Юридические исследования - Ежовщина. А. Днепровец -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Ежовщина. А. Днепровец


    Эта книга - описание деятельности чекистов в моем родном городе Днепропетровске в 1937—1938 годах. Чем было вызвано написание этой статьи? Причин для таких страшных воспоминаний было и есть много. Одной из основных является тот факт, что ежегодно вся общественность свободного мира вспоминает о тысячах жертв НКВД, трупы которых во время немецкой оккупации были обнаружены при раскопках в парке такого маленького городка на Украине — ВИННИЦЫ. Не менее часто вспоминают также о Катынском злодеянии, когда 13 Апреля 1943 года, по личному распоряжению Сталина, на Козьей Горке, в 20 км. от Смоленска, «органами» были растреляны 10 000 офицеров Войска Польского. Сейчас даже польское коммунистическое правительство добивается признания «Советами» — этого злодеяния. А кто и когда будет добиваться признания «Советов» о расстрелах многих тысяч россиян? Второю причиною является желание сейчас, через много лет после окончания Ежовского разгула, несколько яснее, суше, но достовернее, подтвердить то, что факты чекистской деятельности в нашем родном городе были не плодом творческой фантазии, а самой настоящей, хотя и страшной, реальностью.


     

    А. Днепровец

    Ежовщина

    Забыть нельзя...

    ИЗДАНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОГО ОБЪЕДИНЕНИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ ЭМИГРАНТОВ ИЗ СССР (ЦОПЭ)

    Свободу и Родину мало любить за них нужно бороться!

    Типография ЦОПЭ — Мюнхен, 1958.


    А. ДНЕПРОВЕЦ

    Ежовщина

    Забыть нельзя...

    ИЗДАНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОГО ОБЪЕДИНЕНИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ ЭМИГРАНТОВ ИЗ СССР (ЦОПЭ)


    Мой земляк-днепропетровец, Виктор Андреевич Кравченко, в своей так нашумевшей книге «Я из­брал свободу», первым открыто заговорил о звер­ствах НКВД в нашем родном городе.

    Результатом его сравнительно небольших разо­блачений был процесс в Париже, который прибыв­шие на процесс из нашего родного города комму­нисты и коммунистические ставленники, несмотря на громадные материальные расходы и «правди­вые показания», не вытянули.

    Свободный мир нашел материалы, опубликован­ные Виктором Андреевичем, правдивыми. Комму­нисты Франции, начавшие процесс против него по указаниям из Москвы — процесс проиграли.

    Материальных выгод от выигранного им так долго длившегося процесса Виктор Андреевич имел немного. Французские коммунисты уплатили символический судебный штраф, оплатили громад­ные судебные издержки и только. Но моральные «выгоды» — были безусловно громадны.

    Впервые, за всю историю существования поли­тической эмиграции из СССР, частное лицо всту­пило в судебное единоборство против коммунисти­ческого спрута, за этой неравной борьбой следил с напряжением и интересом весь мир.

    Это маленькое «частное лицо» — единоборство выиграло! Советские и французские коммунисты потерпели открытое поражение, которого не в си­лах они забыть и до сих пор и которое навсегда останется в памяти и свободного мира и политиче­ской эмиграции из СССР, как редкая' победа в борьбе против интернационального зла.

    Момент для массированного наступления на ком­мунистов был безусловно очень благоприятный, но беда одна — факты, которыми интересовались французские судебные органы (поскольку они бы­ли опубликованны в книге В. А. Кравченко) по существу своему были незначительны.

    Нужно признать, что автор книги не знал о мно­гих событиях в гор. Днепропетровске, вызванных деятельностью органов НКВД в 1937—38 гг. и не был знаком с массой уничтоженных органами НКВД видных людей города, не говоря уже о тех тысячах незаметных, рядовых жителей города, ко­торые были арестованы органами НКВД и с тех пор исчезли без следа.

    Я, во время судебного процесса Виктора Крав­ченко, был в Бельгии. Моментально, после начала судебного разбирательства, я послал В. А. несколь­ко писем с перечислением и описанием наиболее кричащих фактов из деятельности НКВД в нашем городе, с указанием целого ряда т. наз. «проми- нентных» имен, которые были почти что гласно уничтожены чекистами. Некоторые из этих фак­тов были использованы В. А. Кравченко, а наиболь­шее количество их осталось неиспользованными, так как против опубликования их энергично про­тестовали и наши коммунистические земляки, при­бывшие из Днепропетровска на судебный процесс в Париж, и французские коммунисты, оравшие о том, что судебное разбирательство о якобы ложном содержании книги нельзя превращать «в пропа­гандистскую оргию» против коммунистической пар­тии Франции и «великого Советского Союза» (поч­ти дословно!).

    Много лет прошло со времени судебного процес­са Кравченко против интернационального комму­низма, многое из подробностей этого необычного процесса забылось, многое потеряло актуальность, но многое осталось в памяти и многое останется вечно актуальным, так как миллионов убийств ни в чем неповинных людей чекистскими палачами — забыть нельзя!

    Да они и так никогда не забудутся, о них нужно (да и будут!) говорить и писать так долго, пока су­ществует антинародная «советская власть», пока существуют многие десятки тысяч официальных палачей Народов России — чекистов, НКВД, МВД или как бы эти убийцы ни назывались.

    Как лее свирепствовали эти изверги у нас в го­роде в 1937—38 гг?

    %%%

    Помещение областного управления НКВД гор. Днепропетровска, до 1936—37 года, было располо­жено в нагорной части города в новом доме № 9 по красивой тихой улице, названной именем пер­вого коммунистичекого палача, «незабываемого» Ф.

    Э.   Дзержинского.

    На этой улице когда-то проживали наиболее зажиточные граждане нашего города. Застроенная небольшими, красивыми домиками-виллами, окру­женными стройными деревьями и старыми холе­ными садами, за тишину, красоту и укромность, она и была выбрана чекистами под свою прокля­тую резиденцию.

    На соседних с нею небольших уличках прожи­вали все городские коммунистические заправилы из областного комитета партии, областного испол­нительного комитета, горпарткома, горсовета и, ко­нечно, из областного управления НКВД СССР.

    Секретарем областного комитета партии был в то время Мендель Маркович Хатаевич — он же третий секретарь Центрального комитета КП(б)У.

    Начальником областного управления НКВД — был его многолетний соратник и как даже говори­ли, личный друг злополучного НКВД-истского (впоследствии ставшего наркомом и сложившего го­лову на плахе) палача Генриха Ягоды — Мирон Миронов.

    В связи с тем, что дом-громадина, в котором на­ходилось чекистское логово, по архитектуре своей не подходил для «специальных целей» этого с поз­воления сказать учреждения, по личному ходатай­ству тов. Миронова перед президиумом Днепропет­ровского городского совета, этим же городским со­ветом была выделена громаднейшая сумма денег на постройку специального здания «для нужд об­ластного управления НКВД».

    В 1937 году строительство этого дома-гиганта было закончено. Дом этот, или вернее комплекс домов соединенных между собою, строился по пла­ну, утвержденному Москвой и, конечно, по послед­нему слову НКВД-истской техники, предусматри­вающей все «нужды» чекистов.

    Занимал он громадную территорию между Коро- ленковской и Красной улицей, насчитывал до 400 служебных комнат, а самое главное — 3 подваль­ных, совершенно отрезанных от внешнего мира, этажа, с одиночными камерами для политических заключенных, т. наз. «Тюрпод» (тюремное подер­жание НКВД).

    Теперь, чекисты были совершенно независимы от городской тюрьмы, расположенной на Чичерин- ской улице. Их жертвы содержались прямо под служебными помещениями, их уже не нужно было возить на допрос и с допроса «Черным Воро­ном». В доме этом были расположены и другие «специальные» помещения о назначении которых можно было только догадываться.

    Но, как оказалось впоследствии, в 1937—38 гг. — несмотря на свои громадные размеры и множест­во камер «Тюрпода», количество заключенных бы­ло так велико, что областному управлению НКВД опять пришлось занять специальный корпус город­ской тюрьмы под своих заключенных и даже ста­вить во дворе тюрьмы брезентовые палатки, в ко­торых, несмотря на лютый холод, содержались все те же «политические преступники».

    Итак, в 1937 году, областное управление НКВД перебралось в новый дом. Здание, в котором оно находилось раньше, было передано в распоряже­ние Днепропетровского Медицинского Института под студенческое общежитие.

    Как началась волна арестов у нас в городе в 1937 году? Об этом, конечно, точно никто не знает. Об арестах открыто заговорили только после того, как был арестован сам начальник НКВД — Мирон Миронов. Это было (по моему мнению) в самом на­чале, а затем уже покатились коммунистические и некоммунистические головы — без счета.

    Скоро после того, как увезли Миронова в Моск­ву на плаху, узнали об аресте старого командира красно-партизанского отряда, кавалера многих со­ветских орденов, страшного матерщинника и груби­яна — Петра Лукьяновича Мирошниченко, пред­седателя Днепропетровского городского совета, прославившегося у нас в городе тем, что даже став председателем городского совета такого большого индустриального центра и получив под жилье вил­лу напротив парка им. Тараса Шевченко (бывший Потемкинский) сей изувер заставлял свою пожи­лую, простую и тихую жену, ежедневно, лично мыть лестницу парадного входа в виллу, как он говорил сам — для поддержания чистоты партий­ного билета.

    Впоследствии, измученный многочисленными доп­росами, он выпрыгнул из окна 4-го этажа нового здания НКВД на асфальт, но чудом не убился, а только поломал обе ноги и многие ребра. Содер­жался долгое время в тюремном госпитале, после чего безследно исчез.

    Арестовал Петра Лукьяновича Мирошниченко, уже новый, присланный из Москвы, начальник Днепропетровского областного управления НКВД, «проверенный из проверенных» — чекист, Ефим Кривец.

    На совести этого самого Кривца и его замести­теля латыша Окруя, многие тысячи днепропетров­ских жителей. Это под изуверским руководством их обоих проводилось до конца уничтожение мно­гих днепропетровцев.

    После ареста Мирошниченко, заговорили об аре­сте другой очень популярной в городе фигуры — начальника местного аэро-клуба, Акинфа Лантуха.

    Лантух, как и Мирошниченко, бывший коман­дир красно-партизанского отряда, вошел в исто­рию гражданской войны на Украине, благодаря сво­ей действительной храбрости.

    Это он застрелил в свое время атамана Петлю­ровского соединения т. наз. «Заднипрянского ку­реня», Чернобая, находившегося среди своей лич­ной охраны, при чем Лантух благополучно скрыл­ся от погони.

    Это он, Лантух, вел когда-то по поручению само­го В. И. Ленина мирные переговоры с «батькой», Нестором Васильевичем Махно.

    Популярность его среди днепропетровского насе­ления, связи со своими бывшими соратниками, те­перь ставшими руководящими коммунистами в са­мой Москве и в Киеве и вызванная этим гордость и самоуверенность были настолько велики, что когда он узнал об аресте своего старого друга и односельчанина Петра Мирошниченко, он искрен­не весело рассмеялся и сказал: «Ничего! Пусть па­ру дней попарится, а потом я уже позвоню в Мо­скву; оттуда нажмут на кого следует и выгонят старого дурака из камеры».

    Уже через два дня, Лантух сам был заключен­ным одиночной камеры «Тюрпода» — областного управления НКВД.

    С ним я встречался лично на «вокзале» (так на­зывали тогда мы, заключенные, комнату «ожидания», где нам приходилось часами ожидать вызова на допросы). На мой вопрос «как дела», он махнул ру­кой и ответил: подписываю все «сознательные протоколы», подписываю! Вчера ночью, например, подписал «чистосердечное признание» о том, что был завербован японской разведкой, понимаешь? А ей Богу до сих пор живого японца не видал, не привелось! Ну да и чорт с ним! Сегодня подпишу все, что подложит следователь, не били б только, кончали бы скорей!» Страшный толстяк в прош­лом, он превратился в скелета.

