Юридические исследования - ОЧЕРКИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ РОССИИ И СССР. С.Г. СТРУМИЛИН (Часть 3) -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ОЧЕРКИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ РОССИИ И СССР. С.Г. СТРУМИЛИН (Часть 3)



    VII. ОЧЕРКИ МАНУФАКТУРНОГО ПЕРИОДА


    1.   ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПРИРОДА ПЕРВЫХ РУССКИХ МАНУФАКТУР i

    а)    Концепция школы М. Н. Покровского


    Р

    азвитие мелкого товарного производства уже в самом себе содержит
    возможность возникновения и развития крупной капиталистической

    мануфактуры. Такая мануфактура, по Марксу, «отличается в своем зача-
    точном виде от цехового ремесленного производства едва ли чем другим,
    кроме большего числа одновременно занятых одним и тем же капиталом
    рабочих. Мастерская цехового мастера только расширена»2. С расшире-
    нием кустарной домницы двумя-тремя лишними работниками и горнами
    расширяются и возможности накоплений у ее хозяина. Кустарь-одиночка,
    никого не эксплуатируя, и сам в
    процессе призводства не является еще
    объектом эксплуатации. Принимая двух-трех подручных, он уже, несом-
    ненно,
    эксплуатирует их труд. Но такая элементарная «кооперация»
    должна еще значительно расшириться для того, чтобы перерасти в ману-
    фактуру. Количественную меру этого роста, однако, можно дать лишь с
    большой дозой условности.

    В. И. Ленин принимал в этом отношении такие градации: «Два-три ра­ботника дают хозяину столь небольшой излишек, что он работает наряду с ними... Пять работников уже дают хозяину столько, что он до известной степени освобождает уже себя от ручного труда». «Коль скоро число наем­ных рабочих достигает 10 или превышает эту цифру, то хозяин не только оставляет ручной труд, но даже почти прекращает свой надзор за рабочи­ми: он заводит главного мастера, наблюдающего над работниками... Здесь он становится уже маленьким капиталистом, «коренным хозяином»» 3. Но и такой хозяйчик нередко пользуется еще наряду с наемным и семей­ным трудом своих близких. И лишь тогда, когда в его мастерской появля­ется «от 15 до 30 наемных рабочих,— роль семейного труда в его мастер­ских падает, доходя до самой ничтожной величины...», «кустарь», по опре­делению Ленина, «превращается в настоящего капиталиста...»4. Вот эту цифру в 15 рабочих мы и принимаем за грань, где количество переходит в качество, мелкий буржуа превращается в настоящего капиталиста, а его мастерская — в мануфактуру.

    Увеличение числа рабочих в таких предприятих уже само по сеое предрешало и разделение труда, и все более сложную кооперацию его в производстве. «Основой всякого развитого и товарообменом опосредство­ванного разделения труда является отделение города от деревни» 5. На той же основе, в частности, выросло и мануфактурное разделение труда. Воз­


    1  «История черной металлургии в СССР», т. I. М., 1960, стр. 83 98.


    2  К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 333.


    3  В. И. JI е н п п. Полное собрание сочинений, т. 3, стр. 355—356.


    4  Тлм же, стр. 349.


    5  К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 23, стр. ЗЬЪ.



    никая еще в недрах феодального общества, «мануфактура не была в со­стоянии ни охватить общественное производство во всем его объеме, ни преобразовать его до самого корня. Она выделялась как архитектурное украшение на экономическом здании, широким основанием которого было городское ремесло л сельские побочные промыслы» '. И тем не менее, рас­сматривая мануфактурное разделение труда как специфически капитали­стическую форму производства, Маркс категорически утверждал, что «па той исторической основе, на которой оно возникает, оно может развивать­ся только в капиталистической форме» 2.

    Эта мысль приобретает для нас особый интерес в свете той контровер­зы о характере русской мануфактуры XVII—XVIII вв., которая и доныне еще пе вполне исчерпана в нашей исторической литературе. Уже очень давно целый ряд буржуазных историков высказывался у нас в пользу искусственности и беспочвенности насаждения в крайне отсталой крепост­ной Росспи того времени крупной капиталистической промышленности.

    Но если мануфактура XVII—XVIII вв. в России не была капиталисти­ческой, то, естественно, возникает вопрос, какой же характер опа носила? Следуя за Тутан-Барановским, вся школа М. Н. Покровского, как известно, стала русскую мануфактуру крепостной эпохи целиком и полностью рас­сматривать в качестве «крепостной мануфактуры». Однако уже в самом этом словосочетании заложено плоское внутреннее противоречие. Ведь сло­вом «мануфактура» мы обозначаем определенную ступень развития капи­тализма, тогда как словом «крепостная» мы начисто отвергаем в ней это качество. Следовательно, в результате получается «некапиталистический капитализм». К тому же, допуская, что мануфактура может быть и кре­постной, мы сразу же вступаем в явное противоречие с той концепцией Маркса, по которой мануфактурное разделение труда может развиваться только в капиталистической форме. Именно такую антимарксистскую по­зицию еще недавно отстаивали М. Н. Покровский и его ближайшие учени­ки, выпустившие целую серию томов «Крепостной мануфактуры».

    Всю порочность ее, однако, может раскрыть лишь реалистический ана­лиз тех исторических фактов, на которые она опирается. Нет пикаких сом­нений в том, что экономика Московской Руси перед появлением в ней первых мануфактур была весьма отсталой. Верно и то, что первые ману­фактуры в России, а в том числе и первые доменные заводы, строились у нас по западноевропейским образцам. Но можно ли из этого сделать вы­вод о некапиталистической природе этих мануфактур, которые строились по заведомо капиталистическим образчикам? Конечно, нет. Они могли, разумеется, со временем изменить свою природу. Но это уже дело фак­та — в каком направлении и в какой мере они отклонились в своем раз­витии от своих первоначальных образчиков.

    О значении экономической отсталости России в этом деле перед пет­ровской реформой тоже следует судить реалистически. Наша страна не один раз оказывалась в состоянии крайней отсталости по сравнепию со своими западными соседями. Это было и перед петровской реформой, и в дни тяжелых испытаний Крымской войны, перед крестьянской реформой, п накануне Великой Октябрьской социалистической революции, т. е. пе­ред каждым из круппейших скачков вперед в области экономического раз­вития России. Может показаться, что именно отсталость в этих случаях я толкала нас далеко вперед. И чем глубже было отставание, тем шире от­крывалась дорога к быстрому продвижению вперед, хотя бы путем заимст­вования отсталой страной самых совершенных достижений науки и тех­ники опередивших ее стран. Таковы обычные во врем мире проявления закона неравномерности капиталистического развитця стран и народов.


    1  К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 381.


    2  Там же, стр. 377.



    Наша страна и в старину не всегда была отсталой. Уже при Ярославе Мудром Киевская Русь была великой державой, занимавшей по уровню своей культуры одно пз первых мест в Европе. Однако последующие внут­ренние усобицы и нашествие диких орд Чингиз-Хана надолго задержали развитие средневековой Руси. Свыше 250 лет (с 1223 по 1480 г.) татары терзали Русь, разоряли ее своими набегами и данями, в то время как За­падная Европа, прикрытая необъятными просторами России, продолжала на свободе свое развитие. Более чем 200-летнее татарское владычество не могло пе сказаться на судьбах России. И она за это время действительно отстала в своем экономическом развитии чуть ли не на 200 лет. Напомним, что первая домна на Западе построена около 1443 г., а у нас — не ранее 1636 г. Но, стряхнув с себя, наконец, татарское иго, Московская Русь уже не стояла на месте. Вот, например как возрастало число городов в России после свержения этого ига 1 (табл. 1).

    Таблица I


    Число городов в России


     

     

    Прирост

    Год

    Всего

     

     

     

     

    абс.

    %

    1462

    666

     

     

    1550

    715

    49

    7,3

    1649

    923

    208

    29,1

    1750

    1 218

    295

    32,0

    1844

    1 625

    407

    33,4

    Уже в древней Руси было немало городов2. И недаром варяги назвали ее Гардарик, т. е. страной городов. Раскопки древпего Новгорода показы­вают к тому же, что среди русских городов были уже очень крупные центры торговли и промыслов. За время татарщины рост городов, конечно, сильно замедлился. Невелик он еще и в период 1462—1550 гг. Но тем разительнее скачок в ускоренном их росте за последующие столетия после окончательного разгрома татар и взятия в 1552 г. Казани. Напомним кста­ти, что, но весьма неполному подсчету П. Смирнова, к 1650 г. только по 226 городам насчитано свыше 537 тыс* душ обоего пола городского насе­ления из 11,3 млн. душ всего населения Московского государства3.

    Конечно, это были феодальные города, непохожие на современные ин­дустриальные центры, хотя, например, Москва 1554 г. превосходила свои­ми размерами, по свидетельству Ричарда Ченслера, тогдашний Лондон. Но это были те самые феодальные города, рост которых и повсеместно на Западе стал основой мануфактурного разделения труда и самой мануфак­туры. Не было никаких препятствий к тому, чтобы и в России на том же весьма уже широком к XVII в. основании «городского ремесла и сельских побочных промыслов» не выросла и соответствующая архитектурная над­стройка в виде мануфактуры.


    1  Подсчитано П. В. Акимовым по «Общему списку русских городов» К. А. Нево- лпна. (Полное собрание сочинений, т. 6. СПб., 1859). Следует отметить, ^что макси­мальный процент роста городов приходится на XVIII в., а затем в первой половине XIX в. этот прирост резко падает; эа 1751—1800 гг. возникло 322 новых города, за следующие 44 года их учтено только 85.


