Юридические исследования - СОВЕТОЛОГИЯ расчеты и просчеты. Б.И.Марушкин -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: СОВЕТОЛОГИЯ расчеты и просчеты. Б.И.Марушкин


    В этой книге доктор исторических наук Б И. Марушкин на основе большого фактического материала подвергает критическому анализу наиболее распространенные буржуазные концепции исто­рии Советской страны, показывая их научную несостоятельность и антикоммунистическую направленность.


    Б.И.Марушкин

    СОВЕТОЛОГИЯ

    расчеты и просчеты



    ИЗДАТЕЛЬСТВО

    ПОЛИТИЧЕСКОЙ

    ЛИТЕРАТУРЫ

    МОСКВА

    1976

    ••

    9(С)2

    М29

    Марушкин Б. И.

    М29 Советология: расчеты и просчеты. М., Политиздат, 1976.

    160 с.

    В этой книге доктор исторических наук Б И. Марушкин на основе большого фактического материала подвергает критическому анализу наиболее распространенные буржуазные концепции исто­рии Советской страны, показывая их научную несостоятельность н антикоммунистическую направленность.

    М 079(02)—76 237~75                     9<С>2

    © ПОЛИТИЗДАТ, 1976 г.

    Введение

    Мы живем в период важных, исторических по своему значению перемен в международных отношениях. Бла­годаря активной, инициативной внешней политике нашего государства, всего социалистического содру­жества человечество перешло от «холодной войны» к разрядке напряженности. Программа мира, выдвину­тая XXIV съездом КПСС, успешно выполняется. Ле~ нинский принцип мирного сосуществования стран с различным социальным строем прочно утверждается в международных отношениях. Внешние условия для мирного созидательного труда советского народа те­перь более благоприятны, чем когда-либо прежде.

    Глубоко закономерно, что нынешние позитивные перемены в мире оказались возможными прежде всего благодаря изменению соотношения сил на междуна­родной арене в пользу мира, демократии и социализ­ма. Динамичное развитие нашего общества, успехи всего социалистического содружества оказывают воз­растающее воздействие на международную обстанов­ку, являются определяющим фактором в деле сохране­ния и упрочения мира. Опираясь на растущий потен­циал Советской державы, мирового социализма в целом, Коммунистическая партия и Советское прави­тельство совместно с братскими социалистическими странами предпринимают активные усилия, направ­ленные на углубление международной разрядки, рас­ширение равноправного, взаимовыгодного сотрудниче ства государств с различным общественным строем, на сплочение прогрессивных, миролюбивых сил против империалистической агрессии и реакции.

    Советские люди, народы всего социалистического содружества уверенно смотрят вперед, убежденные в правоте своего дела, в неисчерпаемых возможностях социализма. Залогом новых побед в укреплении мира во всем мире является славный путь, пройденный на­шей страной после Великого Октября, всемирно-исто­

    рические успехи в создании развитого социалистиче­ского общества, в реализации ленинской Программы мира.

    Однако успехи в мирном наступлении прогрессив­ных сил достигаются нелегко. Нашему государству приходится преодолевать ожесточенное сопротивление влиятельных реакционных сил, пытающихся перечерк­нуть положительные перемены в международной об­становке, отбросить человечество к временам «холод­ной войны». Вокруг проблем и задач, поставленных советской внешнеполитическом программой, на миро­вой арене идет острая политическая и идеологиче­ская борьба. Характеризуя особенности современной международной обстановки, Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев в своей речи на Всемирном конгрессе миролюбивых сил в Москве подчеркнул, что путь к миру не является простым. «Придется,— гово­рил Л. И. Брежнев,— преодолеть немало препятствий, отбить не одну контратаку врагов мира. Сложность борьбы связана еще и с новыми условиями, с новым этапом международных отношении, в который мы уже вступили. Он потребует, как и прежде, не только большой последовательности, твердости и энергии, но и совершенствования форм работы, новых методов, своевременного и точного выдвижения конкретных инициатив, способных предотвратить возникновение очагов напряженности, не допустить срывов в процес­се разрядки»

    В арсенале средств борьбы противников мира и социального прогресса немаловажная роль принадле­жит идеологической пропаганде. Никоим образом не следует забывать, что мирное сосуществование не рас­пространяется на область идеологии. Великий Ленин предупреждал: «Мы должны неустанно бороться про­тив всякой буржуазной идеологии, в какие бы модные и блестящие мундиры она ни рядилась»2. За прошед­шее время классовые цели и направленность буржуаз­ной пропаганды не изменились. Но методы и приемы идеологического воздействия претерпели известную эволюцию.

    1 Л. И. Брежнев. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 4. М, 1974, стр. 342.

    2   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 269.

    Процесс международной разрядки нанес сокруши­тельный удар по многим догмам, доминировавшим в антикоммунистической пропаганде в период «холод­ной войны». Примитивный антикоммунизм, построен­ный на фальсификациях и клевете, встречает растущее сопротивление широких кругов мировой общественно­сти. В условиях общего «потепления» международной обстановки буржуазные идеологи спешно пересматри­вают свой пропагандистский арсенал, выискивая бо­лее эффективные аргументы в полемике против социа­лизма, приспосабливая свой методический и методоло­гический инструментарий к условиям изменяющегося соотношения сил двух систем, к условиям разрядки.

    Пытаясь добиться эффективности антикоммунисти­ческой пропаганды, буржуазные идеологи прибегают к весьма изощренной «психотехнике» в целях соответ­ствующей обработки масс. Как поучал в своей книге «Пропаганда становится зрелой» известный амери­канский автор М. Чукас, «современный пропагандист является социальным инженером, пытающимся скон­струировать типы поведения так же, как инженер строит мосты, дороги, пароходы и другие физические структуры. И подобно тому как последний зависит от знаний, даваемых ему точными науками, пропагандист должен опираться на знания и духовные инструменты, которые могут дать ему социальные науки» К Адвока­ты буржуазного образа жизни любой ценой стремятся повлиять на сознание трудящихся своих стран, сбить их с пути борьбы за справедливое устройство обще­ства.

    Суть современных маневров антикоммунизма по отношению к социалистическим странам сводится к активному проведению так называемой стратегии «мирного проникновения», то есть усиленному экспор­ту в эти страны буржуазной и мелкобуржуазной идео­логии. Наиболее гибкие антикоммунисты пытаются добиться «идеологического размягчения», пресловутой «либерализации» социализма, иными словами, буржу­азного перерождения социалистического строя.

    Главным стратегическим направлением современ­ного антикоммунизма по-прежнему остается антисове­

    1 М. Choukas. Propaganda Comes of Age. Washington, 1965, p. 93.

    тизм. Однако особенностью модифицированной анти­коммунистической тактики является использование прежде всего тех пропагандистских мифов, антисовет­ское ядро которых тщательно окутано дымовой заве­сой «объективного анализа», «беспристрастной подачи информации». Как писал директор американского ин­ститута советско-китайских исследований К. Лондон, «информация сама по себе может оказать сильное пропагандистское воздействие, даже если она действи­тельно объективна. Она может также казаться объек­тивной, будучи на самом деле начиненной тенденциоз­ными сообщениями, специально предназначенными для пропаганды... Надо также принять во внимание, что абсолютная объективность в подаче новостей прак­тически невозможна...».

    Шумно рекламируя свое стремление добиться по­всеместно «свободы информации», буржуазные идео­логи исподволь производят отбор и модернизацию ста­рых буржуазных теорий и концепций, в том числе воз­никших еще в период «холодной войны», а также вы­двигают новые, которые на деле часто являются лишь ловкой перелицовкой прежних антикоммунистических положений.

    Характерно, что ныне в поисках аргументов бур­жуазная идеология гораздо чаще обращается к пи­саниям не только правых, но и «левых» оппортуни­стов. Речь идет фактически о создании единого идсй- но-политического фронта антикоммунизма, реформиз­ма и правого и «левого» ревизионизма в борьбе про­тив СССР, стран социалистического содружества, по­литики мира и дружбы между народами.

    Стремление придать антикоммунистической пропа­ганде «академический» характер, видимость научно­сти и объективности приводит к тому, что на передо­вую линию идеологической борьбы против социализма выдвигаются целые отрасли исследований, призван­ных «научно» опровергать марксизм-ленинизм, проти­востоять растущему идейному влиянию всемирно-исто­рического опыта советского народа, совершившего Великую Октябрьскую социалистическую революцию и построившего развитой социализм. Среди этих от­раслей наиболее важное место принадлежит так назы­ваемой советологии, которую в капиталистических странах рассматривают как своего рода универсаль­

    ную науку, занятую изучением советского общества «во всех его проявлениях».

    Советология возникла в качестве комплексной об­ласти исследований, обнимающей несколько самостоя­тельных отраслей знания: историю, философию, право, экономическую науку, социологию, искусствоведение и т. д. Однако именно исторические исследования за­няли в советологии доминирующее место, прежде все­го из-за громадного воздействия исторического пути, пройденного советским народом под водительством Коммунистический партии, на все мировое развитие.

    Великая Октябрьская социалистическая револю­ция, до основания потрясшая старый мир, победа со­циализма в СССР и ряде других стран поколебали основы буржуазных общественных наук, в том числе исторической науки. «Все более и более становится ясным,— признал не так давно американский совето­лог Р. Такер,— что коммунизм является по своей сути не локальным явлением, а такой формой общества или цивилизации, которая может распространяться и ук­репляться практически в любой части света, когда ус­ловия тому благоприятствуют». От прежней уверен ности идеологов буржуазии в «незыблемости» капита­листических порядков до этих заявлений — дистанция огромного размера.

    Историческая бесперспективность капитализма вы­нуждает его защитников к активным поискам контр­аргументов в борьбе против марксистско-ленинской концепции всемирно-исторического развития. Прежде всего буржуазная историография стремится опроверг­нуть общемировое значение опыта пролетарской рево­люции и строительства социализма в нашей стране Искажая прошлое, реакционные историки пытаются доказать, будто осуществление марксистско-ленинской теории на практике противоречит «естественному» ходу общественного развития, является насилием над историей, цивилизацией, народами, личностью.

    Конечно, было бы неверным относить всю деятель­ность советологии к области только пропаганды. Ряд направлений в советологических исследованиях явно ориентированы на то, чтобы давать практические со­веты политикам, поставлять Необходимую информа­цию государственным органам. В некоторых советоло­гических трудах имеются отдельные трезвые сужде­

    ния, реалистические выводы. Но не они определяют лицо советологии. С момента своего создания совето­логия превратилась в некое подобие «мозгового тре­ста» антикоммунизма, организованного в целях выра­ботки эффективных методов борьбы против марксист­ско-ленинских идей, нашедших конкретное воплоще­ние в строительстве советским народом социализма и коммунизма. Советология является своего рода «науч­ным» дополнением к обычной пропаганде. Ее бурное развитие во многом объясняется стремлением анти­коммунистических стратегов придать «весомость», «аргументированность» своим идеологическим дивер­сиям.

    Современная советология — это обширный полити­ко-академический исследовательский комплекс с весь­ма значительными возможностями для распростране­ния своих теорий и концепций. Десятки научно-иссле- довательских центров и институтов во многих капита­листических странах, десятки периодических изданий, тысячи книг и статей — таков в материальном выра­жении итог деятельности советологии.

    Созданная для обслуживания антикоммунистиче­ской пропаганды в разгар «холодной войны», совето­логия в немалой степени содействует сохранению породившей ее атмосферы. Советология — один из главных поставщиков идей и аргументов для реакци­онных антисоветских сил за рубежом, стремящихся перечеркнуть позитивные перемены в международных отношениях, вернуть мир к временам «холодной вой­ны». Не случайно не только прогрессивные круги, но и реалистически мыслящие буржуазные политики характеризуют деятельность советологических центров и институтов как препятствие на пути международной разрядки и сотрудничества государств с различными социально-экономическими системами.

    Отсюда понятна необходимость критического рас­смотрения советологических концепций и интерпрета­ций наиболее важных проблем истории советского общества, необходимость тем более настоятельная, что идеологический потенциал советологии активно ис­пользуется реакционными империалистическими кру­гами, рассчитывающими с помощью различного рода идеологических диверсий, попыток экспорта буржуаз­ной и мелкобуржуазной идеологии подорвать социали­

    стическое общество изнутри. В связи с этим маркси­сты-ленинцы ни на минуту не должны забывать о необходимости давать своевременный и эффективный отпор идеологическим наскокам империализма, вскры­вать несостоятельность фальсификации истории совет­ского общества. Как подчеркнул Л. И. Брежнев, «в ус­ловиях современного обострения идейной борьбы ста­рого и нового миров необходимо добиваться дальней­шей активизации наступления наших идей, усиления отпора буржуазной и ревизионистской идеологиям» К

    Руководствуясь этими задачами, советские ученые уделяют возрастающее внимание разоблачению бур­жуазных концепций истории нашей страны. Все чаще появляются работы, авторы которых анализируют наиболее распространенные приемы и методы идеоло­гических диверсий против СССР. Специальных книг и статей по этой проблеме в советской историографии насчитывается немало. Однако все больше возрастает потребность в научно-популярных работах, которые подвергали бы критическому рассмотрению историче­ские изыскания советологов, особенно если учесть, что советологические центры явно не склонны ограничи­вать свою активность рамками академических иссле­дований, а упорно стремятся оказывать влияние на широкие круги населения как в своих странах, так и за рубежом. При этом они не только играют роль по­ставщика идей, но и принимают участие в создании различного рода исторических популярных работ, прямо адресованных огромной читательской аудито­рии. Характерно, что, действуя в качестве «ученых консультантов» антикоммунизма, советологи часто вы­ступают в зарубежных радио- и телепередачах в роли «экспертов по России и СССР», пытаясь и таким пу­тем оказывать влияние на общественное мнение.

    Данная работа является попыткой критически рас­смотреть в научно-популярном аспекте самые распро­страненные теории и концепции советологии, служа­щие основой для массовой пропаганды. Главное вни­мание в книге уделено советологической литературе тех стран, где советология получила наибольший раз­мах, и прежде всего советологической литературе США.

    1 «Правда», 22 июля 1974 года.

    История, идеология, политика

    В конце 60-х годов в США вышла книга некоего Р. Мэсси «Николай и Александра» о последнем рос­сийском императоре Николае II и его супруге. Широ­ко разрекламированный боевик был издан миллион­ным тиражом, переиздан в большинстве других капиталистических стран. Голливуд сделал по нему фильм с участием знаменитых актеров. Почему же книга, главные персонажи которой — фигуры, давно выброшенные народом на мусорную свалку истории, стала бестселлером? Нельзя, конечно, полностью сбра­сывать со счета то обстоятельство, что по форме пода­чи материала книга Р. Мэсси напоминает детективный роман. Но не это, думается, обеспечило баснословные тиражи книги и ее широкое распространение. Гораздо более важным фактором, сыгравшим решающую роль в популяризации работы Мэсси, явилась ее общая идеологическая направленность, хотя на первый взгляд она лишена всякой направленности.

    Известно, какие явления определяли социально-по­литическую жизнь России в период, предшествовав­ший Великой Октябрьской социалистической револю­ции. Нарастало мощное рабочее и крестьянское дви­жение. Большевики звали народ на борьбу против царского самодержавия, эксплуататорского буржуаз- но-помещичьего строя, против империалистической войны, за мир, хлеб и свободу. Складывалась общая революционная ситуация.

    Р. Мэсси уводит читателя от этих бурных событий в тихие покои царскосельского дворца, в семейный круг «августейшей» четы — Николая и Александры. Автор подробно расписывает внешне безоблачные цар­скосельские дни: семейные чтения в «сиреневом» бу­дуаре императрицы, ужины, прогулки. Но обращенный к публике фасад счастливого семейства, подчеркивает Мэсси, на самом деле прикрывал трагедию: наслед­ник, цесаревич Алексей, был болен неизлечимой болез­нью— гемофилией (несвертываемость крови).

    Данное обстоятельство, по логике рассуждений американского автора, подобно року в античных тра­гедиях, вызвало фатальную последовательность собы­тий. В поисках средств лечения болезни наследника императрица обратилась к услугам шарлатана и аван­тюриста «старца» Григория Распутина. Скандальное поведение последнего дискредитировало император­скую фамилию. В результате самодержавие пало. Здесь кончается детектив и начинается идеология, по­скольку (что очевидно даже из схематичного переска­за), резко сместив акценты исторических событий, Мэсси коренным образом изменил и их интерпрета­цию.

    По ходу мысли автора решающим фактором в пе­реломный момент российской истории оказалась не революционная борьба масс, возглавляемых больше­виками, а роковая болезнь цесаревича, приведшая к дискредитации монархии. Ясно, что такое толкование исторических событий абсолютно ненаучно, оно прямо направлено против марксистско-ленинского понима­ния истории и полностью отрицает роль масс в исто­рическом процессе. Книга Мэсси — один из примеров идеологической дезориентации читателя, внушения ему мысли о «ненужности» массовых революционных выступлений против реакционных режимов. Пример с книгой Мэсси ярко показывает тесную связь истории с идеологией и политикой. Используя соответствующим образом интерпретированные и . «препарированные» факты, защитники буржуазного строя ведут идеологи­ческую и политическую пропаганду в массах. Наряду с этим история находит и другое применение. Не­сколько лет назад профессор Колумбийского универ­ситета Р. Хилсмэн писал в книге «Стратегическая разведка и политические решения», что в работе стра­тегической разведывательной службы важное место отводится истории. «Несколько утрируя,— пишет Хилс­мэн,— можно сказать, что, если разведчик-исследо­ватель разгадал все загадки истории, ему немногое нужно знать еще кроме фактов текущих событий, что­бы понять положение в той или иной стране».

    Данный пример, возможно, слишком специфичен. Однако не подлежит сомнению важное и все увели­чивающееся значение истории в процессе выработки политики, ее практическое значение как источника не­

    обходимой информации. Выбор решений по вопросам национальной политики, писал, например, американ­ский социолог Б. Смит, стал настолько сложным, что ни один политический деятель не может обойтись без широкой помощи «исследователей и аналитиков». Аме­риканский историк А. Шлезингер-младший подчерки­вал со своей стороны, что для государственных деяте­лей крайне необходимо хорошее знание истории, так же как и знание «направления, в котором движется мир». Правящие круги капиталистических стран стре­мятся использовать оценки и выводы исторической науки для выработки эффективной политической и военной доктрины. Президент американской историче­ской ассоциации Т. Кочран в своем обращении к членам ассоциации в декабре 1972 года отмечал, что «история может помочь найти потенциально эффек­тивные решения текущих социальных проблем»1.

    Сугубо практическая потребность правящих кругов капиталистических государств в более широкой ин­формации о жизни различных народов и в анализе этой информации сыграла значительную роль в акти­визации исследовательской работы в области прош­лого и настоящего человечества. Почему ныне осо­бенная важность придается изучению СССР, Китая, Японии, Южной Азии, Африки и Латинской Амери­ки?— задавал вопрос известный американский сове­толог Ф. Мозли. Одна из причин заключается в том, отвечал он, что в политике часто делаются ошибки, когда судят о других по себе, когда используют собст­венный опыт и взгляды в целях понять «чужие куль­туры». «Если мы хотим,— разъяснял свою мысль Мозли,— чтобы у нас была реалистическая политика по отношению к другим странам, мы не можем позво­лить себе игнорировать различия культур».

    Отсюда такое явление, которое американский социолог Д. Хэберер назвал «политизацией науки». В современных условиях, писал он в работе «Полити­зация науки», вышедшей в 1972 году, связь научных и политических сфер стала очевидной. Из сравнитель­но простого организма наука превратилась в ведущий социальный институт с огромным контингентом иссле­дователей и переместилась с периферии в центр совре-к

    1 «The American Historical Review», February 1973, p. 10.

    менной социальной и политической жизни. Конечно, общественные науки не могут развиваться в стороне от политики, но связь с реакционной политикой губит историю как науку, так как насущной потребностью отживающих реакционных сил является извращение объективных представлений об окружающей действи­тельности. «Политизация» буржуазной исторической науки, опирающейся на субъективистскую методоло­гию, еще больше усиливает ее неспособность дать на­учное объяснение происходящих в мире процессов.

    Буржуазия хорошо понимает значение истории как мощного политического и идеологического оружия. На это указывал в свое время бывший американский президент Г. Трумэн, заявивший, что «деятельность американских историков имеет колоссальное значе­ние». Западногерманский историк В. Моммзен прямо подчеркивал, что «все современные идеологи апелли- руют к истории как к самому убедительному аргумен­ту». Не случайно реакционные круги капиталистиче­ских государств для маскировки и обоснования своей внутренней и внешней политики, для оправдания са­мого своего существования все чаще прибегают к доводам истории, соответствующим образом препари­рованной. С помощью слов об «исторической миссии», «освященном историей» праве, апелляций к «суду ис­тории» и тому подобных рассуждений империалисты пытаются оправдать в глазах народов свои самые не­приглядные дела.

    Советологические «фабрики идей»

    Резкий рост идеологического и политического значе­ния истории самым непосредственным образом ска­зался и на положении советологии в ведущих капита­листических странах. Ведь речь идет об изучении прошлого страны, исторический опыт которой стоит в центре современной идеологической борьбы. В той же мере, как антисоветизм составляет главное острие антикоммунизма, история Советского Союза является главным объектом нападок буржуазной историогра­фии, выполняющей социальный заказ реакционных кругов. Поэтому не случайно начало бурного роста

    советологии приходится на годы возникновения «хо­лодной войны».

    Быстрое развитие советологии в послевоенные де­сятилетия связано с необычайным ростом междуна­родного престижа СССР, с усилением и расширением позиций социализма. «После окончания второй миро­вой войны,— писал еще в 60-е годы профессор Мичи­ганского университета А. Адамс,— первостепенной проблемой для западного мира был динамичный рост Советского Союза и постоянное распространение ми­рового коммунизма». Отсюда, продолжал он, возник­ла «большая необходимость» изучения СССР 1. Прак­тические нужды буржуазных политиков в расширении информации о государстве, оказывающем огромное влияние на ход мировых событий, стали одной из глав­ных причин развития советологии на Западе.

    Еще более важной причиной этого «большого скачка» советологии явилась потребность в усилении идеологической борьбы. Успехи Советского Союза, других социалистических стран в области экономики, науки и культуры убедительно говорят о преимущест­вах нового социально-экономического строя перед старым, способствуют распространению идей марксиз- ма-ленинизма. «Люди во всем мире жаждут знать как можно больше о России»,— признал американский советолог Р. Бирнс. Но чем больше успехов добивался социализм, тем более актуальной для буржуазии ста­новилась задача фальсификации опыта социалистиче­ского строительства в глазах населения капиталисти­ческих и развивающихся стран, тем изощреннее и интенсивнее становилась борьба империалистической реакции против СССР.

    Важное место в деятельности советологии заняла разработка различного рода подрывных идеологиче ских акций против нашей страны. «Мы должны,— ве­щал один из реакционных советологов Ф. Баргхорн в книге «Советские представления о Соединенных Шта­тах» (1969 год),— с помощью эмигрантов из СССР осуществить систематический анализ советского обще­ства», с тем чтобы наиболее эффективно донести обра­щение капиталистического мира до «различных групп внутри Советской России».

    1 «Survey», January 1964.

    Усиление внимания к прошлому и настоящему нашей страны было тесно связано с целенаправленной тактикой антикоммунизма. Империалистическая реак­ция не раз и не два испытывала «на прочность» совет­ский строй, прибегая к самым разнообразным мерам — военным, экономическим, идеологическим, и неизмен­но терпела кра. Империализм неоднократно пасовал перед преимуществами социалистической системы, си­лой советского патриотизма, морально-политическим единством нашего общества. Однако поиски «ахилле­совой пяты» советского общества не прекращались.

    Потерпев поражение в открытой фронтальной ата­ке на завоевания трудящихся нашей страны, антиком­мунисты все больше надежд возлагают на идеологиче­скую диверсию, на подрыв монолитного единства социалистического общества изнутри. По словам сто­ронника такого курса 3. Бжезинского, «вместо того чтобы ожидать краха коммунистических режимов», следует «делать ставку на поддержку эволюционных изменений» внутри социалистических государств.

    Какого рода изменений жаждут апологеты буржуа­зии и кого они пытаются поддерживать, показывает развернутая пропагандистскими центрами Запада шумная кампания о будто бы имеющем место «ущем­лении демократии» в СССР, открытая поддержка ими отдельных антиобщественных или националистически настроенных элементов в социалистических странах. Стратегия «мирного проникновения» нацелена на идеологическую дезориентацию социалистического об­щества, на подрыв марксистско-ленинского учения.

    То обстоятельство, что советология стала основ­ным поставщиком идей для антикоммунистической пропаганды, обеспечило ей привилегированное по­ложение в идеологическом аппарате империализма. В ряде капиталистических стран советологические ис­следования превратились в большой и активно расту­щий комплекс, который обслуживают десятки специа­лизированных учреждений.

    В настоящее время только в США насчитывается около 170 исследовательских центров и институтов, занимающихся подобными исследованиями, выходит множество периодических советологических изданий. О темпйх развития советологии в Соединенных Шта­тах в послевоенный период говорят следующие цифры.

    Накануне второй мировой войны изучение и препода­вание русской истории велось лишь в нескольких круп­ных университетах страны, а в 1964 году курсы исто­рии СССР читались в 400 американских университетах и колледжах. С 1961 по 1972 год в США и Канаде было защищено свыше 1800 диссертаций, посвящен­ных России и Советскому Союзу (в 7 раз больше, чем за предшествующие 75 лет), в Соединенных Штатах опубликованы десятки тысяч книг и статей на эту тему.

    Быстрое развитие советологии было достигнуто благодаря поддержке капиталистических монополий. По данным на 1971 год, в Соединенных Штатах насчи­тывалось около 5,5 тысячи различных благотворитель­ных учреждений, именуемых фондами. Так как благо­творительные фонды в Америке не облагаются налога­ми, они обладают огромными суммами, часть которых выделяется университетам и другим исследователь­ским и учебным организациям. Фонд Форда, напри­мер, со времени своего основания в 1936 году до настоящего времени передал сотни миллионов долла­ров тысячам учебных заведений. Другой крупный фонд — рокфеллеровский — тратит в год десятки мил­лионов долларов на различные благотворительные цели, в том числе и на финансирование науки. Говоря о последствиях такого положения вещей, профессор социологии Миннесотского университета А. Роуз при­знает: «Контроль над политикой в области образова­ния находится в руках тех, кто обладает финансовым контролем», иными словами, в руках монополий.

    Давая стипендии, фонды зачастую определяют и темы исследований. Монополии интересуются прежде всего разработкой тех проблем, которые они считают стратегически важными. Монополистические круги стремятся влиять и на выбор методологии. По свиде­тельству директора Русского исследовательского цент­ра при Гарвардском университете А. Улама, за послед­ние годы «фонды проявляют все большую склонность осыпать своими щедротами те отрасли», где процве­тают угодные им методы исследований.

    Как сообщал в декабре 1967 года журнал «Славик» Ревью», фонд Карнеджи выделил специальные сред­ства на развитие модного ныне на Западе «сравни­тельного метода изучения коммунизма».

    Капиталистическим монополиям принадлежит важ­ная роль в финансировании исследовательской дея­тельности советологов и специалистов по другим со­циалистическим странам. Многие так называемые русские и восточноевропейские институты и центры были созданы с помощью подобных ассигнований Большое число зарубежных книг по истории совет­ского общества, других социалистических стран было издано на субсидии монополий. Что же касается под­готовки соответствующих кадров, американский сове­толог К. Мэннинг, хорошо знакомый с этой стороной дела, отмечает: «Большинство мужчин и женщин, ко­торые в настоящее время активно специализируются по истории славянских стран, получили ту или иную поддержку от крупных фондов».

    Характерно, что монополистические круги ощутили интерес к исследованию различных сторон жизни СССР в период, когда они развернули беспрецедент' ную по масштабам «холодную войну» против социали­стических стран. Так, еще в 1946 году были выделены средства для организации Русского института при Ко­лумбийском университете. Монополисты явно не жа­лели денег на исследовательскую работу в области со­циальных и гуманитарных наук, относящихся непо­средственно к России и Советскому Союзу, и подготовку специалистов по России и СССР. По их расчетам, за­траты могли с лихвой окупиться, принеся значитель­ные идеологические дивиденды. Не случайно большое значение в работе Русского института придавалось изучению деятельности реакционных сил, действовав­ших в России до революции, антипартийных, антиле- нинских групп.

    В 1948 году по инициативе корпорации Карнеджи при Гарвардском университете был создан Русский исследовательский центр, задающий тон в американ­ском советоведении. Вновь созданный центр быстро разработал обширную программу выпуска книг и мо­нографий, затрагивающих различные аспекты истории, экономики и политики СССР (с момента создания по настоящее время были выпущены сотни монографий и статей). Большое внимание уделялось подготовке специалистов.

    Советологическими исследованиями занимаются Институт славяноведения Калифорнийского универ-

    2   Б. И, Марушкин

    17

    ситета (Беркли), Русский исследовательский центр Йельского университета (Нью-Хейвен, Коннектикут), Русский и Восточноевропейский институты и Институт советского и восточноевропейского права при Индиан­ском университете (Блумингтон). Различные исследо­вательские программы по России и СССР имеются в ряде других университетов и в католических центрах США.

    Значительным толчком к расширению исследова­тельских программ по СССР послужили выдающиеся успехи советского народа в освоении космического пространства. «Первый советский спутник, запущен­ный в 1957 году,— писал американский советологиче­ский журнал «Славик Ревью»,— имел одним из по­следствий принятие в 1958 году «Закона об образова­нии в целях национальной обороны». Этот закон во многом способствовал тому, что в течение десяти лет количество людей, изучающих в колледжах и универ­ситетах русский язык и эту страну в целом, удвои­лось».

    По м^ре роста популярности идей социализма, уве­личения числа стран, становящихся на путь социали­стических преобразований, в капиталистических госу­дарствах все больше внимания уделяется расширению и активизации деятельности организаций, призванных «научно» опровергать марксизм-ленинизм.

    При Колумбийском университете создан Исследо­вательский институт по вопросам коммунизма с целью изучения «мировых аспектов коммунизма и важней­ших моментов, характерных для внутреннего разви­тия» социалистических стран. В институте имеются специалисты по Советскому Союзу, странам Восточ­ной Европы и Азии и ведутся сравнительные исследо­вания политики, идеологии, экономики и права этих стран. Институт также изучает, в чем состоит притя­гательная сила коммунизма для социальных и нацио­нальных групп в странах Азии, Африки и Латинской Америки.

    В задачи института входит развертывание идеоло­гической борьбы против мирового коммунистического движения. Институт возглавляет 3. Бжезинский — из­вестный специалист по идеологическим кампаниям против социалистических стран. Аналогичной деятель­ностью занимается Институт по изучению коммунисти­

    ческой стратегии и пропаганды (Южнокалифорний­ский университет).

    Организации, задачей которых является изучение Советского Союза и стран Восточной Европы, есть и в других капиталистических странах. Так, в ФРГ на­считывается свыше 100 таких центров. Среди них Федеральный институт по исследованию Востока и международных отношений, Мюнхенский институт Восточной Европы, Геттингенское исследовательское общество и др. Довольно широко развита система со­ветологических учреждений в Англии (Институт го изучению СССР в Глазго и ряд других центров). В 1950—1960 годы в Англии было защищено около 200 диссертаций по проблематике, касающейся нашей страны (главным образом в Кембриджском, Оксфорд­ском, Лондонском и Бристольском университетах) Значительное внимание изучению СССР уделяется во Франции. В Японии при Хоккайдском университете действует специальный центр по исследованию СССР и стран Восточной Европы.

    Каналами распространения подготовленного в со­ветологических центрах материала служат такие пе­чатные органы, как «Проблеме оф коммьюнизм» (ор­ган Информационного агентства США), «Сэрвей» (ор­ган международной антикоммунистической органи­зации «Международная ассоциация за свободу культу­ры»), «Остойропа» (орган действующего в ФРГ «Не­мецкого общества по изучению Восточной Европы»), «Совьет стадиз», «Кайе дю монд рюс э совьетик» (анг­лийские и французские советологические издания). Эти журналы регулярно публикуют тенденциозно со­ставленные анализы текущего развития экономиче­ской, политической и культурной жизни нашей страны.

    Быстро развивается особая отрасль советологии — «кремлелогия», представители которой пытаются вы­дать себя за знатоков не только того, что «на самом деле» происходит в Советском Союзе, но и того, что «будет там происходить». Даже в кругах самих сове­тологов «кремлелоги» не пользуются особенно высо­кой репутацией. В ФРГ их без особого почтения вели­чают «кремлеастрологами», а один из деятелей сове­тологии США, Р. Бирнс, дал однажды всей «кремлело- гии» недвусмысленное определение — «инфекционное заболевание».

    Говоря об «исследовательских центрах» совето­логии, нельзя не сказать несколько слов о людях, ко­торые трудятся в этих учреждениях. С самого начала изучение СССР на Западе стало монополией наиболее консервативных элементов общества. Более того, ак­тивную роль в советологии играли и играют откровен­ные враги Советской власти: белоэмигранты, различ­ного рода ренегаты, оппортунисты и ревизионисты всех мастей. Здесь действует своя логика. Ибо, как заявил в свое время старый пропагандистский босс, председатель американского «Комитета политической информации» генерал Джексон, «в идеологической борьбе с коммунизмом нам нужна не правда, а под­рывные действия: в такой войне потребуются все го­ловорезы и гангстеры, которых мы можем заполучить тем или иным способом».

    Известно, что после Великой Октябрьской социа­листической революции в капиталистические страны хлынул поток «экспертов по России» из самой России. О враждебном отношении белоэмигрантов ко всему советскому говорить не приходится. Заняв определен­ное положение в академических учреждениях Запада, белоэмигранты получили возможность оказывать со­ответствующее влияние на организацию советологии и подготовку специалистов. Это влияние сказывается по сегодняшний день. Не менее отрицательным было влияние меньшевиков, эсеров и троцкистов, развернув­ших злобную кампанию против советского народа, ставшего на путь строительства социализма и комму­низма.

    Реакционными классовыми интересами определя­ется и отбор собственно западных специалистов по СССР. Много лет назад Владимир Ильич Ленин отме­чал: «...общественное положение профессоров в бур­жуазном обществе таково, что пускают на эту долж­ность только тех, кто продает науку на службу инте­ресам капитала, только тех, кто соглашается против социалистов говорить самый невероятный вздор, бес­совестнейшие нелепости и чепуху» *. Это высказыва­ние не утратило своей актуальности и до сих пор. Сло­ва В. И. Ленина ярко характеризуют как положение советологов в современном капиталистическом об­

    1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 24, стр. 364.

    ществе, так и ту социальную функцию, которую они выполняют.

    Конечно, и среди советологов имеются отдельные ученые, стремящиеся рассматривать процессы, проис­ходящие в СССР, с реалистических позиций. Но не они, к сожалению, определяют общее положение в рассматриваемой области исследований.

    Вся система подготовки и расстановки кадров бур­жуазных историков приводит к формированию у ис­следователей отрицательного подхода к истории СССР.

    При внешних признаках демократичности эта система обнаруживает устойчивую тенденцию к касто­вости. Существуют неписаные, но определенные пра­вила, сводящиеся к соблюдению научной ортодоксаль­ности. Американский советолог Дж. Биллингтон при­знал как-то, что ученые в западном мире скорее склон­ны к согласию с общепринятым, чем к оригинальному исследованию.

    Организованная в в интересах господствующего класса наука создает возможности для контроля над тематикой исследований. Как писал американский со­циолог У. Уа^йт, «честолюбивая молодежь... следует указаниям своих руководителей, а те, кто предпочита­ет заниматься непредписанными проблемами, нужда­ются в немалой душевной и интеллектуальной стой­кости».

    Характерной чертой советологических учреждений является тот факт, что они связаны не только с пропа­гандистским, но и с правительственным аппаратом. В целом это — общее явление огосударствления науки в капиталистическом мире.

    Наука становится одной из важных отраслей го­сударственной деятельности. Деятели науки иногда входят в правительственный аппарат, ученые непре­рывно привлекаются для различных консультаций, экс­пертиз и т. д.

    Как сообщалось, например, в специальной публи­кации Гуверовского института войны, революции и мира, «федеральные министерства поручали институту выполнение специальных исследовательских планов. Вго коллекция литературы и документов использует­ся такими учреждениями, как государственный депар­тамент, Центральное разведывательное управление,

    министерство юстиции, Федеральное бюро расследо­ваний и военные министерства».

    С каждым годом возрастает государственное фи­нансирование социально-экономических наук (в США, например, по бюджету 1970 года на них отпущено 345 миллионов долларов по сравнению с 30 миллиона­ми долларов в 1956 году). Не случайно американский социолог Г. Моргентау писал, что сотрудники исследо­вательских институтов «думают лишь о том, за что им заплачено», в силу этого их свобода ограничена рас­смотрением лишь приемлемых для правительства идей.

    Монополистические круги весьма активно исполь­зуют имеющиеся в распоряжении буржуазного госу­дарства средства воздействия и давления на препода­вателей и студентов. Отмечая наличие тесных взаимо­отношений между правительством и университетами, американский сенатор У. Фулбрайт писал, что эти от­ношения создают атмосферу, мало способствующую выработке независимой точки зрения.

    Существующая система подготовки, распределения и продвижения кадров почти полностью гарантирует от появления на стратегически важных постах лиц «неблагонадежных», то есть не делающих того, что от них ожидают. Как писал изучивший данный вопрос американец К. Коэн, «для того чтобы занять место среди ученых в американских университетах, от со­искателя требуется представить подтверждение своего ортодоксального благочестия и социальной благона­дежности; сейчас на это нажимают больше,#чем на серьезную подготовку по специальности, хотя вряд ли это способствует воспитанию ценных специалистов». В результате ловкий и беспринципный человек имеет массу преимуществ по сравнению с честным и, может быть, более способным. «Большая обеспеченность ас­пирантов советологии приводит к тому, что многие становятся советоведами, исходя из соображений ма­териальной выгоды»,— констатировал не без горечи Р. Бирнс в статье «Размышления о подготовке в Аме­рике специалистов по России». В последние годы в ка­питалистических странах растет число ученых, крити­кующих существующий порядок вещей, выступающих за мир, за реалистическую внешнюю политику в отно­шении социалистических стран. Антикоммунистические

    круги пытаются разными способами заставить таких ученых замолчать либо дискредитировать их.