    Его расстреляли в том же 1937 году.

    На этом же «вокзале» познакомился я и с Яко­вом Ослоном —■ бывшим управляющим делами Об­ластного партийного комитета. Он, человек, стояв­ший когда то на самой верхушке партийной лест­ницы, собирал окурки. Обвиняли его в террористи­ческой деятельности и троцкизме.

    Здесь же встречал я:

    1.  Якова Гейро — секретаря Областного комитета комсомола.

    2.   Ветрова (имени не знаю) б. ректора Днепро­петровского строительного института, ставшего по­том секретарем Днепропетровского городского пар­тийного комитета, а затем уже арестованного.

    3.   Лейбензона — б. секретаря городского пар­тийного комитета.

    4.   Краснова — б. управляющего Днепропетров­ского Облпромсовета.

    5.   Звайгзне — латыша, б. директора заводов им. «Коминтерна» и «К. Либкнехта». И многих, очень многих других, имена которых исчезли из памяти.

    В одной камере со мною сидели:

    1.   Челкак — профессор русской литературы, (66 лет!).

    2.   Соболев Павел — б. начальник отдела кадров з-да «им. Дзержинского» в гор. Днепродзержинске (40 км. от Днепропетровска, ранее называвшийся гор. Каменское-Запорожье).

    3.                     Еременко   — б. нач. ЖКО (жилищно-комму­нальный отд.) того же завода.

    4.  Ушерович — б. нач. швейной промышленности Днепропетровской обл.

    6.   Вронецкий Станислав — б. польский комму­нист, перебежчик, работал санитарным врачом в Днепропетровском тресте «Гастроном».

    7.   Козорацкий — б. нач. транспортного цеха за­вода «им. К. Либкнехта» и еще 5 человек, фамилий которых не помню.

    СПО — (секретно политический отдел) Днепро­петровского управления НКВД свирепствовал. На- чальнком СПО, был в то время чекист Березовский.

    Ему и его приятелю, начальнику Оперода Цалеву, забот хватало. Ежедневно как в самом городе, так и во всех 49 районах громадной тогда Днепропет­ровской области, арестовывались все новые и но­вые жертвы.

    Чекисты не справлялись. Нач. Оперода Цалев, запросил поддержки. В помощь «переработавшим­ся» чекистам выделили партийный актив Област­ного управления милиции.

    «Тюрпод» — был переполнен. Во всех одиночных камерах сидели по 4-5 чел. Из-за недостаточной вентиляции произошло несколько случаев от­равления заключенных. Начальник областного уп­равления НКВД Ефим Кривец вновь «арендовал» целый корпус в местной тюрьме, для содержания политических заключенных.

    И этот громаднейший по своим размерам корпус был переполнен. В камерах, нормально рассчитан­ных на содержание 30-40 человек, находились 120­150 человек. Спать заключенным приходилось «на смену», по опереди.

    Тюремная баня была не в состоянии пропустить всех заключенных. В камерах царили невообрази­мая грязь и вшивость.

    2 автомобиля специального типа, предназначен­ные для перевозки заключенных из тюрьмы в зда­ние областного управления НКВД на допросы, не в состоянии были справиться с перевозкой такой массы людей. Поэтому подготовка для перевозки на допросы, начиналась уже в 3 часа ночи. Всех заключенных, требуемых уполномоченными СПО НКВД для допроса, сгоняли в громадную комнату «ожидания», где они и находились до момента от­правки.

    В связи с тем, что следователи «работали» по специальному служебному плану, т. е. с 10,00 утра и до 4 (16,00) дня и с 20,00 до 2,00 ночи, людям- заключенным, вызванным на допрос, приходилось весь день проводить в пути.

    Если же в этот день допрос почему либо не со­стоялся заключенного назначали на допрос пов­торно. Это означало, что человек должен был не­сколько дней, фактически без сна и пищи, мотать­ся в переполненном до отказа автомобиле-карете, куда вместо положенных 18 человек запихивали до 40 чел., и на «вокзале» — где почти всегда при­ходилось стоять.

    «Вокзал» — сравнительно небольшая комната в здании областного управления НКВД, расположен­ная рядом с комнатой дежурного коменданта, всег­да «набивался битком». Несмотря на то, что в этой комнате не было никакой мебели, вызывае­мых для допроса было обычно так много, что толь­ко в очень редких случаях можно было присесть на заплеванном полу.  .

    «Вокзал» был одновременно средством связи меж­ду заключенными. Людей, арестованных по одно­му делу, никогда не заключали в одной камере, по­этому умудренные горьким опытом жизни в тюрь­ме все без исключения высоко интеллигентные заключенные, связывались друг с другом иногда через 5-6 человек и, конечно, только устно. Это средство связи было далеко не совершенным и да­леко не надежным. Связывающийся всегда был подвержен риску быть преданным одним из «пос­редников», так как чекисты никогда не упускали случая посадить своих «квочек»-стукачей, на «вок­зале.

    На «вокзале» всегда можно было узнать о пос­ледних новостях в городе и в стране, от свежих арестованных. Всегда можно было узнать, кого из видных людей города недавно арестовали, а иной раз и узнать в какой камере тот или иной заклю­ченный находится, передать ему привет и указа­ние, как он должен вести себя на допросе.

    А в городе и его окрестностях, было много, очень много нового. Сперва арестовали «по выбору», но уже в скором времени размеры арестов приня­ли такие формы и размеры, что всерьез казалось, что начали арестовывать без всякого выбора — просто подряд.

    Один за другим были арестованы:

    1.      Рогалев — командир 7-го стрелкового корпуса, штаб которого, как и отдельные части, дислоциро­вались в нашем городе.

    2.      Кавалер с — комиссар того же корпуса (потом был освобожден).

    3.      Коган — военный прокурор (после того как он «взял по делу» несколько десятков видных военных и предал Рога лева — освобожден).

    4.  Ахматов — областный прокурор.

    5.  Киселев — городской прокурор.

    6.      Алмазов Ефим Исакович — начальник област­ной конторы «Заготзерно».

    7.  Котен Шая Рафалович — его заместитель.

    8.      Бро — Уполкомзагот СНК (уполномоч. ком. за- гот. Сов. Нар. Ком.).

    9.  Цейтлин — его заместитель.

    10.      Грицина — заместитель областного прокурора по С-Х. сектору.

    11.  Петерс — начальник местной тюрьмы.

    12.      Белуха Петр Яковлевич — начальник област­ной милиции. (Сперва он находился под домашним арестом, после чего был переведен на должность нач. ОМЗ-отдела мест заключений гор. Винница. (Конец 1937 и 1938 год., время ставших всему миру известными «Винницких расстрелов»).

    13.      Трестер — начальник Сталинской (б. Екате- риненской) железной дороги.

    14.  Кинжалов — нач. полит, отдела той же дороги,

    •— и многие, многие другие. К этим многим другим относятся: Директоры почти всех Днепропетров­ских металлургических и других заводов. Все без исключения ректоры Днепропетр. институтов и университетов, командиры дислоцирующихся в Днепропетровске воинских частей, руководители государственных торговых предприятий и т. д.

    Начальник ОВЛЗУ — областного земельного уп­равления Яблонский, не захотел быть подобно всем своим друзьям-арестованным и отравился.

    Время затерло в моей памяти фамилии и имена многих людей, с которыми мне лично пришлось «си­деть» в одной камере или встречаться на «вокза­ле», но мне достоверно известно, что ни один ин­теллигент города, занимавший в то время более или. менее ответственную должность, не остался на сво­боде!

    К ним нужно добавить многие сотни местного- областного и районного партийно-комсомольского актива.

    Нам, заключенным в то время в тюрьме, каза­лось странным, как мог обойтись наш громадный город без всех тех руководителей и технических спецов, которые были арестованы в то время.

    А в городе уже свирепствовали «специальные со­вещания гос. коллегии НКВД СССР», «судебные тройки», «закрытые судебные совещания» и тд, и тд.

    Обыкновенно, осуждение арестованного проис­ходило без его присутствия! В лучшем случае, это значит если обвиняемый не был приговорен к смер­ти, его переводили из общей камеры в «транзит­ную», откуда уже отправляли неизвестно куда.

    Методы допросов и тюремный режим приняли невиданные по своей бессмысленной жестокости формы. «Меры физического воздействия», прини­мали самые утонченные садистические формы. Ес­ли раньше заключенных просто били, то теперь уже появились «изобретательные следователи», ко­торые изощрялись в изобретении и применении но­вых видов издевательств и мучений.

    Кроме «воздействия» на заключенного ярким све­том, капающей водой, принужденной безсонницей итд., появился «стояк» — то чего мы все больше всего боялись. «Стояк» заключался в том, что выз­ванного для допроса заключенного не допрашива­ли, а ставили в угол под наблюдением милиционе­ра или фельдегеря НКВД. После нескольких сеан­сов такого стояка, заключенный, с ногами опухши­ми как колоды, доведенный до полнейшего физи­ческого изнемождения стоянием и безсонницей, подписывал все протоколы, подсовываемые ему следователем — не читая.

    А какие обвинения предъявлялись — вспомнить смешно (сейчас, конечно, смешно!). Старика про­фессора гидро-биологического института вполне серьезно обвиняют в террористической деятельно­сти. Никогда не видавшего взрывчатки, комсомоль­ского активиста-руководителя обвиняют в подго­товке взрыва Днепровского моста, а 70-тилетнего сторожа с огородов ОРСа (отдел рабочего снабже­ния) завода «им. Петровского», который, конечно, никогда не видал живого японца, серьезно уличают в шпионаже... в пользу Японии!!! На допросах бьют и, в конце концов, все таки заставляют под­писать «сознательный протокол».

    На «вокзале» и в тюремных камерах спец-кор­пуса ползут слухи о массовых расстрелах. О том кто, как и где расстреливает, где хоронят, вернее, зарывают растрелянных, строются различнейшие, безнадежные предположения. Одни говорят, что расстреливают в здании областного управления НКВД, другие утверждают, что по сведениям ши­роко развитой, тюремной «пантофельной почты» — расстреливают в тюремной бане

    «На всякий случай» заключенные договаривают­ся друг с другом о передаче «последних слов», ко­нечно, на тот случай, если выживет и вернется до­мой, один из них.

    Но переполнена не только городская тюрьма. Чичеринская улица, на которой она расположена, ежедневно, с утра и до позднего вечера заполнена многими сотнями людей, преимущественно женщин, стоящих с пакетами в руках у маленького здания у ворот тюрьмы, в котором принимают «передачи» для заключенных в тюрьме.

    Люди эти стоят почти безо всякой надежды, так как для «политических» никаких передач не принимают Все передачи для них, и «вещевые» и «пищевые», строго запрещены особым распоряже­нием нач. областного управления НКВД.

    Принимаются передачи только для «социально близких» заключенных, что на простом, человече­ском языке означает — для уголовников.

    Панически настроенные родственники и семьи политических узников с утра до вечера обивают пороги многочисленных советских учреждений с просьбой сообщить им что нибудь о судьбе аресто­ванных родственников и близких. Как пра­вило, не терпящее никаких исключений, такие справки никому не выдаются. В большинстве слу­чаев, родственники заключенных даже не знают того, находится ли арестованный, близкий им че­ловек, еще в городской тюрьме, жив ли он и не отправлен ли он уже давно на такие страшные «транспорты» после осуждения (повторяю: во мно­гих, многих случаях заочного) одной из «троек».