    2  Еще до X в. их насчитывалось не менее 26, а ко времени татарского нашествия, по подсчетам Самоквасова, их было уже около 350.


    3  П. П. Смирнов. Города Московского государства, вып. 2. Киев, 1919, стр. 352. Ср. Б. Ц. У р л а н и с. Рост населения в Европе. М., 1941, стр. 190



    У нас были, например, к этому времени уже многие сотни кустарных домниц в городах и селах. Эти домницы, вырастая, как грибы, на благо­приятствующей им почве, умножались в числе, увеличивались, принани­мая рабочих, и в своих размерах, обзаводились уже кое-где даже «водо- действуемыми» самоковами. И, конечно, из маленьких доменок в этом «органическом» процессе их роста они могли бы со временем и самотеком, без всякого заимствования, вырасти в совсем большие домны нового типа. Но открывать заново давно уже открытую Америку не было никакой нуж­ды. И потому вполне закономерно, что первые высокие доменные печи с выплавкой чугуна вместо сыродутного железа были построены у нас в

    XVII       в. по заграничному образцу. Такова, впрочем, судьба всех достиже­ний технического прогресса. Достаточно им появиться в одной стране, что­бы при наличии экономической эффективности они получили распростра­нение и во всех других странах.

    И в Швеции, и в Англии первые домны, как и в России, появились пу­тем пересадки их из-за границы. Да и вообще этот метод распространения мануфактур скорее можно рассматривать как правило, чем как исключе­ние. Несмотря на все усилия сохранить в секрете в виде национальной монополии те или иные производственные достижения первых мануфак­тур, это никому надолго не удавалось сделать. И Маркс давно отметил это в виде общего правила: «мануфактуры недолговечны и вместе с эмигра­цией пли иммиграцией рабочих покидают одну страну, чтобы возникнуть в другой» '. Причем совсем не редкость, что только после пересадки в другую страну, попав в более благоприятную обстановку, мануфактуры получали на новом месте гораздо более успешное развитие. Именно такой случай имел место в доменном производстве после пересадки его в наши российские условия, столь благоприятные для развития древесноугольной металлургии мануфактурного периода. И можно только удивляться сле­поте тех историков, которые, толкуя о беспочвенности и даже о крахе петровской политики «парникового» воспитания у нас мануфактур, не удосужились заметить, что именно после Петра мы вышлп на первое мес­то в мире по производству железа, снабжая пм не только свой, но и миро­вой рынок. Уже этот один факт свидетельствует, что беспочвенными сле­дует признать пе русские мануфактуры крепостной эпохи, а лишь псев­доученые разговоры об их «беспочвенности».

    Столь же беспочвенными я считаю и все поверхностные разговоры разных мудрецов о некапиталистической природе русской мануфактуры. Попытки умалить значение русской мануфактуры в развитии капитализ­ма в России путем приклеивания к этой мануфактуре ярлыка «крепост­ная» несерьезны. Во всех других странах, дескать, была настоящая, перво­сортная мануфактура, а у нас только какой-то крепостной ее суррогатец. Весь скудный разум этой концепции сводится к такому примерно «силло­гизму». Капиталистическая эксплуатация предполагает свободный труд. Но в условиях феодализма мы находим лишь труд закрепощенный, т. е. в большей или меньшей мере зависимый от тех или иных феодальных пут. Стало быть, в феодальном обществе может быть речь только о крепостной мануфактуре. По той же формалистической логике и фабрика крепостного общества должна быть признана крепостной. И, значит, капиталистиче­скими русские мануфактура и фабрика стали лишь вдруг, по «манию царя», за одну ночку с 18 на 19 февраля 1861 г.

    Такая логика чужда марксизму, ибо в ней нет ни грани диалектики. Полной свободой трудящиеся крепостной России действительно не распо­лагали. Однако степень свободы крепостных и посессионных крестьян, сельского населения казенных и дворцовых волосте^ и посадских тягле­цов была весьма различной. Весьма ограниченной у рсех них была и сво­


    1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 380.



    бода передвижения. И все же практика вовлечения трудящихся в ману­фактурное производство по вольному найму была очень широкой. Но и в тех случаях, где мы имеем дело с привязанным к заводу крепостным или посессионным трудом, он по общему правилу эксплуатировался на базе сдельной или повременной его оплаты, т. е. методами экономической его стимуляции, или, говоря иначе, по образцу капиталистической эксплуа­тации вольнонаемного труда. И лишь в совершенно исключительных слу­чаях встречается на отдельных вотчинных мануфактурах сменная работа крепосшых «брат на брата» без всякой оплаты, т. е. на базе свойственной феодализму системы внеэкономического принуждения. В различных соче­таниях всех этих градаций свободы и принуждения трудящихся на ману­фактурах последней стадии отживающего свой век феодализма несомнен­но сказался переходный характер этой эпохи. Но всякое явление следует изучать в его развитии.

    Капиталистические формы эксплуатации, возникая еще в рамках гос­подствующего феодализма, не могли, однако, мирно с ним уживаться. Между сосуществующими формами разных социальных укладов неизбеж­но должны нарастать противоречия и протекать борьба, победителем из которой выходят лишь наиболее прогрессивные, т. е. наиболее производи­тельные, формы труда.

    В. И. Ленин даже после Октября усматривал у нас целых пять укла­дов. Но если в Советской России капиталистический уклад был уже исче­зающим пережитком прошлого, то в XVII—XVIII вв. он представлял лишь крепнущие зачатки нового хозяйственного строя. И если в мануфак­туре того времени наемный труд еще конкурировал кое-где с барщинным, а заработная плата — с батогами и тому подобными феодальными метода­ми стимулирования труда, то нетрудно все же разобраться, какая же из этих форм была основной п нормальной формой развития крупного произ­водства на данном этапе и какие элементы в ней нужно считать лишь временными отклонениями от этой нормы или даже прямыми феодальны­ми ее извращениями, неспособными надолго удержаться даже в благо­приятствующей им крепостной среде.

    История давно уже окончательно разрешила все эти вопросы. А вот некоторые историки и до сих пор не могут разобраться в природе нашей дореформенной мануфактуры. Признав ее крепостной, они ставят перед собою неразрешимую загадку: откуда же в самый день крепостной реформ мы сразу возникла из небытия или чудесно преобразила свою природу ка­питалистическая фабрика? Для всех, кто уже не верит в чудеса преобра­жения, должно быть ясно, что рождению фабрики должен был предшест­вовать известный период ее утробпого развития и роста еще в недрах фео­дализма. Кстати сказать, мануфактура вырастала из педр феодального строя не только в России, но и во всех других странах европейского кон­тинента. И, однако, классики марксизма ни в одной из них не усмотрели такого ублюдочного образования, как «крепостная мануфактура». Поль­зуясь аналогией из другой области наук, можно сказать, что зародышевые формы разных организмов в эмбриональном периоде их развития могут быть очень сходны, как, например, зародыши человека и обезьяны, но в зрелом состоянии онл столь различны, что их никак не спутаешь между собою, приписав одному природу другого. То же наблюдается и в генезисе общественных форм; зрелые формы и здесь различаются гораздо легче, чем зародышевые. О природе пореформенной фабрики у нас уже не спорят, но, признав за пореформенной фабрикой капита­листическую природу, мы не имеем уже никаких^ оснований отвергать ее и для дореформенной мануфактуры, из которой она органически вы­растала.

    «Когда в период феодального строя молодая буржуазия Ьвропы рядом с мелкими цеховыми мастерскпмп стала строить крупные мануфактурные



    предприятия и двигала, таким образом, вперед производительные силы об­щества, она, конечно, не знала и не задумывалась над тем, к каким обще­ственным последствиям приведет это новшество, она не сознавала и не понимала, что это «маленькое» новшество приведет к такой перегруппи­ровке общественных сил, которая должна кончиться революцией и про­тив королевской власти, милости которой она так высоко ценила, и про­тив дворян, в ряды которых нередко мечтали попасть ее лучшие предста­вители...» 1

    Буржуазия не задумывалась и не понимала многого, не предвидя всех последствий строительства мануфактур. Но нам уже известны эти послед­ствия. А зная характер следствий, нетрудно судить и о «природе» вызвав­ших их причин. Природу мануфактур крепостного периода нужно при­знать принципиально чужеродной феодализму, если она влекла за собою его революционное преодоление. А если это так, то не пора ли кое-кому из наших историков, «призадумавшись», отказаться от отрицания капи­талистической природы русской мануфактуры только потому, что она воз­никла и развивалась в крепостной оболочке. Не пора ли им усвоить, нако­нец, взгляд, что «возникновение новых производительных сил и соответ­ствующих им производственных отношений происходит не отдельно от старого строя, не после исчезновения старого строя, а в недрах старого строя...» 2. Это могло бы застраховать их от многих скороспелых выводов

    о  природе, тех «новшеств» старого строя, какие приобретали в нем вполне закономерно явный отпечаток породивших их недр.

    б)  Иные концепции

    Конечно, далеко не все историки квалифицируют всю русскую ману­фактуру крепостной эпохи в качестве крепостной. Более умеренные сто­ронники этой концепции сохраняют эту характеристику лишь за извест­ным периодом в развитии мануфактуры в России. Так, например,

    Н.   JI. Рубинштейн приурочивает эту квалификацию к русской мануфак­туре XVII и началу XVIII в., которая, но его определению, «была лишь придатком к помещичьему крепостному хозяйству» и на смену которой капиталистическая мануфактура приходит только с 40-х годов, отмечен­ных ростом «капиталистической мануфактуры русского Манчестера»3. В отношении же мануфактур XVII и начала XVIII в. Рубинштейн опре­деленно заявляет, что они «являлись мануфактурами лишь по внешним формальным признакам, в действительности же представляли чисто кре­постнические, вотчинные предприятия — государственные или частные и стояли еще вне капиталистического развития русской малуфактуры...» 4. По каким именно признакам автор приписывает здесь петровским ману­фактурам некапиталистическую природу, он не сообщает.