    При этом широко применяются, например, методы морального воздействия: апелляция к «патриотизму» ученых, к необходимости соблюдения «национального интереса»; призывы «не играть на руку противнику» и т. д. Но метод убеждения лишь первый шаг в систе­ме средств воздействия монополистической буржуазии на ученых. Социальный контроль над общественными науками включает не только средства поощрения за послушание, но и санкции против строптивых. В ре­зультате таких комбинированных мер, как откровенно признал 3. Бжезинский, прежняя интеллигенция быст­ро вытесняется «либо экспертами и специалистами, принимающими непосредственное участие в деятель.* ности правительства, либо стратегами-теоретиками, которые, в сущности, становятся придворными идеоло­гами власть предержащих и обеспечивают общее тео­ретическое обоснование действий последних». Органи­зуется своего рода союз реакционных политических деятелей и ученых, отстаивающих интересы воен­но-промышленного комплекса, империалистических кругов.

    Характерно, что многие советологи не считают нужным скрывать политическую тенденциозность сво­их книг. Авторам книг по истории СССР, отмечал

    А. Улам, свойственна большая пристрастность, чем кому бы то ни было. Рецензируя одну из работ анти­коммуниста С. Поссони, Дж. Карсон (Орегонский университет) без обиняков писал, что для него «поли­тика, по-видимому, важнее истории», более того, что «исторические интересы отражают политические пози­ции автора». Антикоммунизмом Поссони полностью определяется его подход к изучению исторических событий: «Ленин, большевики, их деятельность и, конечно, советский строй как нынешнее олицетво­рение всего этого предаются анафеме». По сви­детельству Р. Уорса, «большинство (западных.— Б,М.) историков, как и приличествует их воспитанию и окружению, проявляют само собой разумеющуюся нелюбовь к большевикам» *. Воздействие реакционных классовых интересов оказывается в конечном счете

    1 «The Slavic Review», June 1967, p. 257.

    преобладающим в исследовательской деятельности со­ветологов.

    Как известно, советологические организации про­изводят продукцию не только для внутреннего потреб­ления. Империализм создал мощный пропагандист­ский аппарат, нацеленный на народы социалистиче­ских стран и освободившихся от ига империализма мо­лодых государств Азии, Африки и Латинской Америки.

    Буржуазные идеи пропагандируются различными западными радиостанциями, ведущими передачи для социалистических стран. Среди них ярко выраженным подрывным характером отличается деятельность та­ких очагов антикоммунизма, как радиостанции «Сво­бода» и «Свободная Европа». В 1969—1972 годах во время дебатов в американском конгрессе открыто го­ворилось, что эти радиостанции финансируются из бюджета ЦРУ *.

    Ведя антикоммунистическую пропаганду, идеологи империализма рассчитывают повлиять на трудящихся социалистических стран. Однако эти расчеты тем неосновательнее, чем крепче идейная убежденность, глубже знания марксистско-ленинской теории, выше идеологическая бдительность трудящихся стран соци­ализма.

    Антимарксистская направленность исследований по истории СССР

    В вышедшей в 1974 году книге публициста из США С. Теркела «Работа» приводится следующее высказы­вание американского рабочего Фила Сталлингза о по­ложении трудящихся в мире капитала: «Монополии — вот кто враг труженика. Они давят нас машинами, безработицей, загрязнением воздуха. Ты должен по­туже затягивать пояс — концерны вздувают цены на продукты, товары первой необходимости. Сегодняш­ний инфляционный ураган — это тоже дело их рук».

    Реальности капитализма каждодневно порожда­

    1 См. В. Артемов. По тылам психологической войны. М., 1973, стр. 26.

    ют не только недовольство, но и желание изменить не­справедливое устройство общества. Общеизвестна и не случайна тяга не только рабочих, но и инженеров, служащих, прогрессивно мыслящих деятелей науки и культуры, учащейся молодежи к великим идеям марк- сизма-ленинизма, научно обосновавшего закономер­ность смены отживающей капиталистической форма­ции более высоким общественно-политическим стро­ем— социализмом и указавшего конкретный путь революционного переустройства общества. Поэтому буржуазия не жалеет ни усилий, ни средств, чтобы опорочить всепобеждающее пролетарское учение, по­дорвать его основы, ниспровергнуть его. Об исключи­тельной активности в данной области свидетельствует возникновение в буржуазной науке целой отрасли, занятой опровержением марксизма и получившей на­именование «марксология». Западная литература о марксизме огромна. Существует множество работ, по­священных рассмотрению различных аспектов науч­ного наследия К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина.

    Критика марксизма-ленинизма является важной составной частью теоретических изысканий советоло­гов, направленных на создание системы разного рода неверных, антинаучных представлений о нашей стра­не— о ее прошлом и настоящем. В «опровержении» марксизма принимают участие известные советологи С. Хук, Г. Маркузе, А. Мейер, Р. Дэниелс, Г. фон Раух, Р. Арон и др.

    0 возрастающем внимании буржуазных идеологов к марксизму-ленинизму говорит, например, такой факт: с 1965 по 1973 год только в ФРГ было издано четыре биографии В. И. Ленина объемом более 2700 страниц. В связи со столетием со дня рождения В. И. Ленина в ФРГ было опубликовано 560 статей. Это — одно из многих проявлений идеологической ре­акции буржуазии на рост всемирно-исторического вли­яния марксизма-ленинизма.

    «Учение Маркса всесильно, потому что оно вер­но»,— писал В. И. Ленин.1 Жизненность марксистско- ленинской теории, ее непрерывно возрастающее влия­ние объясняются тем, что она правильно отражает за­кономерности развития человеческого общества, носит

    1   В И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 23, стр. 43.

    глубоко научный характер. Не случайно усилия ни­спровергателей марксизма направлены на то, чтобы доказать, что марксистская теория будто бы не имеет ничего общего с наукой, даже противоречит ей.

    Фальсифицируя марксизм-ленинизм, буржуазные идеологи пытаются прикрыть собственную теоретиче­скую несостоятельность. Отвергая марксистско-ленин­ский подход к историческому процессу как «ненауч­ный», идеологи буржуазии выдвигают свои концеп­ции исторического процесса, которые опираются на догму о «вечности» капиталистической системы, якобы эквивалентной естественному состоянию человека и создающей наиболее благоприятные условия для его существования и развития.

    Действительное положение дел, однако, слишком противоречит предлагаемой буржуазными идеологами схеме. Непрерывно развивающийся исторический про­цесс уже привел к закономерной смене капиталисти­ческой формации социалистической на огромной тер­ритории земного шара. Отсюда антиисторизм совре­менной буржуазной историографии, ее отказ от идеи закономерности и прогресса в истории: они отбро^ шены, так как не предвещают буржуазии ничего хо­рошего.

    Как признает западногерманский философ А. Ди­мер, историческая закономерность «отрицается ныне большинством немарксистских теоретиков и истори- ков-исследователей». В американской буржуазной ис­ториографии подобную позицию занимает так назы­ваемое «презентистское» направление. Его основатель американский философ-прагматик Дж. Дьюи вообще отрицал, что история является наукой, и призывал при написании исторических работ руководствоваться точкой зрения «господствующей культуры». Прогрес­сивный американский ученый Г. Уэллс отмечал по этому поводу: «Прагматический метод в истории осно­ван на свободе измышлять любые удобные фикции, которые служили бы целям буржуазии в ее попытках сохранить и расширить свое классовое господство».

    Подобные идеи развивает и западногерманская историография. «...О неизбежности или закономер­ности исторического процесса,— пишет, например, Г. Риттер,— вообще не может быть и речи». Англий­ский советолог Дж. Кип также отмечает, что западная

    историография давно утратила веру в прогресс и ра­циональность исторического процесса. А французский социолог и философ Р. Арон прямо заявляет: «Каждая эпоха, каждый коллектив заново создают себе прош­лое, чтобы найти в нем священное происхождение своего бытия или идеала».

    При попытках доказать произвольность, иррацио­нализм всемирно-исторического процесса современная буржуазная историография все чаще обращается к ме­тодологии, апеллирующей к темным, «подсознатель­ным» силам, к психологическим и биологическим фак­торам, якобы определяющим этот процесс. Отсюда по­вышенный интерес буржуазной историографии к фрей­дизму.

    С другой стороны, буржуазная историография под­вергается влиянию бихевиоризма. Сводя психические явления к реакциям организма, бихевиористы пыта­ются обосновать положение о том, что исторический процесс определяется характером поведения людей и групп людей. При этом «моделью» и «прообра­зом» поведения людей часто является поведение жи­вотных.

    Для борьбы против марксистско-ленинского под­хода к истории мобилизуется и пускается в ход даже такое устарелое оружие, как принцип «свободы воли». Буржуазные теоретики безмерно преувеличивают роль индивидуально-психологических факторов в человече­ском поведении в противоположность социально-исто­рическим факторам, причем индивидуально-психоло­гические факторы часто преподносят в извращенной форме, как отражение фрейдистских «подсознатель­ных» мотивов «бунтарства» и «самоутверждения».

    Советология взяла на вооружение общие антимар­ксистские установки буржуазной историографии, до­полнив их рядом собственных теоретических конструк­ций, о которых американский советолог А. Адамс пи­сал, что они «создали плохую репутацию советологии, представляя ее в виде предмета, где безответственные домыслы и чудовищное теоретизирование являются обычной практикой». Касаясь этой же проблемы, дру­гой американский советолог — Дж. Биллингтон выра­жал удивление, что «столь хорошо обеспеченная суб­сидиями и кадрами область науки произвела так мало трудов, отличающихся научной добротностью и раз­

    работанностью». Теоретическая беспомощность сове­тологии отнюдь не случайна. Она является прямым следствием антикоммунистического характера выпол­няемого советологией социального заказа.

    Какими же теоретическими конструкциями поль­зуются советологи при изучении истории нашей стра­ны? В целом выработанный советологией теоретиче­ский арсенал представляет собой мешанину из раз­личных антикоммунистических доктрин, прежде всего «теоретических откровений» различного рода врагов Советской власти — монархистов, кадетов, меньшеви­ков и эсеров, а также современных представителей антикоммунизма, «левых» и правых оппортунистов. Конечно, эти научные суррогаты определенным обра­зом модернизируются, приспосабливаются к особен­ностям того или иного периода идеологической борьбы на международной арене. Ниже мы будем неоднократ­но касаться этой темы. Пока же остановимся на тех идеологических мифах, которые были положены в ос­нову изучения истории нашей страны с самого возник­новения советологии.

    При всей пестроте теоретического арсенала сове­тологии в ней можно обнаружить две основные кон­цепции в оценке исторического развития России и СССР. Первая концепция исходит из принципиально­го разграничения и даже противопоставления русско­го исторического процесса процессу развития запад­ных стран. Вторая, наоборот, рассматривает историю России как историю отсталой европейской страны, ко­торая повторяет развитие более передовых западных государств. Эти концепции, представляющие как бы два полюса развития буржуазной исторической мыс­ли, имеют и некоторое сходство. И теория «русской специфичности», и теория «несамостоятельности» ис­торического развития России, в сущности, исходят из одной посылки — положения об особой историче­ской судьбе России, которой суждено либо находить­ся вне общих законов «западной цивилизации», либо вечно догонять тот же Запад в тщетной надежде срав­няться с ним. Идея «русской исключительности» ши­роко используется советологами в качестве важного элемента многочисленных идеологических схем, ис-' пользуемых при толковании истории советского об­щества.

    Характерно, что положение об «исключительности» исторических судеб России берет свое начало в реак­ционной монархической историографии. В основных чертах это положение было заимствовано советолога­ми из белоэмигрантских писаний. Сторонники данно­го тезиса исходят либо из своеобразия географической среды и особенностей исторического развития России (положение «европейской окраины», необходимость борьбы с кочевниками и колонизации обширных про­странств— «борьба леса со степью», принятие правос­лавия и татарское нашествие), либо из специфики рус­ского национального характера, представляющего якобы полную противоположность характеру других народов.

    Антинаучность теории «русской исключительности» проявляется не только в значительном преувеличении влияния на исторический процесс таких факторов, как географическая среда или национальный характер, но и в произвольной, субъективистской трактовке самих этих факторов. С этой точки зрения наиболее показа­тельны рассуждения советологов по поводу специфиче­ских особенностей «русского национального духа». «Загадочная русская душа» — непременный аксессуар многочисленной антикоммунистической литературы — не что иное, как идеалистическая конструкция, которая рассматривается как раз и навсегда данная категория, не поддающаяся никаким изменениям.

    Авторы, пользующиеся этой конструкцией, наде­ляют «русскую душу» такими характеристиками и свойствами, которые имеют мало общего с реально­стью. Так, американский советолог Г. Кон в многочис­ленных работах, которые он публиковал в период наг­нетания «холодной войны», утверждал, что русскому народу будто бы свойствен антидемократизм и экс­пансионизм. С. Томпкинс во второй половине 60-х го­дов заявлял, что «русскому духу», в отличие от нацио­нальных качеств народов Западной Европы, присущи фанатизм, нетерпимость, привычка к повиновению и в то же время анархизм. Политическая направленность этих экскурсов в область «русской национальной пси­хологии» была с очевидностью раскрыта другим аме­риканским советологом Д. Томашичем, пытавшимся доказать, что отмеченные «свойства» русских и опре­делили характер «советского коммунизма».

    Антимарксистский тезис об «исключительности» истории России исходит из отрицания социального прогресса, из утверждения неизменного господства исконных, вечных и притом мифических начал в исто­рических судьбах народов. Однако сама наша бурная эпоха революционных перемен в жизни народов опро­вергает надуманные теории буржуазных историков. В противоположность буржуазной историографии, марксисты-ленинцы исследуют историческую, куль­турную и политическую жизнь народов, исходя из об­щих закономерностей всемирно-исторического процес­са, без какого бы то ни было противопоставления од­них народов других.

    Теоретические упражнения советологов не имеют ничего общего с выяснением действительного места России в ходе мировой истории. Наоборот, все силы упомянутых теоретиков направлены на то, чтобы как-то обосновать положение о коренной противопо­ложности России и других стран Европы и, перенеся это положение на современную международную обста­новку, подменить действительную противоположность общественно-экономических систем — социализма и капитализма — мнимой противоположностью «запад­ной» и «восточной» цивилизаций. В период «холодной войны» тезис об «извечном антагонизме» России и За­пада широко использовался для нагнетания как анти­русской, так и антикоммунистической истерии. Ныне это положение применяется, чтобы препятствовать мирному сосуществованию капиталистических и со­циалистических стран.

    Легенда о «враждебности» России Западу рушится при элементарном сопоставлении с фактами. Доста­точно напомнить, что именно наша страна неоднократ­но спасала европейскую цивилизацию от завоевате­лей. Интересно, что английский историк П. Дьюкс в работе «Россия и революции XVIII в.» (1971 год) вы­ступил против попыток реакционеров «исключить» Россию из европейской истории.

    Советская историческая наука показала полную несостоятельность теории «русской исключительно­сти». В работах историков-марксистов на конкретном материале прослеживается единство всемирно-истори­ческого процесса и подтверждается вывод о том, что, как бы ни были специфичны условия в различных

    странах, социальное развитие повсюду подчинено об­щим законам. При всех особенностях России ее разви­тие явилось составной частью всемирно-исторического процесса. В истории России четко проявились основ­ные исторические закономерности.

    С теорией «исключительности» тесно связана кон­цепция «преемственности», с помощью которой реак­ционеры от науки пытаются свести на нет эпохальные перемены, происшедшие в нашей стране после Вели­кой Октябрьской социалистической революции. Сто­ронники этой концепции безапелляционно заявляют, что нет принципиальной разницы между советской со­циалистической системой и самодержавным режимом, который существовал в нашей стране до революции 1917 года, что наблюдается определенная преемствен­ность между политикой российского помещичье-бур- жуазного государства и политикой Советского госу­дарства.

    Показательны сами условия появления на свет этой концепции. Она возникла в конце 40-х годов, ког­да антикоммунисты разворачивали «психологическую войну» против нашей страны, обвиняя ее в каких-то мифических агрессивных замыслах против Запада. Недостаток фактов заставлял реакционных идеологов обращаться к любым, в том числе и к «историческим», аргументам. Тогда-то из архивных завалов был вы­тащен и срочно переиздан массовым тиражом днев­ник французского реакционера-монархиста маркиза де Кюстина о его посещении России во времена... Николая I. Для чего это было предпринято?

    «Чем дольше живешь в современной России,— пи­сал автор введения к переизданию записок де Кюсти­на Ф. Колер,— тем больше осознаешь ошибочность попыток понять эту страну на основе бытующего заб­луждения, будто она возникла лишь пятьдесят лет назад». «Записки Кюстина,— писал другой участник их переиздания — Б. Смит,— более чем какие-либо другие материалы, помогли нам частично разгадать тайну, которая, как представляется, окружает Россию и русских».

    Было бы наивно думать, что чтение рассуждений французского маркиза о России времен Николая 1 действительно произвело переворот в представлениях упомянутых редакторов о Советской России. На са­

    мом деле в условиях, когда пропагандистская машина империализма искала аргументы, как-то объясняющие стремительное развитие мирового революционного процесса после второй мировой войны, современным реакционерам пригодилась выдумка де Кюстина об «исконном экспансионизме русских». Уподобляя СССР царской России, мастера идеологических диверсий пы­тались не только дискредитировать социалистический строй, но и изобразить неуклонный процесс роста сил социализма как результат «экспансионистской поли­тики», якобы унаследованной от царизма.

    Неудивительно, что записки де Кюстина были срочно переведены на английский язык и вскоре поя­вились на страницах массового журнала «Лайф», а затем были изданы и отдельной книгой с предислови­ем того же Смита. Этим, однако, дело не ограничи­лось. Пропагандистскую «утку» подхватили советоло­ги. В 50—60-е годы в некоторых американских универ­ситетах, в частности в Гарвардском, Йельском и Ин­дианском, состоялись специальные конференции на тему о «преемственности и изменении» в истории СССР. Были изданы сборники статей, отдельные ра­боты.

    Эти конференции и академические издания отлича лись явной политической направленностью. Так, в предисловии к материалам симпозиума по проблемам «преемственности и изменения» во внешней политике СССР, состоявшегося в 1952 году в Индианском уни­верситете, подчеркивалась большая важность этой проблемы для «практической политики» и отмечалось, что симпозиум «поможет разработать эффективное политическое оружие против Советов». В сборнике материалов конференции Йельского университета на аналогичную тему (1961 год) говорилось, что данные работы должны открыть политическим деятелям За­пада новые перспективы в области анализа советской внешней политики.

    Казалось бы, западная пропаганда должна была на этом выдохнуться. Но нет. В конце 1970 года Ф. Ко­лер издает пухлый том под названием «Как понимать русских». Суть этого труда лаконично сформулирова­на в рекламном объявлении: «Через книгу красной нитью проходит положение: мы никогда не поймем СССР, если будем по-прежнему упрямо считать, что

    существующее в этой стране общество возникло толь­ко пятьдесят лет назад». Сколь значительной должна быть нищета идей у антикоммунистов, если им прихо­дится так долго паразитировать на откровениях де Кюстина!

    Как признал американский советолог Г. Робертс, идея «преемственности» получила на Западе нездоро­вую популярность в качестве «искусной формулы, предназначенной для того, чтобы избежать серьезного размышления». Концепция «преемственности» широко используется буржуазными авторами в целях оправ­дания антисоветской позиции империализма. В то же время, превратившись в одну из догм антикоммуни­стической идеологии, она оказывает влияние и на по­литику Запада.

    Объясняя действие принципа «преемственности» в истории СССР, советологи обращаются к так назы­ваемым «неизменным факторам» русской истории. Они ссылаются на «специфические условия» страны, на «национальный дух» и сложившиеся «националь­ные традиции» как на те силы, которые в конце кон­цов привели к «перерождению революции» и к прак­тическому воссозданию в «новой форме прежнего содержания». Поскольку старая Россия была авто­кратическим государством, писал, например, амери­канский советолог Р. Дэниелс, «вполне естественно, что последующие реформаторы могли быть лишь пре­тендентами на абсолютную власть». Сами идеи ком­мунизма, утверждал его коллега С. Томпкинс, яв­ляются плодом «русского духа», «русского фанатиз­ма», «нетерпимости» и т.д. Следуя той же логике, буржуазные идеологи пишут чуть ли не о возрожде­нии византийских, татаро-монгольских и имперских «традиций» в советском обществе.

    Метод сторонников идеи «преемственности» сво­дится просто-напросто к подысканию в прошлом пре­цедентов для соответствующей интерпретации сов­ременных проблем. Искаженно трактуя процессы общественного развития нашей страны, произвольно группируя факты, антикоммунисты стремятся создать впечатление, что прошлое России — это тирания и вар­варство, а коммунизм якобы логически вытекает из них. Все это не имеет ничего общего с научным выяс­нением причин тех или иных явлений. О каком про-

    3   Б И. Марушкнн

    зз

    должении политики царской России Советским госу­дарством может идти речь, когда, передав власть в руки пролетариата и беднейшего крестьянства, Окт тябрьская революция открыла эпоху социалистиче­ских преобразований, коренной переделки общества! Если в буржуазных революциях, по словам К- Маркса, «традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кош­мар, над умами живых», то революции социалистиче­ские рвут с эксплуататорскими традициями. Эти рево­люции могут «черпать свою поэзию только из буду­щего, а не из прошлого»

    С особым упорством идея «преемственности» про­водится при сравнении внешней политики Советского Союза с политикой царской России, что в целом соот­ветствует теоретическим установкам буржуазной исто­риографии, считающей, что именно во внешнеполити­ческой сфере «преемственность» проявляется наиболее очевидно.

    Какие факторы, по мнению советологов, обуслов­ливают внешнюю политику? Наиболее последователь­но на этот вопрос отвечает профессор Чикагского университета Г. Моргентау. Каждая страна, писал он, в силу своего географического положения, историче­ских условий и взаимоотношений с другими «центра­ми силы» имеет важные жизненные интересы, кото­рые должны принимать во внимание государственные деятели. Эти действительные «национальные инте­ресы», по словам Моргентау, якобы не зависят ни от смены правительства, ни даже от смены режима. Поскольку географические факторы «постоянны», им сопутствует и «постоянство» в политике. В России как при царях, так и «при комиссарах» география не из­менилась— не изменились, утверждает Моргентау, и внешнеполитические проблемы. Не только Моргентау, но и другие буржуазные ученые считают, что при осу­ществлении «национального интереса» нет принципи­ального различия между системами, что политика со­циалистического государства, как и политика любого другого государства, формируется под влиянием тех же геополитических факторов.

    Тезис о «преемственности национального интере­са» совершенно недвусмысленно отрицает классовый

    1   К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 119, 122.

    характер внешней политики и вытекающее отсюда ко­ренное отличие внешней политики социалистического государства от политики государства капиталистиче­ского.

    За прошедшие после Великого Октября годы утек­ло много воды и многое переменилось. Социально-эко­номический и политический строй в нашей стране пре­терпел коренные изменения. Это повлекло за собой коренные изменения и во внешней политике государ­ства. Внешняя политика СССР как социалистической державы ни по целям своим, ни по методам не имеет ничего общего с деятельностью дореволюционной рус­ской дипломатии. Отождествление внешней политики социалистического государства с внешней политикой царизма — метод явно антинаучный. И тем не менее ряд буржуазных историков с упорством, достойным лучшего применения, утверждают, что между целями и методами внешней политики СССР и Российской империи нет существенной разницы, что советская внешняя политика в целом «традиционная.

    Рассмотрение соответствующей литературы ясно показывает, что и в данной области истории «тради­ции» определяются в зависимости от соответствующих политических целей. Акцент делается на «историче­ских экспансионистских тенденциях России», на «рус­ских традициях территориальных захватов», на осо­бом «мессианизме», якобы свойственном русским. Буржуазные идеологи пытаются квалифицировать «русский экспансионизм» как своеобразное «пред­определение судьбы» с целью убедить читателя в том, что Советской власти, как и царизму, присуще стрем­ление к экспансии.

    Это, конечно, явное искажение фактов, фальсифи­кация истории. Кому, например, не известно, что Ве­ликая Октябрьская социалистическая революция, уничтожив эксплуататорский строй, навсегда порвала с агрессивной внешней политикой царизма, провозгла­сила принципы мира и дружбы между народами, от­крыла новую эру в истории международных отноше­ний?

    Советское государство с первых дней своего суще­ствования решительно отвергло в международных от­ношениях все, что зиждется на грабеже, насилии, зах­вате. Оно решительно провозгласило принцип добро­

    соседских отношений и равноправных экономических связей со всеми странами мира. В одном из своих первых декретов — Декрете о мире — Советское госу­дарство объявило об отказе от тайной дипломатии и выдвинуло принцип ведения международных перего­воров «совершенно открыто перед всем народом...». 8 ноября 1917 года В. И. Ленин, обосновывая положе­ния Декрета о мире, заявил с трибуны II Всероссий­ского съезда Советов: «Мы отвергаем все пункты о гра­бежах и насилиях, но все пункты, где заключены усло­вия добрососедские и соглашения экономические, мы радушно примем, мы их не можем отвергать» К

    Советское правительство отказалось от тайных договоров, заключенных царским и буржуазным Вре­менным правительствами, разоблачило их хищниче­скую империалистическую сущность. Советская страна уничтожила договоры о разделе Персии и Турции. Со­вет Народных Комиссаров немедленно признал неза­висимость Финляндии. Октябрьская революция при­несла свободу и Польше. В январе 1918 года в «Декла­рации прав трудящегося и эксплуатируемого народа» было провозглашено, что Советская страна полностью порывает с «варварской политикой буржуазной циви­лизации, строившей благосостояние эксплуататоров в немногих избранных нациях на порабощении сотен миллионов трудящегося населения в Азии, в колониях вообще и в малых странах»2. Таковы только некото­рые факты, показывающие необоснованность концеп­ции «преемственности» в области внешней политики СССР.

    Некоторые советологи выступают против «концеп­ции преемственности». В этом плане интересно выска­зывание главного редактора журнала «Славик Ревью» Г. Робертса по поводу пятидесятилетия Великой Ок­тябрьской социалистической революции. «Мы склон­ны,— писал он,— считать русскую революцию одним из великих перерывов в истории, действительным разрывом с прошлым, бурным событием, подводящим черты и открывающим новый период...» Характерно, что западногерманский профессор Д. Гейер критикует сторонников концепции «преемственности» за то, что

    1   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, стр. 20.

    2   Там же, стр. 222.

    они не сумели оценить «качественный переворот», происшедший в результате краха царской России и .возникновения СССР.

    Не имеющая никакой реальной основы надуманная конструкция буржуазной пропаганды повисает в воздухе.

    Отмеченными выше двумя концепциями — «исклю­чительности» и «преемственности» в истории СССР, естественно, не исчерпывается теоретический арсенал советологии. Ниже мы коснемся других звеньев Tofi идеологической цепи, которой советологи стремятся опутать историю нашей страны. Здесь же ограничим­ся изложенными концепциями, опираясь на которые советологи анализируют многие проблемы истории со­ветского общества, и в первую очередь важнейшую проблему — историю Великой Октябрьской социали­стической революции.

    Великий Октябрь и буржуазные советологи

    О Великой Октябрьской социалистической революции за рубежом написаны горы книг. Это и понятно. Все­мирно-историческое значение Великого Октября неос­поримо. «В то время как о демократических револю­циях XVIII века можно сказать, что они оказали глу­бокое влияние на территории от Атлантики до Ура­ла,— отмечал в 1970 году английский историк П. Дьюкс,— влияние пролетарской революции XX века ощущалось в более широком, даже мировом масшта­бе» *. Годом раньше коллега Дьюкса Д. Кармайкл писал: «Русская революция стала монументом прош­лого, но ее последствия влились в бесконечный исто­рический процесс и являются неотъемлемой частью нашей повседневной жизни». «1917 год был решающим в истории России и современного мира»,— констати­ровал американский советолог Р. Макнил. Однако вни­мание буржуазных советологов к этой теме имеет

    1 P. Dukes. The Emergence of the Super Powers. London, 1970, p. 102

    строго классовую направленность. С помощью до­вольно сложных и хитроумных приемов они стремят­ся исказить смысл, характер и последствия Великой Октябрьской социалистической революции.

    Глубокие революционные преобразования, открыв­шие новую эру в мировой истории, в корне изменили социальный облик нашей планеты. Эпоху безраздель­ного господства капитализма сменила эпоха перехода от капитализма к социализму. Всемирный револю­ционный процесс замены капиталистической форма­ции социалистической продолжает развиваться и уг­лубляться. Страх господствующего класса, которому неизбежно предстоит покинуть историческую сцену, находит свое выражение и в ненависти буржуазных идеологов к социалистической революции. «Револю­ции... ужасные события в истории»,— восклицает аме­риканский советолог С. Хук.

    Однако буржуазные идеологи хорошо понимают, что одна лишь ненависть к революционному движению масс не решает проблемы борьбы с революцией. «В соревновании, которое сегодня разделяет мир и в котором ставка столь велика, вероятно, победят те, кто понимает революцию»,— писала социолог из ФРГ X. Арендт1. Отсюда резко возросшее внимание анти­коммунистической историографии к основным револю­ционным силам современности. Характерно, что в пре­дисловии к серии периодических изданий по междуна­родному коммунистическому движению, выпускаемых американским Гуверовским институтом войны, револю­ции и мира, необходимость систематического изучения данной темы прямо мотивировалась тем, что коммуни­стическое движение «оказывает глубокое воздействие на современный мир».

    Подчеркивая практическое значение исторических исследований, Т. Нейл и Д. Коллинз (США) конста­тируют тот факт, что «Октябрьская революция — клас­сическая революция, достигшая успеха и создавшая формулу для совершения коммунистических револю­ций повсюду», и задают вопрос: «Чему же мы можем научиться на опыте этой успешной революции?» Ав­торы призывают «изучать коммунизм», чтобы эффек­тивнее бороться против развития революционных дви­жений.

    1 Н. Arendt. On Revolution. New York, 1963, p. 8.

    Антикоммунисты стремятся найти способ предот­вращения революции, эффективный рецепт контрре­волюции. Об актуальности для монополистических кругов этой практической задачи говорить не прихо­дится. Вопрос о возможности предотвратить револю­цию— главный вопрос всей идеологической, полити­ческой и военной стратегии империализма.

    «В современную эпоху,— отмечается в предисло­вии к американскому сборнику статей «Император­ская Россия после 1861 г. Мирная модернизация или революция» (1965 год), посвященному причинам ре­волюционного движения в России,— вопрос о том, можно ли было избежать революции (Октябрьской.— Б. М.),— далеко не академический вопрос». Он имеет «весьма реальное практическое значение», в особен­ности для «слаборазвитых стран Латинской Амери­ки, Африки и Азии», которые, так же как и Россия до 1917 года, стремятся к «модернизации». В связи с этим авторы подчеркивают практическую важность изучения «опыта русских»: задача, по их словам, за­ключается в том, чтобы убедить народы и лидеров развивающихся стран отказаться от повторения «эк­стравагантного и дорогостоящего» русского экспери­мента и уверить их в преимуществах капиталистиче­ского пути развития. Здесь достаточно четко сформу­лирован социальный заказ, стоящий перед буржуаз­ной историографией. Посмотрим же, как он осуще­ствляется на практике.

    Сразу после того как совершилась Великая Октя­брьская социалистическая революция, мировая бур­жуазия оказалась не подготовленной к идеологиче­ской борьбе с ней. Специалистов по России за рубежом имелось очень мало, их квалификация была довольно низкой. Поэтому потребности рынка в соответствую­щей идеологической продукции удовлетворялись в первую очередь за счет потока эмигрантской литера­туры: воспоминаний, книг, статей Керенского, Родзян- ко, Сазонова, Милюкова, писаний самых разношер­стных и разнокалиберных деятелей. В этом же ряду ртоят работы обосновавшихся в США эмигрантов: М. Карповича, Д. Вернадского, А. Мазура и др.

    Недостатком квалифицированных кадров, общим плохим знанием истории России, непониманием харак­тера радикальных перемен, происходивших в ней, объ­

    ясняется банальность и примитивность первых работ по истории Советской России, где все сводилось к ру­гани и низкопробным вымыслам. Недостатком специа1-1 листов объясняется также тот любопытный факт, что первые исторические работы за рубежом об Октябрь­ской революции были написаны не профессиональными историками, а журналистами: в 1930 году в США бы­ла издана двухтомная работа JI. Фишера «Советы в мировой политике», в 1935 году — также двухтомная книга бывшего корреспондента газеты «Крисчен сай- енс монитор» в Москве У. Чемберлина «Русская рево­люция. 1917—1921 гг.». Эти две работы прочно вошли в американскую буржуазную историографию (обе они были переизданы без изменений: первая в 1951 году, вторая — в 1954 году), а их авторы связали свою судь­бу с буржуазной советологией.

    Типичную для советологии фигуру представлял Г. Фишер. Его научной карьере предшествовал из­вестный политический опыт: в 1918—1919 годах Г. Фи­шер служил в американских экспедиционных войсках в России, а затем в АРА (Американской администра­ции помощи). Подобное специфическое знакомство с Россией и «русскими делами», по-видимому, дало ему возможность считаться специалистом по России, тем более что спрос явно превышал предложение. Де­бютом Фишера на поприще советоведения была опуб­ликованная в 1927 году книга «Голод в Советской Рос­сии» и целый ряд других работ: «Большевики и миро­вая война», «На пути к миру», «Коммунистическая революция. Очерк стратегии и тактики», «Советская Россия и Запад. 1920—1927».

    Таковы были первые работы зарождавшейся бур­жуазной историографии Великого Октября. Им прису­ще резко отрицательное отношение к величайшему со­бытию мировой истории. Первые оценки Великой Ок­тябрьской социалистической революции буржуазными советологами мало походили на концепции в принятом значении термина. В них скорее выражалось чувство растерянности и бессильной ярости. Буржуазные идео­логи восприняли Октябрьскую революцию и ее послед­ствия как чудовищный катаклизм, как разрушение ты­сячелетнего «естественного» порядка вещей. Амери­канский советолог Дж. Биллингтон в работе «Шесть точек зрения на Октябрьскую революцию» (1966 год)

    отметил эту характерную реакцию буржуазных ис­ториков, их склонность «рассматривать революцию как случайное вмешательство разрушительной сти­хии», не видеть в революции «никакого глубокого смы­сла», их «растерянность, переходящую в чувство пате­тического сожаления», стремление «искать ответы на недоуменные вопросы» в случайных деталях, наконец, их веру в то, что происшедшего «можно было как-то избежать».

    Подобная «патетико-эмоциональная» позиция была характерна прежде всего для эмигрантской литерату­ры. В работах историков-эмигрантов Октябрьская ре­волюция представлялась как стихийное явление, по­рожденное фатальным стечением обстоятельств. Быв­ший глава Временного правительства в России А. Ф. Керенский, назвав свои мемуары «Катастрофа» (1927 год), дал как бы руководящий тезис целому на­правлению в буржуазной историографии. Выдвинув «теорию катастрофы», эмигрантская литература так и застыла на этом уровне. Переиздавая свои мемуары много лет спустя, Керенский остался на прежних по­зициях. Американский советолог Р. Уорс отметил «удручающее непонимание обстоятельств, приведших большевиков к власти», характерное для книги Керен­ского. Действительно, можно сказать, что эмигранты «ничего не забыли и ничему не научились». Их клас­совая ненависть к революции была подстать их исто­рической слепоте.

    Следуя по стопам Керенского, эмигрант М. Карпо­вич писал о «внезапности» падения династии Романо­вых, с гибелью которой наступил «хаос», ибо у рус­ского народа не было ни «достаточного опыта в самоуправлении», ни «достаточного политического воспитания». Другой эмигрантский историк — Д. Вер­надский, объясняя причину победы большевиков, ссы­лался на то, что члены Временного правительства бы­ли, видите ли, слишком мягкими людьми — «ни у кого из них не хватило воли и решимости подавить вра­гов порядка». Их коллега М. Флоринский выступал против самого слова «закономерность» в применении к Октябрю. Причину победы Октябрьской революции он видел в неспособности Временного правительства использовать популярные в народе лозунги.

    Следует подчеркнуть, что уже в те годы за рубе­

    жом слышались не только причитания изрядно пере­трусивших буржуа и выброшенных на мусорную свал­ку истории эмигрантов. В тот же период, когда зар6#с«* далась антимарксистская историография Октябрьской революции, в ряде капиталистических стран появи­лись книги прогрессивных историков, посвященные это­му великому историческому событию. В США, напри­мер, вышла одна из лучших книг об Октябре — книга Д. Рида «10 дней, которые потрясли мир», были опуб­ликованы работы видного деятеля американского и международного коммунистического и рабочего дви­жения У. Фостера, прогрессивных публицистов А. Р. Вильямса и Д. Стеффенса. В Германии появилась кни­га К- Цеткин «Роза Люксембург и русская революция» (1922 год), во Франции — работы М. Кашена и Ж. Са- дуля, в Италии — А. Грамши и П. Тольятти.

    В 1921 году У. Фостер опубликовал основанную на личных наблюдениях книгу «Русская революция». В этой интересной работе У. Фостер дает характери­стику социальной сущности Октябрьской революции. «Произошло то, что угнетенные массы рабочих и кре­стьян поднялись против своих хозяев, свергли их и разрушили весь политический и промышленный строй старого режима,— писал он.— Они взяли в свои руки контроль над землей, отраслями промышленности и государством, используя их в своих собственных ин­тересах, не платя никаких даней эксплуататорам ка­кого-либо сорта. Мир никогда не видел такого глубо­кого социального переворота» *.

