вертах стояли штемпели Москвы, Ленинграда, Брази­лии, Франции, Киева, Алма-Аты, Минска, Мурманска, Брянска, Ростова-на-Дону, Берлина, Сталинабада, Харь­кова, Львова, Краснодара, Австралии и других городов и стран.

    Были письма просто приветственные, были весьма сердечные. Были даже письма умилительные. Были письма трагические. Совершенно невозможно рассказать о них даже вкратце. Только некоторые выдержки я ре­шаюсь здесь привести.

    Вот, например, пишет бывший киевлянин:

    «...Поздравляю Вас с тем, что Вы дома и не только физически, но и в какой-то мере духовно...»

    Вот письмо, которое меня растрогало и взволновало. Но именно вследствие чрезвычайной сердечности этого письма, покрывшего меня незаслуженной похвалой, я не могу его цитировать, кроме последней фразы:

    «Ваше «Открытое письмо» можно назвать зна­мением времени. Это один из мужественных по­ступков Вашей тяжелой... жизни».

    Один известный советский писатель, имя которого я не считаю возможным привести, так как не иммо на это его согласия, прислал мне письмо, весьма сердечное и содержательное. Я позволяю себе привести только не­сколько строк из него.

    «Прочитал Ваше письмо в «Известиях», я хочу поздравить Вас с Новым годом вообще и с Новым годом в Вашей личной жизни.

    Быть стариком — дело не легкое и не очень ра­достное. Но старость становится легкой и радост­ной, когда чувствуешь новое в жизни и сам участ­вуешь в новизне наших дней... Думаю, что нет большего счастья, чем найти вновь свою Родину и ощутить кровную близость со своим народом.

    Я был Вашим злейшим врагом, а в настоящее время приветствую Вас как политического союз­ника и идейного противника».

    Из Бразилии я получил письмо от одного старого друга. Оно характерно тем, что выражает, как мне ка­жется, мысли многих эмигрантов, сомневавшихся в ав­торстве «Открытого письма». Вот что он пишет:

    «Все мы читаем копии Вашего письма эмигран­там... пришлите письмо... не надо даже письма — достаточно одной Вашей подписи, чтобы быть уве­ренным, что Вы живы и Ваше письмо к эмиграции написано действительно Вами...»

    Я послал ему и свой автограф и теплые, сердечные слова благодарности.

    А вот выдержка из письма бывшего офицера белой армии, проживающего в Белоруссии:

    «...Вы пришли к нам из того мира, который я покинул 40 лет назад. Во время Октябрьской рево­люции я был юнкером Киевского инженерного учи­лища...

    К тому выводу, к которому пришли Вы сейчас, что русский народ поддерживает большевиков и всякие авантюры против Советской власти беспо­лезны, я пришел еще в 1920 году...»

    Я привел всего лишь несколько строк из приветствен­ных, сердечных писем, чтобы не утомлять внимание чи­тателей и не создавать впечатления саморекламы.

    Теперь перехожу к печатным откликам. И здесь дело меняется.

    Русская туманность, приютившаяся на гостеприим­ной груди Северных Американских Штатов, для меня прояснилась; я вижу не только очертания политических групп, но даже выступают образы отдельных лиц и даже знакомых мне лиц. Вообще говоря, существуют два стана русских эмигрантов на Западе. Один стан, который со­чувствует делу мира и даже энергично за него борется и потому дружественно смотрит на Советскую власть. И другой стан, который против мира и яростно Совет­скую власть ненавидит.

    В первую голову я должен отметить «Русский Голос», в котором было напечатано мое открытое письмо. Эта газета, ее читатели представляются мне конструктивной формацией, идущей по здоровому пути. Я сердечно бла­годарен всем тем лицам, которые поняли меня, поддер­жали и умело, мужественно меня защищали и защищают против нападок из другого стана. Но я благодарен и Гле­бу Струве, который, хотя не разделяет позиции «Русского Голоса», однако написал статью в «Русской Мысли», где деловито, документально, с полным знанием дела расска­зал всю знаменитую историю о «Тресте» — историю о ложных обвинениях в связях с органами ГПУ во время моего нелегального пребывания в России в 1925 г. И это тоже конструктивный шаг, потому что всякая правда всегда плодотворна, как всякая ложь разрушительна в конце концов.