    И Маркс и Ленин знали только три ступени в развитии промышлен­ного капитализма: от мелкой товарной мастерской с простой капитали­стической кооперацией труда через капиталистическую мануфактуру к капиталистической фабрике. На этом пути мелкий буржуа превращается в крупного капиталиста, все время оставаясь в пределах одного и того же уклада. И в эту вполне однородную трехступеичатую цепь развития логи­чески никак не укладывается еще одно, четвертое звено — «внекапитали- стическая» мануфактура — без насильственного разрыва этим всей цепи.


    1  И. В. Сталин. О диалектическом и историческом материализме. М., 1952. стр. 31—32.


    2  Там же, стр. 31.                                                                           i


    3  Н. J1. Рубинштейн. Крепостное хозяйство и, зарождение капиталистиче­ских отношений в XVIII в.— «Ученые записки МГУ», вып. 87. М., 1946, стр. 112--113.


    4  Н. JI. Рубинштейн. О мануфактурном периоде русской промышленности.— «Вопросы истории», 1947, № 12, стр. 75.



    А фактически этого чужеродного звена и не было вовсе. В самом деле, по какому решающему признаку капиталистическое предприятие отличается от всех иных? Нет сомнения, что вполне достаточным и необходимым признаком такого предприятия является наличие в нем самого капитала. И феодал, и капиталист, эксплуатируя чужой труд, извлекают из него прибавочный продукт и прибавочную стоимость. Но принципиальное раз­личие заключается в методах извлечения. Помещик выжимает из своих крепостных феодальную ренту без всяких вложений, действуя методами внеэкономического принуждения. Это возможно, однако, лишь постольку, поскольку крепостной крестьянин может еще сам собственным инвента­рем обработать и свою и.чужую землю. Но, чтобы пзвлечь предпринима­тельскую прибыль, нужно предварительно построить предприятие и обе­спечить повседневное содержание обслуживающих его рабочих, т. е. пред­варительно произвести значительные вложения и постоянного и перемен­ного капитала. А при заведомом наличии этого основного признака у всех петровских и допетровских мануфактур можно ли отрицать их капита­листическую природу?

    Капиталистическое производство — это прежде всего производств?) прибавочной стоимости ради расширенного воспроизводства капитала. В капиталистическом обществе «капитал и самовозрастанне его стоимости является исходным и конечным пунктом, мотивом и целью производст­ва» 1. Виекапиталистическим можно бы назвать лишь такое вотчинное предприятие, какое феодал построил бы у себя за счет своих доходов не ради извлечения прибыли, а лишь для собственного потребления в преде­лах своей вотчины. Такие подсобные вотчинные мастерские с двумя су­конными станами для обеспечения всех лакеев барина собственной лив­реей и тому подобных надобностей бывали, конечно, в дворянском быту крепостной России. Однако мы не назвали бы их мануфактурами. И не о них, разумеется, идет речь, когда мы говорим о мануфактурах XVII—

    XVIII       вв.

    Можно предъявить для призпания мануфактур капиталистическими и другие требования, помимо их служения расширенному воспроизводству капитала. Например, можно потребовать, чтобы на них применялся только свободный от всякого принуждения вольнонаемный труд, и все предприя­тия, не удовлетворяющие этому требованию, объявить оптом некапитали­стическими. Но едва ли такие требования будут законными. Формирова­ние таких классов, как буржуазия и пролетариат,— это длительный про­цесс. И нельзя ожидать, чтобы уже в феодальную эпоху они обладали все­ми чертами, какие венчают их развитие после падения основ феодализма. Напомним, кстати, что до этого падения в России было немало мануфак­тур, па которых не только рабочие, по и хозяева-капиталисты числились за кем-либо крепостными. Было бы, однако, очень близоруко за юридиче­скими формами проглядеть экономическое содержание общественных от­ношений растущего капитализма. Имея дело с феодальной обстановкон, можно заранее предвидеть, что возникавшая в ней мануфактура испыта­ет на себе все многообразие влияний крепостного уклада. Однако в любых даже наиболее феодальных обличьях мануфактура своим ростом отмечала лишь победное шествие капитализма.

    Очень показательно, однако, что наши первые мануфактуры XVII п яачала XVIII в., вопреки мнению и М. Н. Туган-Бараловского и Н. JI. Рубинштейна, менее всего могли бы подойти под определение «кре­постных» даже с точки зрения социального состава своих рабочих и Пред­принимателей. В числе последних почти вовсе не встречаются еще поме­щики, а среди первых, по данным 1737—1740 гг., на долю помещичьих


    1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 25, ч. I, стр. 274.



    крестьян пришлось всего 5,0% да и те, конечно, работали здесь за плату наравне со всеми другими. Лишь начиная с 40-х годов значительная часть рабочих мануфактур прикреплена была к ним навечно царскими указами. А со второй половины века умножилось и число дворянских мануфактур, в суконной промышленности в особенности. А между тем Н. J1. Рубин­штейн именно к этим годам второй половины XVIII в. приурочивает свой мнимый «переломный момент» от крепостной мануфактуры к капитали­стической.

    Но этот взгляд совершенно не обоснован. Если говорить о зачатках капиталистических отношений в России, то они возникли раньше. На За­паде такие зачатки Маркс относит еще к XIV и XV столетиям2. В России они нащупываются не позже XVI—XVII вв.3 Если же говорить о первом крупном скачке, о первых победах, открывших у нас новую эру мануфак­туры в развитии русской промышленности, то такой переломный момент, несомненно, относится уже к Петровской эпохе.

    О   скачкообразном развитии экономики в первой четверти XVIII в. сви­детельствуют бурные темпы роста доходов в государственном бюджете Рос­сии этого времени. Даже с учетом порчи монеты в 1711 г. эти доходы увеличились за 1701—1724 гг. с 4 млн. до 8,17 млн. руб., т. е. более чем на 100%. Сами по себе приведенные цифры в сравнении с масштабами бюд­жетов капиталистической эпохи могут показаться ничтожными. Ведь бюд­жет России 1913 г., достигая 20% народного дохода, исчислялся в 3417 млн. руб. Но не следует забывать, что рубль 1724 г. по своей покупа­тельной силе был раз в 10 больше рубля 1913 г., а население петровской Руси — раз в 12 меньше, чем в 1913 г. и, стало быть, из расчета на душу бюджет 1913 г. всего в 3—4 раза превысил нормы 1724 г. А если еще учесть, что и производительность труда феодальной эпохи даже на селе была раза в 2 ниже, чем в условиях 1913 г., то станет понятно, что из на­ционального дохода бюджет 1724 г. извлекал, быть может, не меньшую долю, чем в 1913 г. Для феодальной эпохи с присущим ей огромным пре­обладанием натурального крестьянского хозяйства подобная мобилизация денежных ресурсов страны в государственном бюджете уже сама по себе изумительна. Но еще изумительнее тот скачок, которым она была достиг­нута в условиях феодализма. Для сравнения напомним, что в последую­щие царствования, при значительном падении покупательной силы рубля, доходный бюджет России с 1725 по 1762 г. возрос по номиналу в общем всего в 1,5 раза, а из расчета на душу населения — едва на 10%. Особен­но значительным был прирост петровского бюджета после разгрома шве­дов под Полтавой, т. е. за последние годы царствования Петра,— до 90% за 14 лет4.

    Такой скачок в области бюджетных изъятий был возможен, однако, лишь в условиях соответствующей ломки натурально-хозяйственных основ феодальной деревни и возникновения над ней новой, индустриальной над­стройки, содействующей новому расширению товарно-денежного оборота в стране. Элементы такой надстройки в виде отдельных мануфактур были


    1  «Социальный состав рабочих первой половины XVIII в.», Л., 1934, стр. 112.


    2  См. К. МарксиФ. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 728.


    3  Напомним, что Б. Д. Греков «зачаточные формы товарного производства и де­нежных отношений» усматривает у нас уже в конце XV и в первой половине XVI в. («Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века». М.—Л., 1946. стр. 674).


    4  Напомним, что за первые 14 лет капитализма — с 1861 по 1875 г.— в России ее обыкновенный доходный бюджет возрос от 408 до 577 млн. руб. серебром, т. е. всего на 41%, и даже за первые 14 лет империализма — с 1900/но 1914 г.—его рост от 1704 млы. до 2898 млн. руб. не превысил 70%. С поправкой на индекс дороговизны и этот прирост, однако, снижается до 42%, а из расчета на душу населения падает еще ниже — до 10—12% (П. А. Хромов. Экономическое развитие России в XIX—XX ве­ках. М., 1950, стр. 495, 508, 511).



    уже и до Петра I. Но скачок в их развитии в Петровскую эпоху можно рассматривать уже как переход количества в новое качество. Элементы капитализма в бурной обстановке острейших социальных противоречий старого и нового строя жизни и жесточайших классовых боев — от стре­лецких мятежей и казней 1682 и 1698 гг. до Булавинского восстания 1707 1708 гг. перерастают уже в целостный уклад. Он еще не господ­ствует в хозяйстве, находится пока в недрах феодальной формации, но уже обособился в ней в качестве вполне самостоятельного, хотя и чуже­родного ей сектора хозяйства. Исключительный скачок в росте этого сек­тора за Петровскую эпоху общеизвестен.