    В своей работе Фостер указал на международное значение Великой Октябрьской социалистической ре­волюции, на ее общие закономерности. «Русская рево­люция мне кажется не трудной для понимания,— под­черкивал он.— Это лишь наше собственное рабочее движение, доведенное до своего логического конца. Несмотря на позицию официальных американских боссов, русское и американское рабочее движение пред­ставляются кровными братьями по методу и цели. Единственное различие между ними в сознательности и развитости». У. Фостер указал и на руководящую и направляющую роль большевистской партии в револю­ции: «Творца (революции.— Б. М.) искать недалеко:

    1 W. Foster. The Russian Revolution. Chicago, 1921, p. 8.

    это Российская Коммунистическая партия. Эта органи­зация является одной из самых замечательных в исто­рии человечества. Кто-то назвал ее мозгом революции. Она вполне заслуживает это звание, и, более того, она является мозгом и нервами, сердцем и душой револю­ции» К

    Марксистский анализ Октябрьской революции был продолжен в дальнейших трудах У. Фостера. В книге «История трех Интернационалов» У. Фостер подчерки­вает решающее значение союза пролетариата и кре­стьянства и руководства большевистской партии, определивших победу Октября. В работе «История Коммунистической партии Соединенных Штатов» он раскрывает реакционную роль американского импе­риализма в борьбе против молодой Советской респуб­лики. Говоря о международном значении Великой Ок­тябрьской социалистической революции, У. Фостер писал по случаю ее сорокалетия: «Труды Ленина, до­полненные практическим опытом Октябрьской револю­ции, были решающим фактором в деле создания теоре­тических основ Коммунистической партии Соединен­ных Штатов... Марксизм-ленинизм, творчески приме­ненный в особых условиях различных стран, имеет универсальное значение, и в отношении международ­ной применимости марксизма-ленинизма Соединенные Штаты ни в коей мере не являются исключением»2.

    Таким образом, уже в первые годы после Октябрь­ской революции в западных странах появились рабо­ты, правдиво рисуюшие картину развернувшихся в России событий. Однако в силу своей классовой ориен­тации буржуазные историки игнорировали работы прогрессивных авторов. Им были ближе писания эми­грантов.

    Современная буржуазная советология Запада поч­ти полностью восприняла взгляды эмигрантов, пытав­шихся отрицать историческую обусловленность побе­ды Великой Октябрьской революции и считавших ос­новной причиной ее успеха слабость и разобщенность противников большевизма. Правда, советологи сфор­мулировали те же мысли в терминах, более соответ­

    1   W Foster. The Russian Revolution, p. 6, 27.

    2 У. Фостер. Октябрьская революция и Соединенные Штаты Америки. В сб. «Великая Октябрьская революция и мировое осво­бодительное движение», т. 2.* М., 1958, стр. 431, 441.

    ствующих академическому стилю середины XX века. В обзоре последних американских книг об Октябрь­ской революции А. Адамс не случайно охарактеризо­вал их как «старое вино в новых мехах» !. Таким обра­зом, одна из главных концепций буржуазной историо­графии — концепция «случайности», «незакономерно­сти» Октября — имеет весьма определенные истоки: клеветнические измышления врагов революции.

    В качестве примера того, как в «новые мехи» вли­вают «старое вино», можно привести вышедший в 1961 году трехтомный сборник документов «Времен­ное правительство России, 1917» (он был подготовлен к изданию А. Ф. Керенским и Р. Браудером). Соответ­ствующим образом подобранные документы и коммен­тарии к ним дали возможность Д. Кларксону из Бру­клинского колледжа (Нью-Йорк) в рецензии на сбор­ник для журнала «Проблеме оф коммьюнизм» сделать следующие выводы в духе слегка модернизированных эмигрантских концепций: роль большевиков в Фев­ральской революции «очень невелика, если не считать их попыток ниспровергнуть ее... У большевиков не бы­ло позитивной программы». Их роль сводилась к раз­рушению. Более того, «разлагая армию», они «игра­ли на руку немцам, что делало правдоподобными обвинения в том, будто они получали деньги от немцев». (Как видим, почти через полстолетия после Великой Октябрьской социалистической революции вновь пущены в ход откровенные фальшивки, что лиш­ний раз доказывает живучесть тех легенд и мифов, которые связаны с непреходящими классовыми инте­ресами.)

    Под конец рецензент пытается объяснить причины поражения врагов большевизма... «благородством» по­следних. Из документов Временного правительства России, пишет он, возникает «трагический образ со- циал-революционеров», программа которых «больше всего совпадала с желаниями масс», но страх которых перед «возможностью гражданской войны» и связанной с ней возможностью контрреволюции якобы «удержи­вал их от попыток добиться немедленного осуществле­ния своих чаяний». Известно, однако, что лидеры эсе­ров сыграли немалую роль в развязывании граждан- ской войны и интервенции.

    1 «The Russian Review», October 1967.

    Концепция «случайности» Великой Октябрьской социалистической революции вытекает из отмеченной ftihue тенденции советологии подчеркивать «особый» характер исторического пути развития России. В трак­товке буржуазных историков Октябрьская револю­ция— явление исключительное и «чисто русское». Бо­лее того, даже в применении к России она — «случай­ный эпизод», «незакономерное явление», она соверши­лась вопреки всей логике исторического развития, в результате «игры случая» и «злой воли» небольшой кучки «революционных фанатиков», которые затем на­вязали свою волю пассивному большинству. В соответ­ствии со своим идеалистическим методом советологи пытаются объяснить характер перемен, происшедших в бывшей Российской империи, «особенностями рус­ского характера», «непостижимыми тайнами славян­ской души» и т. д. и т. п.

    С помощью рассуждений о русском «анархизме» и «экстремизме» буржуазная историография пытается извратить причины, ход и характер Великой Октябрь­ской социалистической революции, представить ее как проявление свойственных русским крайностей, невоз­можности «нормального», «демократического» реше­ния коренных проблем в русских условиях. Тем самым идеологи буржуазии стремятся перечеркнуть всемир­но-историческое значение Октября. «То, что произошло в России в октябре 1917 года,— утверждает француз­ский социолог Ж.-Ф- Ревель в вышедшей в 1970 году работе «Ни Маркс, ни Иисус»,— не было началом и не может служить моделью социалистической револю­ции»1. «Коммунистическая доктрина не универсаль­на»,— заявляют американские авторы С. Блэк и Т. Торнтон. «Опыт Октябрьской революции носит ло­кальный характер и неприменим в других условиях,». Более того, взяв концепцию «случайности» за отправ­ной пункт, буржузные историки и пропагандисты пытаются и современное революционное, демократи­ческое движение представить как незакономерный про­цесс, как результат сцепления случайностей и «под­рывной деятельности» коммунистов.

    Тезис о «случайности» Великого Октября отметает как несущественную саму постановку вопроса об объ­

    1 J.-F. Revel. Ni Marx, ni Esus. Paris, 1970, p. 28.

    ективных предпосылках социалистической революции, о значении и роли народных масс в революции, о ру­ководящей роли большевиков. Сторонники этой кой1 цепции исходят из того, что не существует никакой исторической закономерности и объективной неизбеж­ности победы Октября. Большевистская революция, пи­сал в 1967 году в книге «Красный Октябрь» профес­сор Вермонтского университета Р. Дэниелс, не была «ни неизбежна», ни даже вероятна, «она победила... вопреки какому-либо рациональному расчету». По его словам, Октябрьская революция была «отчаянной азартной игрой с весьма слабыми шансами на успех и с еще меньшими шансами продержаться в дальней­шем».

    Почему же подобная, по словам Дэниелса, «азарт­ная игра» большевиков привела к успеху? Отвечая на этот вопрос, американский советолог пишет: «Это бы­ла... победа частично благодаря отсутствию сопротив­ления, частично благодаря счастливому стечению обстоятельств, на которые никто не мог рассчитывать». Октябрьская революция, утверждает Дэниелс, вообще не имела бы места, если бы не одна «историческая случайность» — посылка правительством Керенского утром 24 октября войск для разгрома типографии, в которой печаталась большевистская газета «Рабочий путь». «Контрдействие Керенского... было решающим событием». Его неудача показала бессилие правитель­ства. В результате «к удивлению (?!) обеих сторон... Петроград ввиду отсутствия сопротивления оказался в руках большевиков». По логике Дэниелса, случай поставил большевиков у власти и помог им сохранить ее «в течение последующих головокружительных дней... Возникновение и сохранение большевистского режима в этот ранний период — почти что историче­ское чудо» {.

    Характерно, что Дэниелс отвергает не только объ­ективные предпосылки Октябрьской революции, но и субъективные. Он игнорирует роль пролетариата, его передового отряда — большевистской партии.

    Пытаясь как-то подкрепить «концепцию случай­ности» Октябрьской революции, Р. Дэниелс пускается в претендующие на философскую глубину рассужде­

    1 «The Russian Review», October 1967, p. 339—340.

    ния. «Существуют критические моменты в истории на­ций,— пишет он,— когда перед ними имеются две или ^сколько различных альтернатив и когда случайность политики, с;уэва участника переговоров или направ­ление нескольких выстрелов могут решить судьбу по­колений». По мнению Дэниелса, именно серия таких непредвиденных событий сбила Россию с обычного пути «современных» (то есть буржуазных.— Б. М.) ре­волюций и «открыла дверь перед коммунистическим феноменом двадцатого столетия». Опираясь на типич­ные методологические установки идеализма, он игнори­рует коренные объективные условия и причины истори­ческого процесса, скользит по поверхности явлений и тем самым искажает их суть.

    Отрицание объективных предпосылок Октябрьской революции прочно вошло в буржуазную историогра­фию. Подобных взглядов придерживаются авторы раз­личных оттенков — как умеренные, так и крайне пра­вые. Ф. Шуман, который пытался более объективно по сравнению с другими буржуазными историками разобраться в событиях октября 1917 года, в данном вопросе солидаризируется с большинством. В его представлении Октябрьская революция состоит из «цепи случайностей». «...В конечной победе русского марксизма не было ничего неизбежного»,— пишет он.

    Профессор Дьюкского университета Д. Кэртисс в своей работе «Русские революции 1917 года» (1957 год) делает некоторые, довольно робкие попыт­ки рассмотреть предпосылки Октябрьской революции. Он пишет, в частности, что Февральская и Октябрьская революции 1917 года «не изолированные вспышки, а скорее кульминации борьбы широких слоев русского народа». Он признает далее, что солдаты, рабочие и крестьяне «чувствовали, что правительство (Времен­ное.— Б. М.) больше симпатизирует высшим классам, чем простым людям». Но сказав «5а». Кэртисс не произ­носит ожидаемого «б». Объективнее социально-эконо­мические предпосылки Октября фактически не анали­зируются им. На первый план выступают субъектив­ные факторы, и историческое исследование скатывает­ся на заманчивый для любителей пофантазировать, но бесплодный в научном смысле «путь рассмотрения все­возможных предположений: что было бы, если бы по­следний русский монарх не был столь бездарен, если

    бы необходимые социальные реформы были проведе­ны ранее, если бы был заключен компромиссный мир с немцами и т. д. и т. п.    г

    Аналогичные идеи развиваются и в других совето­логических трудах. В вышедшей в 1968 году книге «Годы золотого петушка. Последние Романовы» ее автор С. Хэркейв пытается объяснить происшедшее некомпетентностью Романовых, и особенно Нико­лая И. В свою очередь английский советолог М. Дью- херст призывает отказаться от слова «закономерность» применительно к Октябрьской революции, поскольку она будто бы была «большим прыжком в неизвестность и, может быть, в хаос».

    По мнению французского автора Ш. Карбонеля, Октябрьская революция — это «неподражаемая рево­люция» в том смысле, что Россия не была готова к социалистической революции. Один из старейших американских советологов, Л. Фишер, объяснял успех революции тем, что почти никто «не пошевелил паль­цем, чтобы спасти правительство Керенского».

    Как мы видим, основным в буржуазной интерпре­тации Великой Октябрьской социалистической рево­люции является отрицание исторической необходимо­сти, закомерности этого великого события. В этой свя­зи У. Фостер писал еще в 1921 году: «Русская рево­люция— живое чудо для буржуазного мира... по всем законам «признанных экономистов» она вообще не должна была произойти»

    Корни подобной интерпретации — в буржуазной методологии, идеологии и политике. Отрицание объек­тивных закономерностей исторического развития пред­ставляет собой основу принятой в буржуазной исто­рической науке методологии. Кроме того, для буржу­азного ученого признать закономерность социалиста ческой революции — значит признать неизбежность крушения капитализма. Буржуазная историография избирает ту альтернативу, которую диктует ее классо­вое положение в капиталистическом мире. Отстаивая незыблемость капитализма, буржуазные историки при­бегают к искажению фактов.

    В действительности же многочисленные факты ра­зоблачают фальсификацию истории Великой Октябрь- ской социалистической революции.

    1   W. Foster. The Russian Revolution, p. 27.

    К. Маркс и Ф. Энгельс доказали неизбежность крушения капитализма и победы социализма. Капи­тализм в своем развитии подготавливает необходимые материальные предпосылки для социалистической ре­волюции, в основе которой лежит конфликт между развивающимися производительными силами и отжи­вающими капиталистическими производственными от­ношениями. Развивая идеи Маркса в новых условиях, В. И. Ленин пришел к заключению, что в эпоху им­периализма «вполне созрели объективные условия осуществления социализма», что монополистический капитализм со всеми его неразрешимыми противоре­чиями «есть канун социальной революции пролета­риата»

    Октябрьская революция является ярким подтверж­дением мыслей, высказанных великими учителями пролетариата. Дело в том, что к октябрю 1917 года Россия созрела для социалистической революции, бы­ла, используя выражение В. И. Ленина, «беременна» ею. Как писал В. И. Ленин в сентябре 1917 года, «ни­какое восстание не создаст социализма, если он не со­зрел экономически...»2.

    Сама история выступает в данном случае непрере­каемым арбитром. Развитие экономики, революцион­ного движения и международных отношений привело к тому, что Россия в начале XX века стала узловым пунктом экономических, социальных и политических противоречий, одним из наиболее слабых звеньев в цепи империализма. В Россию переместился центр международного революционного движения. О какой «случайности» Октября может идти речь, если разви­тие России шло под знаком нарастания революцион­ного движения, если назревшие противоречия можно было решить лишь путем социалистической револю­ции? «Весь ход событий, все экономические и полити­ческие условия...— подчеркивал В. И. Ленин,— подго­товляют все быстрее и быстрее успех завоевания власти рабочим классом, который даст мир, хлеб, сво­боду, который ускорит победу революции пролетариа­та и в других странах»3.

    1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т 26, стр. 162; т. 27, стр. 308.

    2   В И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 193.

    3   Там же, стр. 150.

    4   Б. И Марушкин

    49

    Исторические факты убедительно опровергают рас­суждения об Октябрьской революции как о «случай­ном», «стихийном» взрыве, показывают, что револк>т ция была результатом предшествовавшего историче­ского развития России и выражением объективных закономерностей, действующих в эпоху империализма.

    Вопреки утверждениям сторонников теории «иск­лючительности» исторического пути России, страна не стояла в стороне от столбовой дороги мирового разви­тия. В России наблюдались те же социально-экономи­ческие процессы, что и в других капиталистических странах, существовали те же основные формы обще­ственного хозяйства.

    Советские ученые проделали огромную работу в области исследования экономических и политических предпосылок Октябрьской революции. Хотя Россия и была сравнительно отсталой страной, капитализм по­лучил в ней широкое развитие. Достаточно указать, что накануне первой мировой войны на одно крупное предприятие в России приходилось 1400 рабочих, а в США— 1100, в Германии — 900. В 1915 году преобла­дающее большинство российского пролетариата (60 процентов) работало на крупных предприятиях. Хотя в России было меньше монополий, чем в США и Гер­мании, она превосходила в этом отношении Англию, а по степени монополизации промышленности — и Фран­цию. Синдикаты «Продамет», «Медь», «Продаруд», «Продвагон» и другие сосредоточили 75—95 процен­тов всего производства важнейшей промышленной про­дукции. Перед первой мировой войной в России дей­ствовало не менее 150—200 областных и общероссий­ских картелей и синдикатов К

    Вместе с развитием промышленности увеличива­лись и ее основные капиталы. По темпам промышлен­ного роста Россия в начале XX века обогнала крупней­шие державы Западной Европы и США2. Накануне Октябрьской революции под контролем или влиянием банков находились предприятия, акционерный капи­тал которых составил 44 процента капиталов всех

    1 См. Т. Д. Крупина. К вопросу об особенностях монополиза­ции промышленности в России.— «Об особенностях империализ­ма в России». М., 1963, стр. 202.

    2 См. «История СССР с древнейших времен до наших дней», т. VI. М., 1968, стр. 261.

    акционерных предприятий *. Происходило быстрое сращивание банковского капитала с промышленным и образование финансового капитала. К 1913 году основ­ные отрасли тяжелой промышленности были связаны с банковскими монополиями. Однотипность российского государственно-монополистического капитализма с государственно-монополистическим капитализмом в США, Германии, Англии, Франции не вызывает сомне­ний у специалистов.

    Развитие государственно-монополистического капи­тализма в России создавало объективные предпосылки для революционного перехода к социализму в нашей стране. В годы империалистической войны этот про­цесс еще более ускорился. «...Социализм теперь смот­рит на нас через все окна современного капитализма,— писал Ленин,— социализм вырисовывается непосред­ственно, практически, из каждой крупной меры, со­ставляющей шаг вперед на базе этого новейшего капи­тализма» 2.

    При анализе объективных условий созревания со­циалистической революции нельзя учитывать только экономические условия. Нужно принимать во внима­ние и политическую ситуацию. Зрелость экономиче­ских условий не влечет за собой революцию автомати­чески. Для революции необходима также зрелость объективных политических условий, нужна такая рас­становка классовых сил, которая создает возможность победоносного натиска на старый строй. Диалектиче­ское понимание всей совокупности социально-классо­вых противоречий, а не простая констатация уровня развития производительных сил, дало возможность В. И. Ленину, большевистской партии уверенно взять курс на перерастание буржуазно-демократической ре­волюции в революцию социалистическую.

    Предлагаемая советологами модель «случайной революции» имеет не слишком далеко упрятанный подтекст. Пропагандируя идею случайности револю ции, защитники капитализма тем самым отрицают необходимость ее теоретической и практической под­готовки, знания перспектив развития всемирно-исто­рического процесса. Под видом истории Октября

    1 См. A Л. Сидоров. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914—1917). М., 1960, стр. 180.

    * В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 193.

    читателю, по сути дела, преподносятся идеи мелкобур­жуазной, анархистской революционности, в чем-то перекликающиеся с «ультрарадикальными» тезисами троцкистско-маоистских элементов. Трудящимся мас­сам капиталистических стран подсовывается мысль о «ненужности» овладения теорией марксизма-лениниз­ма, а в пропаганде на социалистические страны прово­дится линия на дискредитацию руководящей и направ­ляющей роли коммунистических партий, научного ха­рактера руководства обществом коммунистами.

    Стремясь обосновать концепцию «незакономерно­сти» Октября, многие буржуазные советологи выдви­гают тезис об Октябрьской революции как о простом государственном перевороте, «конспиративном заго­воре», осуществленном, по их словам, горсткой реши­тельных людей, навязавших свою волю стране в пери­од хаоса и всеобщей дезорганизации.

    О «перевороте меньшинства» писал, например, западногерманский советолог К. Рауфман, противо­поставляя буржуазно-демократическую Февральскую революцию Октябрьской социалистической револю­ции. Английский историк Дж. Нетл также характе­ризует Великий Октябрь как государственный перево­рот. Примечательно, что данный тезис прямо вытекает из обветшалых меньшевистских рассуждений относи­тельно «бланкизма» большевиков. Автор одной из книг серии по истории меньшевизма, издаваемой под эгидой Гуверовского института в США, «Русская ре­волюция 1905 г.» (1967 год), С. Шварц повторил дав­но разоблаченные утверждения о мнимой склонности большевиков к заговорам. Советологи тут же подхва­тили этот тезис, в особенности подчеркивая якобы во­люнтаристский характер ленинизма. Так, по утвержде­нию Р. Ханта, В. И. Ленин заменил волей и сознанием объективные законы истории, следовать которым при­зывал Маркс. Г. Маркузе также пытался навесить на ленинизм ярлык «волюнтаризма». По словам ряда буржуазных критиков, в ленинизме будто бы возро­дились экстремистские, бланкистские теории.

    Подобные «интерпретации» ленинизма являются не чем иным, как злонамеренной клеветой. Марксис­ты-ленинцы всегда отвергали и отвергают авантю­ризм, заговоры всякого рода. Еще в 1897 году В. И. Ленин подчеркивал противоположность блан­

    кизма и марксизма, различие между узким заговором иИ всенародным восстанием, отмечал коренное отличим революции народных масс от верхушечного переворо­та. «Традиции бланкизма, заговорщичества,— писал Ленин, — страшно сильны у народовольцев, до того сильны, что они не могут себе представить политиче­ской борьбы иначе, как в форме политического загово­ра. Социал-демократы же в подобной узости воззрений неповинны; в заговоры они не верят; думают, что вре­мя заговоров давно миновало, что сводить политиче­скую борьбу к заговору значит непомерно ее сужи­вать, с одной стороны, а с другой — выбирать самые неудачные приемы борьбы» К Как указывал В. И. Ле­нин, «революции вырастают из объективно (независи­мо от воли партий и классов) назревших кризисов и переломов истории...»2.

    Марксизм-ленинизм отрицает волюнтаризм

    В. И. Ленин писал, что «единственной действитель­ной силой, вынуждающей перемены, является лишь революционная энергия масс...»3. По своей природе и целям социалистическая революция не может не быть глубоко народной революцией, втягивающей в борь­бу большинство эксплуатируемых масс. Деятель­ность масс — решающая сила Великой Октябрьской социалистической революции.

    Мы знаем, писал Ленин, что революции «нельзя сделать ни по заказу, ни по соглашению, что они вы­растают тогда, когда десятки миллионов людей при­ходят к выводу, что жить так дальше нельзя»4. Он резко критиковал волюнтаристские идеологические концепции, в которых субъективному фактору при­давалось преобладающее, самодовлеющее значение. Как очевидно, советологи пытаются навязать маркси- стам-ленинцам свои собственные идеалистические взгляды на исторический процесс.

    Стремясь придать убедительность своим рассуж­дениям, некоторые буржуазные историки не останав­ливаются перед заведомыми подтасовками, перед ис­пользованием фальсифицированных документов и ма­териалов.

    1   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 2, стр. 459.

    2   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 26, стр. 246.

    3   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 30, стр. 282.

    4   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 36, стр. 457.

    В упомянутой выше трехтомной работе «Времен­ное правительство России, 1917 г.» Р. Браудер и

    А. Ф. Керенский пишут об Октябрьской революции^ как о заговоре, совершенном незначительным мень­шинством, составленным из большевиков под руковод­ством Ленина. Во многих изданиях необоснованно проводятся исторические параллели между Октябрь­ской революцией и различными антинародными пут­чами. Тема о «конспиративном заговоре» варьируется и в пресловутых учебниках по коммунизму. Антиком­мунисты тем самым стремятся сделать достоянием массовой пропаганды мысль о неучастии народных масс в революции, об ее верхушечном характере. Это положение особенно усердно развивалось в работах, специально изданных к пятидесятилетнему юбилею Октябрьской революции.

    Бездоказательность утверждения об Октябрьской революции как о «конспиративном заговоре» прояв­ляется уже в противоречивости высказываний самих сторонников этого тезиса. Американский советолог Дж. Биллингтон, например, после рассуждений о вер­хушечном характере революции вынужден упомянуть о широкой социальной базе большевистского движе­ния. Большевики, писал он, выступали «от имени за­бытых до тех пор классов общества»; неимущие клас­сы возглавлялись «дисциплинированной новой поли­тической организацией, вдохновляемой новой филосо­фией истории и социальной организации». Примеча­тельно, что западногерманский историк Г. фон Рим- ша, рассматривая тезис о «большевистском заговоре», подчеркивает: этот «переворот, без сомнения, поддер­живался массами. Иначе он никогда не мог бы приве­сти к успеху... И в октябре «сама масса» делала исто­рию». По признанию другого западногерманского исто­рика — В. Абендрота, Ленин склонил на свою сторону большинство рабочих и, кроме того, получил поддерж­ку крестьян, выступавших за мир и землю. Так сами советологи опровергают выдумку о «верхушечном за­говоре» большевиков.

    Народ — творец истории. Это марксистское поло­жение, подтвержденное всемирным ходом историчес­кого развития, с особой силой проявляется в период революции. «Революции,— отмечал В. И. Ленин,— праздник угнетенных и эксплуатируемых. Никогда

    масса народа не способна выступать таким активным творцом новых общественных порядков, как во время революции. В такие времена народ способен на чуде­са...» 1

    Исследования советских историков, опубликован­ные документы и материалы говорят о том, что реша­ющую роль в победе и укреплении Советской власти сыграло революционное движение широких народных масс, руководимых большевиками. Так, непосредствен­ные революционные организации трудящихся — Сове­ты — объединяли 23 миллиона рабочих, крестьян, сол­дат. В них политически и организационно оформлял­ся союз пролетариата с крестьянством и другими слоями трудящихся. Советы являлись выразителями интересов девяти десятых населения страны. Как под­черкивал В. И. Ленин, «сопротивляться Советам ра­бочих, солдатских и крестьянских депутатов капита­листы не смогут» 2.

    В работах советских исследователей убедительно показан народный характер социалистической револю­ции в России, тесная связь большевиков с широкими народными массами, борьба пролетариата под руко­водством большевистской партии за присоединение к революции подавляющего большинства народа. Толь­ко в Петрограде накануне Октябрьской революции на стороне большевиков было не менее 300 тысяч воору женных рабочих, солдат и матросов3. Октябрь опи­рался не на «заговор», как утверждают некоторые бур­жуазные авторы, а на массовую политическую армию революции, созданную героическими усилиями ленин­ской партии. «Социалистическая революция,— отме­чается в Тезисах ЦК КПСС к 50-летию Великой Ок­тябрьской социалистической революции,— не заговор, не верхушечный переворот, совершаемый группой «ак тивных революционеров», а движение и борьба мил­лионов во главе с рабочим классом, руководимых мар­ксистско-ленинской партией»4.

    1   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 11, стр. 103.

    2   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 32, стр. 304.

    3  См. Е. Ф. Ерыкалов. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Л , 1966, стр. 303—304.

    4 «50 лет Великой Октябрьской социалистической революции» Тезисы ЦК КПСС. М.. 1967, стр. 8.

    Развивая идею о «случайности» Октябрьской ре­волюции, упомянутый выше Р. Дэниелс безапелляци­онно заявил, что русские революционеры воспринял^ марксизм, который «не подходил» ни для их страны, ни для них самих. Это заявление является показате­лем поразительной алогичности, противоречивости об­щей позиции буржуазной советологии. С одной сторо­ны, тратятся неимоверные усилия, чтобы развенчать, заклеймить, дискредитировать Октябрьскую револю­цию именно как революцию социалистическую, марк­систскую. С другой — этой же революции отказывают в... марксизме.

    Идеологические и политические причины такого пропагандистского приема вполне объяснимы. «Диа­лектика истории такова,— писал В. И. Ленин,— что теоретическая победа марксизма заставляет врагов его переодеваться марксистами» К Успехи марксизма вынуждают его противников перестраиваться и в от­дельных случаях выступать в роли его «защитников». Не случайно у истоков положения о «немарксизме» Октября стоят меньшевистские лидеры, в свое время пытавшиеся «отлучить» большевиков от марксизма. В изданной в 1962 году в Нью-Йорке книге Р. Абрамо­вича говорилось, например, что «большевизм являет­ся аномалией — утопическим, террористическим ук­лоном, случайным явлением в мировом социалисти­ческом движении».

    Восприняв версию о «немарксизме» Октябрьской революции, буржуазные ученые пытаются обосновать се с помощью тех же приемов, что и при выдвижении концепции «случайности» Великого Октября. Иными словами, рассматривая Россию изолированно, вне об­щего процесса развития мирового капитализма и ссы­лаясь на ее «отсталость», советологи делают догмати­ческий вывод о невозможности марксистской револю­ции в подобных условиях. Этот теоретический стерео­тип практически без изменений (и без особых доказа­тельств) повторяется в работах различных авторов. Так, американский советолог У. Чемберлин в работе по истории Октября утверждает, что Россия «не со­ответствовала марксистским условиям для успешного проведения социалистической революции», поскольку

    1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 23, стр. 3.

    «капитализм в этой стране стал развиваться позднее, чем в Западной Европе». Об этом же пишет и Р. Дэ- нирлс в работе «Сущность коммунизма», опублико­ванной в 1967 году.

    Еще более категоричен в своих суждениях фран­цузский автор К. Дельмас, объявивший, что Октябрь­ская революция будто бы не является пролетарской революцией и что она не соответствует марксистской теории. К этому выводу склоняется и советолог из Лондона Д. Стерн, подчеркнувший в книге «Пятьде­сят лет коммунизма» (1967 год), что Великий Октябрь был не пролетарской революцией, а «успешным госу­дарственным переворотом в условиях, близких к анар­хии». То есть положение о «конспиративном заговоре» вновь выдвигается, чтобы оклеветать Октябрьскую ре­волюцию с позиции... «защиты» марксизма.

    Другой распространенный прием сводится к отры­ву ленинизма от марксизма и противопоставлению их друг другу. Таким приемом пользуется, например, американский «марксолог» Б. Вольф, выдавая реви­зионизм за истинный марксизм, а творческое разви­тие марксизма в ленинском учении — за его ревизию. У него получается, что Россия, отвергнув «западный марксизм как еретический и ревизионистский», пре­вратила свой вариант марксистского учения в «рус­скую религию». Все это делается, чтобы противопо­ставить Октябрьскую революцию и ленинизм марксиз­му. Однако достаточно обратиться к первоисточнику, к классическому наследию Маркса, Энгельса и Лени­на, чтобы увидеть фальшь подобных утверждений со­ветологов.

    Одним из вариантов концепции «немарксизма» Октября является утверждение ряда советологов о том, что социалистическая революция в России была обусловлена не созреванием необходимых экономиче­ских и социальных предпосылок, а экономической от­сталостью страны. Трактуя марксизм как «идеологию раннего периода индустриализации», буржуазные ученые рассматривают Октябрьскую революцию как один из методов решения проблемы отсталости Рос­сии. По их рассуждениям, революция в октябре 1917 года — первая из серии революций в «отсталых стра­нах», перед которыми стоит задача «модернизации» их экономики и социально-политических институтов.

    Сторонники этой точки зрения даже согласны при­знать закономерность Октябрьской революции и «ре­волюций ее типа»; но эта закономерность особого^о1- да. Здесь нет и намека на признание закономерности революционной смены социально-экономических фор­маций в связи с созревшими объективными предпо­сылками. Революция была необходима, заявляют но­воявленные «детерминисты», поскольку было необхо­димо модернизировать Россию, иными словами, она была закономерна для России как «слаборазвитой» страны, так же как подобные революции закономерны для других «слаборазвитых» стран. Советология, та­ким образом, выдвигает доктрину отсталости как условие свершения пролетарской революции, или, в соответствии с изобретенным ею термином, «револю­ции в слаборазвитых странах». По словам профессо­ра Калифорнийского университета (США) фон Лауэ, русская революция 1917 года, в отличие от француз­ской революции конца XVIII века, была вызвана в значительной мере внешними причинами. По мнению Лауэ, Европа действовала на Россию как «основная сила» и «западный пример» явился для русской рево­люции главной «целью».

    Задача состояла, заявлял фон Лауэ, в сохранении Россией статуса великой державы в условиях ее эко­номического отставания от других великих европей­ских держав. Иными словами, по фон Лауэ, револю­ция вырастала не из классовой борьбы, не из борьбы за демократию и социализм, а из внеклассовой по­требности покончить с отсталостью страны. Аналогич­ные взгляды развивают западногерманские советоло­ги Р. Лоренц и Д. Нотцольд.

    Необходимость решения «проблемы отсталости», утверждают советологи, не только придавала русской революции особые, специфические черты, но и созда­вала принципиально новый, «русский прототип» рево­люции в слаборазвитых странах. Борясь против от­сталости своей собственной страны, «большевики про­возгласили себя лидерами нарастающего восстания (народов колониальных и зависимых стран.— Б. М.) против Запада»,— писал фон Лауэ. Этот момент под­черкивал и Дж Кеннан. Отмечая влияние Октябрь­ской революции на развивающиеся страны, ее роль в распаде колониальных империй, он вместе с тем

    писал, что революция была «первым великим при­мером успешного восстания «не-Европы против Ев- роры»».

    Попытки сторонников указанной точки зрения объ­явить, что причиной совершения социалистической ре­волюции является неразвитость капитализма в Рос­сии, так же как и упомянутые выше утверждения ря­да советологов об отсутствии в России условий для успешного проведения социалистической революции вследствие ее «отсталости», совершенно неправомер­ны. Распространение марксизма в России, победа Ок­тябрьской роволюции были вызваны не отсталостью страны, а созреванием в ней необходимых социально- экономических предпосылок для революционной заме­ны капитализма социализмом. Несмотря на то что на путь капитализма Россия стала позднее многих запад­но-европейских стран, ее шествие по этому пути было весьма ускоренным и переход к империализму был осуществлен одновременно с главными капиталисти­ческими странами на рубеже XIX и XX столетий. В целом российская промышленность была подготов­лена к преобразованиям, имеющим целью не подгон­ку социально-экономической структуры страны под западные капиталистические стандарты, а строитель­ство нового, социалистического общества. Историчес­кий опыт современной эпохи наглядно и отчетливо показывает, что главная объективная закономерность мирового развития в современную эпоху — переход человечества от капиталистической формации к ком­мунистической, а вовсе не внеклассовый процесс «мо­дернизации».

    Искажая смысл и характер Великой Октябрьской социалистической революции — первой революции, навсегда покончившей с социальным гнетом и эксплу­атацией человека человеком, некоторые советологи, например фон Лауэ, признают ее значение для бы­строго экономического развития страны. Т. фон Лауэ пишет, что большевики обеспечили одно из условий преодоления отсталости России: уничтожили разрыв между правительством и народом, «отождествив себя с последним». Октябрьская революция, отмечал фон Лауэ, в основе была демократической революцией. Но, сделав эти частичные признания (и тем самым проявив свою «объективность»), Т. фон Лауэ тут же

    прибегает к серии оговорок, суть которых заключает­ся в том, чтобы под прикрытием рассуждений о «рос­сийской отсталости» поставить под вопрос только признанный им демократизм Октября. Т. фон Лауэ использует выдвигаемый им тезис о необходимости быстрого экономического развития для обоснования фальшивого положения о «недемократизме» Октябрь­ской революции, порожденного ею социально-полити­ческого строя *.

    Концепция фон Лауэ наиболее гибкая из тех, с по­мощью которых советологи пытаются дискредитиро­вать Октябрьскую революцию путем конструирования некоего противоречия между ее «положительными» и «отрицательными» чертами (положительным они счи­тают обеспечение быстрого развития промышлен­ности и роста международного влияния, а отрицатель­ным— «урезывание демократии»). Т. фон Лауэ про­являет особую изощренность: он находит весьма яр­кие слова для признания «положительных черт со­ветского эксперимента», но в то же время пытается великий гуманистический опыт Октябрьской револю­ции использовать для обоснования ницшеанского ло­зунга: «Народ — это ничто, он сам заслуживает свои страдания».

    Впрочем, концепция фон Лауэ стоит пока особня­ком в буржуазной историографии Октябрьской рево­люции, хотя и демонстрирует концептуальную гиб­кость советологов (мимикрия под «левый» ревизио­низм), которую не следует недооценивать. Большин­ство его же коллег действует проще: из сконструиро­ванного фон Лауэ «противоречия» они берут лишь негативную сторону — обвинения в тоталитаризме, ан­тидемократизме и т. д. «Революция или реакция?» — задает риторический вопрос С. Томпкинс в своей книге «Триумф большевизма» (1967 год). По мнению Томп­кинса, Октябрьская революция — эта величайшая ос­вободительная революция в истории человечества — вовсе не революция, а «реакция» (?!).

    Искажая сущность революционного преобразова­ния России, начатого Октябрем, буржуазная истори­ография силится представить этот освободительный

    1  Th. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? Philadelphia, 1964, p 127, 134, 135, 137.

    процесс как процесс создания антидемократического режима. Особо спекулируют советологи на противо- ‘ЛУставлении Октябрьской революции Февральской. Буржуазные ученые заявляют, что Февральская рево­люция была истинно народной, демократической рево­люцией «снизу», а Октябрьская революция — «за­планированный» переворот «сверху». Об этом пишет и американский советолог Дж. Биллингтон, и его за­падногерманский коллега К. Руфман.

    Общим для большинства советологических работ является утверждение, что Октябрьская революция будто бы мало что сделала в области развития демо­кратии. В этом отношении особенно усердствовал Р. Абрамович, выражавший сожаление о разрушении «режима», установленного в феврале 1917 года. «Со­циалист» Абрамович в книге «Советская революция 1917—1939 гг.» (1962 год) уверял, например, что «ни первое коалиционное правительство, возглавляемое князем Львовым», ни последовавшие за ним коали­ции не были «буржуазными» и что Керенский якобы был «любимым вождем масс». Идея о «недемократиз- ме» Октября пронизывает и работы советологов, напи­санные в последние годы. Достаточно указать на вы­шедший в 1972 году в Лондоне под редакцией англий­ского советолога Л. Шапиро сборник «Политическая оппозиция в странах с однопартийной системой».

    Измышления апологетов буржуазной демократии опровергаются опубликованными документами и ис­следованиями советских историков и экономистов, убе­дительно показавших, что Временное правительство, по существу, проводило антидемократическую, антина­родную, антирабочую политику. И внутренняя, и внеш­няя политика правительства была подчинена интере­сам крупной буржуазии. Крестьяне не получили земли, рабочие нещадно эксплуатировались. Временное пра­вительство и его меньшевистское министерство труда ничего не сделали ни по вопросам страхования, ни по вопросу охраны детского труда.

    Идеологические защитники буржуазии, противопо­ставляя Октябрьскую революцию Февральской, зату­шевывают и тот факт, что Февральская революция, по существу, была лишь прологом к Великому Октябрю, этапом на пути к революционному преобразованию России, осуществленному под руководством Коммуни-

    стичоской партии. Февральская революция положила начало процессу перерастания революции буржуазно­демократической в революцию социалистическою.

    В. И. Ленин в своих работах убедительно доказал, что буржуазия не может решить гигантских задач, по­ставленных революцией х. Общедемократические зада­чи в эпоху империализма приобрели антикапитали- стическую направленность,— в этом состоял залог пе­рерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую. Противоречия Февраля объективно требовали перехода страны на путь социалистического развития. Эту назревшую необходимость отметил В. И. Ленин, рассматривавший февральскую победу как пер­вый этап начавшейся русской революции: «Идти впе­ред, в России XX века, завоевавшей республику и де­мократизм революционным путем, нельзя, не идя к социализму...»2.