    Тут, кстати, я хочу рассказать нижеследующее.

    В некоторых эмигрантских газетах, объявивших мне войну, пытались заподозрить и то обстоятельство, что я в 1925 году поехал искать своего пропавшего без вести сына. По их мнению, это было только предлогом, выду­манным московскими чекистами с целью заманить меня в Советскую Россию. Сейчас я могу заявить. В октябре

    1960   года мне удалось побывать в гор. Виннице. И там я нашел врача, который подтвердил, что в 1925 году действительно Вениамин Шульгин, мой сын, находился в психиатрической лечебнице, именно там, где я пред­полагал, что он должен быть, но в 1925 году мне не уда­лось этого установить.

    И если уж приходится рассказывать общественности о моих семейных делах, то необходимо отметить выступ­ление в печати Татьяны Билимович. Насколько я знаю, она напечатала ряд статей в разных эмигрантских газе­тах, выступив в мою защиту. К сожалению, этих газет я не получил, а узнал о выступлении Татьяны Александ­ровны из статьи Вейнбаума в «Новом Русском Слове». Из этой статьи Вейнбаума я заключил, что племянница каменно верит в своего дядю, за что я ей благодарен. Она находит, что в моем открытом письме есть и «воз­мутительное» и «отвратительное», и поэтому она утвер­ждает, что меня заставили так написать. Она думает, что ее дядя не мог написать «возмутительного» и «от­вратительного». Я отвечаю ей той же каменной верой, но как же согласить это несогласимое?

    Дело в том, что идейные убеждения Татьяны Били­мович характерны и для других эмигрантов. Эти люди^ если можно так выразиться, танцуют от печки. Их миро­созерцание, сформировавшееся главным образом в эпоху гражданской войны, застыло на этом этапе. Застыло, как непререкаемость, на всю жизнь и потому, если на­ходится человек, который говорит: «Да ведь что было, то было, но ведь пришло же новое, другое», они отве­чают: «Нет, нового, другого нет и не может быть».

    Ну, а если это может быть? Тогда «возмутительное» и «отвратительное» перестает таковым быть, потому что это правда. И мой дружеский и родственный совет Татьяне Билимович подумать над этим.

    К великому моему сожалению, моя дорогая племяи- ница и другие дорогие мне и не дорогие, безнадежно отстали от жизни. Но нет ничего безнадежного для тех, кто исполнится решимости пересмотреть свои заблужде­ния, которые им казались святыми убеждениями. Сейчас они не только потеряли святость, но просто влекут их в адскую бездну.

    Теперь перейдем к другому стану, стану, который желает войны. Я должен сказать, что мне тут, в Совет­ском Союзе, говорили, что таковые существуют, но я этому не верил и отвечал, что этого не может быть. Не может быть, чтобы люди желали в настоящее время войны, сопряженной ужасами термоядерных бомб. Но я ошибался. Я должен признать, что ошибался. Таковые люди, как я теперь убедился, есть. И этот стан эмигра­ции представляется мне просто непонятным. Я разберу его более подробно.

    Бесноватые

    Итак, я не верил, что бесноватые существуют. Я убе­дился в противном. Тут, кстати, я должен сказать не­сколько слов Войцеховскому. Но я не причисляю его к числу бесноватых. Нет, Войцеховский не бесноватый и не потому, что в своем «Открытом письме» он делает мне некоторые комплименты, а по другим причинам. Но, между прочим, он в одном отношении безусловно неправ.