    В самом деле, всем известно, что железо петровских мануфактур впер­вые появилось на лондонском рынке в количестве свыше 2000 пудов пе позже 1716 г. А к концу Петровской эпохи русские домны превзошли английские не только по своей величине и экономичности, но вскоре за­тем и по общим масштабам продукции в стране. Такие крупные историче­ские победы русских мануфактур не случайны. И те, кто приписывает им крепостную природу, ставят себя в довольно смешное положение. Оно обязывает их либо и английские мануфактуры XVIII в. признать некапи­талистическими, либо объяснять победы русских превосходством крепост­ного уклада над капиталистическим. В обоих случаях, однако, обнаружи­вается в равной мере банкротство исходных позиций, приводящих к столь нелепым выводам.

    Петровская эпоха, несомненно, является одним из заметнейших пере­ломных моментов в развитии нашей экономики. Кстати сказать, в этот мо­мент Россия поднимается и в политике на перевальный рубеж — перехо­дит к абсолютной монархии. И это совпадение моментов подъема отнюдь не случайно. «Современная историография показала,— писал К. Маркс еще в 1847 г.,— что абсолютная монархия возникает в переходные перио­ды, когда старые феодальные сословия приходят в упадок, а из средне­векового сословия горожан формируется современный класс бур­жуазии, и когда ни одна из борющихся сторон не взяла еще верх над другой» *.

    Абсолютная монархия в России создалась, конечно, не в одно-два де­сятилетия. Решительную борьбу за власть против феодальной знати, опи­раясь на мелкое дворянство и горожан, как известно, начал еще Иван Грозпый во второй половине XVI в. И можно сказать, что эта борьба про­тив церковной и дворянской знати едва ли бы увенчалась успехом, если бы у царя, помимо дворянской опричнины, не нашлось союзника в лице вновь поднимающегося с низов третьего сословия.

    Аристократ Курбский упрекал царя в том, что тот окружает себя и до­веряет преимущественно людям «из простого всенародства, а делает это из ненависти к вельможам своим» 2. Демократизм грозного царя в этом от­зыве, конечно, сильно преувеличен. Но с силой «простого всенародства» царь, памятуя еще совсем недавний московский бунт 1547 г., не мог не считаться. И вот, прежде чем решиться на отмену всех особых политиче­ских привилегий феодальной знати и получить полную возможность по своему произволу даже на сильнейших из них «опалы класть, а иных каз­нить и животы их и статки иматиъ , Иван Грозный благоразумно удаляет­ся подальше от Москвы, в Александровскую слободу, и лишь оттуда всту­пает в переписку с боярами и верноподданным народом «возлюбленной» своей столицы. По объяснению Соловьева, ему нужно было прежде всего ч<испытать силы противников, узнать, найдут ли они защиту в народе или предаст их народ» 3. В одной из его грамот, обращенной к митрополиту,


    1  К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинений т. 4, стр. 306.


    2  С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, кн. 2, т. VI, стр. 159.


    3  Там же, стр. 165.



    царь изливает при этом свой гнев «на богомольцев своих архиепископов, епископов и все духовенство, на бояр своих... и на всех приказных лю­дей» и, становясь в позу защитника народа от этих лиходеев, перечисляет их многие действительные и мнимые вины перед государством и «всем православным христианством», которое они «притесняли». К гостям же и купцам, и ко всему православйому христианству города Москвы царь при­слал другую грамоту, из которой явствовало, что царского «гнева на них и опалы никакой нет». И лишь после того как выяснилось, что гости и все горожане встали на сторону государя, заявив, что «за государских ли­ходеев и изменников они не стоят и сами их истребятъ, царь вернулся в столицу, завел опричнину и принялся в первую очередь за ликвидацию крупного боярского и монастырского землевладения 1.

    Отмеченные события 1564 г., в которых гости, купцы и прочие горо­жане, т. е. будущая буржуазия, явились уже столь значительным проти­вовесом могущественной феодальной верхунгке русского общества, послу­жили началом целого переворота в политической системе Московского го­сударства. «Иван Грозный, учредив опричнину, отбирал целыми массами на себя, в опричнину княжеские вотчины, уничтожая тем последние об­ломки удельных привилегий» 2. Крупнейшие феодалы страны были разо­рены и обескровлены. Их земельные вотчины поступили в передел — в качестве поместий — гораздо более широкому кругу менее родовитого, а то и вовсе безродного дворянства из рядов царской опричнины. И хотя Боярская дума еще играла в течение XVII в. по инерции известную роль наряду с царской властью, победа абсолютизма в стране к воцарению Петра Великого оказалась полной и окончательной. Для нас, однако, эти политические сдвиги представляют интерес здесь лишь постольку, по­скольку они являются весьма осязательным следствием достаточно глубо­ких экономических процессов разложения феодального общества начиная уже с XVI в.

    Основной характеристикой феодального общества является натураль­ный строй его хозяйства. И потому рост общественного разделения труда п вытекающая из него необходимость товарного производства для рыноч­ного сбыта неизбежно влекут за собою разложение феодализма. Хозяйст­венной базой феодальных общественных взаимоотношений было крупное землевладение. Царь, а раньше и удельные князья наделяли землей своих бояр и дружину за военную их службу; бояре и дворяне, получая эти зем­ли в вотчину или во временное владение, поместье, «кормились», переда­вая в свою очередь часть этой земли за отработки и оброки крестьяиам- земледельцам. Вся эта феодальная иерархия ступеней господства и зави­симости стояла, однако, незыблемой только до тех пор, пока плата за зем­лю, или земельная рента, взималась натурой — службой и трудом (или продуктами этого труда). С переходом от натуральных оброков п повинно­стей к денежным начинается разложение феодализма. К какому же вре­мени надо отнести заметное проявление этих первых признаков разложе­ния феодальных отношений в России?

    Целый ряд фактов позволяет нам заключить, что зарождение денежно­го хозяйства, основанного на товарном производстве и обращении, нача­лось не позже второй половины XVI в. Начиная с 1551 г. почти все госу­дарственные повинности переводятся в России из натуральной формы в денежную. Еще важнее в этом отношении массовый переход за тот же период от натурального оброка к денежному в помещичьих владениях.


    1  С. М. С о л о в ь е в. История России с древнейших времен, кн. 2, т. VI, стр. 164— 165. Интересно, что в опричнину включались наряду с незнатным дворянством п та­кие столпы грядущей буржуазии, как «именитые» гости Строгановы, финансировав­шие новый государственный режим.


    2  Н. Р о ж к о в. Исторические и социологические очерки, ч. 1. М., 1906, стр. 74.



    Ьсли до этого времени, по писцовым книгам Вотской пятины, денежный оброк платили всего от 6 до 9% всех крестьянских хозяйств, то к 1545 г. по Бежецкой пятине этот процент поднялся до 26%, по Обонежской к 1565 г. до /6 /о, а в последнее десятилетие XVI в. в целом ряде вотчин центра натурального оброка вообще уже не наблюдалось *.

    Конечно, это означало наличие уже достаточно широкого внутреннего рынка на продукты деревни и, стало быть, свидетельствовало о соответст­вующем росте разделения труда между городом и деревней со всеми вы­текающими отсюда последствиями. Известно, например, что из одного лишь Ярославского края по. дороге в Москву провозилось тогда ежеднев­но до 700—800 возов зерна на продажу. Ко второй половине XVI в. отно­сятся также указания на целый ряд весьма оживленных ярмарок на Моло­те, в Белозерском монастыре, Балахне, Москве и Казани, у Макарья и на двухнедельной Петровской ярмарке в Острове, куда съезжались купцы из Москвы, Новгорода, Литвы и Ливонии. Не следует забывать, наконец, что с 1555 г. у нас уже завязалась и довольно оживленная внешняя торговля с Англией через Архангельск.

    Если, однако, при натуральном хозяйстве земельная рента была огра­ничена весьма элементарными потребностями семьи землевладельца в продуктах деревни, то с развитием городского рынка и денежных оброков стимулы феодалов к повышению земельной ренты за счет эксплуатации крестьянского труда сразу скачкообразно возросли в огромной степени. И если раньше крестьянам хоть кое-где и не только на свободных, черно­сошных землях, но и на землях, подвластных крупным феодалам и мо­настырям, жилось более или менее сносно, то теперь у дворянской мелко­ты положение крестьян резко ухудшилось. Правда, цены на хлеб в центре с 30-х до 80-х годов XVI в. возросли с 20 до 40 денег за тогдашнюю чет­верть ржи, т. е. вдвое при неизменном содержании металла в рубле, но налоги и оброки опережали этот рост.

    Цена на землю поднялась с 0,3 руб. за десятину в первой половине XVI в. до 0,7 руб.— во второй. Оброк с одной обжи, или выти, в Новго­родских пятинах, достигавший в 1495—1505 гг. 4 гривен, или 56 новго­родских денег, к 1564 г. поднялся до 6 гривен (84 денег), а к 1576 г.- уже до 200 денег2.