    Противоречит действительности и утверждение о фаталистической приверженности большевиков к наси­лию. В. И. Ленин еще в конце прошлого века отмечал, что «рабочий класс предпочел бы, конечно, мирно взять в свои руки власть...»3. Об этом он говорил и позднее, в частности указывая на возможность перехо­да власти «к Советам сразу, мирно, без восстания»4 в первые месяцы после Февральской революции.

    Революционное насилие диктатуры пролетариата было вынужденным ответом на насилие контрреволю­ции. Как известно, накануне и в первые недели пос­ле Октября сопротивление свергнутых классов пред­полагалось сокрушить при помощи обычных органов власти, без применения чрезвычайных мер. Необходи­мость особых мер обнаружилась по мере усиления соп­ротивления буржуазии. Подавление личности, голое насилие ничего общего не имеют с марксистско-ленин­ской теорией, опытом Великого Октября.

    Интересно, что более объективные буржуазные уче­ные ставят под сомнение утверждения о «насильствен- ности», «антидемократизме» Советской власти. Так, Ф. Шуман писал, что «вопреки мнению, вскоре рас­пространившемуся на Западе, Советское правительст­

    1   См В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 31, стр. 37, 446.

    2   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 192.

    8 В. И Ленин. Поли. собр. соч., т. 4, стр. 264.

    4   В. И. Ленин Поли. собр. соч., т. 32, стр. 304.

    во в период между ноябрем 1917 и июнем 1918 года ут­вердилось и проводило свою программу, реже прибе- к насилию и с гораздо меньшим числом жертв, чем любой другой революционный режим в истории чело­вечества». У. Мандель расценивал большевистскую партию как «организацию бескорыстных мужчин и женщин, обладающих ясным пониманием своих задач, методом приобретения поддержки масс и достижения поставленной цели» К

    Октябрьская революция, пролетарская по своему содержанию, была вместе с тем истинно народной ре­волюцией. Наряду с основными социалистическими за­дачами она радикально решила неотложные задачи демократического развития. Революция создала реаль­ные условия для осуществления народовластия во всех сферах жизни общества. В ходе революции утверди­лись Советы — по своей природе самые демократиче­ские органы власти, избираемые и контролируемые на­родом. Глубоко демократическая сущность нового, со­циалистического государства наглядно раскрылась в первых же декретах и мероприятиях Советской власти.

    Факты свидетельствуют о том, что утверждения буржуазных историков о «недемократизме» Октября лишены всяких оснований.

    Классовый характер буржуазной историографии, ее органическая враждебность марксизму-ленинизму с особой силой проявляются в подходе к проблеме дви­жущих сил Великой Октябрьской социалистической революции. Какие общественные силы и во имя какой цели совершили Октябрьскую революцию? — далёко не академический вопрос. Признать пролетарский ха­рактер революции и что пролетариат был ее главной движущей силой, признать, что в результате револю­ции власть перешла из рук эксплуататоров в руки эксплуатируемых, означало бы в глазах буржуазных историков признать историческую обреченность капи­тализма, неизбежность замены его новым обществен­ным строем, социалистическим.

    Поэтому, развивая версию о «немарксистском» ха­рактере Октябрьской революции, буржуазная историо­

    1 W. Mandel. Russia Re-examined. New York, 1965, p. 2.

    графия извращает роль в ней рабочего класса. Харак­терно, что логика борьбы, необходимость полемики с марксистской историографией заставляют буржуазных историков обращать внимание на явления, которые она ранее просто-напросто игнорировала. Советоло­гия, например, в последнее время проявляет все боль­ший интерес к русскому рабочему движению. «Появ­ление русского рабочего класса в последние десяти­летия XIX века,— пишет, в частности, американец Р. Пайпс,— представляет собой факт большого значе­ния для истории современной России».

    Однако и в этих работах неправильно освещается вопрос о степени участия русского пролетариата в ре­волюционной перестройке общества. В соответствии с версией о «неподготовленности» России к социалиста ческой революции буржуазные историки в различных вариантах проводят идею о «незрелости» российского рабочего класса: по их мнению, русский пролетарий был скорее забитым, неграмотным полукрестьянином, чем индустриальным рабочим. Клевеща на рабочий класс России, У. Чемберлин пишет о «массе неквали­фицированных и малоквалифицированных рабочих», «невежественных и отсталых», «не помышлявших ни о каких политических или социальных идеях». За редки­ми исключениями, в работах буржуазных советологов игнорируется тот факт, что в России накануне рево­люции существовали сложившиеся кадры промышлен­ных рабочих.

    Буржуазные исследователи односторонне характе­ризуют рабочий класс, затушевывают рост его созна­тельности, ставят под вопрос его революционные тра­диции. Они вульгаризируют формы и особенности ра­бочего движения в России, изображая его в виде сти­хийного, полусознательного' бунта. «Бесцветность и нищета жизни русского рабочего класса порождали экстремизм», который «должен был выйти на поверх­ность, как только оковы царизма были сброшены»,— заявляет тот же Чемберлин. Другой американский со­ветолог — Л. Хэймсон, частично признав рост револю­ционности российского пролетариата, пытался в то же время объяснить этот рост неким «примитивным стрем­лением к бунту», а само рабочее движение в России объявил «незрелым».

    С особым рвением советология искажает историю

    распространения социалистических идеалов, маркси­стско-ленинской идеологии среди пролетариата Рос­сии, стремясь провести грань между пролетариатом и революционной социал-демократией, противопоставить их друг другу. Упоминавшийся выше Р. Пайпс написал по этому вопросу работу «Социал-демократия и рабо­чее движение в Санкт-Петербурге. 1885—1897». В ней он утверждал: «История социал-демократического и рабочего движения в Петербурге в 1885—1897 гг.— это история не одного, а двух глубоко отличных и обо­собленных движений. Они объединялись во многих случаях, но никогда не сливались». Пайпс силился до­казать, что рабочие России будто бы враждебно от­носились к социализму и были политически индиффе­рентны. «Рабочие,— писал Пайпс,— никогда не под­давались на усилия социалистов внести политический смысл в их движение» Выводы Пайпса явно перек­ликаются с писаниями Абрамовича. Последний упорно подчеркивал, что рабочие России «были настроены аполитично, сторонились существующих партий и пар­тийных вождей».

    В вышедшей в 1971 году книге «Рабочий класс и общество в царской России» американский историк Р. Зельник утверждает, что в 50—70-е годы прошлого века рабочий класс в России представлял собой, образ­но говоря, воск, из которого царское правительство могло бы вылепить что угодно. Буржуазный идеолог сетует задним числом, что царизм не использовал это обстоятельство, а своей политикой привел к тому, что российские рабочие попали под влияние революцион­ной интеллигенции.

    Подобные утверждения советологов по поводу ра­бочего класса России в корне неправильны.

    Факты показывают, что накануне революции про­летариат России представлял собой многочисленный класс, достаточно зрелый, организованный и созна­тельный, чтобы объединиться для решения своих клас­совых задач, переплетавшихся с нерешенными зада­чами буржуазно-демократической революции, чтобы сыграть в освободительной борьбе самостоятельную и решающую роль.

    1 R Pipes. Social Democracy and the St.-Petersburg Labor Movement. 1885—1897. Cambridge (Mass.), 1963, p. 117.

    б   Б И Марушкнн

    65

    Российский пролетариат в 1913 году составлял

    19,6 процента всего населения России *. Как подчерки­вает советский исследователь А. Г. Рашин, «в фабрич­но-заводской, горнозаводской промышленности и на транспорте капиталистической России уже были соз­даны значительные постоянные, в ряде случаев и по­томственные, кадры рабочих с сравнительно продол­жительным производственным стажем»2. Перед пер­вой мировой войной количество потомственных и постоянно занятых на фабриках и заводах пролетариев составляло около 60 процентов всех промышленных рабочих3. Но сила и влияние рабочего класса были несравненно больше, чем его удельный вес в численно­сти населения. «Это — потому, что пролетариат эконо­мически господствует над центром и нервом всей хо­зяйственной системы капитализма,— писал В. И. Ле­нин,— а также потому, что пролетариат, экономически и политически, выражает действительные интересы громадного большинства трудящихся при капита­лизме» 4.

    В условиях империализма воздействие пролета­риата на трудящиеся массы определяется не столько его численностью, сколько организованностью, спло­ченностью, политической зрелостью, завоеванным ав­торитетом. Движущей силой в ходе социалистической революции являются также беднейшие крестьяне, го­родские полупролетарии, все жестоко эксплуатируе­мые трудящиеся, которые вступают в союз с рабочим классом и принимают его руководство. Российский пролетариат, как и пролетариат высокоразвитых ка­питалистических стран, имел объективные возможно­сти для того, чтобы стать гегемоном революции, воз­главить всех трудящихся в борьбе за социалистиче­ское преобразование общества.

    Таким образом, в России наряду с объективными условиями революции существовали и субъективные. Для возникновения революции, указывал В. И. Ленин,

    1 См. Л. С. Гапоненко. Рабочий класс России в 1917 году. М., 1970, стр. 46

    2  А. Г. Рашин. Формирование рабочего класса России. М., 1958, стр. 577.

    3 См. П В. Волобуев. Пролетариат и буржуазия России в 1917 году. М., 1964, стр. 29—30.

    *  В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 40, стр. 23.

    необходимо, чтобы к объективным условиям присоеди­нилась «способность революционного класса на рево­люционные массовые действия, достаточно сильные, чтобы сломить (или надломить) старое правительство, которое никогда, даже и в эпоху кризисов, не «упа­дет», если его не «уронят»» *. В России имелся такоГ: способный на массовые революционные действия вы­сокоорганизованный рабочий класс, который возглав­ляла ленинская партия большевиков, руководствовав­шаяся передовой теорией марксизма-ленинизма.

    Характерной чертой российского рабочего класса была высокая степень его концентрации на крупных предприятиях и в промышленных центрах страны. Это способствовало формированию самого революционного в мире пролетариата, который мог под руководством партии нового типа прорвать цепь империализма и повести строительство социалистического общества в России. Факты противоречат доктрине «отсталости» российского пролетариата, усиленно внедряемой сове­тологами. Так, по данным переписи 1897 года, 59,9 про­цента российских рабочих и 34,9 процента работниц были грамотными. Еще более показательны данные по Петербургу: в 1897 году здесь число грамотных среди рабочих-мужчин составляло 77,6 процента, среди ра­ботниц— 40,8 процента, в 1918 году — соответственно 88,9 и 64,9 процента. О высокой революционной созна­тельности пролетариев России говорит рост стачечной борьбы в предреволюционные годы. Так в 1912— 1914 годах в стране бастовало свыше 6 миллионов промышленных рабочих2.

    Свою зрелость, сознательность и организованность российский пролетариат продемонстрировал уже в пе­риод революции 1905—1907 годов — первой народной революции эпохи империализма. О степени политиче­ской зрелости и революционной сознательности рос­сийского пролетариата свидетельствовало наличие у него своей боевой партии — партии нового типа, кото­рая сумела объединить воедино все потоки революци­онного движения и обеспечить ведущую роль пролета­риата в борьбе за демократическое и социалистическое преобразование страны.

      1 В И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 26, стр. 219.

    2 См. «История рабочих Ленинграда», т. I. Л., 1972, стр. 184, 185. 459, т. 2. Л., 1972, стр. 16.

    Показательно, что и ряд буржуазных исследовате­лей признает революционность российского пролета­риата. По словам французского историка М. Либмана, бесчисленные забастовки, начиная с 80-х годов, про­демонстрировали, что рабочий класс России «обладает большими потенциальными возможностями, а револю­ция 1905 г. показала, что он не желает покорно и тер­пеливо сносить ужасные условия жизни». «Это был настоящий фабричный пролетариат»,— пишет о рос­сийском рабочем классе английский советолог Л. Ко­чен.

    Рассматривая предысторию и историю рабочего движения в России, буржуазные ученые силятся пре­уменьшить, свести к минимуму ту революционную роль, которую русский пролетариат сыграл в борьбе за разрушение старого и создание нового мира. Лево­радикальный социолог Г. Маркузе писал о том, что позиция русского рабочего класса в октябрьских собы­тиях была «пассивной», а активный элемент был пред­ставлен «революционной элитой» и крестьянскими массами. С особым усердием проводил эту линию меньшевик Р. Абрамович, поставивший под вопрос пролетарский характер революции и объявивший, что она совершена в то время, когда «трудящиеся столи­цы были только пассивными зрителями». С. Поссони в этой связи задавал риторический вопрос: «А было ли это вообще действительно восстанием? Рабочие оставались на своих местах, не было классовых заба­стовок, Красная гвардия играла незначительную роль»

    Несостоятельность этих утверждений легко опро­вергнуть: ведь именно рабочие составляли социальное ядро (60 процентов) большевистской партии2. Восста­ние в Октябре было логическим продолжением уже начавшихся классовых выступлений пролетариата. Стихийные стачки и демонстрации готовы были вы­литься в вооруженное восстание гораздо раньше, и только партия удерживала массы от преждевременно­го выступления. Благодаря энергичным и решитель­ным действиям Военно-революционного комитета, ударному натиску Красной гвардии, революционных

    1 S Possony. Lenin: The Compulsive Revolutionary. Chicago, 1964, p. 253-254.

    2   См. сВопросы истории», 1967, N* 11, стр. 45.

    войсковых частей в Петрограде и отрядов балтийских моряков, благодаря всей подготовительной работе партии в армии, правильному выбору срока восстания был обеспечен успех Октября.

    Как известно, в Октябрьском вооруженном восста­нии и установлении Советской власти большую роль сыграли вооруженные красногвардейские отряды ра­бочих. К 20 октября 1917 года в Красной гвардии Пет­рограда насчитывалось свыше 20 тысяч человек. К 1 ноября ее численность достигла 32 тысяч, а к се­редине ноября — 40 тысяч человек. Основным ядром петроградской Красной гвардии были рабочие-метал- листы (74,5 процента), заметную прослойку составля­ли рабочие-химики, деревообделочники, обувщики и кожевники (соответственно 7, 5,3 и 3 процента). Око­ло половины красногвардейцев на 1 января 1918 года были членами РСДРП (б). Члены других партий со­ставляли в петроградской Красной гвардии лишь около 3 процентов, среди них преобладали левые эсе­ры и меньшевики-интернационалисты. Эти краткие сведения показывают, что петроградская Красная гвардия вобрала в себя лучшие силы рабочих столи­цы *. В целом по стране вооруженный авангард про­летариата— Красная гвардия насчитывала к осени 1917 года свыше 200 тысяч человек2. Пролетариат был передовой, движущей силой революции.

    В ходе Великой Октябрьской социалистической ре­волюции пролетариат России наглядно продемонстри­ровал, что он является ведущей силой революционных преобразований общества. История возложила на рос­сийский рабочий класс историческую миссию возгла­вить мировой революционный процесс, которую он с честью выполнил.

    В свете исторических фактов бессмысленно тракто­вать Октябрь как «исключительное, чисто русское» яв­ление. Великая Октябрьская социалистическая рево­люция не случайный, «специфически-локальный» фе­

    1 См. «От Октября к строительству коммунизма». М., 1967, стр. 38—39.

    1 См. Г. Н. Голиков, Г. 3. Мухина. Революционный опыт все­мирно-исторического значения.— «Вопросы истории», 1967, № 11,

    стр. 49.

    номен истории. Она явилась закономерным следствием объективных процессов, порожденных капитализмом.

    Идеи Октября живут и торжествуют в победе со­циализма и достижениях коммунистического строи­тельства в СССР, развитии мировой системы социализ­ма, в широком размахе рабочего движения, успехах национально-освободительной борьбы. Марксизм-ле­нинизм стал властителем дум сотен миллионов людей. Коммунистическое движение превратилось в самую влиятельную политическую силу современности.

    О «цене» индустриализации в СССР

    В опубликованной в начале 60-х годов работе «Миро­вой коммунизм на Востоке и Западе» профессор университета Франкфурта-на-Майне Э. Мейер привел разговор, который произошел между ним и герман­ским послом в Москве в 1928 или 1929 году: «Он (по­сол.— £>. М ) сказал мне: «Недавно я видел в витрине первый русский будильник. Это начало русской инду­стриализации». Я ответил ему, правда, не высокомер­но, но все-таки самоуверенно: «Нет, русские — с их бескрайними степями, с их нематериалистическим духом, который ничего общего не имеет с техникой, а скорее склонен к спиритуальному, эмоциональному,— русские никогда не построят большой промышленно­сти». Сегодня эта промышленность вторая в мире...» — заключил Э. Мейер.

    В современных условиях точка зрения Мейера, вы­сказанная в 20-е годы, выглядит немыслимым анахро­низмом. Ныне даже откровенные ненавистники нашей страны вынуждены признавать огромные успехи, до­стигнутые Советским Союзом в развитии своей эконо­мики, в особенности промышленности.

    Можно привести ряд высказываний буржуазных исследователей, в которых отмечаются успехи социа­листической индустриализации СССР. «Советский Союз,— писал, например, английский советолог А 1!о- ув в книге «Введение в советскую эконом :::у» (1965 год),— явился ареной не только политической и социальной, но и индустриальной революции. Огром­ные изменения произошли в короткий промежуток

    времени. Все это было осуществлено под руководст­вом Коммунистической партии... и превратило отста­лую крестьянскую страну в великую индустриальную державу». Эмигрант Н. Ясный, в свое время подвизав­шийся в области советоведения в США, признавал: индустриализация СССР «в полном смысле слова — революция. То, что отсталая сельскохозяйственная Страна в такое короткое время и вопреки огромным трудностям была превращена в индустриальную, было великим событием» К

    Наиболее экономически развитые капиталистиче­ские страны не только внимательно следят за промыш­ленным ростом СССР, но и тщательно изучают совет­ский опыт. Дело в том, что буржуазию интересуют факторы, которые обеспечивают социалистической си­стеме высокие темпы научно-технического прогресса. Буржуазные специалисты стремятся позаимствовать у СССР кое-какой положительный опыт (например, в области планирования экономики) с целью стабилиза­ции капиталистической экономики. Вот что пишет по этому поводу английский советолог Дж. Стерн: «Боль­шевистский эксперимент оставил неизгладимый след в мире за последние пятьдесят лет. Он способствовал появлению новых концепций, которые даже враги при­знали полезными. Были внесены изменения в отноше­ния собственности, положено начало экономическому планированию...»2

    Однако, пожалуй, главной причиной усиленного внимания советологов к проблеме индустриализации СССР является то обстоятельство, что все яснее ста­новится значение советского опыта быстрого экономи­ческого развития для развивающихся стран.

    Так, американский экономист профессор Ч. Уилбер пишет в книге «Советская модель и развивающиеся страны», опубликованной в 1969 году: «СССР, по-ви- димому, открыл новую главу в истории мировой эконо­мики... Советский Союз продемонстрировал первый в мире пример быстрого экономического развития, пла­нируемого и направляемого из центра, и этот пример... оказывает сегодня глубокое влияние на развивающие­ся страны... Советский метод может представить

    1 N. Jasny. Soviet Industrialization 1928—1952. Chicago, 1961, p. 1

    2   «International Affairs». November 1970, p. 86.

    полезные уроки для развивающихся стран». Такого же мнения придерживается другой американский специа­лист в области экономики — С. Кон в изданной в 1970 году книге «Экономическое развитие в Советском Союзе». «Как новатор в области экономической орга­низации и стратегии развития,— отмечает он,— СССР установил прецедент, которому следуют с учетом ме­стных условий другие коммунистические экономики.*, В наш век советская система и модель развития пред­ставляют единственно серьезную альтернативу для тех, кто находился под воздействием западной рыноч­ной экономики последние два столетия» *, иными сло­вами для развивающихся стран.

    Стремясь ослабить притягательную силу историче­ского опыта СССР, советология использует все идео­логические ресурсы антикоммунизма, не останавли­ваясь перед прямым искажением истории осуществле­ния социалистических преобразований в нашей стране.

    Один из приемов, которым при этом пользуются советологи, состоит в следующем. Признавая успехи промышленного развития СССР, они противопостав­ляют практику строительства социализма в нашей стране теории научного коммунизма, утверждают, что грандиозные социально-экономические преобразова­ния в СССР не только не имеют ничего общего с мар­ксизмом, но и противоречат ему.

    Рассуждения о «противоречии» между марксист­ской теорией и практикой строительства социализма в СССР являются логическим продолжением рассмот­ренной выше версии о «немарксизме» Октябрьской ре­волюции и столь же неубедительны, как и эта версия.

    Буржуазные ученые стремятся, с одной стороны, доказать «неприменимость» теории Маркса к совре­менной эпохе, а с другой — утвердить тезис о том, что в экономических преобразованиях в СССР нет ничего социалистического. Так, согласно схеме американского социолога У. Ростоу, изложенной в книге «Стадии эко­номического роста» (1960 год), советское экономиче­ское развитие после 1919 года соответствовало разви­тию Западной Европы и США в десятилетия, предше­ствовавшие 1914 году. Иными словами, по мнению

    1 S Cohn. Economic Development in the Soviet Union. Lexing­ton (Mass), 1970, p. XI.

    Ростоу, социалистическая индустриализация не что иное, как запоздалый вариант индустриализации ка­питалистической. Советское экономическое развитие — это «повторение» экономического развития Запада — писал Дж. Берлинер в сборнике «Индустриализация в двух системах» (1966 год). Пытаясь затушевать корен­ную противоположность социализма и капитализма, американский экономист И. Горовиц в свою очередь заявлял, что «советская модель» развития является как бы промежуточной между западной моделью и пу­тем развития так называемого «третьего мира».

    Убедительным опровержением теоретических вы­вертов советологов служат действительные факты ис­тории бурного экономического развития нашей страны после Октябрьской революции. Эти факты можно по­черпнуть из статистических и документальных сборни­ков, опубликованных в СССР, из многочисленных ра­бот, посвященных индустриализации.

    В характере и методах осуществления социалисти­ческой индустриализации в СССР при всех усилиях невозможно найти ничего, что бы давало повод для аналогий с капиталистической индустриализацией Капиталистическая индустриализация происходит сти­хийно и неравномерно, социалистическая — отличается планомерностью и всесторонностью развития различ­ных отраслей промышленности и районов страны. В результате по темпам и срокам осуществления со­циалистическая индустриализация опережает капита­листическую. Напомним, что в период индустриализа­ции США (1860—1913 годы) темпы их экономического развития составили примерно 5 процентов, а в Совет­ском Союзе в первой пятилетке они достигли 19,2 про­цента, во второй—17,1, за три года третьей пятилет­ки— 13,2 процента Эту черту экономического разви­тия СССР отмечает С. Кон. «Темпы развития (совет­ской экономики.— Б. М.) были необычайно высокими по любым международным историческим стандар­там»,— подчеркивает он.

    Социалистическая индустриализация в СССР ко­ренным образом отличалась от капиталистической и по источникам средств, необходимых для ее осуществ­

    1 См. В. Смолянский. Советская экономика и американские «эксперты».— «Правда», 26 мая 1967 года.

    ления. При капитализме такие средства получают пу­тем эксплуатации трудящихся, грабежа колоний и полуколоний, взимания военных контрибуций с побеж­денных стран, иностранных займов и т. п. Понятно, что подобные источники были неприемлемы для нашей страны. СССР осуществил индустриализацию за счет внутренних средств, при полной поддержке широких масс народа, благодаря героическим усилиям рабочего класса, всех трудящихся. Капиталистическая индуст­риализация привела к усилению эксплуатации трудя­щихся, их экономическому закабалению. В противопо­ложность этому следствием социалистической индуст­риализации явилось повышение материального и культурного уровня масс, облегчение условий труда.

    Подменяя понятие «социалистическая индустриа­лизация» понятием «модернизация», идеологи буржуа­зии пытаются доказать положение о «непричастности» социалистического строя к эпохальному промышлен­ному перевороту, осуществленному в СССР. С этой целью пускается в ход такой мотив: индустриализация в России началась-де задолго до революции, больше­вики лишь продолжили дело, начатое при царях. По­искам «интригующих параллелей» между экономиче­ским развитием царской России и Советской страны отдает дань американский советолог А. Гершенкро i В. Вольф называет социалистическую индустриализа­цию, строительство материальной базы социализма продолжением политики «модернизации», начатой еще Петром I. Французский социолог Ж -Ф. Ревель даже отказывается называть советский строй социалистиче­ским. Советские успехи в области индустриализации и создании мощной державы обусловлены не Октябрь­ской революцией, категорически заявляет Р. Дэниелс, а «людскими и материальными ресурсами» России (Дэниелс, однако, не объясняет, почему при тех же ресурсах царская Россия отставала от более развитых капиталистических государств Запада.)

    Не ограничиваясь общетеоретическими рассужде­ниями, некоторые буржуазные исследователи пытают­ся подкрепить их ссылками на статистические данные. Они стремятся создать впечатление, будто темпы ро­ста промышленности в Российской империи в послед­ние десятилетия перед первой мировой войной были аналогичны темпам развития промышленности в

    СССР в период осуществления социалистической ин­дустриализации. Поскольку же статистические данные противоречат высказываемой ими точке зрения, сове­тологи обрушиваются на советскую статистику, ссыла­ясь на ее «скудость» и «ненадежность» *.

    Обращаясь к существу поднятого советологией вопроса, отметим, что, несмотря на сравнительно бы­стрый рост российской промышленности в предрево­люционные годы, темпы ее развития были гораздо ниже темпов развития промышленности Советской страны в годы первых пятилеток. В период индустриа­лизации ежегодный прирост промышленной продукции в СССР был в четыре раза выше, чем в дореволюци­онной России. Характерно, что этот факт признает

    А.   Гершенкрон в изданной в 1970 году книге «Европа в русском зеркале». «Уровень роста промышленного производства (в СССР.— Б. М.) был намного выше уровня, достигнутого в 1890-е годы»,— пишет он.

    Буржуазно-помещичий строй тормозил прогресс экономики. По расчету английского экономиста К. Кларка, объем промышленного производства Рос­сии в 1895—1899 годах составлял 8,5 процента объема производства США, а в 1910—1913 годах — 8,3 про­цента. Как видим, расстояние, отделявшее Россию от Соединенных Штатов, не только не сокращалось, но возрастало. Совершенно иная картина наблюдается в советское время.

    В 1917 году удельный вес России в мировой про­мышленной продукции составлял менее 3 процентов, а в 1937 году он увеличился примерно до 10 процентов. В 1973 году на долю СССР приходилась уже пятая часть мирового промышленного производства2.

    1 В то же время можно встретить, особенно на страницах из­даний, не рассчитанных на массового читателя, прямо противопо­ложные высказывания по поводу советской статистики. Известный в кругах советологов специалист по советской экономике А. Берг­сон в журнале, предназначенном для работников органов статис­тики США, писал, например: «Вопреки распространенному мнению, русские, очевидно, не прибегают к фальсификации в смысле выду­мывания цифр или двойного счета». Его коллега Н. Деуитт сооб­щил, что на протяжении многих лет он старался найти «подтасов­ки» в советской статистике образования и использования рабочей силы, но так и не преуспел в этом. Ясно, что жалобы советологов на советские статистические материалы вызваны отнюдь не «непри­годностью» последних, а совсем иными причинами.

    2 См. «Народное хозяйство СССР в 1973 г.». М., 1974, стр. 132.

    Даже некоторые советологи под давлением фак­тов выступают против тезиса о том, что Россия в конце XIX — начале XX века была быстро развиваю­щейся и сильной державой и в этом почти не отлича­лась от Советской России конца 20 — начала 30-х го­дов. Известный в США специалист по СССР А. Айн- келес писал: «Хотя Россия при царях... была во всех отношениях страной огромных ресурсов и потенциала, она определенно не была современной нацией — в том смысле, в каком это понятие можно было применить в отношении Германии или Англии. Ее сила и влияние были в значительной степени ограничены Европой, особенно после порт-артурской катастрофы, и это была исключительно грубая сила числа — размера террито­рии и количества населения. Сравним сегодняшнюю ситуацию: Советский Союз ныне — одна из самых сов­ременных наций в мире. Лишь Соединенные Штаты могут всерьез состязаться с ним... и притом Советский Союз добился этого на базе такой индустриальной мощи, такой эффективной административной органи­зации, такой широкой международной активности, та­ких научных достижений и такого идеологического призыва, которые либо полностью отсутствовали, либо были несравненно менее развиты в царской России».

    Царская Россия, по мнению Айнкелеса, осуществ­ляла затраты, направленные на то, чтобы все импор­тировать— материалы, технику, даже руководящие кадрил. «Но эта новая индустриальная машина не мог­ла должным образом работать на старой, отсталой социальной базе». А социальное обновление нельзя было импортировать, оно требовало «изменения из­нутри». «Конечно, мы можем не любить систему, ко­торая была установлена... Но я настаиваю на том, что вне зависимости от нашей оценки системы в целом мы не можем отрицать величия социальной реконструк­ции, которую она представляет... Создание и развитие советской системы,— писал Айнкелес,— один из вели­чайших подвигов социально-политического инженер­ного искусства всех времен» 1.

    Терпя провал в попытках дискредитировать харак­тер социалистической индустриализации, советология

    1 A. Inkeles. Social Change in Soviet Russia. Cambridge (Mass), 1968, p. 44-45.

    прибегает к еще одному приему. Она выдвигает тезис о «цене» советской индустриализации, в котором в из­вестной мере отражается попытка антикоммунистов поставить вопрос о «цене» социально-экономических преобразований в СССР в целом. Да, говорят буржу­азные идеологи, советские промышленные успехи впе­чатляющи, индустриализация осуществлена в корот­кие исторические сроки, но достигнуты эти успехи якобы ценой чрезмерно высоких человеческих усилий и страданий.

    Американский советолог С. Блэк так сформулиро­вал этот тезис: «Советские лидеры значительно увели­чили промышленное производство России, они модер­низировали ее и в других отношениях. Но они достиг­ли всего этого наивысшей ценой, когда-либо заплачен­ной модернизирующимся обществом». Выступая в сентябре 1967 года в Западном Берлине на междуна­родной конференции советологов, посвященной пяти­десятилетию Советской власти, С. Хук утверждал, что капиталистическая индустриализация была осуществ­лена будто бы с меньшими затратами и принесла большие результаты, чем социалистическая.

    Буржуазные идеологи усиленно пропагандируют тезис о том, что индустриализация СССР была осуще­ствлена вопреки интересам народа, способствуя его «пауперизации».

    В конечном итоге подобную оценку социалистиче­ской индустриализации в нашей стране дает, напри­мер, Т. фон Лауэ, хотя его взгляды по этому вопросу несколько отличаются от взглядов других советологов. Заявив, что коммунисты продолжили то, на чем оста­новилось в начале столетия царское правительство, Т. фон Лауэ подчеркивает, что в специфических усло­виях России «коммунизм был более логичным мето­дом осуществления индустриализации. Коммунисты доказали, что они могут справиться с русскими усло­виями лучше и обеспечить более совершенную форму руководства». Таким образом, фон Лауэ признает ин­дустриализацию России и руководство ею со стороны Коммунистической партии в какой-то степени истори­чески необходимыми явлениями. Вместе с тем, как и все остальные буржуазные идеологи, он изображает мероприятия, покончившие с вековой отсталостью страны и поднявшие жизненный уровень народа, как

    «антигуманный», дорогостоящий эксперимент. Хотя Россия и добилась промышленной мощи и эффектив­ного руководства, необходимых на арене «мировой политики силы», заявляет фон Лауэ, цена этих дости­жений была «ужасающей».

    Твердя на разные лады о «цене» индустриализации в СССР, буржуазные историки игнорируют вопрос об объективных трудностях ее осуществления.

    Известно, что в переходе от капитализма к социа­лизму советский народ сыграл роль первопроходца. Сложен и труден был его путь. Эпоха строительства социализма была великим, героическим и в то же вре­мя весьма напряженным периодом в жизни Советского государства. Строительство социализма в СССР про­исходило в условиях враждебного капиталистического окружения, при непрерывных попытках реакционных империалистических кругов уничтожить новый строй. Уровень развития производительных сил России был сравнительно низок, страна была разорена в резуль­тате первой мировой и гражданской войн. Люди не имели опыта социалистического преобразования об­щества. Однако сила социалистических идей, преиму­щества социалистических производственных отноше­ний, сплоченность и организованность Коммунистиче­ской партии и творческий энтузиазм народных масс были настолько велики, что даже при неблагоприят­ных обстоятельствах советский народ в кратчайшие сроки преодолел все трудности и создал высокоразви­тую промышленность.

    Вопрос о трудностях индустриализации очень чет­ко освещается в Тезисах ЦК КПСС «50 лет Великон Октябрьской социалистической революции»: «Социа­листическая индустриализация проводилась в обста­новке капиталистического окружения и постоянной угрозы нападения со стороны агрессивных сил импе­риализма. Это обусловило крайне сжатые сроки пре­образований, потребовало большого напряжения все* сил и средств» 1. Перед советским народом стоял вы­бор: либо пойти на сознательное ограничение уровня жизни, либо быть уничтоженным объединенными си­лами империализма. Советские люди не жалели сил,

    1 «50 лет Великой Октябрьской социалистической революции». Тезисы ЦК КПСС, стр. 13.

    сознательно шли на лишения, показывали образцы мужества и самоотверженности в труде во имя пре­одоления экономической отсталости страны и превра­щения ее в могучую социалистическую державу. И эти усилия не пропали даром.

    Политическая подоплека разглагольствований бур­жуазных идеологов о «цене индустриализации» оче­видна. «Исследуя» промышленное развитие СССР, буржуазные идеологи пытаются сформулировать не­кий общий закон действия «советской модели разви­тия», прямо адресованный общественному мнению развивающихся стран. «Исследователи экономическо­го роста хотят знать, может ли советским темпам ин­дустриализации сопутствовать прогрессивный рост жизненного уровня? — задает вопрос американский экономист А. Бергсон.— Если принимать во внимание советский опыт, ответ будет отрицательным». Стре­мясь предотвратить вступление народов развивающих­ся стран на путь социалистических преобразований, защитники буржуазного строя пытаются уверить на­роды, что советская модель является хотя и эффектив­ным, но «антигуманным» методом решения проблемы промышленного развития.

    Однако факты опровергают и эти выводы буржуаз­ных ученых. На самом деле, рост производства в ходе социалистической индустриализации создал прочную базу для повышения материального благосостояния и культуры советского народа. В итоге предвоенных пя­тилеток произошли решающие сдвиги в жизненном уровне трудящихся, исчезла безработица в городе, гграрное перенаселение деревни. Только за первую пятилетку заработная плата трудящихся выросла на

    103,6    процента. В жилищное строительство в городах было вложено более 4 миллиардов рублей. В Совет­ской стране был введен самый короткий рабочий день. В начале 30-х годов более 80 процентов предприятий перешло на 7-часовой рабочий день, а на вредных и подземных работах был установлен 6-часовой рабочий день 1.

    Успехи, достигнутые в индустриализации, сыграли важную роль в осуществлении коллективизации. За годы первой пятилетки продукция сельскохозяйст­

    1 См. «Краткая история СССР», ч. 2. М, 1972, стр. 226.

    венного машиностроения увеличилась в три раза, а по сравнению с дореволюционным временем — в восемь раз *. В СССР была быстро создана материально-тех­ническая база, обеспечившая перевод сельского хозяй­ства на рельсы передовой машинной техники. Это спо­собствовало вступлению основной массы крестьянства на путь колхозного строительства.

    Социальным итогом индустриализации СССР мож­но считать и дальнейший подъем жизненного уровня советского народа. Среднемесячная заработная плата достигла в 1974 году 140,7 рубля. Доходы колхозни­ков в общественном хозяйстве составили 91 рубль в месяц (не считая доходов от личного подсобного хо­зяйства). За последнее десятилетие свыше 110 миллио­нов человек получили новые квартиры или улучшили свои жилищные условия2. Рабочие и служащие стали пользоваться двумя выходными днями в неделю, более продолжительными отпусками. Существенно изменил­ся быт людей, облик наших городов и сел, возросла культура и образованность народа.

    Для сравнения стоит напомнить, какой ценой до­стигнуты успехи капиталистической экономики: разо­рение миллионов крестьян, безжалостная эксплуата­ция рабочих, в tov числе женщин и детей, грабеж ко­лоний. А каковы социальные результаты капиталисти­ческой индустриализации? Достаточно сказать, что в настоящее время в капиталистическом мире имеются миллионы безработных. А безработица — лишь один из элементов «цены прогресса» при капитализме. Не случайно, что только в 1974 году число бастовавших в капиталистических странах достигло 47 миллионов человек 3.

    Стремясь создать неверное представление о мето­дах социалистической индустриализации у народов развивающихся стран, апологеты капитализма обычно используют еще один довод. Они объявляют неизбеж­ным методом социалистической реконструкции народ­ного хозяйства «голое принуждение». О «системе при­нудительного труда» в СССР пишет американский советолог Д. Далин. Этот клеветнический тезис разви­

    1 См. Г. В. Шарапов. Критика антикоммунизма по аграрному вопросу. М., 1966, стр. 145.

    2   См. «Правда», 23 апреля 1975 года.

    *   Там же.

    вает и автор из ФРГ Г. Штекл, одновременно рекла­мируя «преимущества свободного мира».

    Бельгийский буржуазный историк Жак Пиренн, сравнивая советскую индустриализацию с американ­ской индустриализацией второй половины XIX века, пишет, что в США индустриализация была делом рук частной инициативы и капитала, использовавших мас­совый прилив рабочих из перенаселенных стран Евро­пы. В России же индустриализацию осуществляло го­сударство, которое, вследствие отсутствия у него капи­талов, «прибегало к принудительному труду» своего собственного населения. Идеологи буржуазии, напри­мер западногерманский правовед Р. Маурах, пытают­ся даже социалистическое соревнование выдать за элемент «принудительного труда».

    Поддерживая тезис о «принудительном» характере труда в период социалистической индустриализации в СССР, фон Лауэ «оправдывает» это принуждение ссылкой на «недисциплинированность» и «анархич­ность», якобы присущие русскому рабочему классу. Он не верит, что трудящиеся могут работать сами на себя без принуждения и своекорыстных мотивов. Лю­бопытно, что фон Лауэ тут же противоречит своим заявлениям о «принудительном» характере труда в СССР. Он пишет, что в период первых пятилеток фор­мально и по существу «правительство и народ были едины; народ составил одно целое с государством; правительство и народ с изумительным единодушием принялись за осуществление задачи экономической модернизации... и на этой основе Россия утвердила себя как мощная держава».