    Узнать что нибудь из так тщательно охраняе­мых НКВД-истских «служебных тайн» — вещь очень трудная, почти что невозможная.

    Но русский человек по натуре своей очень на­ходчив и изобретателен, в особенности в тот мо­мент, когда дело идет о родных и дорогих ему лю­дях.

    Неизвестная никому женщина, и нужно сказать женщина не принадлежащая «к видным семьям» города, жена арестованного органами НКВД про­стого служащего одного из Днепропетровских пред­приятий, нашла гениальный по своей простоте спо­соб вырвать у чекистов сообщение о том, жив ли еще ее муж, находится ли он еще здесь, в город­ской тюрьме. Этим способом впоследствии пользо­вались ВСЕ родственники заключенных и всегда с успехом!

    А способ этот был поистине гениален! Дело в том, что при аресте ее супруга, у последнего при себе было очень немного наличных денег, положе­ние как известно обычное для небольшого совет­ского служащего — ведь богатых людей в СССР никогда не было. После того как прошло несколь­ко дней, увезенный чекистами супруг обратно, до­мой не явился, а его озабоченной жене нигде и ник­то не хотел сказать того, где он находится, забот­ливая жена приготовила скудный пищевой пакет и 2 дня простояла в очереди у маленького окошеч­ка, в котором принимали эти пакеты для заклю­ченных. Когда, наконец, подошла ее очередь, тю­ремный надзиратель, ведающий приемом передач, просмотрев внимательно именную книгу с подроб­ным списком всех заключенных в тюрьме, наотрез отказался от приема передачи. На вопрос бедной женщины «почему» — он отвечать отказался.

    На второй вопрос, здесь ли содержится ее муж, он тоже не дал никакого ответа. Отчаявшаяся жен­щина собиралась уже было идти домой, но потом вдруг услышала громкий разговор группы жен­щин, жен уголовных преступников, содержащихся в этой же тюрьме. Жены уголовников, умудренные частым и уже привычным им посещением тюрь­мы, разговаривали о том, что сейчас, де, сумма де­нежных переводов для заключенных в тюрьме, увеличена до 50 рублей в месяц. Включившаяся в разговор женщина узнала от словоохотливых, опыт­ных собеседниц о том, что администрацией тюрь­мы содержится т. наз. «тюремная лавочка», в ко­торой заключенные, имеющие деньги на своем сче­ту, могут покупать, по несколько повышенным це­нам, продукты питания и курево, а также различ­ные, необходимые в тюремном быту мелочи, как, наприм., пуговицы, нитки итд. Деньги для заклю­ченных канцелярией тюрьмы не принимаются, но их можно и следует переводить обычным почто­вым переводом, указывая в нем только фамилию заключенного и, конечно, адрес тюрьмы.

    В том случае, если адресат в тюрьме не находит­ся, деньги немедленно пересылаются обратно лицу их переведшему, щепетильной в бюрократических делах администрацией тюрьмы.

    Обрадованная такой «наукой» женщина немед­ленно перевела своему мужу 50 рублей. Перевод, администрацией тюрьмы был принят!

    В порядке эксперимента, некоторые из ее слу­чайных знакомых, родственники которых прожи­вали в других городах и находились на свободе, по ее просьбе, для проверки, сделали такие же пере­воды на адрес тюрьмы и на имя этих родственни­ков. Переводы эти приняты не были и по почте возвращены обратно!

    Значит эксперимент удался! Теперь, женщина эта была уверена в том, что ее супруг жив и все еще находится в местной тюрьме, а такая уверенность, давала человеку в то страшное время, очень и очень много.

    По городу усиленно циркулировали слухи о мас­совых расстрелах политических заключенных. Шо- потом рассказывали о вечно пьяном и гордо расха­живавшем по городу с большим «маузером» вре­мен гражданской войны, коменданте областного управления НКВД, который яко бы собственноруч­но «ликвидирует» врагов народа, как тогда называ­ли всех без исключения политических заключен­ных. Встревоженные за судьбу дорогих им и ни в чем неповинных людей, заключенных в тюрьме и в здании НКВД, родственники строили различные, ничем пока еще не обоснованные и не подтверж­денные, предположения и догадки.

    Точно пока еще никто и ничего не знал, но в воздухе пахло кровью и кровью человеческой!

    Несмотря на строжайшую засекреченность всех своих «служебных мероприятий», НКВД-исты все- же «шила в мешке» не утаили! Вскоре и тайна ме­ста и способов расстрелов, перестали быть тайной.

    В городе почти открыто рассказывали о том, что шофер какой то грузовой машины, возвращаясь поздно ночью из соседнего с нами Запорожья, уви­дал стоявшую непбдалеку от Еврейского кладби­ща (оно расположено за городом) грузовую автома­шину, кузов которой был довольно высоко чем то нагружен, плотно укрыт брезентом и зашнурован. У этой машины, был прокол камеры шины заднего колеса. У машины, при свете нескольких карман­ных фонарей, усиленно работал какой то шофер. Присвечивали ему — 2 человека в форме НКВД. Ничего не подозревавший шофер-цивилист, руко­водствуясь так распространенной среди российских шоферов солидарностью — помогать товарищу-шо- феру в беде, — остановился и предложил работав­шему товарищу свою помощь.

    Тот же, к его удивлению, от помощи категориче­ски отказался и просил немедленно ехать дальше, Удивленный такой недружелюбностью шофер, на­чал было настаивать на своей помощи, вылез из кабины и хотел было уже взяться за работу, но случайно посмотрев под кузов ремонтируе­мой машины помертвел от страха. Под кузовом, была большая лужа протекшей из него крови, а из под брезента в углу просовывалась худая, челове­ческая нога!

    Шофер наш от страха мало не упал, но упасть ему не дали НКВД-исты. Пригрозив ему пистоле­том, они предложили ему ехать дальше, предвари­тельно отобрав у него шоферское удостоверение.

    Приехав домой, перепуганный виденным им шо­фер, не выдержал и рассказал обо всем своим род­ственникам и соседям, а те в свою очередь расска­зали своим близким. Через пару дней об этом слу­чае уже говорил весь город. Квартиру этого шофе­ра стали посещать многочисленные родственники политических заключенных, старавшихся лично услышать об этом факте.

    Узнавшие об этом НКВД-исты немедленно аре­стовали шофера, подвергли его «психиатрическому освидетельствованию» и уже через несколько дней он находился в «спец-отделении» психиатрической лечебницы, расположенной на ст. Игрень, в 12-15 км. от нашего города.

    Слухи о том, что многие десятки и даже сотни расстрелянных чекистами людей, тайно, ночью, за­рываются на Еврейском кладбище — не прекраща­лись.

    Появились смельчаки, несколько ночей просидев­шие «в засаде» неподалеку от этого кладбища и подтвердившие тот факт, что каждую ночь грузо­вые машины областного управления НКВД, не­сколько раз за ночь приезжают на него с поЛными, плотно закрытыми брезентом кузовами.

    Эти наблюдения и слухи, еще усиленнее начав­шие тревожить умы людей, заставили НКВД-истов установить в районе Еврейского кладбища несколь­ко милицейских постов, строго следивших за тем, чтобы на дороге и в прилегавшем к нему Красно­Партизанском леске, ночью не находился ни один простой смертный. Установление этих постов оф- фициально объяснили «несколькими случаями ог­раблений» в этом районе.

    Вскоре после этого случая, чекистами был аре­стован 80-ти летний старик еврей — сторож Еврей­ского кладбища. На этом кладбище он прожил лет 60, его не тронули ни махновцы, ни петлюровцы в годы гражданской войны. Его нужную, но для про­стых людей несколько необычную работу уважали все. И вот теперь его арестовали «за разглашение государственной тайны», состоявшее в том, что он не выдержав страшных ночных «погребений» рас­стрелянных чекистами жертв, начал открыто и всем рассказывать о них.

    Вслед за стариком сторожем был арестован но вскоре освобожден, начальник Днепропетровского похоронного бюро Яков Прупес.

    Его очевидно строго «проинструктировали» о том, что язык за зубами нужно держать особенно креп­ко.

    На место старика сторожа, сторожем Еврейского кладбища назначили сравнительно молодого, члена ВКП(б), который (по слухам) долгие годы перед тем служил фельдъегерем в областном управлении НКВД и поэтому в отношении «хранения государ­ственной тайны» был вполне надежным и прове­ренным человеком для чекистов.

    Но, как видно, число расстрелянных чекистами было настолько велико, что их зарывали не только на Еврейском кладбище. Многие, и не без основа­ния, говорили о том, что грузовые автомобили НКВД-истов поздно ночью посещали также наши сады-парки, где они оставляли свой страшный груз.

    Факт, что органами НКВД в свое время были арестованы такие люди как:

    1.  Педан Никита — директор «Парка культуры и отдыха им. тов. Хатаевича».

    2.  Семенов (неточно!) — директор треста «Зелен- строй».

    3.  Шевченко — директор парка «им. Тараса Шев­ченко».

    4.  Левицкая — доктор ботанических наук, дирек­торша нашего ботанического сада.

    Все эти директоры заведывали, как вы видите, местами общественного отдыха и увеселения, распо­ложенными непосредственно в городе, но тем не ме­нее занимающими (под парки итд.) много гектаров зеленых насаждений, которые, так же как и Еврей­ское кладбище, повидимому использовались органа­ми НКВД для зарывания расстрелянных «врагов народа».

    ***

    До сих пор в здании областного комитета КП(б)У, где также был расположен и областной исполни­тельный комитет, царило сравнительное спокойст­вие. О многочисленных арестах «врагов народа» не говорили и не думали. Усиленную работу органов НКВД считали явлением вполне нормальным и даже похвальным. «Меч пролетарской революции» (как называли эти органы) на то де и создан, что­бы бороться с многочисленными врагами советской власти. Но когда этот меч острием своим прибли­зился уже непосредственно и очень чувствительно к самому областному комитету партии, областному комитету комсомола и областному исполнительно­му комитету, всеми руководящими и неруководя­щими сотрудниками этих учреждений овладела страшная паника. Да и было отчего!

    За очень короткий срок были арестованы и про­пали безследно многие видные коммунисты. Са­мым страшным ударом для Днепропетровской пар­тийной организации, был, конечно, арест Менделя Марковича Хатаевича.

    Этот старый коммунист довольно долгое время был первым секретарем Днепропетровского обкома партии. Одновременно, он был также третьим сек­ретарем ЦК КП(б)У. Он пользовался несомненным и большим авторитетом и властью. По всей нашей громадной области он носился на своем салатно­зеленом «Линкольне», наводя страх и трепет и на секретарей районных партийных комитетов и на председателей районных исполнительных комите­тов и на председателей сельсоветов и колхозов и вообще на всех руководителей партийных, совет­ских и хозяйственных организаций.

    Власть его была настолько велика, связи в Мо­скве настолько значительны, что уже один только отрицательный отзыв о каком-либо ответственном сотруднике решал судьбу этого несчастного. Не­мало ответственнейших работников переменили удобное кресло руководителя какого нибудь совет­ского хозяйственного или партийного учреждения на совсем неудобную камеру «Тюрпода», областного управления НКВД или местной тюрьмы. Многие из них отправились «на многая лета» в далекие лагери ГУЛАГа НКВД СССР, многие сошли с ума после допросов «с пристрастием», многие были рас­стреляны, а многие все таки вернулись домой, но с поломанными костями после жестоких следова­тельских забав, благодаря только паре небрежно брошенных вскользь слов этого партийного вождя. И вот... этот «вернейший из верных», проверен­ный из проверенных, испытанный из испытанных, знатный сталевар, знатный колхозник, знатный ка­менщик, штукатур итд. итд., сам не вернулся из поездки в Москву!