    0 повышения налогов за вторую половину того же века можно судить по следующему факту. В дворцовых волостях Тверского уезда крестьяне платили с 1300 четвертей в первой половине века столько же, сколько к концу века с них стали требовать за 400 четвертей земли3. Из расчета на единицу площади это означает возрастание податного бремени в 31/4 раза. Вместе с тем рост цен стимулировал рост барской запашки, обслуживаемой даровым крестьянским трудом. Чем ценнее становилась земля, тем больше претендентов находилось на овладение ею. Нуждав­шийся в союзниках против боярской знати, Иван Грозный очень охотно и широко стал раздавать в поместья на кормление этим претендентам не только конфискованные земли крупных феодалов, но и все подходящие черносошные крестьянские земли. Уже одна эта массовая экспроприация земли у трудящихся должна была вызвать с их сторопы соответствующую реакцию. Но и переход из владений крупных феодалов и монастыреп, пользовавшихся рядом податных льгот и судебным иммунитетом, в руки рядового служилого дворянства был нелегким для населявших эти владения земледельцев. Чем меньше было владение, тем больше --------            ’1

    1   Н. Рожков. Происхождение самодержавия в России. М., 1906, стр. 138 и сл.

    2   Н. Яницкий. Экономический кризис в Новгородской области XVI в. Киев, 1915, стр. 121-122.

    3    П. А. Соколовский. Экономический оыт земледельческого населения Рос­сии и колонизация юго-восточных степей перед крепостным правом. СПб.. 1878, «стр. 46.



    «приходилось» помещику выжимать из своих крестьян в порядке отрабо­точной и денежной ренты, не говоря уже о прямых насилиях и грабежах,, весьма обычных во времена опричнины.                                                                                                                               

    Ближайшим результатом всего этого было резкое обнищание феодаль­ной деревня, массовое бегство из нее крестьян на свободные просторы Юга и Заволжья, запустенье бывших населенных имений Центра и длитель­ный аграрный кризис. Огромная доля папши была заброшена и обращена в залежь. В поместьях Псковского уезда в 80-х годах XVI в. оставалось под пашней всего около 1600 десятин в поле, а под залежью — 18 тыс. десятин1. В 11 станах Московского уезда, по писцовым книгам 1584— 1586 гг., на 24 тыс. десятин пашни оказалось почти 120 тыс. десятин земли, запущенной и заброшенной, частью даже уже поросшей лесом2. В Бежецкой пятине в 1551 г. под перелогом и лесом было всего 6,4% запущенной пашни, в 1564 г.— 20,5%, в 1584 г.—95,3% 3. Несомненно, что столь резкое сокращение производства хлебов и было важнейшей причиной вышеуказанного удвоения цен на хлеб всего за полвека. Сред­ний размер пашни на один крестьянский двор, по некоторым расчетам, составлял в центре до 70-х годов XVI в. 12,3 десятины в трех полях, а в конце этого века — только 6.6 десятины4. Из 1,5 тыс. вытей земли, арен­дуемых у Кириллова монастыря во второй половине XVI в. его же кре­стьянами, 1,075 тыс. вьгтей засевались монастырскими семенами; таким образом, свыше 70% папши обрабатывалось здесь крестьянами, пе имев­шими даже чем засеять свои участки5. Не удивительно, что в этих усло­виях дворяне, зазывая на свои запустевшие земли крестьян, вынуждены Ьыли выдавать им денежные и семенные ссуды в «подмогу», а крестьяне лее чаще закабалялись ими в качестве неоплатных должников на всю жизнь экономически еще задолго до того, как их всех закрепостили пол­ностью юридически.

    Еще ярче свидетельствует о степени расслоения н обнищания извест­ных слоев деревни сильно участившаяся в эту эпоху аграрного кризиса практика добровольной записи в пожизненное рабство по так называемым служилым кабалам. Во второй половине XVI в. они стали встречаться, по некоторым подсчетам, в 18 раз чаще, чем в первой. Формально эти ка­балы представляли собою простые заемные письма с обязательством должника за рост у кредитора «по вся дни служити». Но при этих усло­виях бесплатной службы он, разумеется, не имел никаких шансов на выплату долга и обычно оставался холопом своего хозяина вплоть до смерти. По одной Новгородской области с 1591 по 1609 г. таких кабал, по весьма неполным данным, насчитывается свыше 2566, а записанных в них холопов 4473 душиб. По сделанному мною подсчету, эти 4473 души Ьыли закабалены на всю жизнь всего за 7384 руб., в среднем по

    1   руб. 65 коп. за человека с колебаниями от 30 коп. до 15 руб. Для сравне­ния укажем, что рабочая лошадь в те же годы расценивалась от 1 руб. до

    1    руб. 50 коп., корова — 60 коп. Значит, человек продавался нередко де­шевле скотины. Среди покупателей преобладали, конечно, помещики — дворяне и боярские дети, но немало было и церковников — от дьяч­ков до митрополита, приказных и торговых людей; был даже один сапожник.


    1  Н. Рожков. Исторические и социологические очерки, стр. 64.


    2  М. Покровский. Русская история с древнейших времен, т. II. М., 1922г стр. 127.


    3  Н. Яницкий. Указ. соч., стр. 23, 32, 81.


    4Е. Сташевский. Очерки по истории царствований Михаила Федоровича.

    Киев, 1913, стр. 44.


    5 С. Ф. П л а т о н о в. Лекция по русской истории. Пг.. 1917, стр. 220.


    ® «Новгородские записные кабальные книги 100—104 п 111 годов». М. Л., 19J8,

    ч.  I, стр. 475; ч. II, стр. 444.



    Что же касается закабаленных холопов, то социальный состав их и занятие до закабаления, насколько он отражен в кабалах, представлен) в следующих итогах (по моему подсчету):

    Показанное занятие                                                             каба!л

    1.  Разные послужильцы, отпущенные холопы и др....................................       239

    2.  Живали в бобылях.....................................................................                            86

    3     Жили, походя по наймам, в казаках (батраках) ......                   78

    4.  Малолетние сироты, дети от 6 лет.............................................................        71

    5.  Крестьяне и крестьянские дети, пашенные люди .••••.             37

    6.  Вдовы бобыльские и- пр..........................................................                           33

    7.  Нищие ...........................................................................................................        25

    8. Ремесленники...............................................................................................        20

    9- Разночинцы...................................................................................................        13

    10. Непашенные люди, жильцы.......................................................................        Ю

    И. Не служивали, еще вольные люди..............................................................       388

    Итого ............................................        Ю00


    Большинство этих «вольных людей» — выходцы из нищавшей деревни.. Из посадской среды среди закабаляемых в нашем списке гораздо меньше пароду. Из мастеровых — шесть портных мастеров и один ученик, сбежав­ший из ученья, четыре сапожных мастера, два плотника, один работник с соляпой варницы, калачник, вязальщик чулок, ко-нюх, ямщик и др.; из разночинцев — пеудавшийся сын попа, несколько пономарей, сын торго­вого человека, бывший стрелец, дружинник, «веселой» (скоморох) и т. д. Били челом в холопство эти люди и оптом, целыми семьями до 10 человек но одной кабале, и в розницу, поодиночке. Детей закабаляли родители. Взрослые сами запродавались. Продавались с голоду, конечно *. Прода­вались тысячами. В одной Новгородской земле мы смогли насчитать их до 4500, при условии, что до нас дошла едва одна четверть кабальных книг по данной области за соответствующие годы и что население этой области не достигало п одной десятой населения всего государства. Сколько же их насчитывалось в эти годы по всей стране?

    Лишенные всех средств производства и свободные распорядиться своей рабочей силой по произволу, многие тысячи этих потенциальных проле­тариев не стали ими реально уже к началу XVII в. только потому, что тогда еще не было достаточного спроса на вольнонаемный труд. К тому же с начала XVII в. господское правительство реагировало на небывалое запустение своих и помещичьих владений указами о прикреплении кре­стьян к земле и насильственном водворении к месту приписки всех бегле­цов. Крепостное право развивалось вширь и вглубь. Но его успехи не могли приостановить дальнейшего развития денежного хозяйства. А вме­сте с ним росли и общественное разделение труда в стране, и все расши­ряющийся внутренний рынок, и социальное расслоение города и деревня,, воспроизводящее все новые кадры пролетаризированной рабочей силы. Когда же усилиями Петра вместо приоткрытой в XVI в. архангельской форточки в Европу было прорублено туда, на мировой рынок, из С.-Петер­бурга целое открытое окно, все предпосылки для возникновения капита­листической мануфактуры в России были уже налицо.


    1  В кабалах то и дело читаем такие сказки: Кузьмы Матвеева, 25 лет (1603 г.). «жил в бобылех.., а теперя от голоду бьет челом в службу»..; Савы Иванова, 20 лет, «...жил в бобылех.., а бьет челом в службу от голоду»..; Ивашки Самухпна о том, что «...отец его живет во крестьянех.., а он от голоду бьет челом в службу»..; вдовы Вар. вары Хотиловой, что «...отец ей живет в бобылех.., а она от голоду бьет челом в служ­бу» и т. д. («Новгородские записные кабальные книги 100—104 и 111 годов», ч. II, стр. 118, 124, 142, 143, 186 и др.).



    Искусство прядения и ткачества — эти два основных процесса текс­тильного производства — уходят своими корнями во времена доисториче­ские. Остатки льняной пряжи и тканей находят уже в раскопках свайных построек наряду с шлифованными каменными орудиями и следами самого примитивного мотыжного земледелия. Таким образом, веретено и ручной ткацкий станок существуют не менее четырех тысячелетии. Они дожили и до наших дней, сохранив почти в полной неприкосновенности свою при­митивную конструкцию. Если сравнить ткацкий станок эпохи свайных построек2 с ручным ткацким станком, и доныне еще функционирующим в русской деревне, то весь технический прогресс, разделяющий эти две конструкции, если не считать некоторых второстепенных улучшений, сводится к тому, что раскрытие зева для пропуска челнока осуществляет­ся ныне ножными педалями, т. е. к работе наряду с руками привлекаются и ноги ткача. Ручная самопрялка, сменившая собою простое веретено, как известно, тоже снабжена ножной педалью для скручивания нити, оставляя на долю рук только процесс присучивания, т. е. питания станка материалом. Однако здесь еще создается добавочное ускорение процесса скручивания посредством большого маховика и ременной передачи его вращения выполняющему роль веретена шпинделю.