    Тезис советологов о «принудительном» труде в пе­риод индустриализации красноречиво опровергается немыслимым при капитализме размахом трудового героизма советских людей. О высокой сознательности советского народа свидетельствует значительное по­вышение производственной активности трудящихся во время наибольших трудностей индустриализации. В пе­риод первой пятилетки началось массовое социалисти­ческое соревнование и движение ударничества, охва­тившее к 1933 году три четверти всех рабочих 1. Число

    1 См. «Построение фундамента социалистической экономики в СССР. 1926—1932 гг.». М., 1960, стр. 74.

    Б. И. Марушкин                81

    новаторов производства — стахановцев — в 1939 году достигло более 2 миллионов человек *.

    Следуя призыву партии, комсомольцы, молодежь Страны Советов активно участвовали в движении ударников. Когда в январе 1930 года ЦК ВЛКСМ и ВЦСПС объявили ленинский набор в новые ударные бригады, сотни тысяч комсомольцев последовали их призыву. К 1 марта 1930 года 44,5 процента комсо­мольцев, работавших на производстве, были вовлече­ны в ударные бригады, а к концу этого же года от 70 до 80 процентов комсомольцев стали участниками ударного.движения.

    Один из руководителей строительства Кузнецкого металлургического комбината, знаменитый металлург И. П. Бардин, так писал о трудовом энтузиазме тех дней: «Со всех концов страны стекались к нам люди. Вместе с русскими и украинцами работали казахи, киргизы и др. Сколько совершили эти ранее неграмот­ные, никогда не видевшие настоящего завода люди трудовых подвигов!.. Бетонщики вместо 150 замесов давали по 408. Клепальщики делали 266 заклепок в смену при норме 105. Землекопы иногда выполняли по 10 дневных норм за см^ну. Комсомольцы произво­дили клепку на большой высоте при 50-градусном мо­розе. Огиеупорщики укладывали за смену по 15 тонн кладки на человека. Ничто не могло остановить строи­телей в их трудовом порыве — ни снежные бури, ни дожди, ни бураны!»2

    Коллективный труд в ударных бригадах воспиты­вал высокую идейность, развивал товарищескую вза­имопомощь, учил подчинять личные интересы воле коллектива. Пафос творчества, оптимизм, уверенность в будущем, беззаветная преданность идеям марксиз- ма-ленинизма — таковы характерные черты строите­лей нового мира. А. Бусыгин и А. Стаханов, П. Анге­лина и К. Борин, П. Кривонос и Е. и М. Виноградовы, сотни тысяч их последователей олицетворяли собой нового человека социалистического общества. Тради­ции героев первых пятилеток продолжают и развивают герои труда нашего времени. Новым ярким проявле­

    1 См. «Социалистическое народное хозяйство СССР в 1933— 1940 гг.». М., 1963, стр. 111.

    2 «Говорят строители социализма». М., 1959, стр. 102—103.

    нием трудового энтузиазма нашего народа стал тра­диционный ленинский субботник. В 1975 году в нем участвовало более 135 миллионов человек 1.

    Таким образом, попытки идеологов буржуазии опорочить социалистическую индустриализацию i:^ приводят к желаемым результатам. Историческая действительность опровергает их ложные тезисы.

    Решение национального вопроса в СССР и советологические «теории»

    Опыт национального строительства в СССР вызывает большой интерес не только прогрессивных кругов sj рубежом, но и буржуазных идеологов. Защитники бур­жуазного строя пытаются дать свое толкование решс нию национального вопроса в нашей стране, чтоб л развенчать советский опыт национального строитель­ства перед народами капиталистических и развиваю­щихся стран. Кроме того, апологеты буржуазии частт прибегают к фальсификации истории национального строительства в СССР при организации различны: пропагандистских акций против социалистически < стран, преследующих цель оживить там националисти­ческие настроения и тенденции.

    Поток западной литературы на эту тему, создание соответствующих исследовательских центров яэляют- ся красноречивым признанием важности данной проб­лемы. Характерно, что в преддверии 50-летия обра­зования СССР, в марте — апреле 1972 года, в США со­стоялся ряд конференций и симпозиумов (в Далласе, Вермонте, в Колумбийском университете), где рас­сматривались проблемы решения национального во­проса в СССР.

    Рост внимания советологов к истории национально­го строительства в СССР сопровождался эволюцией ее концепций и оценок. Перед лицом триумфа ленинской национальной политики идеологическая машина импе­риализма вынуждена прибегать к отвлекающим ма­

    1 См «Правда», 23 апреля 1975 года.

    неврам, в том числе и к признанию успехов развития советских наций и национальностей.

    Так, в 1961 году М. Хиндус, советолог, известный своими антикоммунистическими взглядами, в книге «Дом без крыши» дал следующую оценку результатов советского национального строительства, приведя в качестве примера Узбекистан. «Узбекистан,— отмечал Хиндус,— является примером слаборазвитой азиатской страны, которую в течение исторически короткого от­резка времени Москва подняла на передовой уровень промышленного развития, науки и техники... Посети­тель из Азии, Африки, из любой слаборазвитой страны, прибывший в Ташкент, может лишь сравнить бедность своей страны с достижениями Узбекистана: нацио­нальным здравоохранением, ростом жизненного уров­ня, подъемом образования, техники, промышленности, науки... В начале советской революции Узбекистан... был одной из наиболее отсталых территорий в Азии. Это и придает кремлевской формуле развития ее гло­бальное значение» 1.

    В работе «СССР после 50 лет: обещания и реаль­ность», изданной в 1967 году, С. Гендел в свою оче­редь пишет: «Нужно отдать должное СССР за вели­кие .достижения в области образования, культурного и экономического развития окраинных территорий со смешанным населением и национальными меньшинст­вами». Наконец, в ряде книг, вышедших в капитали­стических странах в последние годы, также отмечается большой экономический и культурный прогресс совет­ских национальных республик и, следовательно, при­знается эффективность ленинской национальной поли­тики, нашедшей воплощение в создании и развитии первого в истории человечества многонационального социалистического государства.

    Буржуазные идеологи, несомненно, учитывают воз­действие исторического опыта национального строи­тельства СССР на общественное мнение за рубежом. Как подчеркивает уже упоминавшийся профессор Ч. Уилбер, «развитие при советском строе Средней Азии является отличным примером значительного эко­номического роста, достигнутого быстро под прави­тельственным контролем... Средняя Азия из косного,

    1 М. Hindus. House without a Roof. New York, 1961, p. 481, 531.

    неграмотного, поражаемого эпидемиями полуфеодаль­ного общества превратилась в современное, динамич­ное, ориентированное на прогресс общество».

    Не в силах опровергнуть факты быстрого экономи­ческого и культурного развития ранее отсталых нацио­нальных окраин, советологи сосредоточивают свои усилия на другом. Они пытаются доказать теоретиче­скую несостоятельность ленинского учения по нацио­нальному вопросу. Их усилия направлены прежде все­го на то, чтобы опровергнуть ленинскую теорию само­определения наций, доказать, что эта теория будто бы противоречит марксистским положениям о диктатуре пролетариата и классовой солидарности трудящихся разных наций. Американский советолог Р. Пайпс, за­ложивший основы антикоммунистической трактовки советского национального строительства, в книге «Об­разование Советского Союза. Коммунизм и национа­лизм» (1968 год) характеризует ленинскую идею само­определения наций как «отход от марксизма».

    Это утверждение явно рассчитано на людей, мало осведомленных. На самом деле идея самоопределения наций не только не противоречит марксизму, но и яв­ляется важным принципом марксистской теории ре­шения национального вопроса. Вскрыв социальную сущность национальных движений, Маркс и Энгельс пришли к выводу, что интересы пролетариата требуют освобождения угнетенных наций и народов. На первый план они выдвинули принцип пролетарского интерна­ционализма, который предполагает совместную борьбу рабочих всех стран, трудящихся различных наций и рас за свое социальное освобождение. Преследуя цели социалистические, пролетариат одновременно борется за свободу и равенство трудящихся всех наций и народ­ностей. «Не может быть свободен народ, угнетающий другие народы»,— провозглашали основоположники научного коммунизма К Завоевывая свободу и равен­ство трудящихся всех наций и народностей, пролета­риат создает базу для добровольного сближения и со­трудничества народов. Как подчеркивал Ф. Энгельс, «национальная независимость... является основой для всякого интернационального сотрудничества»2. Маркс

    1 К. Маркс и Ф. Энгельс Соч., т. 18, стр. 509.

    * /С. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 35, стр. 221.

    и Энгельс распространили требование о предостав­лении национальной независимости на колониальные народы, которые они считали естественными союзни­ками пролетариата в революционной борьбе. Таким образом, принцип пролетарского интернационализма предполагает и борьбу пролетариата против нацио­нального гнета, защиту свободы и равенства наций.

    Необоснованны утверждения Пайпса и его после­дователей и о том, что идея самоопределения наций была лишь тактическим приемом, рассчитанным на завоевание симпатий нерусских национальностей. Французский советолог Э. Корэр д’Анкос в своей ста­тье «Пролетарское единство и национальные разли­чия», опубликованной в 1971 году, приписывает

    В.   И. Ленину, Коммунистической партии сугубо конъ­юнктурный подход к праву наций на самоопределение, как к «тактическому оружию в борьбе за разгром им­периализма».

    Однако хорошо известно, что лозунг о праве наций на самоопределение был всегда одним из программ­ных положений Коммунистической партии. Причем

    В. И. Ленин теоретически обосновал это положение. Развивая марксистское учение по национальному во­просу, он в своих трудах показал, что признание мар­ксистскими партиями права наций на самоопределе­ние, отстаивание принципов добровольного объедине­ния наций, солидарности трудящихся всех стран в борьбе против империализма отражают две объектив­но существующие исторические тенденции в развитии национального вопроса при капитализме: первая со­стоит в пробуждении национальных движений, в борь­бе против национального гнета, за создание нацио­нальных государств; вторая — в развитии связей меж­ду нациями, в ломке национальных перегородок, в создании интернационального единства капитала, эко­номической жизни, политики, науки и т. д.

    Право наций на самоопределение было провозгла­шено и в знаменитой «Декларации прав народов Рос­сии», принятой Советским правительством 2(15) нояб­ря 1917 года. «...Совет Народных Комиссаров,— под­черкивалось в декларации,— решил положить в основу своей деятельности по вопросу о национальностях России следующие начала: 1. Равенство и суверен­ность народов России. 2. Право народов России на

    свободное самоопределение, вплоть до отделения и об­разования самостоятельного государства...» 1

    Вместе с тем марксисты-ленинцы исходили из принципиального преимущества единого крупного го­сударства в деле защиты революции и построения со­циализма. Право наций на самоопределение вовсе из означает целесообразности отделения. «При прочих равных условиях,— писал В. И. Ленин,— сознатель­ный пролетариат всегда будет отстаивать более круп­ное государство»2. Как подчеркивал В. И. Ленин, цель коммунистов состоит не в отделении, а в объеди­нении всех народов России на началах равноправия п добровольности3.

    Как показывает исторический опыт Советского Союза, Коммунистическая партия и Советское прави тельство последовательно проводили в жизнь ленин­скую идею самоопределения народов, и именно m этой основе была достигнута ликвидация националь­ного гнета, неравноправия и межнациональной враж­ды в СССР, возникла и укрепилась дружба социали­стических наций.

    Терпя крах в области «теоретических» изыскании, направленных на извращение марксистско-ленинской позиции по национальному вопросу, советологи пыта­ются взять реванш в других областях. Так, упомяну­тый выше американский историк Р. Пайпс взялся «научно» обосновать выдвинутую советологами тео­рию «завоевания» Советской властью национальных окраин.

    Возведенная с большими усилиями идеологическая конструкция Пайпса рушится при первом же сопо­ставлении с действительными фактами. Во второй гла ве своей работы «Образование Советского Союзя Коммунизм и национализм» Пайпс, например, пишет: в начальный период «коммунистического правления > никто не знал, как будет вести себя новый режим по отношению к малым народам. «Но уже скоро стало ясно, что Советское правительство не имело намере­ния уважать принцип национального самоопределения

    1 «Советское содружество народов (Объединительное движе­ние и образование СССР)». Сборник документов. 1917—1922. М, 1972, стр. 14.

    2   В И Ленин. Полн. собр соч., т. 24, стр 143.

    3 См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 34, стр. 378—380.

    и что для распространения своей власти оно было склонно использовать социальные силы, чуждые ин­тересам нацменьшинств». Однако хорошо известно, что в опубликованной в ноябре 1917 года «Деклара­ции прав народов России» провозглашались равенст­во и суверенность народов России, свободное разви­тие национальных меньшинств и этнографических групп; одновременно отменялись всякие националь­ные и национально-религиозные привилегии. Эти принципы были воплощены в законодательных актах Советского правительства. Они легли в основу пер­вой Советской Конституции, принятой V съездом Со­ветов РСФСР в 1918 году, Конституций Союза ССР 1924 и 1936 годов и Конституций всех союзных рес­публик.

    Подчеркивая огромное принципиальное значение первых актов Советской власти в области националь­ной политики, X съезд партии отмечал, что они «пере­вернули отношения между трудовыми массами нацио­нальностей России, подорвали старую национальную вражду, лишили почвы национальный гнет и завое­вали русским рабочим доверие их инонациональных братьев не только в России, но и в Европе и в Азии, довели это доверие до энтузиазма, до готовности бо­роться за общее дело» !.

    Вся практика нового периода в истории нашей страны, открытого Великим Октябрем, подтвердила правоту слов В. И. Ленина о том, что, «чем свободнее будет Россия, чем решительнее признает наша рес­публика свободу отделения невеликорусских наций, тем сильнее потянутся к союзу с нами другие нации, тем меньше будет трений, тем реже будут случаи дей­ствительного отделения, тем короче то время, на кото­рое некоторые из наций отделятся, тем теснее и проч­нее — в конечном счете — братский союз пролетарски- крестьянской республики российской с республиками какой угодно иной нации»

    Освобожденные революцией народы бывшей Рос­сийской империи стремились не к отделению друг от друга, а к объединению в рамках единого социалисти­ческого государства. Выражая интересы украинского

    1 «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК», т. 2. М., 1970, стр. 249.

    2   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 32, стр. 7.

    народа, I съезд Коммунистической партии большеви­ков Украины подчеркивал в принятой резолюции, что задача партии на Украине — «бороться за революци­онное объединение Украины с Россией на началах пролетарского централизма в пределах Российской Советской Социалистической Республики, на пути к созданию всемирной пролетарской коммуны» 1.

    «Мы обращаем наши взоры на Советскую Россию, с которой мы в долгой борьбе за социализм срослись в одно целое,— отмечалось в Обращении Советов Латвии к правительству и народу РСФСР,— и от нее первым делом ожидаем моральную и материальную поддержку в нашей борьбе. Мы уполномочиваем наше Советское правительство обратиться к ней с ходатай­ством, чтобы общими силами с российским пролетари­атом освободить место для Латвии в семье всемир­ного социалистического государства»2. О стремле­нии советских республик к сплочению свидетельствует «Декрет Всероссийского Центрального Исполнитель­ного Комитета об объединении Советских Респуб­лик— России, Украины, Латвии, Литвы и Белорус­сии— для борьбы с мировым империализмом»3.

    Пайпс практически игнорирует борьбу националь­ностей бывшей Российской империи за установление Советской власти. Его взгляды и выводы противоре­чивы. Так, Пайпс, по существу, вынужден признать, что между национальностями бывших окраин и боль­шевиками не было никакого конфликта. Однако, по его словам, в этом виноваты... «лидеры белого движе­ния, которые фактически толкнули (?!) национали­стов в объятия большевиков».

    В пылу «разоблачений» Пайпс договаривается до логического несоответствия. По его словам, образова­ние Союза Советских Социалистических Республик якобы представляет некий «компромисс между мар­ксизмом и национализмом», «компромисс между док­триной и действительностью». Для Пайпса создание Советского союзного государства — это «попытка при­мирить стремление большевиков к абсолютному един­ству, к концентрации всей власти в руках партии с признанием того эмпирического факта, что национа­

    1   «Советское содружество народов», стр. 35.

    2   Там же, стр 48.

    8 См. там же, стр. 90—91.

    лизм пережил крушение старого порядка». Где же здесь логика? Ведь выше у Пайпса речь шла не о «компромиссе», а о «завоевании», полном подчинении нерусских национальностей!

    В книге Р. Пайпса (переизданной в 1964 и 1968 го­дах) изложено кредо буржуазной советологии по на­циональному вопросу в СССР. Те же тезисы в различ­ных вариантах фигурируют в других работах по раз­личным аспектам темы. Советолог из ФРГ Г. фон Раух в книге «История балтийских государств», из­данной в 1970 году, утверждает, что большевики были полны решимости «установить и упрочить свое господ­ство», причем «против воли большинства населения». Канадская исследовательница Т. Роковска-Хармстон в опубликованной в 1970 году в Балтиморе книге «Россия и национализм в Средней Азии» также заяв­ляет, что советский строй на национальных окраинах был якобы установлен с помощью «военной акции русских в значительной степени против желания мест­ного населения», которое «в большинстве было враж­дебно новой власти». В то же время, противореча са­мой себе, она признает, что «таджикские крестьяне мало любили эмира и узбекскую правящую верхушку и были рады видеть их изгнание, что делало задачу красных солдат намного легче». И далее, рассказывая о первых действиях Советской власти в Таджикистане, Роковска-Хармстон говорит об открытии школ для народа, экономических и социальных реформах, о том, что «государственная помощь оказывалась крестья­нам— беднякам и середнякам». Таджикистан, пишет Роковска-Хармстон, «продемонстрировал бросающее­ся в глаза экономическое развитие», «улучшение здра­воохранения», прогресс образования К Буржуазный автор, как видно, не в состоянии свести концы с кон­цами.

    Антинаучные концепции буржуазной советологии явно связаны с антикоммунистической пропагандой. Тезисы о «насильственном захвате», «неравноправии» национальных меньшинств подхватываются печатью, радио, телевидением. Разоблачая фальсификаторские измышления советологов, прогрессивный французским

    1 Т. Rokowska-Harmstone. Russia and Nationalism in Central Asia. Baltimore, 1970, p. 32—33, 63—64.

    историк Ж. Гакон писал, что представители антиком­мунизма стремятся затушевать успехи СССР, извра­тить действительное содержание национальной поли­тики Советского Союза. Они замалчивают, что Крас­ная Армия принесла свободу и землю крестьянам, иг­норируют классовую борьбу среди нерусских народов. Они выдают деятельность представителей Советской власти на национальных окраинах за продолжение политики царских чиновников. Однако никакие ухищ­рения не могут скрыть того факта, что народы Совет­ской страны добровольно объединились в союз для строительства социализма и коммунизма и совмест­ной защиты от империалистической агрессии.

    На основании многочисленных фактов советские ученые в своих исследованиях убедительно показали, что угнетенные массы национальных окраин поддер­жали русский рабочий класс и беднейшее крестьян­ство в их борьбе против буржуазии и помещиков; Со­ветская власть в национальных районах утвержда­лась на основе союза рабочего класса и трудового крестьянства. Вхождение этих территорий в состав СССР было результатом свободно выраженной воли народов. Пролетариат и беднейшее крестьянство на­циональных районов с помощью русского пролетари­ата под руководством большевиков преодолели все трудности борьбы с буржуазным национализмом и твердо встали на путь построения социализма. Приво­димые советскими исследователями факты свидетель­ствуют о добровольном вступлении представителей коренного населения в ряды Красной Армии, об их активном участии в подавлении контрреволюционных мятежей К Как показывает реальный исторический ход событий, трудящиеся всех национальностей со­ставляли надежную опору Советской власти как в центре, так и на национальных окраинах.

    Исходя из фальшивого тезиса о «завоевании» Со­ветской властью национальных окраин, буржуазные идеологи пытаются обосновать пропагандистское по­

    1 См., например: «Победа Советской власти в Средней Азии и Казахстане». Ташкент, 1967; А В. Лихолат. Осуществление ле­нинской национальной политики на Украине. 1917—1920. Киев, 1967; X. Турсунов. Национальная политика Коммунистической партии в Туркестане (1917—1924 гг). Ташкент, 1971.

    ложение об отсутствии в СССР дружбы народов. Так, профессор J1. Тиллет из штата Северная Каролина в вышедшей в 1969 году книге «Великая дружба» се­тует по поводу «всеобщего утверждения в советских исторических работах концепции исторической друж­бы народов СССР». Все это не имеет никакого отно­шения к реальности, вещает он, так называемая дру­жба народов в СССР — «искусно разработанный исто­рический миф».

    Со своей стороны Т. Роковска-Хармстон пытается решить актуальную для буржуазных пропагандистов задачу: выяснить, предотвратила ли Великая Ок­тябрьская революция «развитие националистического потенциала» в СССР. На основе «научного исследова­ния» вопроса она ставит тот же диагноз, вполне уст­раивающий международную реакцию: дружба наро­дов в СССР — это-де лишь нарядный фасад, имеющий мало отношения к реальности *.

    Советологи не только отрицают наличие дружбы народов в СССР, но и уподобляют отношения между Советской Россией и другими национальными респуб­ликами отношениям государств-метрополий с колони­альными владениями. В работе «Советский русский национализм» Ф. Баргхорн заявляет: Советский Союз — «империя», подобная старой Российской им­перии. Некоторые буржуазные идеологи выдвигают тезис о «насильственной русификации» центром наци­ональных окраин.

    Действительные факты опровергают советологиче­ские тезисы. СССР — союз суверенных государств, каждое из которых пользуется равными правами с другими. Добровольность объединения гарантирована Конституцией, предоставляющей каждой республике право свободного выхода из состава Союза ССР.

    Национальная политика КПСС и Советского пра­вительства пронизана пролетарским интернациопг лизмом, строжайшим соблюдением принципов равно­правия наций, непримиримостью к шовинизму и реак­ционному национализму, борьбой за подлинное наци­ональное и социальное освобождение народов, разви­тие их экономики и культуры.

    1 Т. Rokowska-Harmstone. Russia and Nationalism in Central Asia, p. 287.

    В годы Советской власти расцвела национальная культура народов СССР. По уровню высшего образо­вания Советская Средняя Азия, например, превзошла ряд стран Западной Европы и Америки. В советской школе преподавание ведется на 52 языках, книги из­даются на 89 языках. Для 40 национальностей, имев­ших в прошлом лишь разговорную речь, были созданы алфавит и письменность. Известно, сколь бережно от­носятся в СССР к культурным ценностям и духовному богатству каждого народа.

    При царизме многие народы России не имели своих специалистов с высшим образованием (узбеки, казахи, киргизы, таджики, туркмены и др.), а в насто­ящее время все народы СССР имеют таких специали­стов. Только в Советской Средней Азии и Казахстане общее число специалистов с высшим и средним специ­альным образованием достигло к началу 1972 года 1,8 миллиона.

    После Великого Октября в Советской стране пла­номерно осуществлялись мероприятия по ликвидации фактического неравенства наций и народов СССР. Так, в соответствии с декретом СНК СССР «О поряд­ке управления промышленными предприятиями союз­ного значения», принятом в 1923 году, многие пред­приятия республик переводились на союзный бюджет. Помощь народам Советского Востока, Крайнего Се­вера и другим осуществлялась главным образом за счет доходов, поступавших из экономически развитых районов РСФСР и УССР. Дефициты бюджетов рес­публик обычно покрывались из общесоюзного резерв­ного фонда. По решению ЦИК в бюджете СССР 1926 года был образован специальный «фонд помощи отсталым народам» К

    Братская бескорыстная взаимопомощь — харак­терная черта отношений между нациями в условиях социализма. Используя централизованное планирова­ние, единый общесоюзный бюджет, социалистическое государство добивается целесообразного распределе­ния национального дохода СССР, посредством чего обеспечиваются благоприятные условия для равно­мерного развития национальных республик.

    1 См. С. И. Якубовская. Роль Союза ССР в развитии совет­ских наций и народностей (1922—1928 гг.).— «Вопросы истории», 1972, № 9, стр. 4, 12.

    За годы Советской власти национальные респуб­лики СССР добились выдающихся успехов в разви­тии своего народного хозяйства. Полувековое пребы­вание в составе Союза ССР ознаменовалось увеличе­нием объема промышленной продукции Казахстана в 558 раз, Таджикистана—в 500, Армении — в 483, Кир­гизии— в 381, Узбекистана — в 228 раз и т. д. Еще бо­лее разительны показатели промышленного развития автономных советских республик. Объем продукций промышленности за время существования Башкир­ской АССР увеличился в 1554 раза, Татарской — в 1127, Якутской — в 846, Бурятской — в 786, Марий­ской — в 693, Коми — в 496 раз 1.

    Где и когда идеологи антикоммунизма видели по­добное? Разве колонии империалистических держав когда-либо могли догнать по своему экономическому развитию и уровню жизни метрополии? Закономер­ностью политики империализма является грабеж и эксплуатация колоний и зависимых стран. Закономер­ностью национальной политики социалистического государства является экономическая и культурная по­мощь менее развитым районам. Такова цена рассуж­дений о «коммунистическом колониализме», которы­ми идеологи антикоммунизма стремятся прикрыть неоколониалистский курс империализма.

    Находясь не в ладу с фактами, зарубежные сове­тологи прибегают еще к одному приему. Они пыта­ются представить экономический и культурный про­гресс народов СССР как «часть общего явления XX века — модернизации отсталых обществ, возник­шей в качестве побочного продукта европейской коло­ниальной экспансии». Иными словами, они ставят знак равенства между национально-освободительным процессом, аачатым Октябрьской революцией, и по­следствиями колониалистской деятельности капитали­стических держав! На этом поприще особенно активно выступает Т. Роковска-Хармстон. «Для туземцев (так пренебрежительно именуются жители колониальных стран в сочинениях западных идеологов) окультури­вание («западной культурой».— Б. М.) явилось пред­посылкой социального, экономического и политиче­

    1 См. М. И. Куличенко Советский народ — новая историче­ская общность людей — «США. Экономика, политика, идеология», 1972, № 12 (36), стр. 11.

    ского развития и затем переоценки социальных ценно­стей— уничтожения традиционной социальной струк­туры»,— пишет Роковска-Хармстон. Эти рассуждения призваны не только обелить колониализм, но и пред­ставить его положительным фактором в жизни угне­тенных народов.

    Экономические и социальные последствия коло­ниального «окультуривания» слишком хорошо извест­ны, так же как известен прогресс наций, освобожден­ных социализмом. Буржуазная историография нахо­дится в плену предвзятых идеологических установок. В то же время очевидный социальный, экономический и культурный прогресс национальных республик за­ставляет некоторых буржуазных авторов делать зна­менательные признания. Так, в вышедшей в 1967 го­ду в Нью-Йорке книге «Советский Средний Восток. Коммунистическая модель развития» отмечается иск­лючительно быстрое экономическое и социальное раз­витие прежде отсталых окраин. Авторы этой книги признают неправомерность обвинений СССР в «ко­лониализме» и «колониальной эксплуатации», подчер­кивая, что национальные республики получают из центра финансовую и техническую помощь.

    Характерны выводы, сделанные в опубликованной в 1970 году работе профессора Лондонского универси­тета Д. Лэнга об одной из советских республик — Ар­мении. Профессор Лэнг с самого начала подчеркивает, что «тесное объединение с Советским Союзом пред­ставляло (для Армении.— Б. М.) единственно возмож­ный выход из экономических и политических трудно­стей». Автор пишет, что «социальная и экономическая жизнь Советской Армении продемонстрировала боль­шие успехи... Дореволюционная Армения была аграр­ной странбй со слаборазвитой промышленностью... Ныне каждый, посетивший Ереван, Ленинакан и дру­гие города Советской Армении, не может не обратить внимание на кипучую атмосферу, активный темп по­стоянно растущего строительства промышленных пред­приятий и жилых домов». Д. Лэнг пишет далее о про­грессе науки и техники, о расцвете культуры респуб­лики *.

    1 D. Lang. Armenia. Cradle of Gvilization. London, 1970, p. 289—292.

    В опубликованной в 1968 году в США книге «Этни­ческие меньшинства в Советском Союзе» отмечается, что «статистика роста школ, увеличения грамотности, рост числа лиц, получивших высшее образование, ква­лифицированных инженеров, ученых, а также лиц, имеющих ученые звания, дают внушительную карти­ну культурного подъема национальных меньшинств при коммунистическом правлении». Даже такой анти­коммунистически настроенный советолог, как профес­сор Лондонского университета X. Сетон-Уотсон, при­знает, что «трансформация экономической и социаль­ной жизни народов Советского Союза и необыкновен­ный количественный и качественный прогресс на всех уровнях образования русского и нерусского населения являются фактом». Далее английский советолог пи­шет: «...не может быть сомнений, что мусульманские народы Советской Средней Азии пользуются намного более высоким уровнем жизни и большими возможно­стями для образования, чем народы Турции, Ирана, Афганистана и Пакистана».

    Под напором фактов, рисующих реальный истори­ческий путь, пройденный народами Советской страны под руководством Коммунистической партии, камня на камне не остается от надуманных концепций и оце­нок буржуазной историографии. Ленинская нацио­нальная политика прошла убедительную историческую проверку, доказала свои великие преимущества. «За годы социалистического строительства в нашей стра­не,— отмечается в Отчетном докладе Л. И. Брежнева XXIV съезду партии,— возникла новая историческая общность людей — советский народ. В совместном тру­де, в борьбе за социализм, в боях за его защиту роди­лись новые, гармоничные отношения между классами и социальными группами, нациями и национальностя­ми— отношения дружбы и сотрудничества. Наши лю­ди спаяны общностью марксистско-ленинской идеоло­гии, высоких целей строительства коммунистического общества. Эту монолитную сплоченность многонацио­нальный советский народ демонстрирует своим тру­дом, сйоим единодушным одобрением политики Ком­мунистической партии» 1.

    1 Л. И. Брежнев. Отчетный доклад Центрального Комитета КПСС XXIV съезду Коммунистической партии Советского Сою­за. М., 1971, стр. 94.

    Спутники и крах мифа о «культурной отсталости»

    В конце 60-х годов профессор Д. Арнольд из Колора­до решил проверить эффективность антисоветской про­паганды реакционных органов печати. Собрав группу из 27 своих сограждан-учителей, он отправился с ними в двухнедельную поездку по Советскому Союзу. До этой поездки члены группы придерживались стерео­типных антикоммунистических представлений о СССР. Побывав в Советском Союзе, учителя начисто от­вергли навязываемые им антисоветские взгляды. Как засвидетельствовал профессор Арнольд, «участ­ники группы отказались от представления о России как о стране, где люди почти не отдыхают и работа­ют шесть дней в неделю. Они убедились, что медицин­ское обслуживание бесплатно, а количество врачей больше, чем в США. Миф о том, что телевизоры до­роги и лишь немногие советские граждане могут ку­пить их, был отброшен. Группа узнала, что западные книги широко читаются в России, что литература не ограничивается правительственной пропагандой, а американские пьесы идут в советских театрах...»

    Отмечая огромные экономические достижения Со­ветской страны, объективные западные наблюдатели одновременно выражают восхищение высоким куль­турным уровнем советских людей, их образованно­стью, знаниями. Многих удивляет расцвет науки и культуры в Советском Союзе. А ведь культурная ре­волюция, осуществленная в нашей стране, является неразрывной составной частью строительства социа­лизма. В процессе культурной революции происходит приобщение самых широких масс трудящихся к богат­ствам культуры, науки и техники, вовлечение их в ак­тивную общественно-политическую, хозяйственную и государственную деятельность, распространение на­учной социалистической идеологии и организация на ее принципах всей духовной жизни народа, преодо­ление буржуазных и мелкобуржуазных взглядов и на­выков.

    Новый общественно-экономический строй, возник­ший в нашей стране в результате Октябрьской рево­

    7   Б. И. Марушкин

    97

    люции, впервые в истории открыл безграничные воз­можности для духовного роста всего населения. Куль­тура действительно стала принадлежать народу. Пе­ред трудящимися открылись все пути для развития способностей, наклонностей, талантов. Широкие на­родные массы с энтузиазмом приняли участие в строи­тельстве новой, социалистической культуры.

    Буржуазная пропаганда принимает все меры, что­бы каким-нибудь образом затушевать эти факты. Вна­чале (особенно в первые годы после революции) ши­роко использовался миф о большевиках — «разруши­телях культуры». Однако успешно осуществленная в СССР ликвидация неграмотности, быстрый подъем образовательного уровня, достижения советской нау­ки, искусства и культуры заставили буржуазных идео­логов отказаться от этого и ему подобных мифов.

    Важным моментом явилось открытие Советским Союзом эры освоения космического пространства. За­пуск осенью 1957 года советского спутника произвел на буржуазный мир потрясающее впечатление. До это­го на Западе самодовольно считали — советская нау­ка намного отстает от уровня развития науки в разви­тых капиталистических странах. Теперь пришлось на ходу произвести переоценку ценностей.

    Откликаясь на требование момента, советологи срочно подняли вопрос о «советском вызове» в обла­сти науки. В 1957 году в США вышла книга Дж. Каунт­са «Вызов советского образования», где говорилось об огромных успехах СССР в этой области. Публикуя в 1958 году сборник речей и статей о советском образо­вании, науке и технике, видный американский изда­тель У. Бентон дал ему заголовок: «Это — вызов».

    Сравнение уровня образования в СССР и США вы­звало в американских правящих кругах состояние, близкое к шоку. Выяснилось, что только 17 из 100 взрослых американцев читают книги, из каждых деся­ти призывников в армию — один неграмотный. Одним из первых забил тревогу сенатор Джон Кеннеди (в 1961—1963 годах президент США). Выступая в феврале 1958 года в Балтиморе перед студентами, Кеннеди заявил: Америка уделяет делу образования «ничтожно мало средств — в лучшем случае не более 3 процентов национального дохода, в то время как Со­ветский Союз тратит 10 процентов... За десять лет

    (обучения) русские ученики узнают больше, чем аме­риканские школьники за двенадцать».

    Серьезность проблемы, ее жизненно важное значе­ние для Соединенных Штатов и других капиталисти­ческих стран сказались не только в усилении внимания к теме, но и в характере исследований. В них появля­ется аспект изучения советского опыта — явно в прак­тических целях. Так, в 1960 году в США был опубли­кован подготовленный специалистами доклад о совет­ской школе. В 1962 году Н. Деуитт издал объемистый (свыше 800 страниц) том «Образование и профессио­нальное использование кадров в СССР», где рассмот­рел советскую систему образования на всех уровнях и сделал вывод об ее эффективности. Профессор Ко­лумбийского университета JI. Грэхэм в работе «Поли­тика по отношению к науке и планирование в СССР» (1967 год) подчеркнул: «Советский Союз — первая страна, полностью признавшая науку важным нацио­нальным резервом, систематически выделяющая боль­шую часть своего бюджета для содействия научным исследованиям и стремящаяся планировать процесс научного развития».

    Характерна вышедшая в 1970 году в Англии кни­га Ш. Фицпатрик, посвященная деятельности совет­ского Комиссариата просвещения в 20-е годы. «Нар- компрос,— пишет Фицпатрик,— имеет на своем балан­се ряд достижений. Университеты, Академия наук, научно-исследовательские институты и театры содер­жались открытыми за счет государственных субсидий... Сохранялись и были открыты для населения публич­ные библиотеки и художественные коллекции. Нар- компрос сформулировал основные принципы реформы образования, организовал большое число детских са­дов и сеть экспериментальных школ и детских коло­ний... Руководители Наркомпроса были исключитель­но хорошо подготовлены для своей работы, демокра­тичны в своих методах, они высоко ценили советы и сотрудничество экспертов» *.

    Признание культурного сдвига, происшедшего в СССР в послереволюционные годы, появляется на страницах не только специальных трудов. В общем курсе истории СССР Н. Рязановского, вышедшем в

    1  Sh. Fitzpatrick. The Commissariat of Enlightenment. Cam­bridge, 1970, p. XIV—XV.

    США в 1963 году, отмечается: «Образование играло особо важную роль в развитии Советского Союза. Рост просвещения был основной частью государствен­ного планирования и сделал возможным потрясающий прогресс в области советской экономики и техники...» Рязановский пишет далее о «широкой образовательной кампании», начатой в 20-х годах с целью ликвидации неграмотности, об организации в СССР сети культур­но-просветительных учреждений: библиотек, музеев, клубов, театров и т. д, Другой американский исто­рик— У. Мандель отмечает в книге «Переосмысленная Россия»: «В Москве ставят Шекспира чаще, чем в Лондоне, и Лопе де Вега — чаще, чем в Испании».

    Эти признания, конечно, не означают, что буржуаз­ные историки стали на путь объективного исследова­ния культурного прогресса СССР. Многие догмы, опи­равшиеся на положение об «отсталости» СССР, от­брошены ввиду полного их банкротства. Но, будучи вы­нуждены признать достижения в области культурной жизни советских людей, буржуазные идеологи, как правило, искаженно трактуют причины, их породив­шие, а также их социальный характер и смысл. В ра­ботах историков, придерживающихся антикоммунисти­ческих взглядов, проскальзывает мысль, что, собст­венно говоря, никакой культурной революции не про­изошло и что новая, социалистическая культура — это почти что старая буржуазная культура, приспособлен­ная к нуждам советского общества. Такие идеи раз­вивает, в частности, западногерманский советолог Д. Гейер.

    Реакцией советологов на достижения советской на­уки и культуры явилось выдвижение теории о «несамо­стоятельности» культурного развития СССР, как в прошлом, так и в настоящем. «Всегда было что-то чуж­дое и искусственное в развитии культуры и техники в России»,— писал, например, У. Чемберлин. В книге западногерманского автора В. Келлера под заголов­ком «Восток минус Запад = нулю» (1962 год) также утверждалось, что русские-де с самого начала своей истории проявляли врожденную неспособность к на­учному и техническому прогрессу и были вынуждены заимствовать знания у Запада. Впрочем, после совет­ских успехов в освоении космоса подобным вымыслам мало кто верит. Даже переводчик книги Келлера на

    английский язык охарактеризовал эти вымыслы как дань «холодной войне». И тем не менее в 1970 году в Нью-Йорке была издана книга «История России с 1812 до 1945 г.», автор которой, некий Дж. Стсффен- сон, вновь объявил, что Россия-де всегда развивалась под «влиянием иностранцев».