    Сперва днепропетровские партийные руководи­тели только перешептывались, судили о причинах задержки дорогого Менделя Марковича в Красной Столице.

    Все без исключения решали, что он все таки вер­нется! А вышло совершенно по другому ...

    Хатаввичне вернулся!!!

    Куда он девался — этого никто и никогда точно не узнал. Факт тот, что на закрытом заседании бю­ро областного партийного комитета в скором вре­мени было объявлено о том, что явление безуслов­но печальное, но все таки признать его надо... Днепропетровской партийной организацией долгое время руководил подлый враг народа, шпион мно­гих иностранных разведок итд, итд.

    Огорошенные таким приятным сообщением остав­шиеся еще у кормила партийного правления това­рищи, заспешили снимать портреты своего еще так недавно любимого вождя, друга и учителя. Заспе­шили наперебой обливать его грязью, клятвенно утверждать, «что они уже давно догадывались...» итд.

    Всем им думалось, что подлостями по отношению к погибающему теперь где то в московских НКВ- дистских застенках М. М. Хатаевичу, они спасут свои собственные шкуры, что их де, «да не кос­нется карающий меч пролетарской законности». А он все таки их коснулся! И коснулся крепко! Мно­гие из них, очень многие, понесли еще свои голо­вы на плаху «за потерю классовой и партийной бдительности», «за связь и сотрудничество с под­лым врагом народа и советской власти» итд, итд.

    «Снимать» друзей и соратников Хатаевича нача­ли по строго и тщательно продуманному плану, снизу. Сперва арестовали его личного шофера, быв­шего одновременно его старым другом и товари­щем по страшному «ледяному транспорту» в 1919— 1920 гг., когда многие сотни виднейших коммуни­стов были неожиданно схвачены белыми и под строжайшим конвоем, в товарном эшелоне, отправ­лены из Самары в белую еще тогда Сибирь.

    Во время этого транспорта Хатаевич потерял правую руку, оставшуюся парализованной на всю жизнь.

    Нужно отметить, что этот простой человек-шо­фер, несмотря на то, что он пользовался громад­нейшим доверием и дружбой Хатаевича — Сергей Клюкин, бывший моряк, обращавшийся к своему начальнику только на «ты» и пользовавшийся не­сомненным влиянием на своего товарища и шефа, зачастую пользовался этим влиянием для смяг­чения участи многих попавших в опалу ответ­ственных партийных и хозяйственных руководите­лей и до конца остался верен своей многолетней дружбе и своему нервному, зазнавшемуся по отно­шению ко всем, но не к нему-Клюкину, начальни­ку и другу.

    По проникавшим из строгого заключения в тюрь­ме слухам, он до последней минуты пребывания в Днепропетровске (потом его тоже увезли в Москву) утверждал на допросах, что его начальник — не враг народа, а только старательный исполнитель воли партии и Сталина. До последней минуты, не­смотря на страшнейшие «пристрастия», он отказы­вался подписывать «обличительные» протоколы, уме­ло составленные главным следователем СПО (секрет­но-политического отдела) Днепропетровского обла­стного управления НКВД.

    Не подлежит никакому сомнению, что впослед­ствии он разделил судьбу своего многолетнего партийного друга и начальника.

    Вслед за Сергеем Клюкиным, буквально через несколько часов, арестовали бывшего тогда боль­ным, личного секретаря Хатаевича — молодого пар­тийца, Петра Швеца. В противоположность Клюки- ну, этот молодый карьерист, сразу же после ареста сам начал «разоблачать» своего бывшего, обожае­мого начальника. Отмежевывался от него, «клей­мил позором» итд. Все это, все таки, не дало ему возможности ускользнуть от петли. Его, так же как и Клюкина, увезли в Москву, а откуда он так и не вернулся.

    За Швецом последовало отстранение от службы постоянных провожатых Хатаевича, вечно следо­вавших за ним по пятам и даже по очереди ноче­вавшим в его вилле на Крутогорной улице, двух друзей, молодых сотрудников НКВД — Александра Муратова и Михаила Фалъковского.

    Эти «бедовые ребята» были при нем «эмиссарами для особых поручений» (буквальное название). «Особые поручения», заключались только в посто­янной охране этого партийного вождя так, что вся их полезная деятельность только и заключа­лась в том, что они вечно «гуляли» за ним, с рука­ми, глубоко засунутыми в карманы брюк, в кото­рых находились снятые с предохранителя крупно­калиберные автоматические пистолеты. А стрелять эти «ребятки» умели!

    Как потом оказалось, они видно умели не толь­ко стрелять, так как несмотря на свои чисто дру­жеские отношения с осыпавшим их всякими бла­гами Хатаевича — их не постигла общая участь. Их даже не арестовали.

    Одного из них — Александра Муратова, вскоре перевели в Ленинград, где он (по непроверенным слухам) охранял «самого» товарища Жданова, а другого — Михаила Фальковского, после короткого пребывания на той же должности при заменившем Хатаевича тов. Коротченко (ныне член полит, бюро ЦК КПСС) угнали неизвестно куда, но из «орга­нов» (как привыкли в СССР называть НКВД) — все таки не угнали.

    Понятное дело, что после ареста Хатаевича бди­тельными «органами» были обнаружены многочис­ленные враги и в личном окружении бывшего вен­ценосного коммуниста. Все и вся, что хоть немного соприкасалось с ним, вне зависимости от степени соприкосновения, будь то истопник его шикарной, но мрачной, вечно охраняемой, виллы, или же гото­вящая ему кухарка или стирающая белье прачка, было немедленно арестовано и переселено в тюрьму.

    Впоследствии, этими же «органами» было впол­не «точно» доказано, что истопник являлся чуть ли не личным уполномоченным японского Микадо, а кухарка, прачка и другие «враги народа» — аген­тами таких стран как Аргентина, Чили, Уругвай, Бразилия итд.

    После «обезврежения» непосредственного, «лич­ного» окружения такого опасного врага, доблест­ные «органы» принялись за ликвидацию бывших друзей Хатаевича. Перечислять их фамилии излишне. Их было очень много. Нужно отметить только то, что арестованы были все без исключе­ния секретари районных партийных комитетов и председатели районных исполкомов, а с ними, ко­нечно, и многие другие партийные й хозяйственные руководители более мелкого масштаба, а за ними, конечно, последовали их друзья, знакомые и тд, итд, итд, по строжайшей советско-партийной пос- следовательности.

    Кроме этого, были арестованы все без исключе- рния заведующие отделами областного партийного комитета, областного комитета комсомола и област­ного исполнительного комитета!!!

    Паники, царившей в то время в этих советско- партийных учреждениях, — описать никак нельзя!

    Товарищи, в прошлом так стремившиеся к повы­шению по партийной лестнице, теперь с удоволь­ствием и одновременно со страхом, отказывались от повышений по должности!!!

    Такое повышение, непременно влекло за собою тщательнейшую проверку органами НКВД, а про­верка ... дело известное ... арест!

    Отказы от повышений мотивировались различ­нейшими причинами, болезнью, недостаточным об­щим и партийным образованием {самая уважитель­ная причина!) недостаточным опытом в партийно-со­ветской работе, итд., итд. Дошло до того, что вся­кое заполнение освободившейся партийной долж­ности или же должности в облисполкоме или на каком либо крупном хозяйственном предприятии, производилось только после увещевательной сов­местной беседы кандидата на эту должность, как всегда выдвинутого отделом кадров областного ко­митета партии, с заведующим этим отделом и одно­временно же с самим начальником областного уп­равления НКВДЕфимом Фомичем Кривцом!

    Только после неустойчивых, сомнительных га­рантий безопасности, данных этим изувером и уве­щаний растерянного и неуверенного в своей лич­ной безопасности, еще только так недавно бывшего только рядовым коммунистом — заведующего те­перь отделом кадров обкома партии, кандидат — сам в большинстве случаев рядовой неопытный коммунист, — соглашался на занятие новой, серьез­ной и ответственной должности, с которой он обыч­но в скором же времени «слетал» за бездеятель­ность, неумение руководить, тупоголовость итд.

    Только немногие из коммунистов, пришедших во времена полного господства Н. И. Ежова к вла­сти, остались и впоследствии на занятых ими в то тревожное время должностях. Очень немногие из них сумели укрепиться так, что и в будущем они продвигались по крутой и шаткой партийно­иерархической лестнице не вниз, а вверх.

    К таким редким счастливчикам-коммунистам, нужно отнести уже описанного в своей книге Вик­тором Андреевичем Кравченко — «вечного студен­та» Илью Сошникова, не только благополучно пе­режившего «ежовщину», но и занявшего впослед­ствии высокое и мягкое кресло начальника Челя­бинского областного управления НКВД. К ним, нужно также отнести и Амурского голубятника Павла Найденова, (Амур — один из пригородов Днепропетровска на левом берегу реки Днепра), ко­торый из простого токаря вальце-токарного цеха «им. Коминтерна», стал председателем областного исполнительного комитета, умело подмазался к прибывшему на место Хатаевича из Москвы, тепе­решнему члену политбюро ЦК КПСС — тов. Ко- ротченко и до сих пор успешно подвизается в ро­ли «государственного мужа» на высоких, советских административных должностях.

    Итак, областной комитет партии — очищен от «врагов народа». Очищены так же и областной ко­митет комсомола и облисполком. Совершенно бла­гонадежны, лишившиеся своих директоров и боль­шей части инженерно-технического персонала, крупные индустриальные предприятия нашего большого города. Притихли, лишенные большого количества профессоров многочисленные институ­ты и университеты. Мир царит и в культурных учреждениях города. В театрах Русской драмы, оперы и балета, Украинском, драматическом, Госу­дарственной филармонии, итд., недосчитывается многих актеров и лиц из административно-хозяй­ственного состава. Колхозы и совхозы громадной области переносят недостаток арестованых и исчез­нувших с тех пор безследно специалистов, агроно­мов, механизаторов, лаборантов и др.

    Расположенные в городе и его окрестностях мно­гочисленные воинские части, потерявшие наиболее квалифицированных воинских специалистов-коман- диров, заполняют пробелы в нехватке командиров и технического состава наскоро аттестованными «самоучками» из числа сверхсрочников и полити­ческого состава Красной армии. Теперь, после по­головной и безжалостной чистки, крупными воин­скими частями командуют вчерашние младшие офицеры.

    Волна арестов как будто бы утихает. Сравни­тельно нетронутыми остались только такие совет­ские учреждения, как: Областное управление мили­ции, городская тюрьма, областный суд и областная прокуратура.

    Но вот ... подошла «очередь» и к ним ... После отстранения от должности начальника областного управления милиции Петерса и перевода его на должность начальника тюрьмы, временно испол­няющим должность начальника облмилиции наз­начается бывший заместитель начальника Петр Яковлевич Белуха.

    Его, бывшего участника восстания на броненосце «Потемкин» в 1905 году, за старомодную, оклади­стую бороду, называли у нас в городе — «Купец Иголкин».

    Старый коммунист и безусловно видавший виды во время своей долголетней советско-администра- тивной практики, этот человек по природе своей незлобный, скорее добродушный, был грозою всех начальников районных отделений милиции и еще большей грозою местного «блата» — уголовников.

    За время его пребывания в Днепропетровске деятельность милиции была поднята им на такую высоту, что в городе царило относительное спокой­ствие и порядок.