    В упомянутом письме он говорит: «...Нас, эмигран­тов, Вы обвиняете в желании войны, даже в ее подго­товке, как это ни смешно и как ни странно такое об­винение...»

    Как же так?

    *     *

    *

    Я приведу неопровержимые свидетельства о том, что часть русской эмиграции желает и требует войны. Эти неопровержимые свидетельства собраны в статье Г. Же­нина, помещенной в газете «Русский Голос» от 5 марта 1961 года под заголовком «Даешь войну». Из этой статьи я приведу некоторые данные, хотя и без разрешения автора, но я думаю, что он это мне ие поставит во зло.

    Журнал «Родина», редактор Б. Солоневич, в одном из номеров (95) собрал высказывания ряда известных общественных, церковных и политических деятелей эми­грации:

    «Атомная бомба... поистине менее опасна, чем нравственное разложение» (председатель синода Русской Православной церкви за рубежом митро­полит Анастасий).

    «Мирное сосуществование с коммунизмом невоз­можно... Я считаю рискованным теперь утверждать, что коммунизм может быть уничтожен без приме­нения силы оружия» (претендент на Российский престол великий князь Владимир).

    «Свободный мир и, в частности, США обязаны вооружаться... Только прямой удар по Красному Кремлю разрешит все вопросы мира и безопас­ности» (председатель Российского политического комитета —Б. Сергиевский).

    «Меч должен быть обнажен и обнажен будет. Свободный мир за оружие возьмется. Мы не боимся войны. Мы ищем ее и готовимся к ней. Предоста­вим церкви проповедовать науку любви Христа, а мы, профессиональные военные, должны морально и технически готовить себя в кадры будущих на­циональных вооруженных сил» (генерал Хольмстон- Смысловский, белый генерал, сражавшийся в по­следнюю войну на стороне немцев).

    «Мы, национальная эмиграция, стараемся вну­шить народам Запада необходимость вооруженной борьбы, которая только и может избавить всех от страшного призрака коммунизма... С коммунизмом можно бороться только огнем и мечом» (командир русского охранного корпуса из Югославии — пол­ковник Рогожин).

    «Без войны я не вижу абсолютно никакого вы­хода и поэтому я хочу войны. Ничего не поделаешь.

    «Да здравствует война!»» (бывший редактор рус­ской газеты в Аргентине — И. Солоневич).

    Самое показательное для психики бесноватых нахо­дим в другой статье Г. Женина, помещенной в газете «Русский Голос» от 2 апреля 1961 года под заглавием «Не люди, а звери». Он комментирует статью, подписан­ную условно инициалами АПК. помещенную в журнале «Родина» № 99.

    Вот выдержка из нее:

    «Из всяких христианско-гуманитарных сообра­жений свободный мир с облегчением приветство­вал бы полное и совершенное уничтожение всей России. И не нужно особенно негодовать и возму­щаться... Россия теперь заражена бациллами боль­шевизма. Лечить Россию поздно... Нужно, следова­тельно, ампутировать ее от всего остального мира любой ценой, пока еще не поздно. Если 200 мил­лионов большевиков будут уничтожены, мир вздох­нет с облегчением. Ну что же — это и иллюзорно и жестоко, но все-таки понять это рассуждение и можно и нужно».

    Итак, С. Л. Войцеховский должен признать, что есть русская эмиграция, которая открыто и даже исступленно, упиваясь своим собственным безумием, зовет термо­ядерные бомбы упасть с неба на головы человечества. Но, может быть, С. Л. Войцеховский просто этих статей Г. Женина не читал и не слыхал высказываний тех лиц, о которых он упоминает в своей статье? В таком случае мой совет их прочесть и отгородиться от этой части рус­ской эмиграции решительно и твердо.

    Но сейчас я вижу С. Л. Войцеховского среди поджи­гателей войны, так как он совместно с Б. К- Ганусовским выступил с открытым письмом и тем самым как бы соли­даризировался с этого рода мыслителями. Ведь Б. К- Га- нусовский в газете «Новое Русское Слово» пишет:

    «Нормальным состоянием человечества является война, а не мир. До тех пор, пока люди остаются людьми со всеми их достоинствами и недостатками, до тех пор войны будут оставаться нормальным явлением».