    Все эти теории о приспособлении старой буржуаз­ной культуры к нуждам советского общества, о «не­самостоятельности» культурного развития СССР име­ют целью затушевать грандиозность совершившегося культурного переворота. Уместно в этой связи напом­нить, что в дореволюционной России две трети взрос­лого населения были неграмотны. Четыре пятых детей и подростков не получили школьного образования. В народном хозяйстве страны со 150-миллионным на­селением было занято всего 136 тысяч специалистов с высшим образованием. В 1914 году в России насчи­тывалось только 11,5 тысячи научных работников1. И только Великая Октябрьская революция, уничтожив­шая систему экономического и политического угнете­ния, открыла путь к духовному обновлению общества.

    Известно, что одним из первых мероприятий Со­ветской власти была ликвидация неграмотности среди трудящихся. Коммунистическая партия, руководст­вуясь указаниями В. И. Ленина, «что в стране без­грамотной построить коммунистическое общество нельзя»2, развернула в невиданных масштабах куль­турно-просветительную работу. Всего за 20 лет (с 1920 по 1940 год) в стране было обучено грамоте до 60 мил­лионов взрослых.

    Но обучение умению читать и писать было лишь первым необходимым шагом к высотам знаний и куль­туры. «Вы прекрасно понимаете,— говорил В. И. Ле­нин делегатам III съезда комсомола,— что к электри­фикации неграмотные люди не подойдут, и мало тут одной простой грамотности. Здесь недостаточно пони­мать, что такое электричество: надо знать, как техни­чески приложить его и к промышленности, и к зем­леделию, и к отдельным отраслям промышленности и земледелия. Надо научиться этому самим, надо на­учить этому все подрастающее трудящееся поколе­ние» 3.

    1   См. «Вопросы истории», 1968, № 1, стр. 110.

    2   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 41, стр. 315.

    3   В. И. Ленин. Поли. собр. соч.. т 41, стр. 307.

    Советская власть создала все условия для роста образованности и культурного уровня советского на­рода. Каждый гражданин СССР получил возможность бесплатно учиться в средней и высшей школе. Одной из форм приобщения широких народных масс к выс­шему образованию стали рабфаки — общеобразова­тельные учебные заведения для взрослых рабочих и крестьян, декрет об организации которых был принят 17 сентября 1920 года. К 1928 году на 176 рабфа­ках обучалось более 56 тысяч учащихся, а к 1932— 1933 годам число учащихся увеличилось до 339,5 ты­сячи *.

    Огромное внимание уделяло Советское правитель­ство подготовке специалистов для народного хозяйст­ва. Уже к началу первой пятилетки количество выс­ших технических учебных заведений в СССР выросло втрое по сравнению с их числом до революции. В 1929 году втузы выпустили 11 тысяч специалистов2.

    Эта целенаправленная политика дала блестящие результаты. Под руководством Коммунистической партии наша страна превратилась в страну высочай­шей грамотности и передовой культуры. По данным на 1973/74 учебный год, общая численность всех уча­щихся в СССР достигла свыше 85 миллионов человек (из них 4671 тысяча в вузах). СССР занимает первое место в мире по подготовке инженерно-технических кадров. Так, в 1973 году в нашей стране было выпу­щено 296 тысяч инженеров, а в США в 1972 году — 53 тысячи.

    Только за годы восьмой пятилетки в стране подго­товлено более 7 миллионов специалистов с высшим и средним образованием. За этот же период открыто более 60 новых вузов, в том числе 9 университетов. Общее число научных работников в СССР, представ­ляющих все отрасли современной науки и техники, со­ставляло в 1973 году 1108 тысяч 3.

    Некоторые советологи пытаются дискредитировать опыт культурного строительства в СССР, извращая по­

    1 См. «Большая Советская Энциклопедия», т. 35. М, 1955, стр 451.

    2 См. «Большая Советская Энциклопедия», т. 9. М, 1951, стр. 512.

    3 См «Народное хозяйство СССР в 1973 году» стр. 701, 167, 175.

    ложение науки в советском обществе. «Сначала наука была захвачена власть имущими, и задачи ее пересмот­рены,— утверждает А. Вучинич в работе «Советская Академия наук»,— а потом она была сделана высшей ценностью в советском обществе». В этом утвержде­нии уже дается противоречивая оценка положения на­уки в СССР. Более того, вслед за тем Вучинич вы­нужден признать, что наука окружена в СССР исклю­чительной заботой. Академия наук СССР, пишет он, «ведет исследования во всех областях систематизиро­ванного знания в широких масштабах, может быть широчайших в истории человечества, и ей оказывается колоссальная финансовая поддержка».

    Автор более поздней работы об Академии наук СССР Л. Грэхэм, с одной стороны, пытается создать впечатление, что большевики будто бы «подавляли» науку и ученых, с другой — пишет, что «ни одно пред­шествующее правительство в истории не было наст­роено столь открыто и энергично в пользу науки». Столь же противоречивы высказывания и А. Корола. Он говорит о «подавлении интеллектуальных аспек­тов» научно-исследовательской деятельности государ­ственными органами СССР, но тут же отмечает, что «политическая и практическая деятельность Советско­го государства является могучим стимулом научных усилий» и что в целом осуществлен значительный прогресс науки. По сути дела, советологи сами опро­вергают свои собственные ложные высказывания.

    Рассуждения некоторых буржуазных авторов о «тормозящем» воздействии на науку марксистско-ле­нинской идеологии, будто бы превратившейся в «ре­лигиозную догму», вызывают возражения даже среди советоведов. Так, оценивая книгу А. Пэрри, отстаи­вающего этот взгляд, один английский рецензент писал: если бы это действительно было так, то «не су­ществовало бы ни советской атомной бомбы, ни спут­ников...». Авторы вышедшего в конце 60-х годов в Нью- Йорке сборника «Наука и идеология в советском об­ществе» также выступают против мифа о противоре­чиях между советской наукой и коммунистической идеологией. В предисловии к сборнику Дж. Фишер от­мечает: «Вопреки взглядам многих авторов, пишущих о конфликте между наукой и советской идеологией, участники этого тома указывают на заслуживающие

    внимания элементы гармонии между ними и даже вза­имное укрепление...» 1

    Разногласия в среде буржуазных ученых не слу­чайны. Ведь всему миру известны огромные достиже­ния советской науки. Только за последние годы в СССР были созданы первоклассные автоматические линии, лазерная техника, новые типы электронно-вы-, числительных машин, открыты крупнейшие месторож­дения полезных ископаемых. Выдающихся успехов до­билась советская наука в области изучения космоса и конструирования космических автоматов; к их числу относится и первая мягкая посадка на Луну, и созда­ние таких совершенных систем, как «Луна-16», доста­вившая на Землю лунный грунт, и «Луна-17» с луно­ходом, и первые полеты к планете Венера, и получе­ние ценных научных данных непосредственно с ее по­верхности и т. д.

    Факты показывают, что социалистический строй раскрепощает творческие силы народа. Уничтожая эк­сплуатацию человека человеком, социализм уничто­жает и господство эксплуататорской идеологии, пре­вращает культуру из духовного оружия буржуазии в духовное оружие народа. В силу своей общественной природы социализм побуждает людей к повышению образовательного и культурного уровня, способствует их интеллектуальному росту.

    Социалистическое общество создает все возмож­ности для непрерывного прогресса культуры. Замеча­тельным результатом развития советской культуры как подлинно народной является продолжающийся подъем культурного уровня рабочих и крестьян нашей страны, успехи в ликвидации существенных различий между умственным и физическим трудом.

    Легенда о «советском тоталитаризме»

    В буржуазной пропаганде, направленной против на­шей страны, часто используется словечко «тоталита­ризм». Что же оно означает?

    1  «Science and Ideology in Soviet Society». Ed. by G. Fischer. New York, 1967, p. VIII, IX.

    По определению буржуазных теоретиков, «тотали­таризм»— это доведенная до крайней степени власть государства, централизованный принудительный по­рядок, при котором контролируется все поведение на­селения. Характерно, что впервые идея «тоталитарно­го государства» была развита в трудах фашистских правоведов. Противопоставление «национал-социали­стского тоталитаризма» «коммунистической дикта­туре», воплотившей в себе «господство черни», было едва ли не основным тезисом в арсенале гитлеровских пропагандистов. Понятие «тоталитаризм» было приме­нено буржуазными идеологами к социалистическому строю в период развертывания «холодной войны» про­тив СССР.

    В декабре 1946 года американский журналист Г. Мэттьюс писал в одной из своих статей: должны ли теперь США отнести СССР к той же категории госу­дарств, к какой относилась и гитлеровская Германия? Ответ на этот риторический вопрос был предрешен реакцией. Как разъяснил занимавший в тот период пост президента США Г. Трумэн, «не существует ка- кой-либо разницы между тоталитарными государства­ми. Мне безразлично, называете ли вы их нацистскими, коммунистическими или фашистскими». Иными сло­вами, организаторы «психологической войны» против СССР фактически пошли на прямой подлог, пытаясь представить социалистическую демократию — демо­кратию высшего типа — как «насильственный», «неде­мократический», «несвободный» строй.

    Идея «тоталитаризма» была тут же подхвачена со­ветологами. В 1948 году ее развил применительно к СССР американец Г. Келсен в работе «Политическая теория большевизма», а затем и ряд других советоло­гов (А. Айнкелес, У. Туркан и др.). В осуществлении этой пропагандистской акции приняли участие не только американские, но и западногерманские и анг­лийские советологи (X. Арендт, Р. Дарендорф, Э. Нольте, К. Фридрих, Р. Конкест и др.).

    В работе «Тоталитарная диктатура и автократия» (1956 год) К. Фридрих и 3. Бжезинский разработали теорию «тоталитаризма» как новой государственной формы, возникшей на почве современного «массового общества». Они сформулировали шесть признакоз «тоталитаризма», подчеркивающих «монополию вла­

    сти центральных органов». Хотя предложенное ими оп­ределение в действительности соответствует крайним формам диктатуры империалистической буржуазии и сами авторы признают, что «тоталитарная диктатура» является логическим продолжением «определенных черт современного индустриального общества, часто называемого капитализмом», они всеми силами стре­мились ассоциировать «тоталитаризм» с социализмом. Подобных же взглядов придерживается английский советолог Р. Конкест. В работе «Где Маркс ошибся» (1970 год) он утверждает, что коммунисты отвергают контроль общества над аппаратом государства1. А французский социолог Ж. Эллюль резюмирует, что «непрерывный рост власти» — это и есть «конкретный смысл истории».

    Антинаучность упомянутого пропагандистского приема очевидна. Хорошо известно, что не существует свободы вообще, демократии вообще. Это классовые понятия. Как подчеркивал В. И. Ленин, всякая демо­кратия как форма политической организации обще­ства «служит, в конечном счете, производству и оп­ределяется, в конечном счете, производственными отношениями данного общества»2. В классово-анта­гонистических обществах демократия существует фак­тически только для представителей господствующего класса. Социалистическая же демократия является подлинной демократией для большинства народа. Проповедники теории «тоталитаризма» замалчивают, что в отличие от буржуазной демократии, в условиях которой гражданские права и свободы носят формаль­ный характер, социалистическая демократия обеспечи­вает права граждан материальными, политическими и организационными гарантиями, что в системе социали­стической демократии имеются органы народного кон­троля, в работе которых принимают участие миллио­ны трудящихся.

    Теория «тоталитаризма» игнорирует коренное от­личие сущности и роли государства в капиталистиче­ской и социалистической общественно-экономических формациях. Совершенно ясна неправомерность срав­нения крайних форм диктатуры империалистической

    1 R. Conquest. Where Marx Went Wrong. London, 1970, p. 36.

    2   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 42, стр. 276.

    буржуазии, с помощью аппарата насилия держащей народные массы в экономическом и политическом под­чинении, и социалистического строя, впервые в исто­рии гарантировавшего демократию для широчайших народных масс.

    Само понятие «доведенная до крайней степени власть государства» применительно к советской соци­алистической системе представляет собой и логиче­скую и фактическую бессмыслицу. О каком «тотали­таризме» может идти речь, когда всестороннее раз­вертывание и совершенствование демократии является характерной чертой развития советского обществен­ного и государственного строя? Где и когда буржуаз­ные ученые наблюдали «тоталитарное государство», стремящееся создать такие условия общественной жизни, при которых развитие и совершенствование со­циалистической государственности приведет к посте­пенному перерастанию ее в общественное коммунисти­ческое самоуправление? Сама постановка этих вопро­сов показывает алогичность применения тоталитарной мерки к советскому обществу.

    В противоположность социализму буржуазная по­литическая система все более эволюционирует в сто­рону антидемократизма и реакционности. Антидемо­кратические, тоталитарные тенденции проявляются в покушении на гражданские права и свободы, в пре­следовании и запрещении коммунистических партий, в расистских погромах, в расправах с прогрессивными деятелями, в активизации фашистских и профаши­стских организаций. Антидемократизм и тоталита­ризм порождены антагонизмами капиталистической системы, и приписывать их социализму неправо­мерно.

    Мнимо научный характер носят и попытки теоре­тического обоснования происхождения «советского то­талитаризма». Здесь следует отметить три направле­ния. Одно ищет корни «советского тоталитаризма» в особенностях истории России и психического склада русских людей. Ссылаясь на мистическую склонность русского народа к тоталитаризму, сторонники этого направления приходят к выводу об исторической пре­допределенности антидемократизма социально-поли­тических институтов России. При этом усиленно обы­грывается мотив отсталости России как фактора, не

    позволяющего воспринять демократические формы правления.

    Буржуазные авторы пространно пишут о том, что русским были незнакомы «ценности и техника парла­ментской демократии», что у них отсутствовали «тра­диции самоуправления и общественной прессы»; от­сюда советологи делают вывод о сомнительности уста­новления демократии в такой стране. Опираясь на кФЯ- цепцию «преемственности», ряд советологов пытается представить советский социалистический строй «за­конным преемником» царского режима, еще более раз­вившим «тоталитарные тенденции» последнего.

    В аргументации первого направления центральное место занимает тезис о пресловутых особенностях «рус­ской души», якобы совмещающей в неразрешимом противоречии крайнюю пассивность с крайним анар­хизмом. Э.то утверждение не имеет ничего общего с наукой, ибо не существует на свете народов, которым присуща некая особая пассивность или анархичность. Мы уже не говорим об антинаучности приписывания национальной психике значения фактора, определяю­щего социально-политическую структуру общества.

    Второе направление выводит «советский тоталита­ризм» из... идеологии марксизма-ленинизма. Третье — стремится обосновать «советский тоталитаризм» объ­ективными потребностями экономического развития страны. Все эти направления не только сосуществуют в советологии, но и обмениваются различными элемен­тами своей аргументации, образуя промежуточные «модели советского тоталитаризма».

    Центральным объектом нападок буржуазных идео­логов является марксистское положение о диктатуре пролетариата. Так, С. Хук выводит «тоталитарные тенденции» СССР из этого положения, противореча­щего, как он считает, демократическим традициям марксизма. Извращая сущность учения классиков мар­ксизма о диктатуре пролетариата как новой, высшей форме демократии, как демократии для большин­ства народа, американский советолог М. Фейнсод ут­верждает, что установление диктатуры пролетариата, или, как он выражается, «власти от имени пролетариа­та», «означает навязывание правления немногих мно­гим». Р. Дэниелс, соглашаясь с тем, что диктатура про­летариата выражает интересы трудящихся масс, обви­

    няет ее в недемократичное™. Советолог из ФРГ К. Менерт заявляет, что вообще социализм и гуманизм несовместимы.

    Марксисты считают, что любая диктатура предпо­лагает насилие. В капиталистических странах, даже в самых демократических, власть представляет собой насилие меньшинства над волей большинства. При диктатуре пролетариата насилие направлено против незначительного меньшинства в интересах прав и сво­боды огромного большинства. Более того, как подчер­кивал В. И. Ленин, диктатура пролетариата «не есть только насилие над эксплуататорами и даже не глав­ным образом насилие» *. Задачей диктатуры пролета­риата является коренная перестройка всей системы общественных отношений, построение социализма и переход общества к строительству коммунизма. Что же касается насилия, то его характер и формы зави­сят от степени интенсивности и методов сопротивле­ния враждебных классов.

    Пролетарское государство обеспечивает диктатуру по отношению к свергнутым эксплуататорским клас­сам и враждебным социализму элементам и в то же время — широкую демократию для трудящихся. Дик­татура пролетариата тем и отличается от диктатуры любого эксплуататорского класса, что она привлекает к участию в управлении государством и обществом миллионные массы, пробуждая самосознание народа.

    Выполнив свою всемирно-историческую миссию в построении социализма, государство диктатуры про­летариата в СССР постепенно переросло в общена­родное социалистическое государство трудящихся, ве­дущей силой которого является рабочий класс, а про­летарская демократия — во всенародную социалисти­ческую демократию.

    Сконструированная советологами «тоталитарная модель» социалистического государства, опирающая­ся на специфические особенности «национального духа» или «догматизма идеологии», подразумевает стабильность, незыблемость социально-политической структуры (изменения если и предполагаются, то лишь в сторону усиления всевластия государства, большей «тотальности»). Однако в работах некоторых совето­

    1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 13.

    логов тезис о «стабильности тоталитаризма» был не­сколько модифицирован. Появилась концепция «тота­литаризма», рассматривающая «насильственный то­талитарный» режим как временную фазу, необходи­мую в отсталых странах для того, чтобы «модернизи­ровать» их по образцу Запада.

    Сторонники «экономического» обоснования тота­литаризма выдают насилие за исторически неизбеж­ный и единственный практический метод решения проблем в «русских условиях». По логике их рассуж­дений, осуществление социалистических преобразова­ний, в частности индустриализации, требовало введе­ния жестких мер и принудительных институтов. Про­фессор Гарвардского университета А. Бергсон считает, что авторитарные политические институты прямо свя­заны с общественной собственностью на средства про­изводства.

    Что касается утверждений советологов об обус­ловленности принудительных мер социалистической ин­дустриализацией, то мы уже показали в одной из пре­дыдущих глав абсурдность подобных высказываний.

    Теоретически несостоятельно и не подтверждается практикой и утверждение о связи тоталитаризма с об­щественной собственностью. Напротив, демократизм заложен в самой природе социализма, обусловлен его экономическим строем — ликвидацией частной собст­венности на средства производства. Социалистическая собственность, раскрепощение труда — основные ус­ловия истинной свободы личности.

    В социалистическом государстве верховная власть осуществляется представителями трудового народа, им выбранными и сменяемыми. В высшем органе вла­сти страны — в Верховном Совете СССР — пред­ставлены все основные слои советского народа. Так, среди депутатов Верховного Совета VIII созыва было 31,7 процента рабочих, 18,6 — колхозников, 9,6 — ра­ботников культуры и здравоохранения, 17,2 — работ­ников партийных, профсоюзных и комсомольских ор­ганов, 14,3 — работников советских органов, 3,8 про­цента военнослужащих1.

    Большинство в органах власти принадлежит непо*

    1 См. «СССР на пути строительства коммунизма (1959— 1970 гг.)». М., 1971, стр. 66-67.

    средственным производителям материальных благ, что характерно лишь для социалистической общественной и государственной системы. Например, среди депута­тов местных Советов, избранных в июне 1973 года, бо­лее двух третей составляли рабочие и колхозники, в том числе 39,3 процента — рабочие и 28 процентов — колхозники 1.

    О широком участии народа в управлении страной говорит также число депутатов Советов — в них избра­но более 2 миллионов 200 тысяч граждан2. Избран­ники народа управляют делами государства снизу до­верху. Вместе с ними трудится армия добровольных помощников — 25 миллионов активистов при Советах.

    Отличительной чертой социалистической демокра­тии является активное использование всех форм само­деятельности трудящихся. В частности, все возраста­ет роль профессиональных союзов как школы управ­ления, хозяйствования, школы коммунизма. Искажая положение и характер деятельности профсоюзов в со­циалистическом государстве, буржуазные идеологи пишут, что советские профессиональные организации будто бы не выражают интересы трудящихся, целиком подчинены государству и превратились в «механизм для подавления» и «принудительной мобилизации». Теорию «огосударствления профсоюзов» развивает, на­пример, западногерманский «специалист по СССР» Д. Пфайф.

    Подобные утверждения свидетельствуют о том, что советологи закрывают глаза на то, что характер и де­ятельность профсоюзов в социалистическом обществе коренным образом отличаются от характера и дея­тельности профсоюзов в обществе капиталистическом. При капитализме борьба профсоюзов за улучшение условий труда и быта пролетариата носит характер классовой борьбы между трудом и капиталом. При со­циализме деятельность профсоюзов направлена на ук­репление государства трудящихся, на развитие народ­ного хозяйства, рост производительности труда.

    Советские профсоюзы активно участвуют в плани­ровании и управлении народным хозяйством, ведут большую работу по развитию социалистического со­

    1 См. «Правда», 28 марта 1975 года.

    9 См. там же.

    ревнования, массового технического творчества, соз­нательной дисциплины труда. Участие профсоюзов в социалистическом строительстве не исключает, а пред­полагает защиту ими интересов трудящихся от бюро­кратических извращений, допускаемых в отдельных случаях работниками государственного аппарата или хозяйственных органов, а также заботу об улучшении условий труда и быта рабочих и служащих. При этом профсоюзы располагают на основе советских законов всеми средствами для устранения тех или иных недо­статков.

    Социалистическая демократия постоянно совер­шенствуется и расширяется. Так, за последние годы в нашей стране были осуществлены меры по повышению роли Советов, расширению социальных прав граждан, совершенствованию законодательства, укреплению законности *. Миллионы советских граждан активно участвуют в государственном планировании экономи­ки, в развитии социалистического соревнования и ра­ционализаторского движения, в решении проблем улучшения условий труда и быта. Большое значение для роста демократической самодеятельности трудя­щихся имеют постоянные производственные совеща­ния, которые действуют на каждом государственном предприятии и решения которых обязательны для ад­министрации. Как показывает практика жизни нашего общества, развитие социалистической демократии — это многогранный процесс, в ходе которого появляют­ся все более совершенные формы общественного само­управления.

    Что же противопоставляют этим фактам советоло­ги? Автор изданного Стэнфордским университетом специального исследования о выборах в местные Сове­ты СССР рассуждает таким образом. Действительно, признает он, тщательный отбор кандидатов в депу­таты на предвыборных собраниях способствует тому, что в органы власти избираются «поистине замеча­тельные люди». Но, по его мнению, «советский депу­тат... не имеет права законодательствовать. Предпола­гается, что он должен лишь помогать осуществлению той программы, которую наметило руководство». Со­

    1 См. «XXIV съезд КПСС об укреплении Советского госу­дарства и развитии социалистической демократии». М., 1973.

    ветский депутат, заявляет он далее, лишен «всякой возможности оказывать влияние на формирование планов», на «формулирование политики» *. Буржуаз­ный автор совершенно неверно освещает действитель­ное положение дел. Он, например, умалчивает о ра­боте депутатов в имеющихся при Советах депутатов трудящихся постоянных комиссиях, через которые они активно участвуют в составлении планов и определе­нии политики.

    Выступая с критикой социализма, антикоммуни­стические идеологи выставляют себя борцами за «под­линную демократию». На самом деле, мечтая о воз­врате социалистических стран к буржуазным поряд­кам, они пытаются навязать народам этих стран бур­жуазные понятия о демократии — демократии для эксплуататоров, чуждой интересам трудящихся. Одна­ко все это — попытки с негодными средствами.

    Особенно активно осуществляют сторонники тео­рии тоталитаризма идеологическую диверсию против КПСС — руководящей и направляющей силы совет­ского общества. В своих писаниях о КПСС буржуаз­ные идеологи стремятся дискредитировать Коммуни­стическую партию путем вздорных обвинений в «эли- тизме», представить руководящую и направляющую роль партии как установление власти «партийной бю­рократии». Например, профессор Австралийского на­ционального университета в Канберре Т. Ригби в вы­шедшей в 1968 году книге «Члены Коммунистической партии СССР в 1917—1967 гг.» утверждает, что КПСС будто бы имеет «элитарный характер». В чем же он видит доказательство этой «элитарности»? Как ни странно, именно в том, что, по сути, является выраже­нием демократизма КПСС,— в том, что партия объе­диняет в своих рядах лучших людей страны. Показа­тельно, что тот же Ригби признает: «...было бы сверх* упрощением делать вывод, что советская политика во­все не подвержена влиянию снизу»2.

    Пытаясь обосновать тот же тезис об «элитизме», советолог из США Э. Мицкевич прибегает к почти что анекдотическим приемам. В своей книге о системе

    1  М. Mote. Soviet Local and Republic Elections. Stanford, 1965, p. 51. 86.

    2  T. Rigby. The Communist Party Membership in the USSR. 1917—1967. Princeton, 1968.

    8 Б. И Марушкин

    113

    политического образования в СССР он использует пуб­ликовавшиеся в советской печати критические заме­чания о работе пропагандистов, злоупотреблявших иностранными словами и поэтому не находивших кон­такта со слушателями, для сногсшибательного вывода о будто бы существующей «пропасти» (?) между пред­ставителями партии и народом.

    Пропагандистские утверждения советологов не выдерживают сопоставления с фактами. Руководящая и направляющая роль КПСС в советском обществе обеспечивается тем, что партия является выразителем интересов и чаяний всех трудящихся. Партия опирает­ся на свой моральный авторитет, на проверенную жизнью способность, творчески применяя марксистс­ко-ленинскую теорию, предвидеть будущее и прини­мать научно обоснованные решения. КПСС свято до­рожит доверием народа. Она неуклонно выполняет ле­нинский завет — не отрываться от массы.

    В тесной и неразрывной связи с рабочим классом, с народными массами — один из глубочайших источ­ников силы Коммунистической партии, ее коренное отличие от буржуазных партий. Во всей своей дея­тельности партия советуется с народом, изучает и обобщает его опыт. Это позволяет ей вести за собой трудящихся, быть их учителем и коллективным поли­тическим вождем.

    КПСС — глубоко народна по своему составу. Ее ряды пополняются рабочими, крестьянами, представи­телями интеллигенции, наиболее проявившими себя в строительстве коммунизма. В 1973 году в составе КПСС 40,7 процента составляли рабочие, 14,7 — кол­хозники и 44,6 процента — служащие. При этом более двух третей коммунистов-служащих — это инженеры, агрономы, учителя, врачи, научные работники, деяте­ли литературы и искусства. Как очевидно, бессмыс­ленно применять термин «правящая элита» к органи­зации, непрерывно растущей в результате вступления в нее представителей всех слоев населения, людей, для которых вступление в партию означает быть все­гда на переднем крае решения задач, стоящих перед страной. На протяжении всей истории своего сущест­вования партия всегда находилась на самых трудных и самых ответственных участках государственного, хо­зяйственного, культурного строительства и обороны

    страны. Так, в годы Великой Отечественной войны Коммунистическая партия дослала на фронт 60 про­центов своих членов.

    Историческая роль Коммунистической партии d жизни советского общества настолько велика, ее ру­ководство народом настолько эффективно и плодот­ворно, что даже наши идейные противники не могут не признать этого. Так, американский дипломат с репу­тацией «знатока советских дел» Дж. Кеннан в одной из своих работ был вынужден подчеркнуть, что в «со­здании нового порядка... в сохранении своей дисцип­линированности и жизненности как политического ин­ститута... в реализации многих из своих далеко иду­щих социальных идей, в поднятии до нынешнего уров­ня индустриализации страны и развитии новой техники, в осуществлении твердого, решительного и вдох­новляющего руководства в борьбе против немецко-фа­шистских армий, в обеспечении политического вооду­шевления и руководства для многих радикальных со­циалистических сил в мире...— во всех этих достиже­ниях Коммунистическая партия Советского Союза не только показала себя величайшей политической орга­низацией века по энергии и воле, но и сохранила веру в русскую революцию как величайшее политическое событие современности».

    «Тоталитарная модель» социалистического обще­ства настолько противоречит действительному поло­жению дел в СССР, что даже в период наибольшей популярности этой модели ее сторонники вынуждены были прибегать к оговоркам. В дискуссии, развернув­шейся на Западе в начале 60-х годов, теория «тотали­таризма» была подвергнута критике. Американец Р. Такер выразил сомнение в правомерности самого термина «тоталитаризм» и призвал учитывать суще­ствующие реальности при оценке советской системы. Ряд западногерманских авторов выразили сомнение в правомерности аналогии между социализмом и фа­шизмом и в то же время указали на опасные тотали­тарные тенденции во внутренней жизни ФРГ. Об этом, в частности, писал западногерманский философ К. Яс­перс в вышедшей в 1966 году книге «Куда движется федеральная республика?».

    Тем не менее наиболее реакционные советологи все­ми силами стремятся сохранить догму о «советском

    тоталитаризме». Отказу от этой обветшалой теории противится, например, английский советолог X. Сетон- Уотсон. По мнению упомянутого выше К. Фридриха, нет никаких оснований считать, что «прежняя тотали­тарная система вследствие своего внутреннего разви­тия исчезла, хотя она, без сомнения, претерпела существенные изменения». Стремясь отыскать в совет* ском обществе самый существенный элемент тотали­таризма— террор, Фридрих делает это путем «расши­рения» понятия террора: он включает в него «меры против стиляг и тунеядцев». Вслед за тем, противоре­ча сам себе, он пишет о необязательности террора в социалистических «тоталитарных системах», что объ­ясняется «значительной степенью единодушия», до­стигнутого в Советском Союзе и большинстве социа­листических стран. Пытаясь выдать белое за черное, К. Фридрих явно не сводит концы с концами.

    Характерно, что ныне многие советологи считают «тоталитарную модель» идеологически бесперспектив­ной. А. Мейер из Мичиганского университета, хотя и не исключает частичного использования «тоталитарной модели», называет ее абстрактной конструкцией и вы­сказывает сомнение относительно полезности самого термина «тоталитаризм». Д. Эзраэль возражает про­тив отнесения советской системы к разряду «тотали­тарных», подчеркивая, что польза от создания подоб­ных моделей общества вообще «весьма сомнительна». Таков теоретический тупик, в который завели совето­логов их антикоммунистические устремления.

    Конвергенционистские миражи советологии

    Девальвация легенды о «советском тоталитаризме» вынудила советологов к срочным поискам новой тео­рии, более соответствующей современным условиям идеологической борьбы. Так появилась терия «конвер­генции».

    В биологической науке понятие «конвергенция» оз­начает появление сходных черт у различных организ­мов в результате приспособления к одинаковым ус-

    лозиям существования. Заимствовав термин у биоло­гов, теоретики антикоммунизма выдвинули тезис о «растущем сходстве и конечном слиянии» социалисти­ческой и капиталистической систем.

    Было бы, разумеется, неверным считать, что те­ория «конвергенции» безоговорочно признается всеми буржуазными учеными. Характерно, что под воздейст­вием всемирно-исторических успехов нашей страны усиливаются голоса реалистически мыслящих запад­ных деятелей, понимающих бесперспективность кон- вергенционистских миражей советологии. Показатель­ной в этом смысле является последняя книга про­фессора Колумбийского университета Р. Хилсмэна «Вызревающее будущее» (1975 год), в которой подчер­кивается жизнеспособность советского общества, вы­державшего все выпавшие на его долю испытания. От­вечая приверженцам теории «конвергенции», Р. Хилс- мэн пишет, что Советский Союз и впредь будет развиваться по законам социализма, а не по пути «слияния» с капитализмом.

    И тем не менее теория «конвергенции» до сих пор широко используется в буржуазной пропаганде. Гово­ря о причинах популярности данной теории в пропа­гандистских кругах Запада, 3. Бжезинский и его кол­лега С. Хантингтон в книге «Политическая власть в США и СССР» еще в 1964 году откровенно признали: «теория конвергенции служит многим целям», она «представляет собой не только абстрактную позицию, но и является источником оптимизма для многих и средством оправдания своей политики для всех».

    Чем же привлекает защитников буржуазного строя теория «конвергенции»? Прежде всего своей анти­марксистской направленностью, причем тщательно замаскированной. Раскрывая сущность теории «кон­вергенции», председатель Компартии Люксембурга Д. Урбани подчеркнул в своем выступлении на меж­дународном Совещании коммунистических и рабочих партий в 1969 году в Москве: «Предпринимаются по­пытки заставить рабочий класс поверить в то, что если вино марксизма-ленинизма немножко разбавить во­дой, а в уксус капитализма добавить немного социа­листической приправы, то получится напиток, вполне подходящий для всех. По-научному это пойло называ­ется «конвергенцией», политически оно именуется «гу­

    манным социализмом», а на практике означает сот­рудничество с капитализмом в целях его спасения» *.

    Теоретическим обоснованием «конвергенции» слу­жит теория «стадий экономического роста» известного буржуазного теоретика У. Ростоу и вытекающая из нее идея об «едином индустриальном обществе». О тео­рии Ростоу в нашей литературе уже писали. Напом­ним, что, согласно концепции Ростоу, каждое общест­во в своем поступательном развитии проходит ряд последовательных «стадий экономического роста», структура которых не зависит от характера общест­венных отношений и форм собственнрсти. Основное отличие стадий — в технико-экономическом уровне. Ростоу не интересует, является ли тот или иной строй капитализмом или социализмом, ему важен лишь уро­вень индустриализации. Иными словами, по У. Ростоу, социализм и капитализм суть различные варианты «единого индустриального общества». Буржуазный идеолог утверждает, что по мере выравнивания уров­ней промышленного развития социалистических и ка­питалистических государств произойдет и неизбежная ликвидация социально-политических различий между ними.

    Индустриализация, пишут сторонники «конверген­ции», приносит благосостояние, которое подрывает политическую дисциплину и идеологическую ортодок­сальность, характерные для ранней фазы процесса индустриализации. «Век идеологии уже окончился в Западной Европе, Соединенных Штатах и Японии. Вскоре он завершится и в Советском Союзе»,— зак­лючает Ростоу.

    Эти высказывания свидетельствуют о двуликости теории «конвергенции». Одной стороной она ориенти­рована на внутреннее потребление в капиталистиче­ских странах, другой — на идеологический экспорт в социалистические государства. «Конвергенционисты» стремятся внушить трудящимся капиталистических стран мысль о «ненужности» классовой борьбы, по- скольку-де научно-технический прогресс и так устра­нит социальные антагонизмы. В то же время в социа­листических странах они пытаются пропагандировать тезис о неизбежности «эволюции» социализма в сторо­ну некоего «смешанного общества».

    1 «Правда», 17 июня 1969 года.

    Идеи Ростоу были подхвачены в ряде капиталисти­ческих стран. Так, в ФРГ с пропагандой тезиса о «сближении» социалистической и капиталистической общественно-экономических систем выступили совето­логи Г. Вагенленер в книге «Капиталистическая фор­ма с социалистическим содержанием в советской эко­номике» и Р. Берендт в работе «Динамическое общество». Р. Ловенталь из Западноберлинского уни­верситета пошел дальше, заявив в 1970 году, что инду­стриальный прогресс вызовет-де «конфликты» в социа­листических странах. Во Франции, Англии, Японии и других государствах буржуазная пропаганда всеми си­лами стремится придать достоверность идее «конвер­генции».

    Однако основные тезисы и выводы теории «конвер­генции» никак не подтверждаются реальным истори­ческим материалом. Как показывает практика, «об­щая индустриальная культура», одинаковый уровень промышленного развития вовсе не означают единооб­разия социальных и политических институтов. Даль­нейшее повышение уровня промышленного развития, оснащение производства современной техникой, ис­пользование передовых технологических методов не сблизит и не может сблизить две общественно-эко­номические формации — капиталистическую и социа­листическую, ибо содержание происходящих в них со­циальных процессов диаметрально противоположно.

    Исторический опыт со всей очевидностью показы вает, что жизнь общества складывается совершенно по-разному в зависимости от его социально-экономи­ческой структуры, прежде всего от господствующих и нем систем собственности. О каком «растущем сход­стве» между социализмом и капитализмом может идти речь, если в социалистических странах господст­вует общественная, а в капиталистических — частная собственность на орудия и средства производства, если в социалистических странах власть принадлежит на­роду во главе с рабочим классом, а в капиталистиче­ских — монополистической буржуазии, если в капита­листических странах возрастает социально-экономиче­ское неравенство людей, увеличивается пропасть меж­ду эксплуататорами и трудящимися массами, тогда как в условиях социализма происходит всестороннее сближение рабочего класса, крестьянства и интелли­

    генции на основе подъема материального и культурно­го уровня жизни, на основе социально-экономических процессов, вызванных к жизни научно-технической революцией.

    Даже по приводимым буржуазными учеными дан­ным, в настоящее время 2,5 процента населения, стоя­щих на верхних ступенях общественной лестницы, вла­деют 44 процентами всего материального богатства США. Огромная собственность сосредоточена в руках крупной буржуазии и в других капиталистических странах. В то же время в странах социализма все на­циональные богатства, весь национальный доход при­надлежат трудящимся и используются в их интересах. Так, за один только 1973 год реальные доходы на душу населения увеличились в СССР на 5 процентов, в Болгарии — на 7,9, в Венгрии — на 4,5—5, в Поль­ше— на 10 процентов. За этот же год реальные дохо­ды американских трудящихся уменьшились на 4,5 про­цента. Характерной чертой капиталистической систе­мы является хроническая безработица, рост дорого­визны. За 1973 год цены возросли в ФРГ — на 7,8 про­цента, во Франции — на 8,5, в Англии — на 10,6, в Ита­лии — на 12,3 процента *.

    По мере дальнейшего развития и совершенствова­ния социализма и усиления противоречий капитализ­ма коренные различия обеих систем будут не умень­шаться, а увеличиваться.

    Характерно, что приверженцы теории «растущего сходства», хотя и пишут о процессе изменений как со­циалистической, так и капиталистической систем, ос­новной упор делают на изменение социалистической системы и в конечном счете на перерождение, обуржуа- зивание социалистического общества. Многочислен­ные сторонники «сближения», как логически следует из их рассуждений, рассчитывают в действительности не на слияние двух систем и возникновение гибридно­го общества, а на поглощение социализма капитализ­мом. «Как только система (социалистическая.— Б. М.) осуществила индустриализацию,— заявляет директор Института международных исследований Калифор­нийского университета (Беркли) Д. Эптер в книге

    1 См. Ю. С. Новопашин. Против фальсификации теории и практики социалистического строительства.— «Вопросы истории», 1974, № 6, стр. 57.

    «Политика модернизации» (1966 год),— начинается ее «перерождение»». В этих пророчествах антикоммуни­стической историографии отразились социальные меч­ты империалистической буржуазии о «разложении и упадке» системы, которую не удалось уничтожить ни силой оружия, ни экономической блокадой.