    Случаи крупных уголовных преступлений стали чрезвычайно редки. Совершенно прекратились обычные до того времени «раздевания» прохожих в преимущественно рабочих предместьях города, ограбления небольших магазинов, обворовывания квартир итд. (о числе уголовных преступлений у нас в городе до того знают только старожилы. Ве­чером буквально нельзя было пройти по одному из многочисленных пригородных поселков. Разде­вания и хулиганство — были обычными явления­ми. Особенно славились такими происшествиями рабочие поселки: Салтановка (пос. Клочко), Манд- рыковка, Шляховка, Кайдаки итд.).

    Энергичной деятельностью Белухи областной комитет партии, облисполком и городской совет были очень довольны.

    Но недоволен был им начальник областного уп­равления НКВД. Белуха, несмотря на свое пря­мое, служебное подчинение ему, вел себя уж черес­чур самостоятельно. На приказы, получаемые им из областного управления НКВД, реагировал как то нехотя.

    Кроме того, как известно всем «посвященным»,— между НКВД и милицией — органом занимающим­ся исключительно только охраной порядка и борь­бой с уголовными преступлениями — существует давняя, не знаю чем объяснимая, но несомненно и до сих пор имеющая место, глухая вражда. Как ни странно, но вражда эта, распространяется не толь­ко на простых, рядовых работников этих органов, но и на людей, занимающих в них ведущие долж­ности.

    Вот с Белухи то и начали. Просто арестовать его не посмели, но, тем не менее, добились согласия Главного управления Рабоче-Крестьянской милиции СССР в Москве на домашний арест его на время ускоренного предварительного следствия и провер­ки якобы поступивших на него в органы УГБ НКВД

       компрометирующих материалов.

    Несмотря на обещанные НКВД-истами «ускорен­ные» темпы, под домашним арестом Белуха пробыл несколько недель. Что показала проверка материа­лов имеющихся на него — неизвестно, но только по освобождению Белухи, из Киева, где находилось Главное республиканское управление РКМ, на его место уже прислали проверенного большевика, бывшего начальника Республиканской милиции в Молдавской АССР — Эраста Илларионовича Дер- бенцева.

    На должность его заместителя прислали тов. Москова. А «освобожденного» Белуху» без всяких излишних объяснений причин, перевели на долж­ность начальника ОМЗ (отдел мест заключений) в гор. Винницу.

    Есть все основания думать, что на совести этого самого Белухи многочисленные жертвы — расстре­лянные, найденные в Виннице во время немецкой оккупации. Об этой страшной находке — говорил в свое время весь мир, сейчас же большевики как всегда — «дело замяли», о нем уже не вспоминают.

    Вслед за Белухой и его заместителями, сначала перевели в Харьков, наградили орденом а за тем арестовали и наверное расстреляли, начальника Днепропетровского отдела уголовного розыска — Михаила Фвдосвввича Ткачова.

    За начальником уголовного отдела розыска, по- очереди, были арестованы начальники всех отделов Областного управления милиции.

    Среди них:

    Начальник Политического отдела — Буховер,

    Командно-строевого отдела — Косенков, Отдела Наружной службы — Петренко, Отдела Снабжения и вооружения — Голтвянский,

    Отдела Авто-инспекции — Кузьмичев, Паспортного отдела... (фамилии его не помню).

    Кроме вышеперечисленных «больших начальни­ков», были отстранены от должности, арестованы или просто уволены со службы в органах РКМ, все начальники городских отделений милиции.

    Среди них такие: Начальник 5-го на Амур-Нижне- днепровске, а впоследствии 4-го, на Чечелевке, от­деления («района») РКМ — Пилонов, начальник 1­го отделения РКМ, что на Банной улице — Егоров, 2-го отделения РКМ, что на Комсомольской улице

       Бурлаков и другие.

    Последовавшее затем отстранение от должности, арест и за ним окончательное увольнение из орга­нов РКМ, таких видных специалистов-криминали- стов, работников отдела уголовного розыска как:

    1.   Варшавский Аркадий,

    2.  Собакарь Дмитрий

    3.   Кучеренко Макс.

    4.   Майборода Александр,

    5.  Ландарь Григорий,

    6.   Половинка Николай,

    7.  Анохин Иван,

    8.   Чупиков Дмитрий,

    9.  Аносов Николай,

    10.  Слуцкий Абрам

    и многие другие, окончательно разгромило поли­цейское управление (в т. наз. «западном» понима­нии) и разрушило налаженную охранно-полицей­скую службу громадного индустриального города со многими сотнями тысяч населения.

    «Дно» — многочисленные, притихшие до того уго­ловники, — почувствовало ослабление так ненавиди­мой ими милиции и зашевелилось!

    Вновь начались многочисленные ограбления как отдельных граждан, так и квартир и магазинов. Хулиганство, особенно в рабочих пригородах, при­няло невиданные до того размеры. Появились со­вершенно необычные для России случаи изнасило­ваний.

    Новое, преимущественно выдвинутое «с низов»,, совершенно не квалифицированное милицейское на­чальство, растерялось. Не знало какие меры нуж­но принять для срочного подавления ставшей та­кой активной, уголовной массы.

    Руководство милиции, пополнили опять таки за счет партийных товарищей-выдвиженцев, не имев­ших никакого понятия о специфике милицейско- охранной и криминалистской службы.

    Кое как, за счет помощи областного управления НКВД, принявшего неслыханные по своей жесто­кости меры к уголовникам, положение удалось на­ладить.

    «Блат», понявший что с ним не шутят и простого карманного вора, начавшего протестовать при за­держании на месте расстреливают «при попытке к бегству», — несколько угомонился.

    А в это время бывшие испытанные криминали­сты учили своему сложному и опасному ремеслу партийных товарищей «от станка».

    Несомненно опытный в милицейской службе и пользующийся большой популярностью в высоких кругах, новый начальник областной милиции Эраст Илларионович Дербенцев, недолго пробыл на этой должности у нас в городе. На 8 чрезвычайном съезде Украинской ССР в гор. Киеве, куда он был избран делегатом от Днепропетровской партийной организации, один из делегатов съезда, как будто бы опознал в нем бывшего начальника Дроздовской контр-разведки!

    Немедленно, не дождавшись окончания съезда, Дербенцева отослали в Днепропетровск, так как арестовать его в Киеве — не могли (он пользовал­ся депутатской неприкосновенностью) и уже у нас в городе, его арестовали.

    Вместе с ним, примерно через 2-3 дня, был аре­стован его заместитель — Москов. Дальнейшая судьба их обоих, неизвестна.

    На место Дербенцева, прибыл из Москвы, старый испытанный чекист —Василий Дятлов. На этой должности он оставался до начала Второй Миро­вой войны.

    За разгромом милиции последовал разгром аппа­рата городской тюрьмы. Одним из первых был аре­стован сам начальник тюрьмы, бывший в свое вре­мя начальником областного управления милиции Ян Петерс.

    Начальником тюрьмы он пробыл недолго. Его обвинили в связях с уголовно-преступными эле­ментами и в допущении хищений и подлогов.

    После заключения в специальной камере, он был увезен неизвестно куда. Ходили слухи о том, что его расстреляли.

    Вместе с Петерсом были арестованы многие ру­ководящие тюремные сотрудники, как, напр., — на­чальник строевой канцелярии (в повседневном языке — начальник общей канцелярии), началь­ник культурно-просветительной части (есть в со­ветских тюрьмах и такая должность! Это по про- сту говоря — комиссар тюрьмы!), начальник основ­ных и вспомогательных предприятий в тюрьме и многие другие.

    «Для компании» прихватили и начальника «Пол- уреформатория для малолетних преступников» — Таца, расположенного в поселке Шляховка, непо­далеку от старого Монастырского леса.

    На место Петерса, начальником тюрьмы был наз­начен бывший до того оперативным уполномочен­ным СПО НКВД — Баранов. Начальником строе­вой канцелярии сделали Нечаевского, а на осталь­ные должности были выдвинуты второстепенные тюремные чиновники.

    На должность начальника «Полуреформатория для малолетних преступников» назначили бывшего видного работника отдела уголовного розыска и в свое время оттуда уволенного — Аркадия Варшав­ского.

    Пробывшего недолго начальником тюрьмы Бара­нова вскоре тоже арестовали. Ему, как и его пред­шественнику, поставили в вину халатность, но кро­ме того — сочувствие и поддержку политическим заключенным, находившимся на «спец-корпусе» тюрьмы, за счет ухудшения режима для «социаль­но-близких» — уголовников. Нечаевский и другие на своих должностях удержались.

    После окончания «очистки» тюремного аппарата, доблестные «органы» принялись за работавшие с ними рука об руку органы прокуратуры.

    В самом начале «общей» акции, был арестован только заместитель областного прокурора по сель- ско-хозяйственному сектору — Грицина, при чем нужно заметить, что его постигла справедливая участь.

    Этот подлец брал взятки, воровал и вымогал, там, где он только мог. А поле его деятельности было безусловно по своим размерам очень большим. После его ареста, напуганные работники прокура­туры шли навстречу «утомленным чекистам», где только могли. Забылись элементарные принципы законности и даже порядочности. Пресмыкательст­во работников этого столь важного в общей государ­ственной жизни органа дошло до того, что совер­шенно не считаясь с конституционными основами СССР, предписывавшими тщательную проверку ма­териалов на любого задержанного гражданина, пе­ред выдачей ордера на его арест, работники район­ных прокуратур и даже сам областный прокурор во многих случаях выдавали эти ордера или совер­шенно не знакомясь с содержанием материалов предварительного следствия, или же выдавали бланки этих ордеров уже со своими подписями!

    Такое угодничество уже совершенно развъязыва- ло руки и так зазнавшимся чекистам. Теперь они могли арестовать кого хотели и когда хо­тели, и в любом случае могли оправдать свои дей­ствия полным соблюдением «пролетарской законно­сти», так как формально эта законность в дан­ном случае соблюдалась. Арест того или иного гражданина обосновывался ордером, выданным прокурорским надзором, что и требовалось «са­мой демократической в мире — Советской Консти­туцией!».

    Количество требуемых органами НКВД ордеров на арест граждан было настолько велико, что не­которые районные прокуроры и даже сам област­ной прокурор вместо подписи ордера на арест, или подписи «постановления об избрании меры пресе­чения» (специфическое выражение, объясняющее утверждение необходимости заключения задержан­ного, до вынесения постановления судебного засе­дания — приговора) завели так называемые «штем- пельки» — факсимиле подписи того или иного про­курора. Эти «штемпельки» всегда хранились у их секретарей, а те уже пользовались ими по сво­ему усмотрению. Конечно, в приложении тако­го «штемпелька» к тому или иному документу, ра­ботникам НКВД никогда не отказывали.

    Как видно из этого, свобода действий чекистов была полная! Прокурорский надзор, задачей кото­рого является наблюдение за всеми следственными органами, и охрана основных, конституционных прав граждан страны, отдал всю свою власть и права, на откуп тем же чекистам.

    Сами прокуроры боялись НКВД — пуще огня и как потом оказалось — боялись не даром. Несмот­ря на все их угодничество и постоянную готов­ность поддержать «органы пролетарской законно­сти» всякими правдами и неправдами, не минула и их общая участь.

    После ареста заместителя прокурора Грицины, был арестован и сам областной прокурор. Ему, это­му слизняку, готовому на любое преступление для того, чтобы спасти свою собственную пятнистую шкуру, в обосновании обвинения поставили: мо­ральное разложение, связи с уголовно-преступным миром, потакательство в преступлениях по службе

    и,  что самое интересное, — это «отступление от ос­нов пролетарской законности», при чем нахальные чекисты сами рассказывали на партийных собра­ниях о том, что сей наделенный такой великой вла­стью подлец, без всяких на то оснований, выдавал ордера на аресты многих ни в чем неповинных людей!

    Понятно, что в условиях жизни на Западе, такие факты звучат несколько парадоксально, но в усло­виях советской, партийно-административной жизни

       они звучат несомненно понятно и правдиво.