    Переход от ручного веретена к самопрялке в конструктивном отно­шении представляет, несомненно, значительно большее техническое до­стижение, чем замена вертикальной ткацкой установки конца каменного века горизонтальным станком современной деревенской ткачихи где-ни­будь в рязанском захолустье. Но известно, что самопрялка только удваи­вает производительность пряхи по сравнению с ручным веретеном. Нужно думать, что и в области ручного ткачества за последние 4000 лет — в индустриальном масштабе до промышленной революции XVIII в., а в наиболее архаическом домашнем быту нашей деревни и до сего дня тех­нический прогресс едва ш может измеряться более высоким коэффициен­том роста.

    К сожалению, сколько-нибудь достоверных данных об уровне техники и производительности труда в текстильном деле за древнейший период у нас не имеется. О доисторических временах и говорить не приходится. Но даже на заре исторического периода сохранившиеся памятники осве­щают эту тему более чем скудно.

    В отношении древней Руси, например, известно, что такими «ремес­лами», как ткачество и прядение, издревле занимались в более изш менее заметном масштабе — не только для себя, но и на продажу — монастыр­ские общины. Так, киево-печерские иноки, согласно известиям XI—XII вв., «платна делали», «копытца (чулки) плетуще», и сам старец Феодосий «седяще, прядый волну для одежды» и т. д.3 Но гораздо чаще и мона­стыри, и светские феодалы-вотчинники тех времен обеспечивали себя и льном, и пряжей, п холстами в порядке обложения натуральными по­винностями зависящего от них земледельческого населения. Несмотря на такое преобладание натуральных форм производства, они уже довольно рано попадают в разлагающую их струю растущего торгового капитала в России. Уже от XV столетия мы имеем несомненные свидетельства, что русские купцы вывозили наши льняные изделия в Самарканд и на среднеазиатские рынки, а один из них, Афанасий Никитин, опередив в поисках рынков лет на 25 знаменитого путешественника Васко да Гаму,

    --------------                                                                                                I

    1   В кн. «Крепостная мануфактура в России», ч. III. JL, 1932.

    2    Его изображение см. A. JI е в и н - Д о р ш и Г. Кунов. Первобытная техника. М.— Пг., [без г.], стр. 445.

    3    Б. И. Сыромятников. Очерк истории русской текстильной промышленно­сти в связи с историей русского народного хозяйства. Иваново-Вознесенск, 1925, стр. 4.



    проник сухгш путем даже в богатую Индию (1466—1472 гг.). В половине X > II в. рижский купец де Родес, приезжавший в Москву, свидетельствует, что русские льняные ткани сбывались в Голландию и Персию и что через Архангельск за один год было при нем вывезено 325 980 аршин полотна 1. Еще больше, конечно, этого товара сбывалось на внутреннем рынке.

    В XVII в. появился уже скупщик, подчиняющий себе «массу мелких кустарей»; некоторые исследователи усматривают в этом веке и «зарож­дающуюся домашнюю систему капиталистической промышленности» 2. Но если такие выводы, может быть, в известной части и дискутабельны, то одно бесспорно: до XVII в. наши сведения о технике и условиях текстиль­ного производства в России неизмеримо скуднее данных о торговле текстильными изделиями. Тем большего внимания заслуживают те до­кументы Х II в., опубликованные Академией наук, которые впервые довольно подробно раскрывают перед нами и производственную сторону этого дела3. Эти архивные документы относятся к производству бельевых и столовых тканей в так называемых государевых хамовных слободах и селах.

    Потребности в «белой казне» московских царей были, по-видимому, очень значительны, ибо они обслуясивались в XVII в. целыми тысячами работах рук. Из подмосковных государевых слобод наибольшей известно­стью пользовались Кадашевская (Замоскворечье, в районе Якиманки, Ордынки и других доныне сохранившихся улиц) и Тверская Константи- новская хамовная слобода (Хамовники). В объяснение названий этих сло­бод указывают, что столовое полотно в терминах индийского происхожде­ния называлось хаман} а тонкое бельевое — кадаш. Кроме этих слобод, «на государев обиход» работали еще приписные ткачи, населявшие Басман­ную слободу под Москвой, государевы хамовиые села Брейтово и Черка­сове и посад Воронец, Ярославского уезда, с. Киндяково (киндяк — название хлопчатобумажной ткани) и ряд других сел и посадов.

    Приписанное к этим хамовным слободам и посадам население рекру- . тировалось из свободных людей. Так, например, социальный состав «ново­пришлых» людей за 1672—1681 it. в Тверскую Константиновскую слободу по их челобитьям определился следующими категориями:

    Человек

    1.   Гулящие люди....................................................................................... 34

    2.   Торговые люди......................................................................................

    3.   «Кормятся своею работою» .................................................................                 7

    4.   Кадашевцы ............................................................................................................ 4

    5.   Крестьяне, отпущенные на волю.......................................................                 3

    6.   Наемные рабочие4................................................................................                 2

    7.   Родичи дворцовых служащих............................................................                 2

    8.   Выходцы из той же Константиновской слободы ....                                 2

    9.   Торговые люди суконной сотни......................................................................... *

    10.  Бобыль дворцовый..............................................................................                 |

    11.  Без указания происхождения.............................. ............................ .......................

    м . • •                                                                                                              101

    Итого .............................................. *................................

    Приписываясь к той или иной хамовной слободе, эти новопришлые люди получали здесь обычно безденежно земельный надел и о язывались известным тяглом, т. е. определенным оброком и работой или «службой

    1     Там же, стр. 7, 11.

    2     Там же, стр. 8, 13.

    «да*                                 »нг



    государевой». В городах этот надел представлял собой обычно только дворовое место, застроенное или пустое, а в хамовных селах в его состав, кроме усадьбы, входил и нолевой участок. Из расчета на полное тягло или «дело» оии получали усадьбу в Москве «по слободской мере» — 240 кв. сажен, а хамовных государевых селах — по «загородке» в усад- бе и в среднем по 6 «четвертачков», т. е. по 1,5 десятины папши1. Но много дворов довольствовалось только половиной или четвертью, а то даже и осьмухой надела и обязывалось при этом соответствующей же долей тягла. Тяглецы эти могли довольно свободно перепродавать свои дворы и дворовые строения или передавать по договорам за долги и по другим обязательствам, но всегда с одновременной передачей и соответствующей доли тягла.

    Специальные повинности приписанных к хамовным слободам тяглецов сводились, помимо платежа общего денежного оброка в приказ мастерской палаты от 25 коп. до 5 руб. на год 2, к выполнению у себя на дому за плату известного урока в области «хамовного», или ткацкого, «нряжного», «ска­тертного», «беленного» и тому подобных «дел». Выполнение этих урочных дел выпадало почти всегда на женскую часть тяглового населения, так называемых деловиц, да и у них занимало лишь небольшую долю их рабочего времени. Например, ткачихи, или ткальи, обязывались за год на полное «дело» выткать всего 6 полотен по 14 аршин длины и 3Л ши­рины, в то время как по другим данным на это требовалось не более 3—4 месяцев постоянной работы наемного ткача3. По-видимому, дело- вицы тратили на государево дело только зиму, обслуживая в то же время и свое домашнее хозяйство.

    Наряду с такой раздачей работы на дом тяглое население некоторых слобод, например Кадашевской, привлекалось под названием «палатных сиделых хамовников» и к постоянной работе, тоже за плату, на государе­вом хамовном и беленном дворах. О размерах этих кадашевских дворов известно следующее. По «росписи государеву хамовному двору» XVII в. это был большой двухэтажный с высокими двухстенными кирпичными # сводами корпус общей площадью 5 палат, кроме «сеней» в 153,5 кв. са­жени, или 696 м2, и общим числом окон в этих палатах не менее 86, мерою каждое 24 X 15 вершков. К этому можно еще добавить, что все окна одной из двух нижних палат были снабжены железными решетками и весь двор был обнесен высокой каменной оградой в 157 саженей длиной и 2 сажени вышиной. В каждой палате стояло по одной печи («4 белых, а пятая киевская мурамленая») л необходимое станковое оборудование, в том числе у хамовников полотенных 64 берда, у скатертных и про­чих «бралий» — 50 берд, а всего станков в 1630 г. было человек на 140 с лишним4.

    Как видим, этот хамовный двор представлял собою отнюдь не малень­кую для этой эпохи мануфактуру. Когда впервые возникла эта своеобраз­ная мануфактура, в точности неизвестно. Но уже при первом царе из дома Романовых Кадашевский хамовный двор представлял собой весьма ветхое деревянное сооружение, в котором не только «кровли огнили», но кое-где и стены разваливались («у хамовников иноземцев изба вымши-


    1  По 2 «четвертачка» (или по 1/0 десятины) в каждом поле («Крепостная ману­фактура в России», ч. III, стр. 175—176).


    2  «Крепостная мануфактура в России», ч. III, № 76 (1675 г.); № 77 (1676 г.);

    № 78 (до 1678 г.); «по меньшой статье» платили бездворные, стр. 123—126.


    3  Ср. выработку полотен — «Федькина тканья Иванова, что выткал он с марта месяца 180-го по 182-й год (т. е. с 1/III 1772 по 1/IX 1773 — за 18 месяцев) 407 аршин». Это дает свыше 22 аршин на месяц («Крепостная мануфактура в России», ч. III, № 23 (1669—1676 гг.), стр. 63).