    Положения, высказанные Ростоу, вызвали много­численные дискуссии на Западе. 3. Бжезинский и С. Хантингтон выступили с критикой теории «конвер­генции». Отметив, что в Соединенных Штатах и Со­ветском Союзе как политические системы, так и ха­рактер экономического развития совершенно различ­ны, они выразили сомнение относительно реализации идеи «конечного слияния».

    С несколько отличной от Ростоу концепцией высту­пил профессор истории Принстонского университета С. Блэк в книге «Динамика модернизации. Историко­сравнительное исследование» К Как и работа У. Ро­стоу, книга Блэка, претендующая на открытие новых горизонтов в области философии истории, была нап­равлена против марксистско-ленинской концепции исторического развития. Здесь встречаются многие утверждения школы «конвергенционистов». В то же время автор выступил против узости теории Ростоу, который, по словам Блэка, увлекшись экономически­ми категориями, игнорировал серьезные различия между обществами, в частности различия между их «традиционными институтами».

    Какие же поправки к теории Ростоу предложил Блэк? Термин «модернизация», вынесенный им в за­головок книги и положенный в основу классификации общества, отнюдь не его собственное изобретение. Этот термин, понимаемый как трансформация обще­ства от «традиционного» к «современному», исполь­зовался и Ростоу, и другими авторами, пишущими на близкие сюжеты. С. Блэк лишь подчеркивает, что по­нятие «модернизация» гораздо шире, чем просто по­литические и социальные изменения, сопровождаю­щие индустриализацию, и что оно выражает процесс приспособления традиционных учреждений к быстрым и непрерывным изменениям, вызываемым научно-тех­нической революцией.

    1 С. Black. The Dynamics of Modernization. New York, 1966.

    Поднимая вопрос о важной роли «традиционных институтов» в экономическом и социальном развитии страны, Блэк вовсе не призывает к конкретно-истори­ческому исследованию прошлого нашей страны. Он лишь гораздо сильнее, чем Ростоу, подчеркивает «традиционную неполноценность» незападных стран. Запад задает тон, указывает общее направление все­мирно-исторического процесса. Восток же повторяет, «имитирует» Запад. При этом «восточная отсталость» фактически увековечивается С. Блэком. «Нельзя пред­полагать,— писал он в 1971 году,— что все общества в состоянии добиться темпов и уровней развития, свой­ственных наиболее развитым обществам. Разница меж­ду развитыми и неразвитыми странами увеличится». Как признал в 1973 году сотрудник Калифорнийского университета Д. Типе, теоретики «модернизации» пы­таются анализировать развитие самых различных стран, не выходя за рамки «западного опыта».

    Идеологическая заданность категорий Блэка ста­нет еще яснее при рассмотрении того, какие события в различных странах он считает переломными на пути «экономической и социальной трансформации этих стран». По мнению Блэка, буржуазные реформы в Англии 30-х годов прошлого века, гражданская война в США, Великая Октябрьская социалистическая ре­волюция в России, разгром Японии во второй мировой войне — явления одинакового значения для каждой страны, как положившие начало их «экономической и социальной трансформации». Таким образом, Октябрь­ская революция и строительство социализма в СССР рассматриваются не как переход к более высокой фор­мации, а как одна из форм «модернизации», означаю­щей, по сути дела, повторение пути, проделанного раз­витыми капиталистическими странами.

    На примере концепции Блэка видно, как самые аб­страктные экономико-социологические схемы могут быть использованы в идеологической борьбе.

    Интересно выяснить соотношение «модели» совет­ского общества, создаваемой сторонниками теории «конвергенции», и рассмотренной выше «тоталитарной модели». Основное различие между этими двумя про­извольными созданиями буржуазной науки заключа­ется не в оценке советского общественно-политическо­го строя, а в прогнозе перспектив его развития. «Тота­

    литарная модель» стабильна (исключение составляет точка зрения сторонников «экономического» обоснова­ния «советского тоталитаризма», о чем говорилось выше). Модель, предложенная конвергенционистами, динамична. Оценивая советский общественно-полити­ческий строй как недемократический и насильствен­ный, сторонники теории «конвергенции» вместе с тем рассматривают его как явление временное, как извест­ную болезнь роста на пути к достижению западных стандартов. Приверженцы «тоталитарной модели» го­ворят о монолитности «советского тоталитаризма», конвергенционисты проповедуют его «эрозию».

    Взяв за образец западную капиталистическую «мо­дель модернизации», сторонники теории Ростоу обре­кают все остальное человечество на неизбежное подра­жание Западу. Заявляя, что стремление к «модерниза­ции» выражает не только основное содержание совре­менной эпохи, но и что в нем «олицетворены все прош­лые революции в истории и все высшие устремления че­ловечества», директор Института международных ис­следований Калифорнийского университета Д. Эптер подчеркивает, что процесс «модернизации» начался на Западе, а со второй половины XIX века западное об­щество стало всеобщей моделью и стандартом. Ассо­циируя «модернизацию» с капиталистическим строем, Эптер, однако, забывает добавить, что некогда моло­дой капитализм давно превратился в загнивающий империализм и что уже треть населения земного шара (в том числе и народы многих развивающихся стран) избрала некапиталистический путь развития.

    Чтобы дискредитировать социализм, число привер­женцев которого все увеличивается, буржуазные тео­ретики пытаются уверить народы, что советское социа­листическое общество есть не что иное, как имитация, запоздалый вариант западного капиталистического общества. Из теории Ростоу прямо вытекает, что глав ное отличие между Западом и СССР лишь в отстава­нии во времени: то, что в советской жизни кажется от­личным от западного образца, в сущности, тоже за­падное, но относящееся к более раннему периоду. Ха­рактерно, что, сравнивая развитие СССР и США с технико-экономической точки зрения, Ростоу заявля­ет, будто на протяжении последнего столетия разви­тие России напоминало развитие Соединенных Шта­

    тов при наличии сильного отставания по уровню про­мышленного производства и промышленной продук­ции на душу населения. Ростоу намеренно рассматри­вает развитие капиталистической и социалистической экономики как единый процесс, пытаясь затушевать тот факт, что капитализм уже давно вступил в полосу общего кризиса, а социализму принадлежит будущее.

    Отметим, что представление буржуазной науки о социализме ассоциируется с бедностью. На самом деле социализм по своей природе предполагает постоянный рост массового потребления материальных и духовных благ. В Советском Союзе уровень жизни неуклонно поднимается. Возрастают общественные фонды пот­ребления. За счет государства трудящиеся и их дети бесплатно обучаются в школах, средних специальных и высших учебных заведениях, лечатся в поликлини­ках, больницах, санаториях, получают пенсии, пользу­ются другими льготами. Быстрыми темпами и с боль­шим размахом решается жилищная проблема. За вось­мую пятилетку до 55 миллионов советских людей улучшили свои жилищные условия. Максимальное удовлетворение растущих материальных и духовных потребностей общества — цель, органически присущая социализму и никак ему не противоречащая. Наобо­рот, в США, вступивших, по канонам теории Ростоу, в эру «высокого массового потребления», миллионы людей, по официальным данным американского пра­вительства, живут в бедности.

    Заявления советологов о подражательном харак­тере «советской модели» находятся в вопиющем про­тиворечии с общепризнанным фактом, что все мировое развитие в XX веке осуществляется под прямым воз­действием идей Октября, что Октябрьская революция определила столбовую дорогу истории. Советское об­щество не отказывается от изучения и использования экономического опыта и научно-технических достиже­ний капитализма. Но в самих основах организации хо­зяйства, позволяющих наиболее полно применить ус­пехи науки и техники, обратив их на благо всего об­щества, а не кучки монополистов, именно социализм является в современную эпоху наиболее совершенной системой, достойной подражания.

    Выдумка конвергенционистов, будто социалистиче­ское общество — «запоздавший», «отсталый» вариант

    общества капиталистического, представляет собой кредо конвергенционизма. Однако приверженцы этой точки зрения не могут объяснить, почему «отсталая форма модернизации» смогла успешно решить многие социальные проблемы, ликвидировать экономические кризисы, безработицу, обеспечить высокие темпы про­мышленного роста (что оказалось явно не по силам «высшей», «западной» модели). Почему «низшая» мо­дель смогла в минимально короткие сроки добиться выдающихся успехов и превзойти «высшую» по ряду показателей в области культуры, науки, экономики? Почему многие развивающиеся страны отвергают «за­падную модель»?

    Характерно, что все большее число западных ис­следователей пишут о ценности советского экономиче­ского и научного опыта. Так, в вышедшей в 1970 году в Нью-Йорке работе Д. Конклин отмечает важность «русского эксперимента» «не только для России, но также и для Запада». М. Элман в опубликованной в 1971 году в Англии книге «Советское планирование сегодня» подчеркивает, что «большая часть «новой» западной экономической науки послевоенного перио­да... просто-напросто повторение и развитие» достиже­ний советской науки и практики 20-х годов К

    Отдельные буржуазные авторы указывают на стремление Запада заимствовать у СССР элементы хозяйственного планирования и программирования. «Советский опыт оказал глубокое влияние на эконо­мическую политику других стран...» — писал в 1970 го­ду уже упоминавшийся нами С. Кон. После второй ми­ровой войны крупнейшие «рыночные экономики» За­падной Европы, замечает он, следуют согласованной политике «стимулирования роста», а с 1961 года этой политики стали придерживаться и США2.

    Ряд буржуазных авторов, отказавшись от беспер­спективного прогнозирования «слияния» социализма с капитализмом, выдвинули примерно такой тезис: Со­ветский Союз ждут успехи, но лишь постольку, по­скольку он будет усваивать капиталистические мето­ды производства и распределения, и в той мере, в ка­кой он их будет усваивать. Однако подобные взгляды

    1 М. Ellman. Soviet Planning Today. Cambridge, 1971, p. 1.

    2 S. Cohn. Economic Development in the Soviet Union, p. 101—104.

    не получили широкого распространения. Идеологов империализма ждало разочарование, так как, несмот­ря на все усилия, в советской экономике не удалось обнаружить никаких следов сближения с капитали­стической экономикой. По признанию французского экономиста М. де Андана, советологи вообще склонны делать слишком поспешные выводы по поводу «сбли­жения коллективистской экономической системы с ка­питалистической» и относительно возможности посте­пенного «обуржуазивания» населения СССР. Все это, по его словам, не имеет ничего общего с действитель­ностью.

    Мифы советологов рушатся, и их творцы вынужде­ны прибегать к доводам, не обладающим даже види­мостью научности. Например, некоторые буржуазные ученые считают свидетельством конвергенции тот факт, что и в СССР, и в капиталистических странах стоит проблема сохранения природной среды. С та­ким тезисом выступил советолог из США М. Голдмэн сначала на международной конференции в Токио в 1970 году, а затем в 1972 году в книге «Вредные пос­ледствия прогресса». Вопреки фактам Голдмэн пытал­ся доказать, что социалистическая система не облада­ет сколько-нибудь заметными преимуществами в борь­бе с ухудшением окружающей среды 1.

    В действительности, в отличие от капиталистиче­ской системы, в условиях социализма возможно осу­ществление планомерных мероприятий по защите ок­ружающей среды, как в рамках отдельных районов, так и в общегосударственном масштабе. В качестве примера можно привести принятое в 1971 году поста­новление ЦК КПСС и Советского правительства о ме­рах по рациональному использованию и сохране­нию природных богатств бассейна озера Байкал. В 1973 году было принято постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о мерах по предотвращению загрязнения окружающей среды и охране природных ресурсов СССР. Создается общегосударственная си­стема контроля за чистотой воздуха, почвы, водных ресурсов. Характерно, что Москва превосходит все сопоставимые столицы мира по чистоте воздуха.

    1 М. Goldman. The Spoils of Progress. Cambridge (Mass.), 1972, p. 75.

    Проанализировав постулаты теории «конверген­ции», американский экономист А. Гручи пришел к вы­воду, что сторонники этой теории игнорируют «основ­ные идеологические различия» двух систем, которые «не показывают никаких признаков исчезновения». Отмечая, что в социалистической экономике будет и впредь сохраняться принцип общественной собствен­ности в отличие от частнособственнического характе­ра капиталистической экономики, Гручи резюмирует: «В настоящее время не существует никакой перспек­тивы конечного слияния двух экономических систем с их противоположными в основе своей идеологиями». К такому же выводу приходит и английский эконо­мист Д. Вилчинский в опубликованной в 1972 году книге «Социалистическое экономическое развитие и реформы». Совершенствование хозяйственной деятель­ности в социалистических странах, подчеркивает Д. Вилчинский, представляет собой не «возврат к ка­питализму», а «логический и необходимый эволюцион­ный процесс, обусловленный более высокой стадией экономического развития» *.

    Высказывания такого рода свидетельствуют о кри­зисе советологических доктрин. Расчеты, не опираю­щиеся на реально существующую действительность, в конце концов оборачиваются просчетами. Этого не могут не признать реалистически мыслящие запад­ные исследователи.

    Несбыточность надежд на «перерождение» советского общества

    Довольно популярна среди советологов теория «эро­зии» социализма, логически связанная с теорией «кон­вергенции». Теория «эрозии» предрекает неизбежное перерождение социалистического строя и идеологии и замену их капиталистическим строем и идеологией. «Никакой социальный строй не является статич­

    1 /. Wilczynski. Socialist Economic Development and Reform. London, 1972, p. XV.

    ным»,— глубокомысленно изрекает американский со­ветолог Ф. Баргхорн. Причем дальнейшие его рассуж­дения со всей ясностью показывают, что понятие «нестатичность» он относит прежде всего и главным образом к социалистическому строю. Баргхорн не скрывает, что он принадлежит к тем буржуазным иде­ологам, кто лелеет надежды на «перерождение» советского строя в результате происходящего экономи­ческого и культурного прогресса, ускоренного научно- технической революцией. Однако, не очень рассчиты­вая на «естественный ход истории», Баргхорн предла­гает усилить подрывную идеологическую кампанию против социалистических стран.

    Теория «эрозии», иными словами, «размывания» социалистического строя и идеологии представляет со­бой перепев старой буржуазной легенды о «перерож­дении» советского строя. На каждом этапе историче­ского развития нашего общества буржуазные идео­логи и политики предсказывали то «непрочность» и «недолговечность», то «перерождение» и «размыва­ние» социалистического строя. Жизнь убедительно опровергла эти прогнозы. Но полное фиаско прежних предсказании не останавливает новых кандидатов в «пророки».

    В соответствии с теорией «конвергенции» некото­рые советологи, не отрицая научного и культурного прогресса СССР, пытаются изобразить его как про­цесс идеологической «эрозии», «обуржуазивания» со­ветского общества. Согласно точке зрения конверген- ционистов, духовная природа человека неизменна, со­ветское же общество якобы представляет собой лишь вариант «индустриального общества». Поэтому, заяв­ляют они, по мере прогресса науки и техники, в ре­зультате роста образовательного уровня в сознании советских людей возродится-де «индивидуализм», а в советском обществе распространится «западный об­раз мышления», которые в конце концов вытеснят со­циалистическую идеологию.

    Надежды на идеологическое перерождение совет­ских людей часто связываются с ростом их материаль­ного благосостояния. Бывший заместитель государст­венного секретаря США Дж. Болл изобрел даже своеобразный «индикатор» этого процесса, заявив: «Ав­томобиль— это идеология на четырех колесах». Ины­

    ми словами, по мнению Болла, с приобретением авто­мобиля советский человек автоматически теряет со­циалистическую идеологию и приобретает идеологию буржуазную (?!). К этому мнению присоединился С. Блэк, объявивший в 1970 году, что новое поколение советских людей «больше думает о модернизации, чем об идеологии».

    Факты самым решительным образом отвергают эти домыслы. Действительно, за годы Советской вла­сти число людей, обучающихся в средних и высших учебных заведениях, возросло в СССР в десятки раз; невиданно поднялся уровень материального благосо­стояния народа. Но рост образовательного и культур­ного уровня и материального достатка советских граждан неразрывно связан с повышением их комму­нистической сознательности. И в годы жестоких испы­таний, и ныне рабочие, крестьяне, интеллигенция Со­ветского Союза проявили и проявляют непоколеби­мую преданность социалистическому строю и марк­систско-ленинской идеологии.

    Испытывая недостаток аргументов при обоснова­нии тезиса об «эрозии» советского общества, совето­логи обращаются к различным модным социологиче­ским теориям, и в частности к распространенной на Западе теории «конфликта поколений», пытаясь при­дать убедительность своим расчетам на подрыв мо­рально-политического единства социалистического об­щества. Представляется необходимым, хотя бы вкрат­це, остановиться на этой теории. Дело в том, что она широко используется для создания антикоммунистиче­ской схемы исторических характеристик поколений советских людей, создающих представление об их «деидеологизации» по мере развития советского об­щества.

    По утверждению американского социолога-совето- лога Л. Фойера, «конфликт поколений, их борьба яв­ляются универсальной темой истории». Более того, по мнению этого теоретика, конфликт поколений «есть движущая сила истории, возможно, даже более зна­чительная, чем борьба классов» *. В этом высказыва­нии четко определились как тактическая, так и страте­

    1 L. Feuer. The Conflict of generations. New York, 1970, p. 512,

    627.

    % Б. И. Марушкин

    129

    гическая линии буржуазной пропаганды по отноше­нию к молодому поколению. С одной стороны, Фойер делает реверанс в сторону молодого поколения, оли­цетворяющего, по его словам, «влиятельнейшую силу» всемирно-исторического развития, с другой — пытает­ся отвратить молодежное движение от классового, марксистско-ленинского подхода к явлениям дейст­вительности.

    При этом в буржуазной пропаганде, рассчитанной на молодежь капиталистических стран, проводится линия на маскировку социальных конфликтов под воз­растные, а в пропаганде, рассчитанной на молодежь социалистических стран, делается упор на противопо­ставление молодых людей старшим поколениям, со­вершившим революцию и построившим социалистиче­ское общество. Апологеты буржуазии пытаются опро­вергнуть революционную преемственность поколений в социалистическом мире. С помощью каких «теорети­ческих» выкрутасов осуществляется эта пропагандист­ская акция?

    Широко используются психологические теории, в частности фрейдизм. «Никакое общество никогда не смогло переделать составляющие его психологические типы по одному шаблону, в соответствии с материаль­ными, экономическими потребностями»,— торжествен­но провозглашает упомянутый выше Л. Фойер, явно полемизируя с марксистско-ленинским положением о воспитании при социализме нового человека с ком­мунистическим мировоззрением и моралью. «Психо­этические мотивы, которые не только независимы от социально-экономической базы, но в действительности противоречат экономической этике, требуемой соци­альной системой, становятся главной движущей силой истории»,— изрекает он.

    Фрейдистский примат «психо-этического» над «со­циально-экономическим» понадобился Фойеру для того, чтобы объяснить поведение молодежи не реаль­ными, социальными, а «подсознательными» мотивами, своего рода врожденной «ненавистью» сыновей к от­цам.

    Концентрируя внимание на психических особен­ностях возраста, буржуазные социологи стремятся подменить общественные противоречия возрастными. «Юность — это период интеллектуальных и физиче­

    ских изменений... время задавать вопрссм рассу::с- дает Р. Корнелл.— По самой своей натуре молодые люди более радикально, чем взрослые, настроены по отношению к существующему статус-кво и менее склонны подчиняться авторитетам». Следовательно, по Корнеллу, молодежные движения — это неосознан­ный бунт молодых против «авторитарного господства» старших в семье и в обществе.

    Л. Фойер пытается вскрыть принципы действия «конфликта поколений». «Если нас интересует меха­низм социальных изменений, с помощью которого эти­ческие идеи обычно проникают в историю, делаются весомыми, то этот механизм — борьба поколений»,— многообещающе заявляет он. Чем же приводится в движение этот механизм? Фойер исходит из нали­чия некой «этической сознательности», «имманентно» присущей молодежи (безразлично, народнической ли русской молодежи второй половины XIX века, амери­канской ли молодежи 60—70-х годов XX столетия и т. д.) и независимой от классовой позиции и классо­вых интересов, от социально-экономической структу­ры общества.

    Будучи носителем «этической сознательности», мо­лодежь, по Фойеру, в силу этого обстоятельства вне зависимости от прогрессивных сил становится фермен­том общественных перемен. «Молодежное движение,— декларирует он,— стремится... выполнить роль об­щественной совести... В мире, где авторитет отцов пал, сыновья выступают как самозваные носители авто­ритета».

    Неофрейдистские изыскания Фойера позволяют точно определить идеологический прицел буржуазного социолога. Разглагольствования о конфликте поколе­ний направлены на то, чтобы посеять у молодежи не­верие в революционную преемственность поколений, изолировать ее от прогрессивных сил современности, противопоставить борьбу молодежи борьбе рабочего класса. Не случайно Фойер пишет об «устарелости» марксизма, подчеркивая, что в отличие от рабочего движения с его классовым сознанием, молодежь спла­чивает «сознание поколения». Преследуя ту же цель, что и Фойер, представитель американской корпорации Карнеджи К. Керр заявил в 1973 году, что «старая классовая борьба» между рабочими и капиталистами

    «'умирает», а на смену фабрике как арене социальной борьбы приходит университет 1.

    Было бы, разумеется, абсурдным закрывать глаза на то обстоятельство, что условия формирования по­колений изменяются, что каждому поколению пред­стоит решать новые задачи. В процессе развития про­изводства и общественной борьбы меняются не только условия жизни людей, но и сами люди. Отсюда каж­дое поколение имеет свои неповторимые черты и осо­бенности. Но из этого вовсе не вытекает некая фаталь­ность «конфликта поколений», о которой толкуют бур­жуазные идеологи. Причины, вызывающие движение молодежи, имеют социальный, классовый, а не воз­растной характер. Те же студенты, на которых ссыла­ется Фойер, бунтуют не потому, что они недовольны своими родителями, а потому, что их возмущает окру­жающая их социальная действительность.

    Реальные факты свидетельствуют скорее о преем­ственности, чем о «разрыве» поколений. Все зависит от того, к какому классу склоняется, чьи классовые интересы выражает и защищает та или иная группа молодежи, а не к какому поколению она принадле­жит. «...Молодым рабочим,— писал В. И. Ленин,— ну­жен опыт старых борцов против угнетения и эксплуа­тации...»2 Без преемственности идей, опыта, традиций коммунистических партий, рабочего класса молодеж­ное движение обречено блуждать в потемках, какими бы ультрареволюционными лозунгами оно ни вдохнов­лялось.

    Ленин учил активнее вовлекать в революционную борьбу молодежь. Он писал в 1905 году: «Время воен­ное. Молодежь решит исход всей борьбы, и студенче­ская и еще больше рабочая молодежь... Основывайте из молодежи сотни кружков впередовцев и поощ­ряйте их работать вовсю. Расширяйте комитет втрое приемом молодежи...»3 В практике революционной борьбы крепла дружба рабочего класса и демократи­ческого студенчества России. В. И. Ленин резко высмеивал «superkluge» (сверхумное) рассуждение

    1 cPolicy and Planning in Higher Education*. St. Lucia, 1973, p. 172.

    2   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 14, стр. 226.

    8 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 9, стр. 247.

    о том, «что-де буржуазное студенчество не может про­никнуться социализмом» *. Как показывает опыт исто­рии, на сторону великих идей коммунизма переходят лучшие представители молодежи в капиталистических странах.

    В этой связи важно напомнить указание междуна­родного Совещания коммунистических и рабочих пар­тий 1969 года в Москве о том, что «коммунисты высо­ко ценят подъем молодежного движения и активно в нем участвуют. Они распространяют в его рядах идеи научного социализма, разъясняют опасность разного рода псевдореволюционных идей, которые могут по­влиять на молодежь, стремятся помочь ей найти пра­вильный путь в борьбе против империализма, в защи­ту его интересов. Только тесная связь с рабочим дви­жением и его коммунистическим авангардом может открыть перед молодежью действительно революци­онную перспективу»2. Именно марксизм-ленинизм по­казывает молодежи реальные перспективы борьбы за лучшее будущее.

    Одним из конкретных приложений к теории «конф­ликта поколений» явились сконструированные япон­ским советологом Хироми Тератани в 1970 году «мо­дели трех поколений» молодежи в СССР. Согласно предлагаемой им схеме, к первой модели принадлежит послеоктябрьское поколение, характеризующееся тем, что «личное я» у него полностью растворяется в кол­лективе, или, как заявляет Тератани, для этого поко­ления не существовало никаких «я», а только «мы». Типичным представителем этой «модели» является Павел Корчагин из романа Островского «Как закаля­лась сталь». Для следующего поколения типичным героем стал Алексей Стаханов, который, по словам японского советолога, отличался от Павла Корчагина тем, что «его индивидуальные способности еще более эффективно использовались государством» (?!). При­знание высоких коллективиотских качеств первых двух поколений понадобилось Тератани для того, что­бы поставить под вопрос коллективистские качества последующего поколения. Как утверждает японский

    1   В. И. Ленин. Поли. собр. соч, т. 7, стр. 438.

    2 «Международное Совещание коммунистических и рабочих партий. Документы и материалы». М., 1969, стр. 309.

    советолог, современная советская молодежь будто бы с безразличием относится к ценностям, которые отста­ивали их отцы. Это поколение якобы в основном инте­ресует устройство личной жизни *.

    В отличие от японского социолога, необъективный характер выводов которого прикрывается дымовой за­весой беспристрастности, американец Р. Корнелл без обиняков пишет об «аполитичности», «апатии» моло­дежи в СССР. «Специалист по молодежи» из США У. Таубмэн в пропагандистской книжке «Вид с Ленин­ских гор» объявляет, что советские молодые люди буд­то бы скептически относятся к социализму.

    Утверждения антикоммунистов относительно «пе­рерождения» комсомола, советской молодежи проти­воречат действительности. В истории комсомола Стра­ны Советов можно насчитать несколько поколений, имеющих свои неповторимые черты, свою биографию. История поколений молодежи нашей страны — это история героизма, самопожертвования, мужества. Когда говорят о поколении 20-х годов, то вспоминают рабфаки, культармейцев, первые колхозы. Поколение 30-х годов вызывает в памяти Комсомольск-на-Амуре, Магнитку. 40-е годы — это Александр Матросов, Зоя Космодемьянская, Виктор Талалихин, молодогвардей­цы. 50-е годы — романтика целины. 60—70-е годы — ударные комсомольские, студенческие строительные отряды. Разные комсомольские поколения... Но их объединяет глубокая идейность, верность великим идеалам коммунизма, готовность по первому зову пар­тии идти на ответственные рубежи борьбы за комму­низм. Нынешние советские юноши и девушки с огром­ным воодушевлением участвуют в решении задач коммунистического строительства. Так, в 1973 году более 19 миллионов молодых тружеников успешно вы­полнили свои социалистические обязательства. Неслу­чайно по итогам социалистического соревнования за этот год большая группа молодых рабочих и колхоз­ников награждена орденами и медалями СССР. Ряд молодых передовиков промышленности и сельского хозяйства удостоены звания Героя Социалистического Труда. В 1973 году 134 лучших комсомольско-моло­

    1 Н. Teratani. The Soviet Youth generation.—«Review» (Tokyo), March 1970, p. 3, 7, 8, 9.

    дежных коллектива получили переходящие Красные знамена «Герои пятилеток, ветераны труда — лучше­му комсомольско-молодежному коллективу»При­меру героев труда первых пятилеток следуют строи­тели КамАЗа, БАМа, других комсомольско-молодеж- ных строек.

    «Старшее поколение борцов за социализм,— отме­чал Л. И. Брежнев на торжественном заседании, по­священном 100-летию со дня рождения В. И. Ленина,— воспитало достойную смену, передало ей свой оныт, свои знания, победную ленинскую эстафету. Партия глубоко уверена, что советская молодежь и ее передо­вой отряд — Ленинский комсомол, в рядах которого уже прошли политическую школу более ста миллио­нов советских людей, прославят Родину новыми заме­чательными делами»2.

    Принимая эстафету от старшего поколения, моло­дежь нашей страны продолжает великое дело Ок­тября.

    Идеологические защитники буржуазного строя с особым усердием искажают взаимоотношения партии и комсомола, пытаясь противопоставить их друг дру­гу, нарушить революционную преемственность поко­лений. Прием этот не нов. В прошлом его не раз ис­пользовали драги советского народа. Так, троцкисты в своей антипартийной борьбе пытались апеллировать к молодежи, которую они льстиво называли «баромет­ром революции». Современные «левые» ревизионисты в капиталистических странах широко прибегают к по­добному же методу, объявляя анархическую часть мо­лодежи «истинными революционерами», а на комму­нистические партии навешивая ярлык «консерва­торов».

    В советологической литературе, затрагивающей эту проблему, господствует так называемая теория «инструмента». Суть этой теории заключается в сле­дующем: комсомол с момента возникновения до на­

    1 См Е. Тяжельников. Социалистическое соревнование и вос­питание молодежи.— «Коммунист», 1974, № 3, стр. 26—27.

    2 Л. И. Брежнев. Дело Ленина живет и побеждает. Доклад на совместном торжественном заседании Центрального Комитета КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР 21 апреля 1970 года, посвященном столетию со дня рождения Владимира Ильича Ленина. М., 1970, стр. 25.

    стоящих дней является якобы «инструментом контро­ля» партии над советской молодежью.

    Обоснованию этой надуманной теории посвящена книга преподавателя Принстонского университета

    А. Кассова «Советская молодежная программа» (1965 год). В Советском Союзе, утверждает другой советолог—Р. Корнелл, «молодежь лишь инструмент в достижении более высокой цели». При этом Корнелл делает оговорку, допуская, что «в коммунистическом обществе молодежь, возможно, не имеет целей, отлич­ных от цели партии». Однако он тут же пускается в рассуждения об «игнорировании специфических инте­ресов молодежи» в СССР, о том, что комсомол-де яв­ляется «инструментом политического контроля» *. Корнеллу вторят Т. Ригби и М. Гелен, выдвигающие те же выдумки об «инструменте контроля».

    Какие аргументы приводятся для обоснования «те­ории инструмента»? Практически никаких! Совето­логи не утруждают себя излишними доказательства­ми, возлагая надежду, по-видимому, на полную неосве­домленность читателя. Чтобы дать представление, на каком уровне ведется «исследование» проблемы взаи­моотношений партии и комсомола, приведем один при­мер. «В 1920 г. (в выступлении на III съезде комсо­мола.— Б. М.) Ленин установил руководящий прин­цип партийной политики, который в своей основе не изменился с тех пор,— пишет Р. Корнелл.— Молодежь должна быть подготовлена к строительству советского общества. Она должна учиться! Массы молодых рабо­чих и крестьян совместно с другими группами населе­ния должны стать инструментом для выполнения за­дач партии». Из рассуждений Корнелла так и остает­ся неясным, почему призыв к учебе, то есть к накоплению знаний и развитию способностей, означа­ет превращение молодежи в «инструмент» партии? Антикоммунистическая пропаганда не случайно избе­гает ответа на эти вопросы. Действительный историче­ский материал противоречит рисуемой советологами картине.

    Коммунистическая партия, В. И. Ленин уделяли большое внимание молодежи, видя в ней самоотвер­

    1 R. Cornell. Youth and Communism. New York, 1965, p. 3,

    5, 158.

    женных борцов, неиссякаемый резерв революции. На­кануне Великой Октябрьской социалистической рево­люции VI съезд РСДРП (б) принял специальную ре­золюцию «О союзах молодежи», в которой подчерки­валось, что «партия пролетариата... отдает себе отчет в том огромном значении, какое рабочая молодежь имеет для рабочего движения в целом». «В нестоящее время,— говорилось далее в резолюции съезда,— ког­да борьба рабочего класса переходит в фазу непосред­ственной борьбы за социализм, съезд считает содейст­вие созданию классовых социалистических организа­ций рабочей молодежи одной из неотложных задач момента и вменяет партийным организациям вобязан- ность уделить работе этой возможный максимум вни­мания» *.

    Исходя из ленинских указаний, VI съезд высказал­ся за создание союзов молодежи, неразрывно идейно связанных с партией. «Партия стремится к тому,— говорилось в резолюции «О союзах молодежи»,— чтобы организации эти с самого же своего возник­новения приняли социалистический характер...»; они прежде всего должны преследовать «цели развития классового самосознания пролетарского юношества путем пропаганды идей социализма, энергичной борь­бы с шовинизмом и милитаризмом и одновременной защиты экономических и политических правовых интересов несовершеннолетних рабочих и работ­ниц» 2.

    Вопреки измышлениям буржуазных и правореви­зионистских идеологов Коммунистическая партия вы­ступала за организационную самостоятельность со­юзов молодежи. «Ибо без полной самостоятельно­сти,— писал Владимир Ильич Ленин в 1916 году,— молодежь не сможет ни выработать из себя хороших социалистов ни подготовиться к тому, чтобы вести со­циализм вперед*3. В резолюции VI съезда специально подчеркивалось, что <гвмешательство партии в органи­зационное строительство рабочей молодежи не долж­но носить характера опеки над нею»4.

    1 «КПСС в резолюциях...», т. 1. М., 1970, стр. 498, 499.

    *  Там же, стр. 499.

    8 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 30, стр. 226.

    4 «КПСС в резолюциях...», т. 1, стр. 499.

    На состоявшемся в 1918 году Первом Всероссий­ском съезде союзов рабочей и крестьянской молоде­жи был образован Российский Коммунистический Со­юз Молодежи. С момента своего создания комсомол развивается как организационно самостоятельный союз, имеющий свой Устав, свой Центральный Коми­тет. В соответствии с Уставом комсомол регулярно проводит собственные съезды, конференции и пле­нумы. В то же время, поскольку комсомол является организацией коммунистической, добровольно при­знавшей партийное руководство, партия повседневно направляет его работу. «Во всей своей работе вы долж­ны помнить,— обращался ЦК партии в ноябре 1921 года ко всем комсомольцам,— что... лишь под руководством партии вы сумеете коммунистически воспитаться и пе­реустроить жизнь, труд и образование рабочей и кре­стьянской молодежи на новых началах. Лишь при ус­ловии тесного повседневного сотрудничества между партией и союзом РКСМ выполнит свой долг перед революцией, а партия получит то, что она от него вправе ожидать» К

    Руководство партии — основополагающий для ВЛКСМ принцип, одно из главных условий, обеспечи­вающих успешную работу комсомола. Но руководство партии комсомолом не носит характера мелочной опе­ки или регламентации и осуществляется только в рам­ках Устава КПСС и Устава ВЛКСМ. Вся работа комсомола строится на ленинских принципах коллек­тивного руководства с соблюдением демократии, при активном участии комсомольцев.

    Теория «инструмента» не находит подтверждения в действительности. Итак, несмотря на все усилия, по­пытки советологов обнаружить какие-либо явления, свидетельствующие о перерождении социалистиче­ского строя и социалистической идеологии, и подо­рвать морально-политическое единство советского общества терпят крах.

    1 «Наследникам революции. Документы партии о комсомо­ле и молодежи». М., I960, стр. 76.

    Проблема взаимоотношения

    двух систем в освещении буржуазных историков

    В конце 60-х годов американский профессор из Колорадо У. Уэлч задался целью выяснить, какие пред­ставления о внешней политике СССР распространя­ются в советологической литературе Запада. В резуль­тате в 1970 году им была опубликована книга «Аме­риканские представления о советской внешней поли­тике». Профессор Уэлч просмотрел горы книг, издан­ных в его стране, и обнаружил, что большинство их изобилуют такими выражениями, как «Советская им­перия», «советская экспансия», «агрессивность». Аме­риканский ученый был потрясен громадной пропастью между рисуемой советологами картиной и реальной действительностью. «Число работ, отвечающих самым скромным правилам приличия выражений, соблюде­ние которых было бы резонно ожидать от исследова­теля социальных проблем, соответственно невелико»,— констатирует профессор Уэлч. Большинство авторов целиком занято «поднятием бдительности читателей относительно полного объема советской угрозы» К

    Налицо, таким образом, выполнение советологами социального заказа реакционных кругов капиталисти­ческих стран, стремящихся к сохранению междуна­родной напряженности и поэтому заинтересованных в искажении правды о внешнеполитическом курсе СССР. В соответствии с потребностями этих кругов советологией было создано множество мифов об «ис­тинных намерениях Кремля», дающих неверное тол­кование характера и мотивов советской внешней поли­тики.

    Среди этих мифов самыми старыми являются ми­фы, относящиеся к оценке взаимоотношений только что возникшей Советской республики с капиталисти­ческими государствами. Оправдывая агрессивные дей­ствия империалистических кругов стран Антанты и

    1 W. Welch. American Images of Soviet Foreign Policy. New Haven, 1970, p. 16.

    Германии, буржуазные идеологи объявляют внешнюю политику молодого Советского государства «провока­ционной». Эти высказывания противоречат фактам.

    «Мир — народам!» — под таким лозунгом в разгар первой мировой войны родился новый общественный строй, считающий избавление человечества от войн своей исторической миссией. Не случайно первым внешнеполитическим актом Советского государства стал Декрет о мире, объявивший агрессивную войну «величайшим преступлением против человечества» К Советское правительство обратилось к народам и пра­вительствам всех участвовавших в империалистиче­ской войне стран с призывом заключить справедливый мир. Таков был с самого начала подход советской сто­роны к проблеме взаимоотношений с внешним миром. Был открыт путь к мирному сосуществованию и взаи­мовыгодному сотрудничеству с другими странами.

    Прямо противоположной была позиция капитали­стического мира. Первоначально сама мысль о сосу­ществовании начисто отвергалась идеологами буржуа­зии. Империалистическая реакция сделала все, чтобы, как говорил У. Черчилль, задушить социалистическую революцию в ее колыбели. По словам американского историка В. Вильямса, политика Вашингтона в указан­ный период заключалась в следующем: «1) пока боль­шевики остаются у власти, Соединенные Штаты будут отказываться от установления нормальных отношений и ни при каких обстоятельствах не признают прави­тельство Ленина; 2) Вашингтон сделает все, что в его силах, для поддержки любого серьезного и консерва­тивного лидера или группы, ставящих своей целью уничтожение Советского правительства». Практиче­ские действия правящих кругов капиталистических держав свелись к антисоветской интервенции, эконо­мической блокаде, политике «непризнания».

    Характерно для методов советологов, что интер­венцию капиталистических держав против Советской России они изображают как своего рода «освободи­тельную акцию». Г. фон Раух без тени смущения пи­шет об «освободительных целях» германских войск, оккупировавших территорию Советской Прибалтики. Историки из США, Англии и Франции настойчиво про­

    1 «Документы внешней политики СССР», т. I. М., 1957, стр. 12.