    Формула старая — «отзвонил и с колокольни до­лой!» В услугах партийного ставленника и совет­ского бюрократа просто больше не нуждались, к тому же он знал о многом — значит пришло время его убрать. И вот, областного прокурора, товарища Ахматова — убрали. Судьба его после ареста оста­лась тайной для всех. О нем никто и никогда не узнал — куда он девался, получил ли он пулю в за­тылок, или был сослан в один из лагерей, откуда никто и никогда не возвращается.

    После ареста главного прокурорского начальни­ка, не преминувшего «взять по делу» десятки сво­их бывших друзей и подчиненных, стали ежеднев­но исчезать многие работники прокуратуры. Фами­лий их всех, конечно, нельзя никак упомнить, но факт, что из числа 49 районных прокуроров, на месте не остался ни один. Если арестованы были и не все, то многие из них были выдвинуты для ра­боты в опустевшей областной прокуратуре, многие просто отстранены от должности и, конечно, многие арестованы и подверглись общей в таких случаях, по советски стандартной судьбе, содержание кото­рой всем нам хорошо знакомо.

    Из числа многих местных Днепропетровских про­куроров, нужно отметить: прокурора Красночече- левского района Киселева, прокурора Ам. Н. Днеп­ровского района — Базембо и прокурора Нагорного района — Рабиновича.

    После окончания приведения «в большевистский порядок» органов прокурорского надзора, волна массовых арестов почти прекращается, затихает. Это чувствуется, конечно, и в городе, среди населе­ния, но особенно чувствуется это в постоянном ба­рометре деятельности НКВД — в тюрьме.

    Ведущееся как всегда «повышенно-ускоренное» следствие дает все еще достаточно работы для «ор­ганов осуждения». Из тюрьмы уводятся, или уво­зятся все большие и большие партии заключен­ных. Тюрьма, конечно, не пустеет, так как она все еще переполнена до невиданного, но тем не менее в тюрьме уже чувствуется некоторое уменьшение ко­личества заключенных, некоторое улучшение в по­стоянно-строжайшем, жестоком режиме на «спец- корпусе».

    Я умышленно написал «органов осуждения», так как формального суда для политических заклю­ченных в то время просто не было.

    Не было ни одного случая, когда бы человека или группу людей, обвинявшихся в страшнейших по­литических и политически-уголовных преступле­ниях, судили бы открытым судом, по формам так подробно предусмотренным советским уголовно-про­цессуальным кодексом, с участием сторон защиты и обвинения, с подробным совершенно безпристраст- ным судебным разбирательством, с прениями сто­рон, закрытым судебным совещанием перед выне­сением приговора итд., итд. Нет, таких случаев, ко­нечно, не было!

    Зато, вместо формального суда, существовало несколько подобий судебных органов, напоминаю­щих собою и трибуналы средневековой Святейшей Инквизиции и Революционные трибуналы времен Французской Революции и Ревтрибуналы времен «Военного коммунизма», но никак не судебные ор­ганы современных, демократических стран.

    К этим «судебным органам» относились: «Спец- тройка», «Закрытое совещание», «Специальная кол­легия», «Выездная сессия», «Военная коллегия» итд.

    Разбор дел на заседаниях этих «судебных орга­нов» производился по кем то заведенной стандарт­ной форме, при чем. присутствие обвиняемого на этих заседаниях было совершенно необязательным.

    Сами заседания происходили почти что исклю­чительно ночью и непременно в помещении тюрь­мы. В том случае, если обвиняемого все таки «при­глашали» на заседание, то он, вместе с многочис­ленными товарищами по несчастью, переводился за несколько часов до начала заседания в специаль­ную, громадную камеру тем же надзирателем, кото­рый дежурил в его коридоре. Такие переводы со­вершались по спискам, составленным следователя­ми НКВД, вручаемым ответственному дежурному по тюрьме.

    После начала заседания, в порядке зачитывания (именно «зачитывания») дел, специальный «комен­дант суда» вталкивал всех осужденных в ком­нату, где за большим столом сидели насупившиеся вершители судеб.

    Самому обвиняемому, в том случае если ему не задавали вопросов, не давали сказать ни слова. За него говорил следователь НКВД, когда то ведший его дело. В том случае, если обвинение было стан­дартным (а оно и было в большинстве случаев та­ким!), т. е., если несчастного обвиняли в таких «обычных» преступлениях как шпионаж в пользу иностранного государства, террор, саботаж итд. — ему никто не задавал вопросов.

    После краткого, очень краткого «доклада» содер­жания дела тем же следователем, председатель предварительно переглянувшись с составом сове­щания, ставил в лежащем перед ним списке осуж- даемых-заключенных, какой-то условный знак. После этого он кивал головою внимательно наблю­давшему за ним «коменданту суда». Тот уже по одному только этому кивку знал, что постигло за­ключенного. Если кивнули налево — заключенного уводили в камеру расположенную в этой стороне. Кивнули направо — то же самое.

    После окончания списка, заключенным, находив­шимся в левой камере, объявляли о том, что за свои тяжкие преступления они осуждены к долголетне­му заключению в лагерях ГУЛАГа НКВД в местах отдаленных, а всем заключенным, расквартирован­ным в правой камере, объявляли о том, что они, как неисправимые «враги народа», — присуждены к смертной казни.

    Как бы ни реагировал на такие объявления за­ключенный, или заключенные, как бы ни просил он, или они, о предоставлении возможности разго­вора со «своим» следователем или председателем «судебного органа», такой возможности ему никогда не предоставляли.

    Приговор был окончательным и никакому обжа­лованию не подлежал! Только в одно из таких за­седаний, благодаря такой широкой «стандартиза­ции» судебного процесса, осуждались многие десят­ки людей.

    И ясно, что не получая «свежих» арестованных, тюрьма и заключенные в ней, очень скоро почув- ствоали, что «на воле», что то происходит.

    На воле же, над широким Днепром, видавшим за время своего течения многие миллионы человече­ских смертей, заканчивалось разыгрывание страш­нейшей и безсмысленнейшей трагедии.

    Началось незбежное самопожирание пожирате­лей. Громаднейшая организация по прекращению человеческих жизней, такая страшная для всех простых и не простых смертных, начала «очище­ние» своих собственных рядов.

    Головосечение началось здесь снизу. Первыми были уволены из Днепропетровского областного управления НКВД самые незаметные из числа его многочисленных «гласных» (униформированных) сотрудников, шоферы — Владимир Шульга и Жорж Петров.

    Их не арестовывали и не допрашивали, их имен­но просто уволили, как увольняют обыкновенных рабочих в обыкновенных предприятиях, ставших ненужными этому предприятию.

    Несмотря на то, что эти люди были несомненно последними скрипками в страшнейшем НКВД-ист- ском оркестре, увольнение их из «органов», дало нам, людям когда то безо всяких оснований аре­стованным и промучившимся в застенках НКВД, узнать многое из того, что в самом деле творилось в таинственных подвалах этого страшного «учреж­дения». Узнать то, чего без них мы никогда бы не узнали.

    Благодаря им, многие днепропетровцы узнали о судьбе своих арестованных НКВД и с тех пор про­павших без вести родственников.

    Только благодаря им, страшная тайна расстрелов

       перестала быть тайной! Оба они, москвич Пет­ров, случайно попавший в Днепропетровск и корен­ной днепропетровец Шульга (уроженец и постоян­ный житель Канатной улицы, сосед В. А. Кравчен­ко!) — многие годы проработали шоферами в Днеп­ропетровском областном управлении НКВД.

    Владимир Шульга все время работал шофером на страшном «Черном вороне», а Жорж Петров, на простейшем грузовом «ЗиС-5», своим внешним ви­дом ничуть не отличавшемся от тысяч таких же мирных, безобидных, грузовых автомобилей. После неожиданного увольнения из «органов», эти люди очутились без работы. Беда как будто бы и не такая большая, так как найти работу шофером в то вре­мя было очень легко, но как оказалось потом, эти люди уже не могли просто, по человечески работать.

    Им, привыкшим к страшной, специфической ра­боте в «органах», чего то не хватало, чего то непо­нятного для простых, нормальных людей. Они так и не сумели устроится в нормальной человеческой жизни. Спились.

    И вот, под влиянием опьянения, в кругу недо­верчивых к ним шоферов, несмотря на общую спе­циальность все же подозрительно относящихся к ним, они начали рассказывать страшные, но такие нужные вещи.

    Они первые подняли страшный занавес чекист­ской служебной тайны. Шульга, проклиная неспра­ведливость своих бывших хозяев, которые после долгих лет его работы на них, выгнали его как со­баку безо всяких объяснений причин, забыв о дан­ных им в свое время подписках «о неразглашении служебной тайны», добровольно и безо всякого страха, давал справки о судьбе многих заключен­ных, ихним родственникам.

    Словам его можно было верить. Он родился и жил все время в Днепропетровске, город и многих в особенности видных жителей его, знал хорошо.

    За его страшные справки-рассказы, родственни­ки жертв НКВД поили его водкой. А это ему, ста­рому наркоману, привыкшему к ежедневневному употреблению кокаина, который он когда то полу­чал в достаточном количестве из аптеки НКВД и которого он не получал сейчас, и было нужно.

    Уже через несколько дней после увольнения из «органов», Шульга постоянно пьяный, дошел в сво­их рассказах до того, что рассказывал о том, как, кто и где, расстреливал ни в чем неповинных «по­литиков».

    Его рассказы, полностью и точно, подтвердил его товарищ по несчастью — Жорж Петров.

    Помимо места расстрела, он рассказал также о месте зарывания жертв, причем всегда замечал, что зарывали расстрелянных не в одном, а во мно­гих местах!

    Всех мест Петров указать не мог, так как он «ездил только по одному маршруту, на Еврейское кладбище!»

    По его же словам, остальные грузовые авто-ма­шины, за рулями которых сидели чекисты в офи­церском звании наскоро обученные вождению ав­томобилей, «ездили в различные части города».

    Куда именно они ездили, он понятное дело узнать не мог, так как чекисты-офицеры умели держать язык за зубами, а он Петров, расспрашивать их в то время не мог, так как знал, что предстоит ему за такие расспросы.

    Тем немногим людям, которые имели возмож­ность «по душам» поговорить с Шульгою и Петро­вым, картина расстрелов была ясна. (К этим людям принадлежу и я — автор этой статьи).

    Приговоренных, или просто назначенных на рас­стрел политических заключенных, ночью, из тюрь­мы привозили в гараж НКВД, который сперва на­ходился на улице «им. Дзержинского», а потом на Короленковской улице, при областном управлении НКВД.

    К моменту расстрела в гараже не было никого из шоферского состава, за исключением водителей- офицеров чекистов —• Шульги, Петрова, а также де­журного по гаражу, телефониста-партийца.

    Прямо из автомобиля, т. наз. «Черного ворона», несчастных жертв, по одному, предварительно свя­зав им руки и воткнув в рот резиновые мячи-«гру- ши», (во избежание предсмертных воплей), вгоняли на внутригаражную «мойку» (бетонированная пло­щадка внутри гаража, место для мытья легковых машин в холодное зимнее время).

    На «мойке» уже стояло несколько офицеров-че- кистов, которые и расстреливали вгоняемых. Все эти чекисты были или пьяны, или же перед тем успели нанюхаться кокаину.

    Рассказы многих авторов анти-советских статей, которые описывали и все еще описывают деятель­ность НКВД, о заведенных моторах авто-машин, ко­торые своим шумом должны были якобы «глушить треск револьверных выстрелов» — сплошная фан­тазия.