    4  Не считая рабочих беленного двора, отделявшегося только решеткой от хамов- яого и занимавшего тоже весьма изрядную площадь в 544 (34 X 16) кв. сажени (Там же, № 7 и № 13, стр. 48—49, 55—56).



    лась и развалилась» и т. д.). В 1626—1627 гг. он расширяется за счет «новой прибылой двойни, где сидеть... и швеям посольских скатертей и убрусов», что увеличило число топок с 7 до 9 и повысило расход дров с 1^ до 15 руб. в год. В 1636 г. отмечается еще одна прибылая изба, на которую велено дополнительно выдавать дров «по 2 с-аженл на год». И лишь во второй половине XVII в. (не ранее 1658 г.) после пожара Кадашевской слободы возникает план сооружения большого каменного хамовного двора, по сказке приказной боярыни Т. Шиловой, на 8 палат с общей площадью в 210 кв. сажен, каковой осуществляется, правда, в несколько меныием масштабе (см. № 1, 6) *.

    Кроме Кадашевского хамовного двора, работа сиделых хамовников и мастериц применялась также на так называемом семеренном дворе с. Брейтова, Ярославского уезда («ла нем построено тройня, да 3 двойни, да одинаковая изба, двор ириказщпков» — 1669, стр. 38) и частью на сафьянном дворе в Москве (1669 г.) 2.

    Не зная цеховых оргаиичений, свойственных эпохе западного феода­лизма, Московская Русь пыталась в этом опыте перескочить от тесной домашней светелки, минуя ремесленную мастерскую, непосредственно к масштабам большой мануфактуры с широким применением специализи­рованного наемного труда. Конечно, феодализм наложил свою печать не только на внешнюю архитектуру хамовного двора с его крепостными сте­нами п тюремными железными решетками, она сказалась и в той цепи зависимых отношений, которые связывали тяглецов государевых хамов- пых сел л слобод с их феодальным сувереном. Но тяглецов этих все же нельзя смешивать с крепостными или даж*е с так называемыми посессион­ными заводскими крестьянами более поздней эпохи.

    Посессионные крестьяне прикреплялись к предприятиям для прину­дительной работы, а хамовники приписывались лишь на житье в данной слободе. Приписывались они притом по собственному челобитью, добро­вольно. В числе таких просителей попадаются даже иноземцы. Например, один из них, поляк Тимошка Максимов, пишет в 1675 г. в своей челобит­ной: «...пожалуй меня, сироту своего, вели, государь, меня записать в свою государеву Хамовую слободу в тягло и взять по мне поручную запись в гое ж Хамовую слободу в своем государеве деле и в житье». А в резолю­ции на эту челобитную значилось «Велеть Хамовной слободы старосте Дмитрею Андрееву обыскать о Тимошке Максимове, вольной ли он чело^ век и нет ли по нем в иных слободах в тяглех поручных записед; и будет окажут в обыскех, что он, Тимошка, свободной человек и нигде по нем в слободах нет записей... а по нем Тимошке собрать поручная запись... и надписать ево, Тимошку, в бездворных, а оброку с него имать... противо меньшой статьи по 10 алтын» 3.

    Как видим, «жилая запись» за порукой других слобожан в добросо­вестном исполнении принятых ла себя обязанностей предполагает прежде всего свободу челобитчика и добровольное желание взяться за данное тягло, а вытекающая из этой договорной записи зависимость это скорее род вассальной, чем крепостной зависимости. Эта зависимость отнюдь не мешала им работать по найму в хамовном дворе или в другом месте. Многие из них и вовсе не занимались хамовлым делом даже в той доле,


    1  «Крепостная мануфактура в России», ч. III, стр. 46—48.


    2  Там же, стр. 38, 63.


    3  Там же, стр. 123—124. В данном случае проситель не получает безденежного надела, а потому и не обязывается определенным^ «хамовным делом» или долею та­кого дела, да п оброком облагается по меньшей статье: а в другом случае мы встречаем хамовнпка-иноземца на «полуделе» («Переписная книга Кадашевской ело- боды», 1630—1631 гг., стр. 12). Попадаются иноземцы в Кадашевской слободе и среди епделых хамовников на месячном жалованьи, стр. 99, 1669 1о70 гг.). В по­следнем случае дело идет, конечно, о типичном вольнонаемном труде.



    в какой обязывались к тому в связи с размером надела, перелагая эту обязанность на жен «или нанимая за себя посторонних лиц. В 1630— 1631 гг. в Кадашевской слободе насчитывалось, например, по официальной росписи, из 405 тяглецов 12, «у которых ж он нет, а государево дело делают наймом» Любопытнее всего то, что такой наем не требовал, по-шиди- мому, со стороны тяглецов никакой дополнительной приплаты к казенной расценке в денежном и хлебном жалованьи л потому нередко практико­вался в порядке простой «полюбовной» переуступки самого обязатель­ства вместе с оплатой по казенной расценке2. Очевидно, вольная рыноч­ная цена не превышала этой расценки.

    В отношении разделения труда в текстильном производстве наши до­кументы XVII в. отмечают уже значительные достижения. В отличие от домашнего крестьянского производства, где даже пряжей и ткапьем занимались обычно чуть ли не в каждом дворе одни и те же лица, в госу­даревых хамовных слободах и селах наблюдается уже довольно разветв­ленная специализация. Прядение и ткачество обслуживается здесь уже целым рядом профессий. Наряду с «ткачами» и «ткальями» полотенных тканей выделяется уже особая професспя «бралий», работающих на спе­циальных станках узорные скатертные ткани; основная профессия прях, или «прялий», разветвляется в прядении убрусных тканей на «основиц» и «утопшиц»; в скатертном деле мы встречаем еще особую специальность «белениц», или прялий беленых нитей; вышивальщицы убрусных полос образуют особую профессию «швей»; мы уже не говорим о «бердниках» и тому подобных подсобных профессиях.

    Специализация на одной и той же работе повышала качество продук­ции и потому она довольно широко практиковалась уже при росписи и раздаче соответствующих «дел» по светелкам хамовников. Каждому двору поручалось чаще всего только одно и то же — на целый ряд лет — спе­циализированное дело, например: пряжа убрусных основок, тканье двой­ных полотен, бранье скатертей задейчатых и т. д. Разделение труда в качестве необходимого своего дополнения предполагает кооперацию. Ска­жем, для производства тонких убрусов требовалось сотрудничество бра­лий, ткалий и швей. При раздаче дел на дом эта кооперация обеспечива­лась организацией деловиц нужных профессий, взятых в должной про­порция в ‘соответствующие производственные группы, или, говоря современными терминами, бригады. Никакой «обезлички» при этом не допускалось. Все группы были поименно переписаны в особых книгах, и каждая ткалья или бралья в точности знала, какие именно пряльи го­товят ей пряжу и кому именно из швей ей надлежит передать свои убрус- ные полочки для вышивания.

    Однако при домашней работе, в связи с дроблением наделов и соот­ветствующих им «дел» на половины, четверти и осьмухи и довольно ча­стым перераспределением их и в порядке полюбовных сделок и в порядке наследования, в одном и том же дворе собиралось зачастую по дробям немало различных «дел», а в одной семье не хватало, конечно, ни сил, ни стимулов для слишком дробного разделения труда. Вот почему даже при официальной разбивке деловиц хамовных сел Брейтова и Черкасова


    1  «Крепостная мапуфактура в России», ч. III, стр. 208.


    2   «А он, Гаврила, подрежался у многих людей твои государевы полотна делать и хлебное денежное жалованье за тех людей имал» (стр. 144, 1680 г.), т. е. казенную норму; ср. еще «полюбовный» договор 1697 г. Сережки Юрмапова с другим кадашев- цем, Федькой, такого содержания: «И ныне-де он, Федька, здал своего дворишка го- сударское половинное дело пряж тройных полотен бес четверти прясть ему же Се- решке и государское жалованье брать хлебное и денежное и лен ему, а он-де, Се- решка, с него, Федьки, половину дела сиял пряж тройного полотна бес четверти» (там же, стр. 135). Тройное полотно без четверти составляло lU «дела», и Федька сбыл в данном случае со своего двора лишь 7г «половинного дела.



    по производственным группам и профессиям там встречаются и недиффе­ренцированные занятия. Так, за 1684 г. на 685 разбитых по группам дело- втщ там оказалось 4^6 прялии, 86 ткалий, 72 бральи, 37 беленпц и 33 швеи, а из остальных (31 мастерица) — 29 выполняли в своих группах смешан­ные функции прялий и ткалий, одна работала в качестве бральи и ткальи и еще одна в качестве бральи и беленицы.

    Гораздо успешнее и разделение труда, п кооперация осуществлялись на тех мануфактурах вроде Кадашевского хамовного двора, где общая работа производилась повседневно под одной крышей и непрерывным наблюдением администрации. Здесь каждый мастер и мастерица могли по многу лет специализироваться не только на одной и той же профессии, но даже па одном и том же сорте товаров, а сортов этих было уже немало. Например, полотна ткали: тонкие двойные (гладкие и полосатые), более грубые тройные, еще погрубее тверские и парусные, наконец, так назы­ваемые ооразчатые полотна (нитяные тонкие) j убрусные полочки и ути­ральники тоже подразделялись на тонкие, двойные, тройные; скатертные столбцы на льняные, посольские и задейчатые и более простые хлоп­чатые, по толщине — на двойные и тройные, по месту работы — брейтов- ские, тверские и т. д. В скатертном деле специализация могла идти еще в одном направлении: но узорам тканей. О характере этих узоров можно судить по следующим названиям: «ключатик», «красная развода», «орехо­вая развода — по оленю в гнезде и по два оленя в гнезде», «осмерног — в

    2    зуба и в 3 зуба», «кривоног», «бараньи рога — в 2 зуба», «немецкое ко­лесо — в 2 зуба», «деревье», «лоеп под деревьем», «листочки», «чешуй­ки», «полтинки», «месяцы» «бесконечник», «коровай», «петухи» и т. п. На ручных станах всякий но!вый узор требовал новых навыков и потому кадашевских мастеров, как видно из одной грамоты, иной раз всю жизнь для скорости работы выдерживали на одном и том же узоре *.