    водят мысль о том, что основным фактором, опреде­лявшим «русскую политику» Антанты, были стратеги­ческие соображения, связанные с войной, которую эти державы вели тогда против Германии, а вовсе не контрреволюционные цели. Отметив, что западуые правительства встретили Октябрьскую революцию с «беспокойством и негодование^», упоминавшийся выше американский дипломат Дж. Кеннон писал: «Если бы мир не находился в разгаре большой войны, которая тогда достигла критического развития, и если бы большевики не начали с^ои вн£Дшеполитические дела с издания провоцирующего (?!) и агрессивно­го (?!) декрета, объявляющего, в сущности, выход Рос­сии из рядов антигерманской коалиции, выводы запад­ных политиков были бы, возможно, иными. Но при тогдашней обстановке революция в Петрограде с са­мого начала рассматривалась в западных странах главным образом в ее отношении к хрду войны».

    Продолжая развивать эту версию, Кеннан заявлял, что США и их союзников пивным образрм беспо­коила возможность установления германского господ­ства в России. Сама интервенция выглядит у него не попыткой удушения власти рабочих и крестьян, а воен­ной мерой против... Германии. В трактовке Кеннана империалисты предприняли интервенцию не в целях борьбы против первого в мире социалистического го­сударства и его идей, а в целях «восстановления Во­сточного фронта». Данный тезис фигурирует и в ра­боте Дж. Бринкли по истории гражданской войны и интервенции, а также в книге Дж. Томпсона о так называемой «русской политике» западных держав. Французские историки М. Грэ и Ж. Бурдье в книге «Белые армии», вышедшей в 1968 году в Париже, так­же утверждают, что интервенция Антанты пооледова- ла-де после краха надежд на восстановление боль­шевиками Восточного фронта против немцев.

    Изображая в превратном свете ход событий в пе­риод, предшествовавший интервенции, буржуазные историки пытаются обелить свои правительства. Ведь, как известно, в Декрете о мире Советское правитель­ство предложило «всем воюющим народам и их пра­вительствам начать немедленно цереговоры о спра­ведливом демократическом мире», мире без аннек­сий и контрибуций. Только отказ правительства США,

    Англии, Франции откликнуться на призыв Советской России вынудил Советское правительство согласиться на переговоры с Германией и заключить чрезвычайно тяжелый Брестский мир.

    «Именно англо-французская и американская бур­жуазия,— указывал в своем «Письме к американским рабочим» В. И. Ленин,— не приняла нашего предло­жения, именно она отказалась даже разговаривать с нами о всеобщем мире! Именно она поступила пре­дательски по отношению к интересам всех народов, именно она затянула империалистскую бойню!

    Именно она, спекулируя на то, чтобы снова втянуть Россию в империалистскую войну, отстранилась от мирных переговоров и тем развязала руки столь же разбойническим капиталистам Германии, которые на­вязали России аннексионистский и насильственный Брестский мир!» 1

    Утверждение об антинемецкой направленности ин­тервенции настолько неубедительно, что далеко не все буржуазные историки принимают его всерьез. Так, Р. Уорс писал без обиняков, что «большинство влия­тельных деятелей как в правительстве (США.— Б. М.), так и вне его считали большевиков гораздо более опасными врагами... чем немецких плутократов, про­тив которых, как предполагалось, шла война».

    Позднее, в годы, предшествовавшие второй миро­вой войне, и в послевоенный период главным идейным обоснованием политики шантажа и давления на СССР, нагнетания международной напряженности, гонки во­оружений стал миф о «советской угрозе». Эта догма антикоммунизма была и продолжает оставаться одним из основных «аргументов» реакции против нормали­зации отношений между капиталистическими и социа­листическими странами. Американский отставной гене­рал М. Риджуэй ухитрился даже разрядку междуна­родной напряженности представить как «самую серь­езную потенциальную угрозу» Западу2. Правда, под влиянием меняющихся условий архаичная легенда о «советской угрозе» модернизировалась в сторону боль­шего подчеркивания идеологических аспектов мнимой «угрозы».

    1   В И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 37, стр. 53.

    2   «The New York Times», 4. IV. 1974.

    Для доказательства тезиса о «советской угрозе» применяются комбинированные усилия представите­лей различных теорий международных отношений. Геополитики пытаются подкрепить миф об «агрессив­ности» СССР ссылками на географическое положение России. Сторонники теории первостепенного влияния идеологии на внешнюю политику стремятся отыскать истоки «советского послевоенного экспансионизма» в... «Коммунистическом манифесте».

    Подменяя марксизм-ленинизм троцкизмом и мао­измом, антикоммунистические идеологи искаженно трактуют историческую роль Советского Союза и ха­рактер его внешней политики, приписывая ему стрем­ление насадить социализм во всем мире посредством вмешательства во внутренние дела других народов, путем «экспорта революции». Еще в 60-е годы об этом писал Э. Гудмен в книге «Советский план мирового господства», для пущей убедительности прибегнув к нехитрому приему: уверенность советских людей в ис­торической неизбежности смены социально-экономиче­ских формаций выдавалась им за некий зловещий план завоевания гегемонии в глобальном масштабе.

    Представители концепций «преемственности», вы­двигая тезис о «советской угрозе», ссылаются на «ста­рый русский империализм», продолжателем внешне­политической линии которого является будто бы Со­ветское государство.

    Мотив о «взаимосвязи» между внешней политикой СССР и внешнеполитическим курсом Российской им­перии довольно часто варьируется в писаниях буржу­азных авторов. Весьма показательно, что бывший канцлер ФРГ К. Аденауэр писал в своих мемуарах о неком «дранг нах Вестей» («натиске на Запад»), будто бы свойственном русским «со времен царей». О «традиционных устремлениях» СССР во внешнепо­литических вопросах пишет и американец А. Климен в вышедшей в 1970 году книге «Советская Россия и Средний Восток».

    О полной научной несостоятельности подобных вы­сказываний мы писали выше. Примечательно, что вы­вод, который делается из данной лженаучной интер­претации советской внешней политики, явно нацелен против разрядки международной напряженности. Мир­ное сосуществование объявляется сторонниками ярко

    выраженного антикоммунистического направления в буржуазной идеологии и политике в лучшем случае утопией, а «холодная война» — «смелым и значитель­ным ответом свободных людей на коммунистическую агрессию». Закосневшие в атмосфере «холодной вой­ны» политики упорно рекомендуют сохранение привыч­ной конфронтации. «Я вижу очень немногое, что мо­гут сделать США, кроме продолжения политики, ко­торой в общем следовали со времени второй мировой войны,— писал бывший посол США в СССР Ч. Болен в своих мемуарах, вышедших в 1972 году.— Это пре­жде всего означает сохранение достаточно сильной обороны... Я не думаю, что мы можем ожидать спо­койного мира, пока Советский Союз остается таким, каков он есть»

    Другая система аргументации сторонников сохра­нения атмосферы «холодной войны» сводится к под­черкиванию так называемых «особенностей» славян­ского характера и «русской души». Русские традици­онно подозрительны к чужеземцам, к их политике и намерениям, заявляют представители данной «психо­логической школы», и эта «подозрительность» — одно из главных препятствий для достижения нормальных отношений между Западом и Востоком (работы Т. Бейли, Д. Перкинса, У. Лэнгера, С. Глисона и др.).

    К аргументам об «особой подозрительности рус­ских» добавляются различные вымыслы относительно марксистской идеологии по уже знакомым рецептам. Профессор политических наук Пенсильванского уни­верситета в США В. Аспатурьян пытается вывести придуманную им «двуличность» советской дипломатии из марксистской диалектики; «двуличность» объяв­ляется характерной чертой внешней политики СССР, поскольку советский народ придерживается марксист­ского мировоззрения.

    Обвинения в двуличности, выдвигаемые от лица представителей класса буржуазии, культивирующего истины, подобные тому, что «политика есть политика» и что «политика — грязное дело», звучат не очень убе­дительно. Да и сам Аспатурьян заявляет, что «чест­ность не всегда лучшая политика в дипломатии» и что, «добиваясь своих целей за пределами своих рубежей,

    1 Ch. Bohlen. Witness to History 1929—1963. New York, 1972.

    государства неизбежно прибегают к испытанным и знакомым методам, характерным для их внутренней политики», то есть к лицемерию и обману. Рассужде­ния Аспатурьяна справедливы по отношению к капи­талистическим государствам. Двуличность и нечест­ность присущи политике эксплуататорских систем. Но при чем здесь внешняя политика социалистической державы?

    Миф о «советской угрозе», об «агрессивности СССР» опровергается конкретными историческими фактами. С первых лет своего существования СССР выступает за мир, против империализма и империали­стических войн, с принципиальным осуждением всякой агрессии, колониализма, любого захвата чужих зе­мель и порабощения других народов, вмешательства во внутренние дела других стран, за право каждой нации на самоопределение, то есть предоставление ей возможности самой определять свою судьбу. Во внеш­неполитической практике Советского государства, дру­гих социалистических стран сбылось предвидение К. Маркса о создании общества, «международным принципом которого будет—мир, ибо у каждого на­рода будет один и тот же властелин — труд*{.

    Вопреки утверждениям антикоммунистов Совет­ский Союз не занимается «экспортом революции». Со­гласно основным положениям марксистско-ленинской теории, революции являются результатом развития в стране классовой борьбы и не делаются «по заказу», тем более по заказу из-за рубежа. Такого рода блан­кистскую, левоавантюристическую тактику марксизм всегда решительно осуждал. Отвергая «экспорт рево­люции», Советский Союз отвергает и экспорт контр­революции. Внешняя политика СССР направлена на недопущение любого контрреволюционного вмешатель­ства в дела других народов и государств.

    Характерно, что в среде буржуазных исследовате­лей международных отношений учащаются выступле­ния против мифа о «советском экспансионизме».

    Еще в начале 60-х годов американский профессор Д. Флеминг решил детально изучить историю меж­дународных отношений за предшествующие полстоле­тия. Исследовав груды материалов, ученый написал

    1   К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 17, стр. 5.

    10 В. И. Марушкин

    145

    двухтомный труд «Холодная война и ее происхожде­ние». В этой фундаментальной работе он сделал вы­вод, в то время показавшийся в его стране еретиче­ским. Ответственность за возникновение и развитие «холодной войны», констатировал Д. Флеминг, лежит на Западе, особенно на Соединенных Штатах Аме­рики. Этот вывод Д. Флеминга исключительно важен.

    Как говорилось выше, буржуазная историография немало потрудилась, пытаясь доказать, что Советское государство чуть ли не со дня своего основания «угро­жало» Западу. Профессор Д. Флеминг выступает про­тив этого безответственного утверждения. Со времени своего зарождения в 1917 году, пишет он, Советский Союз «действовал оборонительно против развития на Западе событий, которые он (СССР.— Б. М.) не мог контролировать». Это капиталистические страны, кон­статирует Флеминг, организовали военную интервен­цию против Советской России, а затем пытались изо­лировать, экономически задушить Советское государ­ство. «6 самого начала наступающей стороной был Запад, а вовсе не Советы».

    Д. Флеминг подробно анализирует политику За­пада в канун второй мировой войны, политику, кото­рая в конечном счете сделала неизбежным новый ми­ровой пожар. Западные державы, подчеркивает он, стремились направить фашистскую агрессию против СССР, а затем в течение почти трех лет откладывали открытие обещанного второго фронта в надежде осла­бить своего военного союзника. Соединенные Штаты, продолжает он, сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки не столько для того, чтобы выиграть войну у Японии, сколько для того, чтобы запугать своего союзника — Советский Союз. Западные державы про­водили дипломатию атомного шантажа, добиваясь от СССР уступок в военной, экономической и политиче­ской областях. Западные державы развязали «холод­ную войну» против СССР, провозгласили доктрины «сдерживания», «освобождения» и «отбрасывания».

    Д. Флеминг подробно разбирает этапы послевоен­ного внешнеполитического курса США — «доктрину Трумэна», «план Маршалла», создание НАТО и дру­гих военных блоков, «доктрину Эйзенхауэра» и др. Он констатирует, что, несмотря на приложенные усилия, США не смогли остановить развитие мощных процес­

    сов, преобразовавших современный мир: рост мировой социалистической системы, подъем национально-осво­бодительного движения. Гонкой вооружений правящие круги США пытались создать «позицию силы». Одна­ко, как отмечает Д. Флеминг, во второй половине 50-х годов соотношение сил решительно изменилось в пользу социализма. Автор, таким Q0pa3OM, приходит к выводу: Соединенные Штаты начали «холодную вой­ну» и они ее проиграли 1.

    Спустя десять лет после выхода в свет работы Фле­минга другие американские историки — Д. и Г. Колко, проанализировав внешнеполитический курс США, пришли к аналогичному выводу. На значительном ис­торическом материале исследователи показали, что легенда о «коммунистической угрозе» была использо­вана правящими кругами Соединенных Штатов для оправдания собственного курса. Правительство США, пишут Д. и Г. Колко в книге «Границы мощи», опуб­ликованной в 1972 году, «многократно использовало «угрозу» коммунизма, чтобы замаскировать послево­енную американскую экспансию в Европе и во всем мире»2. Система мифов, противопоставляемая прин­ципу мирного сосуществования, построена, таким об­разом, на песке.

    До недавнего времени реакционные буржуазные историки активно выступали против мирного сосуще­ствования, отвергая его «с порога». Так, специалисты Центра стратегических исследований Джорджтаун­ского университета в США заявляли со всей катего­ричностью: между социалистическими и капиталисти­ческими странами не может быть «действительного сосуществования. Конфронтация абсолютна».

    Ныне в условиях, когда политика мирного сосуще­ствования одерживает все новые успехи и растет ее популярность, более гибкие буржуазные идеологи из­меняют тактику. Приспосабливаясь к изменяющейся ситуации, признавая даже, что мирное сосуществова­ние— «неплохая идея», некоторые советологи пыта­ются дискредитировать политику мирного сосущество­вания с помощью мнимых «теоретических», «научных» доводов. Они находятся в нелегком положении. Кон­

    1  D. Fleming. The Cold War and its Origins, vol. II. London, 1961, p 885, 1036, 1073.

    2 /. and G. Kolko. The Limits o! Power. New York. 1972, p. 650.

    цепция мирного сосуществования научно обоснована, она опирается на огромный исторический опыт чело­вечества. Поэтому противники мирного сосуществова­ния прибегают к поистине макиавеллевскому при­ему— объявляют концепцию мирного сосуществова­ния противоречащей марксистско-ленинской теории.

    Подобный прием, используемый, кстати сказать, и «левыми» ревизионистами, все чаще берется на во­оружение антикоммунизмом. Г. Маркузе в труде «Со­ветский марксизм» прямо смыкается с маоистами, го­воря, что мирное сосуществование — «аномальная си­туация» с точки зрения марксизма-ленинизма, ее вы­движение— это пересмотр, «ревизия» марксистской теории. Тем же путем идет американский советолог В. Кульский. В книге «Мирное сосуществование. Ана­лиз советской внешней политики» он утверждает, что концепция мирного сосуществования — это измена «марксистско-ленинскому призыву к социальной борь­бе вплоть до окончательного поражения капитализма».

    Такая позиция говорит о нежелании буржуазных идеологов считаться с историческими фактами, с ра­ботами классиков марксизма-ленинизма. Известно, что мирное сосуществование есть прямой вывод из ле­нинской теории социалистической революции. Нерав­номерность развития мировой социалистической рево­люции, закономерность ее победы первоначально в немногих или одной, отдельно взятой стране означает, писал В. И. Ленин, что «остальные в течение неко­торого времени останутся буржуазными или добур- жуазными»1. Следовательно, эпоха социальной рево­люции пролетариата неизбежно предполагает сосуще­ствование двух систем. Будет ли сосуществование мир­ным или немирным, зависит от соотношения классо­вых и политических сил на международной арене. Агрессивным внешнеполитическим тенденциям импе­риализма противостоят миролюбивые внешнеполити­ческие тенденции социализма. Когда В. И. Ленина спрашивали о препятствиях к миру с Америкой, он отвечал: «Никаких с нашей стороны. Империализм со стороны американских (как и любых иных) капитали­стов» 2.

    1   В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 30, стр. 133.

    2   В. И. Ленин. Поли. сббр. соч*, т. 40, стр. 146.

    В 1919 году, в разгар военной интервенции капи­талистических держав против Советского государства, В. И. Ленин предвидел новую историческую полосу, целый период, «когда будут существовать рядом со­циалистические и капиталистические государства»!. Последующее развитие событий показало правиль­ность внешнеполитической концепции В. И. Ленина, Коммунистической партии Советского Союза.

    Стремление «отлучить» принцип мирного сосуще­ствования от марксизма-ленинизма лишь одна сторона приема, к которому прибегают противники разрядки. Другая включает попытки противопоставить принцип мирного сосуществования принципу пролетарского интернационализма. Здесь антикоммунисты опять- таки блокируются с маоистами в измышлениях о внеш­неполитической линии КПСС. В последнее время, под­черкивал американский автор Д. Лукас, тенденцией советской внешней политики был «скорее национа­лизм, чем интернационализм, эта тенденция была ско­рее русской, чем коммунистической, скорее изоляцио­нистской, чем «революционной»». Упомянутый выше

    В.   Аспатурьян обосновывает тот же тезис ссылкой на пресловутую теорию «перерождения». Советский Союз, по его словам, «утратил революционность», превра­тился в «зрелую глобальную державу». Утверждение об «утрате революционности» и переходе к «традици­онным целям великой державы» во внешней политике понадобилось Аспатурьяну, чтобы как-то подкрепить обвинение в «отказе» СССР от пролетарского интер­национализма. Любопытно, что Аспатурьян прямо ссылается на пекинскую пропаганду, заявляя, что «в некоторых отношениях советское поведение соот­ветствует (?!) китайским обвинениям».

    Жизнь отметает подобные домыслы. Исторический опыт Советского государства свидетельствует, что на­циональное и интернациональное начала во внешней политике Советской страны неразделимы. С момента своего рождения Советская республика ставила своей главной задачей всемерную поддержку и помощь ре­волюционной борьбе трудящихся, защиту их завоева­ний от империализма. Обеспечение максимально бла­гоприятных условий для осуществления социалистиче­

    1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 197.

    ских преобразований в стране, являющейся важней­шей базой мирового революционного процесса, способ­ствовало выполнению этой задачи и никоим образом не противоречило ей.

    Советское государство с самого начала своего существования провозгласило в качестве принципов своей внешней политики интернационализм в отноше­ниях с народами, ведущими борьбу против империа­лизма и колониализма, и мирное сосуществование в отношениях с капиталистическими странами. Между этими принципами нет никакого противоречия. «От­стаивая принципы мирного сосуществования,— отме­тил в своей речи на Всемирном конгрессе миролюби­вых сил Л. И. Брежнев,— мы боремся за то, что до­роже всего миллиардам людей на земле: за право на саму жизнь, за избавление от опасности ее уничтоже­ния в пламени войны. Одновременно тем самым мы боремся и за обеспечение благоприятных международ­ных условий для продвижения вперед дела социаль­ного прогресса всех стран и народов» К

    Выдвигая идею мирного сосуществования, маркси- сты-ленинцы вовсе не ставят вопрос о прекращении во имя мира классового противоборства на международ­ной арене. Классовая борьба между капитализмом и социализмом — закон общественного развития, отме­нить который не в состоянии никто. Однако для чело­вечества небезразлично, какие формы примет это исто­рически неизбежное противоборство. Речь идет о вве­дении противоборства между системами в русло эко­номического соревнования и идеологической борьбы при соблюдении принципов мирного сосуществования, что полностью соответствует как объективным процес­сам общественного развития, так и коренным интере­сам народов мира.

    Отказ от вооруженной формы борьбы между про­тивоположными социальными системами открывает больше возможностей для демонстрации преимуществ наиболее прогрессивной из них, что, несомненно, облег­чает народам проблему выбора наилучшей альтерна­тивы. Однако такая постановка вопроса логически предполагает развитие идейной борьбы за завоевание

    1 Л. И. Брежнев. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 4, стр. 336.

    поддержки масс, отстаивание соответствующих цен­ностей и идеалов. Будучи важным принципом в отно­шениях между государствами, мирное сосуществова­ние, таким образом, не распространяется на область идеологии.

    Когда некоторые ретивые защитники политики конфронтации объявляют отказ от идейной борьбы главным предварительным условием разрядки, они не только невольно выражают неверие в способность ка­питализма выжить в условиях мирного соревнования с социализмом, но и, по сути дела, отказываются от всякой иной альтернативы, кроме конфронтации. Так, американский социолог Л. Метцл в работе «Идеологи­ческая борьба: как ее понимают Советы» (1974 год) объявляет, что «идеологическая борьба (со стороны СССР.— Б. М.) увековечивает напряженность». Отме­чая опасность подобной позиции, американский автор У. Дизард подчеркивает: «Если мы будем подходить к разногласиям с коммунистами в агрессивном духе крестоносцев, каждая небольшая ссора между Восто­ком и Западом сможет перерасти в битву до побед­ного конца... В отличие от крестовых походов прош­лого любая наша попытка покарать язычников может окончиться ядерным истреблением».

    В отношениях между государствами честное, прин­ципиальное отстаивание своих взглядов предпочти­тельнее их камуфляжа. Советским людям, народам других социалистических стран не по душе капитали­стические порядки. Они выступают за идеи социали­зма и мира, дают решительный отпор антикоммуни­зму, реакционной идеологии империализма, колониа­лизма и неоколониализма. Но разве эта принципиаль­ная позиция мешает нормализации отношений между странами? Характерно, что многие буржуазные идео­логи, ратующие за «отмену» идеологической борьбы, сами отнюдь не отказываются от пропаганды буржуаз­ных идей, правда маскируя ее под «свободный обмен информацией».

    Следует вместе с тем со всей категоричностью под­черкнуть, что идейная борьба, какой бы остроты она ни достигала, не имеет ничего общего с идеологиче­ской подрывной деятельностью, идеологическими ди­версиями, распространением клеветнических и враж­дебных слухов. Подобная «психологическая война»,

    «война нервов» несовместима с принципами мирного сосуществования.

    Вне всякого сомнения, современное международ­ное положение достаточно сложно. Не следует забы­вать, что социалистическая система, уничтожившая эксплуатацию человека человеком, коренным образом отличается от предшествовавших ей систем. Однако это различие вовсе не означает, что спор между капи­тализмом и социализмом должен быть разрешен си­лой оружия. Системы избираются народами, а не на­вязываются извне. Как известно, все попытки насиль­ственно изменить социальный порядок в какой-либо стране исходили не от СССР, а от агрессивных кругов империалистических держав.

    Социалистическая система, основывающаяся на подлинно научных законах общественного развития, полностью отрицает войны как инструмент внешней политики. «Если капитализм насаждал свое господ­ство огнем и мечом,— говорится в Программе КПСС,— то социализм не нуждается в войнах для распростра­нения своих идеалов. Превосходство над старым стро­ем в организации общества, в государственном етрое, в экономике, в подъеме жизненного уровня и духовной культуры — вот его оружие» К

    Как ни глубоки различия в природе, характере, внутренних закономерностях социализма и капитали­зма, представители обеих систем не могут не быть за­интересованы в предотвращении мировой термоядер­ной войны, ведущих к ней международных конфлик­тов. В наше время сосуществование капиталистических и социалистических стран — это не вопрос принципа или политики. Это просто объективный факт, и никто не в состоянии отрицать, что как те, так и другие го­сударства вот уже более полувека совместно сущест­вуют на земном шаре. Проблемой современности яв­ляется не сосуществование вообще, а мирное сосуще­ствование.

    Важнейшая среди задач, стоящих перед человече­ством, заключается в том, чтобы обеспечить мир, по­ложить конец гонке вооружений, угрожающей пере­растанием во всемирный вооруженный конфликт, уре­

    1 «XXIV съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет», т. III. М., 1962, от р. 270.

    гулировать проблемы, чреватые взрывами. В условиях раскола мира на две системы международная безопас­ность может строиться лишь на полном и неуклонном соблюдении принципов мирного сосуществования.

    Важная задача заключается также в дальнейшем углублении и развитии благотворных перемен на меж­дународной арене, в обеспечении их необратимости. В этой связи нельзя не обратить внимание на то, что идеологические защитники реакционных кругов на Западе пытаются обойти принципы мирного сосуще­ствования окольным путем, предлагая нечто вроде но­вого издания «холодной войны». Так, в октябре 1972 года, комментируя первый тур советско-американских переговоров, 3. Бжезинский выдвинул тезис, что скла­дывающиеся новые отношения между двумя держа­вами лишь видоизмененный вариант «ранее проводив­шейся политики сдерживания». Бжезинский выражал надежду, что под влиянием международной обстанов­ки и внутренних проблем советская система претерпит глубокие изменения и что, в частности, произойдет «смягчение советской идеологической воинственно­сти» *.

    Расчеты на идеологическое разоружение социали­зма выразились в шумной антисоветской кампании на Западе под лицемерным лозунгом «защиты прав че­ловека». Некоторые экстремистски настроенные бур­жуазные деятели, в сущности, пытались поставить СССР ультиматум: «Или меняйте свой образ жизни, или «холодная война»».

    Попытки ограничиться подысканием подходящего термина для обанкротившейся политики «холодной войны», не меняя ее сущности, проглядывают в изоб­ретении буржуазной наукой различных новых терми­нов вроде «конкурентного сосуществования» или «ограниченного соперничества». Подобная тенденция сказывается со всей очевидностью и в выдвижении различных «моделей» международных отношений. В отличие от пекинской пропаганды, упорно придержи­вающейся тезиса о двух «сверхдержавах», которым она противопоставляет остальной мир, теоретики бур­жуазного Запада предлагают нечто другое — «трех­полюсную» (СССР, США, Китай) и «пятиполюсную»

    1 «The Foreign Affairs», October, 1972.

    (те же плюс Япония и объединенная Западная Ев­ропа) схемы. Как подчеркивал Э. Приг, произошел «политический сдвиг от двухполюсности (СССР — США.— Б. М.) раннего периода холодной войны к по­явлению менее ясной многополярности мира».

    Эти «новые» структуры воплощают идею «между­народного разнообразия», открывающую по замыслам буржуазных стратегов большие возможности для раз­личных комбинаций мощи. В расстановке сил в совре­менном мире эти теоретики видят восстановление пред­военного «баланса сил». Вскрывая суть предлагаемых комбинаций, сторонник теории «пятиугольника»

    С.   Гоффман подчеркивал в 1972 году: «Москву, конеч­но, следовало бы вынудить вести себя в соответствии с нашим кодексом... если бы другие страны пошли на то, чтобы заполнить вакуум и укрепить слабые места». Подобный «баланс сил» мыслится как возможность ослабить СССР, противопоставить ему и социалисти­ческому содружеству объединенные силы капитали­стических стран.

    Спекулятивные домыслы сторонников создания пресловутых «многоугольников» связаны, в частности, с раскольнической позицией КНР. Реакционеры неод­нократно отмечали благоприятный для империализма характер этой позиции и призывали использовать со­здавшуюся ситуацию. Американский автор Р. Мастерс еще в 1966 году высказал надежду, что союз с КНР поможет империализму сдерживать революционные оилы в мире.

    Рассуждая на тему о будущих мировых отноше­ниях, некоторые западные идеологи призывают правя­щие круги капиталистических государств использовать свои «технологические преимущества». Об этом писал в 1971 году американский автор А. Гулднер. Это реко­мендуют и советологи Г. Динерштейн и В. Леонхард. Последний предлагает, в частности, использовать как средство для давления торговый и научно-технический обмен, с тем чтобы, как он пишет, «повлиять на ситуа­цию в Советском Союзе и в Восточной Европе», иными словами, для вмешательства во внутренние дела со­циалистических стран.

    Однако попытки капиталистического мира доби­ваться навязывания своей воли странам социализма с помощью воображаемых военных, экономических

    или технологических преимуществ неуклонно терпят крах. Еще в мае 1961 года Дж. Кеннеди признал в Вене наличие равновесия сил между СССР и США. С тех пор положение, как известно, не изменилось к лучшему для капиталистического мира. Стремление капитализма вернуть утраченные позиции обречено на неудачу.

    Активно отстаивая идею мирного сосуществования и сотрудничества стран с различным строем, СССР исходит не из пацифистских иллюзий, а из трезвого учета основных тенденций развития всемирно-истори­ческого процесса, сложившегося соотношения сил на международной арене. Советская внешняя политика основывается на оптимистической философии прогрес­сивной общественно-экономической системы, демонст­рирующей свои преимущества в мирном соревновании с капитализмом. «Наша философия мира,— отмечает Л. И. Брежнев,— это философия исторического опти­мизма. Несмотря на сложность и противоречивость современной ситуации, мы уверены в успехе широко развернувшегося ныне мирного наступления»

    Философия исторического оптимизма, естественно, не означает фаталистической веры в автоматическую реализацию идей мирного сосуществования. Уже от­мечалось, что влиятельные империалистические круги за рубежом пытаются застопорить международную разрядку. Однако нельзя не учитывать, что вся со­вокупность ведущих тенденций общественного разви­тия указывает на мирное сосуществование не только как на единственно разумную, но и как на историче­ски закономерную альтернативу.

    Реалистический оптимизм советской философии мира опирается на важные объективные и субъектив­ные факторы, действующие в пользу позитивных пере­мен в международных отношениях. Это прежде всего такой постоянный фактор мира, как ставший реаль­ностью социализм. В справедливом и демократическом мире заинтересованы государства и народы Азии, Аф­рики и Латинской Америки, широкие народные массы в капиталистических странах. Характерны также пере­мены, происходящие внутри правящих классов капи­талистических стран.

    1 Л. И. Брежнев. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 4, стр. 341.

    «Есть сила,— говорил В. И. Ленин,— большая, чем желание, воля и решение любого из враждебных пра­вительств или классов, эта сила — общие экономиче­ские всемирные отношения, которые заставляют их вступить на этот путь сношения с нами» *. Ныне в условиях научно-технической революции и роста международного разделения труда воздействие этой силы, отмеченное В. И. Лениным, проявляется еще эффективнее. Одно из многочисленных подтверждений этого — заявление председателя крупной американ­ской корпорации «Бетлехэм стил» С. Корта, подчерк­нувшего в 1972 году, что «нельзя пренебрегать много­обещающими потенциальными выгодами от расшире­ния торговли между Востоком и Западом посредст­вом отмены специальных ограничений».

    Пожалуй, изменение подхода правящих кругов за­падных государств к мирному сосуществованию наибо­лее наглядно можно проследить по эволюции взглядов Дж. Кеннана. Кеннан, как известно, был теоретиком политики «сдерживания коммунизма», ставшей офици­альным курсом США в период президентства Трумэна. В этой политике нашел отражение миф о «советской угрозе». Доктрина «сдерживания коммунизма» обос­новывалась с помощью искажения целей внешней по­литики СССР, попыток изобразить агрессивную поли­тику империализма как политику оборонительную, призванную «защитить» капиталистические страны от «коммунистической угрозы».

    Сокрушительный проэал политики «сдерживания коммунизма» заставил Кеннана пересмотреть перво­начальные установки. Уже в 1957 году в лекциях, про­читанных в Англии, Кеннан подчеркивал: «Я думаю, мы должны остерегаться отклонять идеи только по­тому, что они совпадают с идеями, выдвинутыми про­тивоположной стороной. Было бы неправильно думать, что предложения Москвы никогда не совпадают со здравыми и трезвыми суждениями». В книге, вышед­шей в 1961 году, Кеннан писал: средства массового уничтожения делают еще более абсурдной идею, что планы всеобщей войны могут быть подходящим сред­ством для защиты западного общества от «экспорта русского коммунизма».

    1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 44, стр. 304—305.

    В 1966 году Кеннан прямо высказался против по­литики антикоммунизма, подчеркнув, что антикомму­низм противоречит интересам США. Касаясь только одного аспекта политики «сдерживания» — окружения СССР кольцом военных баз, Кеннан писал в своих мемуарах: «Мы не должны считать, что нет границ терпению Советов перед лицом окружения американ­скими базами. Оставляя в стороне политические со­ображения, ни одна великая страна, мирная или агрес­сивная, рациональная или иррациональная, не будет сидеть сложа руки и безучастно взирать на то, как вокруг ее границ все выше растут военные сооруже­ния соперничающей великой державы». Наконец, в статье «После холодной войны», опубликованной в ок­тябре 1972 года, Кеннан заявил, что СССР и США должны сосуществовать, развивать свои отношения, избегая вооруженного конфликта

    К подобному выводу приходит все большее число западных идеологов. Так, в феврале 1972 года бывший советник президента Кеннеди М. Банди отмечал, что расхождения во взглядах между Москвой и Вашинг­тоном не могут служить основанием для риска ядер- ной войны и что конфронтация вовсе не является уни­версальным средством международной политики. Ха­рактерно, что достигнутые успехи политики мирного сосуществования и, в частности, заключенные между СССР и США важнейшие документы — «Основы взаи­моотношений между СССР и США», Соглашение о предотвращении ядерной войны, Договор об ограниче­нии систем противоракетной обороны и др.— вызвали широкий положительный отклик в большинстве стран мира.

    В 1922 году, формулируя условия взаимоотноше­ний первой социалистической страны с капиталистиче­ским миром, В. И. Ленин подчеркивал «равноправие двух систем собственности (капиталистической, или частной собственности, и коммунистической, принятой пока лишь в РСФСР)...». В. И. Ленин указывал, далее, на «неизбежность соглашения» первой системы собст­венности «со второй, как равной с равным»2.

    Так ставился вопрос в период, когда Советская

    1 «The Foreign Affairs», October, 1972.

    *  В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 45, стр. 192—193.

    Россия была единственным социалистическим государ­ством, окруженным враждебным капиталистическим миром. Тем нереалистичнее требовать от СССР одно­сторонних уступок ныне, когда равновесие сил между двумя крупнейшими державами современности — при­знанный фактор в международных отношениях. Нор­мальные взаимоотношения между странами, принадле­жащими к различным системам, могут развиваться лишь на основе полного равноправия. Другого пути нет.

    Все большее число буржуазных идеологов и поли­тиков склоняется к признанию мирного сосуществова­ния единственно рациональным решением проблемы взаимоотношений двух систем. Об этом свидетельст­вуют итоги Совещания по безопасности и сотрудниче­ству в Европе, заключительный этап которого состоял­ся в конце июля — начале августа 1975 года.

    Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев, выступая в Хельсинки, подчеркнул: «Успех совещания стал возможным только потому, что его участники постоянно делали шаги навстречу друг другу, сумели, преодолевая трудности, и зачастую немалые, вырабо­тать в конце концов общеприемлемые договоренности по каждому из обсуждавшихся вопросов. Эти догово­ренности рождены и достигнуты не посредством навя­зывания взглядов одних участников совещания дру­гим, а на основе учета мнений и интересов всех и при общем согласии» К

    Выступая за последовательную реализацию прин­ципов мирного сосуществования, Советская страна оптимистически смотрит вперед, уверенная в истинно­сти своих идеалов и ценностей, убежденная, что за ними — будущее.

    Рассмотрение наиболее распространенных концеп­ций и тезисов советологической литературы показы­вает, что советология выполняет функции одного из главных поставщиков идей и материала для антисо­ветских пропагандистских кампаний, для организации идеологических диверсий против стран социалистиче­ского содружества.

    1 «Правда», 1 августа 1975 года.

    Извращая историю героического пути, пройденного советским народом под руководством Коммунистиче­ской партии, создавая искаженное представление о внутренней и внешней политике нашей страны, бур­жуазные идеологи и пропагандисты пытаются опро­вергнуть марксизм-ленинизм, всемирно-историческое значение Великого Октября, развенчать опыт строи­тельства социализма в СССР в глазах трудящихся ка­питалистических и развивающихся стран, добиться «размягчения» марксистско-ленинской идеологии в социалистических странах.

    Однако, к каким бы изощренным приемам и мето­дам пропаганды ни прибегали защитники буржуазного строя, им не удается достигнуть поставленной цели. В условиях выдающихся успехов, достигнутых совет­ским народом и народами других социалистических стран в созидании новой жизни, в условиях разрядки международной напряженности все более очевидной становится прогрессирующая духовная нищета совето­логии, девальвация выдвигаемых ею теорий и кон­цепций.

    В идеологической борьбе на международной арене прогрессивная социально-экономическая система — социалистическая — одерживает все новые победы над реакционной капиталистической системой.

    Таков объективный закон истории.





    Содержание

    Введение

    История, идеология, политика Советологические «фабрики идей»

    Антимарксистская направленность исследований по истории

    Великий Октябрь и буржуазные советологи О «цене» индустриализации в СССР

    Решение национального вопроса в СССР и советологические «теории»

    Спутники и крах мифа о «культурной отсталости»

    Легенда о «советском тоталитаризме»

    Конвергенционистские миражи советологии

    Несбыточность надежд на «перерождение» советского об­щества

    Проблема взаимоотношения двух систем в освещении бур­жуазных историков


    8

    10

    13

    24

    37

    70

    83

    97

    104

    116

    127

    139




    Марушкин Борис Ильич

    Советология: расчеты и просчеты

    Заведующий редакцией А. И. Котеленец Редактор Ю. И. Харченко Младший редактор А. С. Кочеткова Художественный редактор Г. Ф. Семиреченко Технический редактор Л. А. Данмлочкипа

    Сдано в набор 10 октября 1975 г. Подписано в печать 31 декабря 1975 г. Формат 84 X 1087м. Бумага типограф­ская Kt 2. Условн. печ. л. 8,40. Учетно-нэд. л. 8.51. Тираж 48 тыс. »кэ. А00216. Заказ № 103. Цена 26 коп.

    Политиздат. 125811, ГСП, Москва, А-47, Миусская пл., 7,

    Ордена Ленина типография «Красный пролетарий». Москва, Краснопролетарская, 16,

    26 коп.

    СОВЕТОЛОГИЯ:

    расчеты и просчеты

    Много мифов сочинено буржу­азными идеологами об СССР с целью отвратить трудящихся капиталистических и развиваю­щихся стран от социализма и «размягчить» марксистско-ле­нинскую идеологию в социа­листических странах.

    Книга доктора исторических наук Б. И. Марушкина посвя­щена разоблачению наиболее распространенных вымыслов буржуазных «теоретиков» по актуальным проблемам исто­рии советского общества.