    Фантазия уже только потому, что работа совре­менного автомобильного мотора настолько тиха, что никак не может заглушить выстрела из револьвера «Наган», или из пистолета «ТТ» (Тульский Тока­рев), которые были на вооружении чекистов.

    По словам Шульги и Петрова, людей, которые лично присутствовали при расстрелах, во избежа­ние «треска револьверных выстрелов» чекисты рас­стреливали своих жертв из мелкокалиберной вин­товки «ТОЗ». (Обычная малокалиберная винтовка Тульского оружейного завода, применялась для упражнений в стрельбе во всех стрелковых круж­ках общества «ОСОАВИАХИМ». Калибр — 5 мм. Патроны — т. наз. «бокового огня», при выстреле почти не производят треска). Помимо патронов, из­готовляемых в СССР на заводах в городах Тула и Ижевск, применялись импортные патроны загра­ничных фирм — «ГЕКО», «ЛОНГРАЙФ» и др. Не­смотря на малый калибр и сравнительно малый заряд взрывчатки (нитро-порох) в патронах, эта винтовка обладает весьма значительной «пробивной способностью». Всем бывшим жителям СССР, кото­рые когда либо были членами стрелковых кружков или служили в РККА, эта винтовка хорошо зна­кома.

    После расстрела многих несчастных, чекисты в первую очередь нагружали трупами машину Пет­рова, плотно затягивая ее брезентами, после чего Петров, в сопровождении 2-3 чекистов, уезжал на Еврейское кладбище. Шульга в это время привозил новую партию жертв, которые после расстрела уво­зились в неизвестном направлении офицерами-че- кистами.

    По словам Петрова, участие офицеров-чекистов в расстрелах, было совершенно добровольным. В рас­стрелах принимали почти постоянное участие на­чальник СПО НКВД — Березовский, начальник Оперода — Цалев, начальник АХО (административ­но-хозяйственный отдел) —Белоцерковский, стар­ший следователь СПО — Коган, следователи СПО

       Филинов и Чернявский, оперативный уполномо­ченный финансового отдела НКВД — Платонов, молодой следователь СПО — Леонид Кошанский, начальник отдела кадров — Михайлов, его замести­тель — Черненко и другие.

    Участие в расстрелах таких чекистов, как Плато­нов, Михайлов, Черненко и Белоцерковский, свиде­тельствует о том, что расстрелы, по чекистской тер­минологии называемые «свадьбой», носили харак­тер своеобразного, садистического спорта, так как эти указанные мною выше чекисты, по роду своих непосредственных занятий, никакого отношения к «приведению в исполнение меры социальной защи­ты» — безусловно не имели.

    По рассказам тех же Шульги и Петрова, несколь­ко раз в расстреле принимали участие: начальник Днепропетровского областного управления НКВД — Ефим Кривец и его заместитель — латыш Окруй.

    После окончания расстрела очередной партии жертв, дежурный по гаражу, сильной струей воды из шланга, предназначенного для мойки автомашин, замывал кровь. Гараж принимал свой обычный вид так, что даже шоферы и остальной гаражный пер­сонал — не подозревали о почти еженощных, страш­ных трагедиях, происходящих в нем.

    Тот факт, что по словам Жоржа Петрова за все время чекистского разгула (1937—1938 гг.) при пе­ревозке им трупов на Еврейское кладбище, он ни разу не встретил остальных 2-х грузовых автомо­билей, занимавшихся такими же перевозками, сви­детельствует о том, что зарывание трупов расстре­лянных — производилось в различных местах го­рода.

    Где именно — можно только догадываться, так как свидетелей очевидцев не было. Многие корен­ные днепропетровцы предполагали, что одним из таких страшных мест было старое кладбище на Первой Чечелевке, так как в 1939—40 гг. без вся­ких видимых причин, это кладбище было вдруг «переоборудовано» в парк. Все старые и новые мо­гилы и памятники были уничтожены — срыты. После тщательного планирования, насыпки новой земли и гравия, были устроены аллеи, дорожки, танцевальные площадки, эстрады итд.

    Очень возможно, что на сотнях трупов, имен ко­торых никто и никогда не узнает, под звуки духо­вого оркестра, танцевала и веселилась ничего не подозревающая молодежь. Танцевала на трупах своих родственников и близких.

    Жаль, очень жаль, что во время немецкой окку­пации в Днепропетровске, как в Виннице не произ­вели раскопок. Очень возможно, что они дали бы новые, неоспоримые свидетельства и факты о звер­ствах и преступлениях НКВД в нашем родном го­роде, так как количество исчезнувших без вести после ареста людей было очень и очень велико.

    По непонятным причинам, очень возможно, что только потому, что в Днепропетровском областном управлении НКВД под влиянием «свежего ветра» царило известное замешательство и растерянность, Шульгу и Петрова, некоторое время оставили «без освещения».

    Как видно, в это время за ними никто не наблю­дал и это дало им возможность многое рассказать о деятельности НКВД.

    Только через несколько месяцев после своего увольнения оттуда, наверное по доносу, они были арестованы но не заключены в тюрьму или же «тюрпод» НКВД, а подобно многим (впоследствии) чекистам, отправлены в специальный изолятор гро­мадной психиатрической лечебницы, расположенной на станции Игрень, известной далеко за пределами нашей области.

    Оттуда они наверное никогда не вышли. Непос­редственно после ареста таких видных чекистов как Окруй и Березовский в строжайшем до того режиме заключения политических арестованных в тюрьме и «тюрподе» НКВД, начали ощущаться из­менения и улучшения.

    Во-первых, все были страшно удивлены, когда надзиратели тюрьмы и «тюрпода» «с места» измени­ли отношение к политическим заключенным. Бук­вально втечение одного дня, исчезло такое обыч­ное в их обращении с заключенными «ты», ис­чезли такие обычные пинки и зуботычины.

    «Троцкистов» (общее, нарицательное название для всех без исключения политических заключенных) стали вежливо называть на «вы», для них разре­шили невиданные до того вещевые и пищевые пе­редачи, разрешили по запискам следователей посе­щение их в камере тюрмным врачом, которые до того были очень редки, разрешили подачу заявле­ний, прошений и ходатайств.

    Совершенно исчезли внутритюремные штрафы- наказания, за отступления от правил внутритюрем- ного распорядка (заключение в карцер, итд.). По­веряющий дважды в сутки все камеры «спец-кор­пуса» дежурный по тюрьме, в корне изменил свое отношение к заключенным. Дошло до того, что он даже стал шутить с заключенными, улыбаться, го­ворить о скором отходе заключенных домой итд. Пища в тюрьме также изменилась к лучшему. В опостылевшей тюремной «баланде» (супе), где как говорили заключенные «крупинка, крупинке нос кажет», стали появляться куски мяса, улучшилось качество выпекаемого внутри тюрьмы хлеба.

    Регулярно, раз в 10 дней, все камеры тюрьмы ста­ли посещаться самим начальником тюрьмы, кото­рый при посещениях опрашивал заключенных о сроке их подследственного заключения. В том случае, если этот срок был черезчур уж велик, он записывал фамилию заключенного, а также и фа­милию следователя НКВД, за которым этот заклю­ченный числился, обещал запросить, похлопотать. Каждые 10 дней, стали гонять заключенных в ба­ню, дезинфецировать их одежду и камеры, пос­ле бани отправляли всех заключенных в парик­махерскую тюрьмы, где парикмахеры-уголовники, в большинстве случаев осужденные к многолетне­му заключению, стригли и брили политиков-«троц- кистов». Очень удивлены и обрадованы были все политические заключенные, когда один из убийц- парикмахеров, за оскорбления и издевательства над стариком профессором, которого он стриг, был немедленно отстранен от работы дежурным надзи­рателем и посажен на 10 суток в строгий карцер.

    После личного приказа начальника тюрьмы о прекращении стрижки всех политических заклю­ченных «наголо», опытные в тюремной жизни уго­ловники, пустили по тюрьме слух о том, что «скоро все троцкисты идут домой».

    На некоторое время совершенно прекратились вызовы политических заключенных на так изма­тывавшие их допросы.          .

    «Троцкисты-политики» — буквально отдыхали!

    Удивлению и радости всех «политиков», после таких изменений в их, до того времени совер­шенно бесправном положении, не было границ.

    Общее настроение поднялось, все оживились, строили многочисленные догадки и предположения о причинах вызвавших эти изменения.

    После короткого перерыва опять начались вызо­вы заключенных на допросы в областное управле­ние НКВД. Но по форме своей — это были уже со­вершенно другие вызовы. Уже не нужно было под­ниматься в 2-3 часа ночи и стоя ожидать транспор­та до 9-10 часов утра, в комнате «ожидания». Подго­товка к транспорту теперь занимала всего несколь­ко минут, сама поездка в автомобиле уже не так утомляла как до того, так как «Черный ворон» — переполнен не был. В нем находилось только столь­ко заключенных, что все могли сидеть. Очень удив­лялись также тому, что внутренний порядок в са­мом здании НКВД — был в корне изменен. Если до того группу заключенных или одиночного за­ключенного при встрече с другими заключенными, находившимися еще в другом конце коридора во избежание взаимного опознания, лицом поворачи­вали к стене и строго следили за тем, чтобы они не обернулись, при чем за малейшее движение во вре­мя этого стояния жестоко били, то теперь уже этого не делали.                                                .

    Сопровождавшие заключенных надзиратели НКВД давали им возможность оглядеть друг друга и ничего не предпринимали даже в том случае, ес­ли один заключенный приветствовал другого. Ого­рошило заключенных также то, что в большинстве случаев, после вызова их на допрос, их принимали уже не их старые следователи-мучители, а со­вершенно новые, незнакомые им чекисты. При первом уже допросе эти новые следователи обра­щались с заключенными необычайно вежливо, со­вершенно не интересовались «составом преступле­ния», а обращали внимание преимущественно на то, сколько времени заключенный находится под след­ствием, где он до того времени работал, составом его семьи итд. После короткой беседы с заключен­ным, следователь этот, сделав какие то пометки на листе бумаги и не написав обычного протокола, от­пускал заключенного с миром в камеру ожидания транспорта обратно, в тюрьму, предварительно предупредив его о том, что в течение последующих 10 дней, этот заключенный будет вновь вызван им на допрос.

    Уже перед самым выходом заключенного из ком­наты, вскользь спрашивал его, о его желаниях, за­явлениях итд.

    Ничего не понимавшие заключенные, после пере­житых ими пыток все еще боявшиеся чекистского подхода, никаких желаний обычно не высказывали.

    Из большой группы вызванных впервые после «перерыва» заключенных, только 2-3 смельчака попросили следователя о возможности получения в камеру карандаша и нескольких листов бумаги, для написания заявления начальнику областного управления НКВД.

    Изъявление такого желания в прошлом наказы­валось жесточайшими побоями, теперь же, следо­ватель собственноручно вручил им все требуемое, при чем тут же предупредил надзирателя о том, что эти предметы — отобранию не подлежат.

    Новость эта, в течении нескольких часов, облете­ла все камеры спец-корпуса тюрьмы; теперь уже все, даже самые отъявленные скептики, поверили в «свежий ветер», в возможность скорого обретения свободы.

    Нужно сказать, что для большинства заключен­ных, эти надежды в скором времени оправдались. Большинство из них, в особенности те, кто не имел конкретных обвинений, в скором времени были освобождены и даже в некоторых случаях реаби- литированны.

    Перед тем спец-корпус тюрьмы несколько раз посещали различные комиссии-инспекции, как по­том оказалось состоящие из высокопоставленных чекистов, сотрудников Украинского, Республикан­ского управления НКВД и даже Москвы.