    Этим «изречением» Б. К- Ганусовский не только при­соединяется к тем, кто желает сейчас третьей мировой войны, термоядерной, но узаконяет войну на вечные вре­мена. Так было, так будет. Всегда друг друга люди ре­зали и будут резать дальше.

    *     *

    *

    Итак, Б. К. Ганусовский тоже написал мне послание, на которое я отвечать по существу не буду. Полагаю, что корреспонденты Вадим Муратов, А. Самарский и Г. П. Токарев в своей статье под заглавием «Ответ вра­гам Родины», помещенной в газете «Русский Голос» за 19 февраля 1961 года, сделали это за меня и достаточно убедительно.

    Вместе с тем я припоминаю один эпизод, который дает ключ к пониманию Ганусовского. Он, по его собст­венным словам, был офицером в так наз. «власовской армии» и притом в частях, действовавших во время войны в Югославии.

    *     *

    *

    Я жил тоже в Югославии, в одном маленьком го­родке Сремски Карловцы. Там я не видел ни четырех с половиной миллионов, о которых будто бы Власов го­ворил немецкому командованию, ни 42-х тысяч кавале­ристов, о которых говорит Ганусовский. Я видел вот что. Однажды в Сремски Карловцы вошла примерно сотня всадников. В них легко было узнать русских казаков. Спешившись, они остановились на площади. Кто они та­кие? Мы не знали. Я был крайне удивлен появлением здесь русской кавалерии. Лица у этих людей были не­приятные, но ничего звериного они не делали. Наоборот, покупали фрукты на базаре. И я даже некоторым помог в качестве переводчика. С ними был и офицер, с лицом не казачьим. Он подошел ко мне, сказал:

        Вы эмигрант?

    -        Да.

    Он улыбнулся и сказал:

        Ну, как Вы нас находите?

    Я ответил:

        Рад, что казаки не грабят.

    Он посмотрел на меня каким-то особым взглядом и сказал так:

        Я не казак, хотя и командую ими, я петербуржец. Грабить нам нечего, у нас денег много.— И прибавил по­ниженным голосом.— Но мораль...

    Я спросил:

        Какая?

    Он ответил:

        Ужасающая.

    На этом разговор прервался. И я его не понял. Но че­рез несколько дней стали доходить со всех сторон слухи. И сербское население просто было в отчаянии. Они го­ворили:

        Вы подумайте, и это руссы.

    Всем известно, что сербы до конца оставались русо­филами. И то, что им легче было перенести от немцев, было нестерпимо переносить от русских. Они объясняли» что те казаки, которые прошли через Сремски Карловцы, избрали себе специальность: вешать людей на всех окрестных бандерах (столбах).

    Тогда я вспомнил петербуржца и его слова об ужа­сающей морали.

    А теперь я думаю после письма Ганусовского, что вот это и были те самые власовцы, которыми он командовал, находясь в кавалерийском корпусе немецкого генерала фон Панвица. И теперь мне до конца понятна природа Ганусовского, выражающаяся в доктрине: «...Нормаль­ным состоянием человечества является война, а не мир».

    *     *

    *

    Открытые письма написали мне три лица. Кроме С. Л. Войцеховского и Б. К. Ганусовского, еще и про­фессор Д. Н. Иванцов.

    С г-ном Иванцовым вступать в полемику по вопросам развития сельского хозяйства в Советском Союзе я не намерен, т. к. я недостаточно подготовлен для этого, да и к тому же я привык с детства уважать высокие титулы ученых. Но если г-н Иванцов действительно серьезно интересуется этими проблемами, то я искренне совето­вал бы ему воспользоваться документальными материа­лами, которых в Советском Союзе изобилие. Я имею в виду доклады, речи и выступления участников Пле­нума Коммунистической партии, проходившего в январе

    1961    года специально по сельскому хозяйству, и после­дующие зональные совещания, на которых выступал Никита Сергеевич Хрущев с присущей ему энергией и глубоким знанием дела.