    Результатом этих инспекций было то, что спец- корпус начал быстро пустеть. Начались совершен­но произвольные пересадки заключенных из пере­полненных камер в пустующие, в большинстве случаев только по приказу начальника спец-кор­пуса, без всякого согласования со следователями. Дошло до того, что в некоторых камерах собира­лось несколько человек, «проходивших по одному делу».             -

    Такое новое, произвольное перемещение давало возможность заключенным договориться об отве­тах на допросах и потому уже в скором времени оно было прекращено. Впоследствии, тюрьму «упо­рядочивали» только после согласования и с санк­ции следователей, за которыми числились заклю­ченные.

    Тем не менее, облегчение «жилищного кризиса», когда в одной камере рассчитанной на 40-50 чело­век заключенных, сидело 150-180, было очень за­метным. Теперь таких случаев уже не было.

    Все еще чувствовалось, что «тюрьма набита бит­ками», но также чувствовалось и что начальство тюрьмы и следователи почему то заинтересованны в том, чтобы камеры помещали в себе нормальное, или же приближающееся к нормальному, количе­ство людей.

    Такая заинтересованность ни в коем случае не объяснялась вдруг проявившимся «человеколюби­ем» чекистов, нет, человеколюбия как не было раньше, так не было и теперь, теперь же был толь­ко страх!

    Страх перед собственными собратьями чекиста­ми, стоявшими на более высоких чекистских по­стах. Страх этот был вызван тем, что чекисты — искали врагов в собственной среде!!!

    Вдруг они вспомнили прекрасные (теоретиче­ски, конечно!) законы СССР. Вспомнилась Сталин­ская конституция с ея статьями: «о неприкосновен­ности личности», «о правах граждан СССР», «о со­ветском судопроизводстве» итд. Вспомнилась статья Сталина «Забота о людях» и др. и вот сейчас они, те, которые всего только несколько дней тому на­зад сами пытали ни в чем неповинных людей, они

       те, которые расстреливали сотни людей не зная даже их фамилий, сейчас по выброшенному где то кем то новому паролю признавали, что тот, кто мучает или мучил неповинных — враг!

    Этих врагов они и искали, этих врагов они те­перь и уничтожали, а их и искать было нечего, так как врагами народа, были они все без исключения!

    На совести каждого из них было много челове­ческих жизней, руки каждого из них были обагре­ны человеческой кровью.

    Врагов в Днепропетровском областном управле­нии НКВД было много. Один за другим были аре­стованы все такие страшные в прошлом, местные чекистские зубры. Комендант областного управле­ния НКВД, был признан психически-больным, его немедленно угнали в психиатрическую лечеб­ницу. Оттуда он больше никогда не вернулся.

    Начальник СПО — Березовский был арестован, обвинен в недопускаемых советскими законами пытках неповинных людей, в использовании слу­жебного положения для связей с женщинами-же- нами политических заключенных, в обогащении за счет арестованных по его приказу людей и в дру­гих преступлениях. Его теперь пытали так же, как пытал когда то он. Его самого заставили под­писать «сознательный протокол». Результатом было то, что и его и его товарища, начальника оперода — Далева, отправили в Киев, оттуда в Москву, где им по всей видимости и свернули башку «за отступле­ния от пролетарской законности».

    Вслед за Березовским и Цалевым арестовали, и при аресте страшно избили, строптивого по своей натуре, пытавшегося при аресте оказать сопротив- лениее, начальника АХО (административно-хозяй­ственного отдела) областного управления НКВД, известного садиста — Белоцерковского.

    Какие обвинения были ему предъявлены — оста­лось неизвестным. Главное то, что он уже никогда больше не появился на чекистской сцене.

    За Белоцерковским в камеры «тюрпода», были заключены все, известные своей жестокостью при допросах, следователи. Фамилии их уже в боль­шинстве случаев упоминались мною, описывать и в дальнейшем уже знакомых по моему рассказу из­вергов мне просто не хочется.

    Важен ведь только тот факт, что само областное управление НКВД потеряло многих своих верных собак, из самых важных, «основных» своих отделов.

    Арестами в среде извергов-чекистов закончилась почти 2-х летняя, кровавая чекистская «разгулян- ка», как называли ее впоследствии потерпевшие от нее (или их родственники) люди.

    Закончилась до того времени, пока не появился новый маниак, типа Николая Ивановича Ежова, который вновь, по приказу «партии и правитель­ства» стал уничтожать миллионы неповинных лю­дей, в любое время, когда эти самые «партия и правительство» — посчитают такое уничтожение необходимым для поддержания авторитета своей антинародной власти.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ

    Итак, описание деятельности чекистов в моем родном городе Днепропетровске в 1937—1938 годах

       окончено.

    Чем было вызвано написание этой статьи? При­чин для таких страшных воспоминаний было и есть много. Одной из основных является тот факт, что ежегодно вся общественность свободного ми­ра вспоминает о тысячах жертв НКВД, трупы ко­торых во время немецкой оккупации были обнару­жены при раскопках в парке такого маленького (не­смотря на то, что он является областным админи­стративным центром) городка на Украине — ВИН­НИЦЫ. Не менее часто вспоминают также о Ка­тынском злодеянии, когда 13 Апреля 1943 года, по личному распоряжению Сталина, на Козьей Горке, в 20 км. от Смоленска, «органами» были растреля- ны 10 ООО офицеров Войска Польского. Сейчас да­же польское коммунистическое правительство до­бивается признания «Советами» — этого злодеяния. (Немецкий журнал «Дэр Шпигель», от 22-го авгу­ста 1956 г.). А кто и когда будет добиваться приз­нания «Советов» о расстрелах многих тысяч рос­сиян?

    Второю причиною является желание сейчас, че­рез много лет после окончания Ежовского разгула, несколько яснее, суше, но достовернее, подтвердить то, что факты чекистской деятельности в нашем родном городе, описанные в свое время Виктором Андреевичем Кравченко в его книге «Я избрал сво­боду» и против которых в свое время так энергич­но протестовали и французские и советские комму­нисты, были «не плодом творческой фантазии из­менника родине Кравченко», а самой настоящей хотя и страшной реальностью.

    Очень жаль, что во время своего воистину исто­рического судебного процесса в Париже, Кравчен­ко не имел возможности осветить факты, указан­ные мною в моей статье, факты, подкрепленные упоминанием многих «проминентных» имен жите­лей нашего города.

    Виктор Андреевич, бывший в то время уже до­вольно крупным партийно-хозяйственным руково­дителем, безусловно загруженным партийной, обще­ственной и хозяйственной деятельностью, не мог знать о многом, что происходило в городе, в совет­ских и партийных учреждениях.

    У меня в этом отношении возможностей было больше. Больше уже только потому, что в то вре­мя я был сотрудником Областного Управления РКМ (рабоче-крестьянской милиции), которая не­смотря на то, что не принимала прямого участия в деятельности НКВД, в силу своей служебной связи с этим «органом», была более других осведомлена о происходившем, о фамилиях людей, арестован­ных чекистами, и о методах чекистской деятельно­сти.

    Я специально почти что ничего не сказал в этой статье о методах, применяемых чекистами при ве­дении «следствия» (с позволения сказать!) так как об этих методах, в свое время достаточно много и подробно говорили всему миру в своих замечатель­ных книгах, такие известные авторы как: Иванов- Разумник («Тюрьмы и ссылки»), М. М. Розанов («Завоеватели белых пятен») да и сам В. А. Крав­ченко («Я избрал свободу»).

    Несмотря на то, что мне лично самому приш­лось в свое время познакомиться с этими методами, так как я, так же как и многие другие, был аре­стован чекистами и достаточное количество време­ни просидел в заключении на «спец-корпусе» Днеп­ропетровской тюрьмы, я все таки ничего не сказал об этих «методах», так как они по моему везде, по всей громадной российской территории, были оди­наковы. Загружать эту чисто хроникальную статью всем известными фактами мне не хотелось.

    Хотелось только напомнить многим людям, в осо­бенности землякам, уже сейчас забывшим о тех страшных временах, знакомыми им всем фамили­ями и событиями о том, что действительно пред­ставляет собой такая «хорошая» «народно-совет­ская власть», допустившая уничтожение многих тысяч ни в чем неповинных людей в нашем род­ном городе, сдавшая на откуп гильотину и право гильотинировать всех, сумасшедшему маниаку —

    Н.   И. Ежову.

    Хотелось напомнить о том, что и сейчас еще судьбы многих арестованных в то страшное время чекистами людей, все еще остаются загадкой для членов их семьей.

    Когда то жителям такого сравнительно неболь­шого города как Винница, силою случая, предоста­вилась возможность опознавать, среди тысяч обна­руженных в городском парке трупов, своих родных и близких.

    Они их опознавали. Показания этих жителей бы­ли зарегистрированны интернациональной комис­сией «Красного креста и полумесяца», в которой принимали участие члены из невоюющих, ней­тральных и потому никак не заинтересованных «односторонне», стран. Поэтому, все показания до­стоверны и никакому сомнению не подлежат.

    Эти свидетельства живых и мертвых точно по­казали, кто расстреливал, кого расстреливал и за что расстреливал.

    Кто же сейчас может поручиться за то, что в многочисленных парках моего родного города, мо­лодежь и все отдыхающие после трудового дня, не танцуют на трупах людей, когда то в страшных 1937—1938 гг. расстрелянных и тайно зарытых там чекистами?

    Факты, описанные в моей статье, говорят о том, что такая возможность далеко не исключена, а факты эти известны не только мне одному, в силу моей специфической когда то службы, а каждому более или менее интеллигентному, не страдающему забывчивостью, жителю нашего красавца-города, самому пережившему в нем эти страшные годы.

    Имеем ли мы право молчать об этих фактах? Ко­нечно — НЕТ! В особенности сейчас, после новой, введенной коммунистами «политики улыбок», ког­да улыбаются всем: нам «дорогим соотечественни­кам, насильно оторванным от родины» — бывшим «шпионам иностранных разведок, продающим свою родину оптом и в розницу, лакеям иностранных капиталистов» итд., итд. и когда улыбаются самим «иностранным капиталистам», стараясь усыпить внимание всего Свободного Мира хитро задуман­ной колыбельной песенкой о возможности «сосуще­ствования».

    Такие статьи как эта должны своей правдой на­поминать всем о том, что за сладкой коммунистиче­ской улыбкой теперь кроются многие тысячи тру­пов в прошлом и многие тысячи наших трупов и трупов наших иностранных друзей в будущем, ко­нечно, только в том случае если мы поверим ком­мунистическим улыбкам.

    Многие имена известных коммунистов моего го­рода указаны мною только потому, что по их количеству можно судить о многих тысячах про­стых людей, уничтоженных чекистами и в моем и во многих других городах.

    А. ДНЕПРОВЕЦ

    ЧИТАЙТЕ

    НАШИ БРОШЮРЫ

    1.  Мы обвиняем

    2.  Россия вчера и сегодня

    3.  Неугасимая воля к свободе

    4.  Правда о Советской Армии

    5.  Комната № 6

    6.  Счастливая жизнь ...

    7.  «Самое главное»

    8.  Кронштадтское восстание

    9.  Диктатура КПСС

    10. Колхозный эксперимент

    11.  Социализм террора

    12.  Демократия и права человека

    13.  Хрущев-реформатор

    14.  Обезвреженная конституция

    15.  Заметки простака

    16. Партия и народ

    17.  Правда и ложь о Венгрии

    18.  Антирелигиозная пропаганда

    19.  Патриотизм

    20.  Солдатская душа (стихи)

    21.  Поиски правды (стихи)

    22.   Реорганизация промышленности


    ZOPE; Berlin W 30, Martin-Luther-StraBe 88 ZOPE, Mtinchen 2, Gaiglstr. 25