    Сейчас все эти документы изданы в специальной книге, которую я рад буду любезно преподнести про­фессору по первому его желанию. Но если профессор не доверяет официальным данным, публикуемым в Совет­ском Союзе, то он мог бы с пользой почитать совпадаю­щие выводы о состоянии советской экономики и в том числе сельского хозяйства в солидных органах печати США, Англии и других западных стран.

    Как это было,,.

    На этом можно было бы и закончить настоящее письмо. Однако есть один вопрос, который интересует и моих друзей и недругов.

    Я хочу ответить на него своим друзьям и в особен­ности Глебу Струве и Татьяне Билимович.

    *     *

    *

    Причина и цель моего первого «Открытого письма» в нем же указаны. Сейчас представляется нужным уточ­нить вопрос, почему Шульгин, отсидев 12 лет в тюрьме, не выехал при освобождении за границу.

    Почему, почему? Чтобы это рассказать, надо поста­вить контрвопрос: а почему Шульгин выехал за границу в 1920 году, т. е. эмигрировал? Если держаться точной истины, то я вовсе и не эмигрировал. Меня эмигриро­вала судьба в виде бури, бросившей меня на берег Ру­мынии. Кто знает, если не этот непреоборимый норд-ост, как бы сложилась моя жизнь?

    Во всяком случае, в 1921 году Шульгин, выйдя из Варны (Болгария), переплыл Черное море и снова был на русском берегу (Гурзуф, Крым) в поисках своего безвестно пропавшего сына. Поиски были неудачны. Шульгин бежал из Крыма, в Варне подвергся «неакку­ратному обращению» со стороны болгарских жандармов, сломавших ему руку. В 1925 году он снова в России нелегально, гонимый туда отцовским чувством, сделав­шимся осью его жизни. На этот раз неаккуратного об­ращения не было, но сына найти не удалось, и Шульгин бежал снова за границу.

    Я хочу сказать: были причины, почему Шульгин то эмигрировал из России, то хотя бы на короткое время возвращался снова на родную землю. Каковы же при­чины? Естественные человеческие чувства родственной любви? Политика? Или еще нечто? И каковы причины, заставлявшие его снова и снова бежать в другие страны?

    Начнем с последних, это всего проще. Шульгин бе­жал из России, спасая голову и личную свободу. Даль­нейшие события показали, что если жизнь ему подарили, то долголетняя тюрьма его ждала в отечестве. Что ка­сается родственной любви, то меня может понимать тот, кто ее имеет. У кого такие чувства атрофированы, по­нимать эту материю не может. Не могут понимать и другую любовь, любовь к Отечеству, те, для которых это только фраза, а живое чувство к Родине умерло. Во мне оно всегда было живо. Я приспособлялся к другим стра­нам, я ценил в них многое и мог полюбить отдельных людей, но я не принял никакого чужого подданства, и этим все сказано. Что же касается политики, то она со­провождала меня во всех своих делах, но не как лю­бимое знамя, а как тяжелый долг перед Родиной. Таким я был, таким и остался.

    Теперь обратимся к 1956 году, когда вышел из тюрьмы. Почему я эмигрировал, бежал из отечества не­сколько раз? Да потому, что никому не хочется умирать сразу или умирать в тюрьме долгие годы.

    Но в 1956 году эти причины отпали: меня освободили и расстреливать не собирались. Это много или мало?

    Попробуйте. Тогда поймете, что значит жизнь и личная свобода, т. е. возможность ходить туда-сюда по белу свету, видеть людей и жизнь, ну и все прочее.

    А политическая свобода? И вы могли ее предать за свежий воздух?

    Сказать по правде, о политической свободе первые дни я не думал. Я был в настроении Юанна Дамаскина:

    «Благословляю вас, леса,

    долины, горы, нивы, воды,

    Благословляю я свободу и голубые небеса...

    ...О, если б мог всю жизнь обнять я И душу вместе с вами слить.

    О, если б мог в мои объятья Я вас, враги, друзья и братья, и всю природу заключить».

    Однако подготовка к этому восторженному настрое­нию совершилась еще в тюрьме. За решеткой сидя, мы чувствовали, что и в тюрьме и за ее пределами совер­шается нечто большое и замечательное.

    Мне казалось, что те причины, которые меня гнали раньше из отечества, смягчаются, и верилось, что лозунг «лицом к человеку» — не только красивая фраза, а во­площается, внедряется в жизнь.

    При таких условиях я не смог ответить согласием на сердечное приглашение одного заключенного, раньше меня освобожденного и вернувшегося к себе на родину в Западную Германию. Он предлагал мне переселиться к нему вместе с женой и жить у него до конца дней моих на правах близкого родственника.

    Я не знаю, как бы отнеслись соответствующие госу­дарственные органы к моему выезду на Запад, но тогда я не поставил этот вопрос на рассмотрение Советской власти. Таким образом, я остался в Советской России по своему желанию.

    Что же было дальше?

    За неимением родных в Советском Союзе, которые могли бы нас с женой взять на иждивение (она при­ехала ко мне из Венгрии), мы были направлены в инва­лидный дом. Более трех лет почти всеми забытый, про­живая в Гороховецком, а затем во Владимирском доме инвалидов, я внимательней присматривался к событиям и людям

    В этой стране, где я живу, осужден «культ личности». Вопреки этому личность Хрущева постепенно меня за­хватывала. И, наконец, мне стало просто стыдно только наблюдать его самоотверженную борьбу за мир. Я не был сам у власти, но в свое время я был к ней доста­точно близок, чтобы понимать, как тяжело и трудно при­ходится человеку, имеющему мировое значение и несу­щему ответственность за судьбы народов. И я решил принять посильное участие в этой благородной борьбе. Я начал писать обращение к эмиграции. Русские эми­гранты — единственная аудитория, которая, может быть, меня выслушает,— думал я. Осуществить эти намерения помог один знакомый московский литератор. Он посо­действовал мне при ознакомлении с новой советской дей­ствительностью.

    Тогда-то и появилось мое первое открытое письмо к русской эмиграции, продолжение которого вот это второе.

    Так это было.

    Послесловие

    Итак, мне стало совершенно ясно, что среди русской эмиграции обозначились два стана. Одни желают своей родине мира и мирного труда, другие желают стереть ее с лица земли. Последнему не бывать.

    Я верю глубоко в победу разума и добра.


    СОДЕРЖАНИЕ

    От издательства.................................. 3

    В редакцию газеты „Русский Голос44............... 5

    Открытое письмо к русским эмигрантам 

    Возвращение Одиссея (второе открытое письмо к русским «мигрантам)             ... 46


    Шульгин Василий Витальевич

    ПИСЬМА К РУССКИМ ЭМИГРАНТАМ. М., Соцэкгиз, 1961. 95 с.

    Редактор В. Антонов Мл. редактор М. Толокнова Оформление художника Г. Чеховского Технический редактор О. Чепелева Корректоры Ю. Нелезнова и В. Фенина


    Сдано в набор 15 сентября 1961 г. Подписано в печать 25 сентября 1961 г.

    Формат бумаги 84ХЮ81/за* Бумажных листов 1,5. Печатных листов 4,92. Учетно-издательских листов 4,41. Тираж 100 000 экз.


    A 062S3. Цена 10 коп. Заказ 2203. Издательство социально-экономической литературы. Москва, В-71. Ленинский проспект, 15.


    Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Московского городского совнархоза. Москва, Ж-54, Валовая, 28.