    О   производственной технике XVII в. в хамовном деле мы можем судить не только по архивным записям, но и по сохранившимся образцам тканей в Историческом музее. Из записей нам известно, что деловицы хамоаных сел работали за станочками и за пряслицами (III № 36. 1626 г.).

    О   дифференцированности оборудования можно судить по тому, что при­надлежность ткацких станков — берда (род гребня для прибоя утка) —по росписи оборудования Кадашевского хамовного двора 1630—1631 гг. раз­личаются: «берда с набилками, что берут посольские скатерти» и «берда простые, без набилок, что ткут свитки»; затем упоминаются «берда наме­точные»; в работе у хамовников полотеняых перечисляется «16 берд двойных, 23 берда тройных и 25 берд тверских»; у бралей утиральничных и убрусных были в работе «2 берда утиральничных, бердо утиральнпчное же задейчатое, 20 берд убрусных у бралей задейчатых скатертей 25 берд, у прялей (?) ниттных 2 берда, у ткалей хлопчатых скатертей 2 берда» 2. Очевидно, для разных работ применялись различные станки и заправки.

    Русские станки тех времен давали только узкие ткани около 12 верш­ков, поэтому скатерти, например, приходилось обычно сшивать из трех столбцов. Но на Кадашевском хамовном дворе уже с середины ХП в. были и широкие станы иноземного происхождения. Одного из сиделых хамовников этого дворца, иноземца Борщевского, другие иноземцы-хамов­


    1  В грамоте, посланной из Мастерской палаты думному дворянину Савелову, от 29/IX 1691 г. («Крепостная мануфактура в России», ч. III, стр. 72, 134, 158—159) тре­буют от него прислать в Москву с провожатыми: «отставного ткача, что бил челом тебе во двор в кабальное холопство и ныне живет в деревне твоей и делает скатерти узором орловые, каковы он делал, будучи в ткачах на хамовном дворе». Очень харак­терно, что по имени сбежавшего из слободы тяглеца в грамоте не называют. ^Имя, очевидно, он мог переменить. Единственной, по вполне достаточной приметои его служит здесь узор, который он вырабатывал всю свою жизнь вплоть до отставки.


    2  «Крепостная мануфактура в России», ч. III, № 13, стр. 56.



    ники «обнесли и оклеветали» в том, что он брал к себе учеииков со сто­роны и обучал их «в государевой (пряже и в бердах». Оправдываясь, Борщевский писал1: «Работаю я, холоп твой, тебе, великому государю, в полате... 18 лет безирестанно, а хитрости и порухи твоей государепе казне никакой и по се число не учинил и к твоим великого государя де­лам полотсшюго мастерства изучил 4 человека. И излучилось мне взяти ученика со стороны, с боярского двора, учить скатертей иноземских ши­роких и полотен иноземских же широких, смотря на свою братью, которые преж сего учивали в свои пряжи и в берда у себя в дому, а не в твоей государеве палате»... Из этого объяснения явствует, что широкие ткацкие станы проникли и в царские мастерские палаты и в боярский обиход феодальной Руси при содействии инструкторов-иноземцев, приглашенных для обучения этому делу из-за границы 2.

    Напомним, кстати, что на широких станах и у нас и за границей до изобретения самолетного челнока в Англии в 1733 г. приходилось за каждым станком работать ткачу с подручным, так как один ткач пе мог продевать челноков па длину больше его руки. Это обстоятельство ме­шало, конечно, .применению широких станков в тесных светелках деловиц, работавших обычно в одиночку. Но тем большее значение они получали в широких стенах царской мануфактуры.

    Техника прядения в XVII в. была очень примитивная. Деловицы царских сел обычно пряли покупной чесаный лен вручную. О самопрял­ках у них нет еще и помину. Работали у пряслиц3. По словарю Даля, пряслицею называется донце под кудель или под гребень для ручной веретенной пряжи. На хамовном дворе, по-видимому, пряжей мало зани­мались. Производилась там лишь бель, т. е. -белые крученые нити. О само­прялке в инвентаре хамовного двора тоже нигде не упоминается. Впро­чем, в одной расходной записи «Мастерской палаты» 1693 г. значатся, между прочим, такие статьи: «за дело 16-ти колес железных — рубль 23 алт. 2 ден. за клен на колеса — 6 алт. 3 ден., за веревки — гривна, за дело 9-ти колес деревяных и от починки станов — 20 алт.» 4. О каких здесь ставах идет речь и зачем к ним понадобились железные и деревянные колеса — неясно. Можно, однако, думать, что к концу XVII в. на царской мануфактуре были уже зачатки и кое-какой механизации.

    Громадный интерес представляет экономика производства льняной мануфактуры XVII в., поскольку она может быть уловлена из опублико­ванных документов. Конечно, ни бухгалтерских балансов с выводом при­былей и убытков, ни отчетных калькуляций об издержках производства для того, чтобы судить о рентабельности данного дела, в этих документах нет, но основные элементы для соответствующих расчетов в них имеются.

    Проще всего определяются издержки производства из сдельных рас­ценок деловиц при раздаточной системе эксплуатации труда хамовников. Никаких накладных, цеховых, амортизационных и тому подобных статей здесь нет. Деловицы, работая в своих светелках, получают определенную ставку от «дела» — за работу и за лен и сдают в казну готовый продукт без всяких дальнейших затрат для раздаточной конторы.

    В Ярославских селах в 1626 г. деловицы на выработке пряжи и тка­ней — двойных и тройных полотен — получали «царского жаловапья» деньгами 70 коп. и хлебом 10,5 четверти ржи, да 6 четвертей овса, кроме того, пряльи получали на лен по 73 коп. от «дела». Из другпх источников


    1  «Крепостная мануфактура в России», ч. III, № 21, стр. 61.


    2  Судя по именам, это чаще всего были поляки, иной раз, впрочем, и немцы (Яган Рыхтер) («Крепостная мануфактура», ч. III, № 23 (1609 г.). стр. 63).


    3  «...Леп покупаем все чесаной и, куля, государь, лен прядем у пряслиц, а не зэ гребень...»' («Крепостная мануфактура в России», ч. III, № 15 (1632 г.), стр. 57).


    4  «Крепостная мануфактура в России», ч. III, стр 69.



    нам известно, что казенная расценка четверти ржи при натуральной оплате в х годах XVII в. составляла 25 коп., овес по соотношению цен XVII в. принимаем 1о коп. четверть. И тогда вышеуказанный хлебный паек придется оценить для того времени в 3 руб. 53 коп. Как видим, хлеб- ныи паек раз в 5 превосходил денежную оплату. Немного меньше был хлебный паек и в Москве у кадашевских деловиц (9,75 четверти ржи, да 6,75 четверти овса за полное «дело»), достигая до 120 пудов зерна на сумму «3 руо. 45 коп. по тогдашним ценам. О значительности его можно судить по тому, что годовое хлебное питание современных рабочих не превышает 12 пудов в зерне на душу, а средняя семья хамовников XVII в. даже в селах составляла всего 6,7 души. Учитывая далее, что пряльям на одно «дело» задавалось напрясть льна н»а 2 полотна двойных или на 3 полотна тройных, а ткальям — выткать 6 полотен двойных или 8 трой­ных, нетрудно определить, во что обходилось казне то и другое. Этот рас­чет сделать тем любопытнее, ибо как раз за 1626 г. сохранилась докумен­тальная запись о продажных ценах этого полотна. А именно в декабре 1626 г. было продано пз Мастерской палаты через казенный двор 200 по­лотен двойных по 2 руб. за штуку и 600 полотен тройных по 1 руб. 50 коп. за полотно (табл. 2) !.

    Таблица 2

    Стоимость казенного полотна прп раздаче работ на дом деловицам ярославских сел

    за штуку в 1626 г. (в коп.) *


     

    Полотна двойные

    Полотна тройные

    Полотна тверские

    Элементы калькуляции

    1

    деньгами

    натурой

    итого

    деньгами

    натурой

    ИТОГО

    деньгами

    натурой

    итого

    1

    2

    3

    4

    5

    в

    7

    .8 |

    1 ^

    10

    Издержки казны 1. Материалы («за лен»).....

    36,5

     

    36,5

    24,3

     

    24,3

    9,1

     

    9,1

    2. Рабочая сила (за

    «дело»)..........................

    а) пряльи ....

    35,0

    176,0

    211,0

    23,3

    117,5

    141,0

    8,8

    44,2

    53,0

    б) ткальи ....

    11,7

    58,8

    70,5

    8,8

    44,1

    53,0

    7,0

    35,3

    42,3

    83,2

    234,8

    318,0

    56,4

    161,6

    218,3

    24,9

    79,5

    200

    150

    118

    68

    Всего . .

    Продажная цена

    Убыток........................

    * Ср. эа 1631—1632 гг. «Крепостная мануфактура в России», ч. III, стр. 158—159


    104,4


    Результат нашей калькуляции оказался довольно неожиданным.

    Как видим, себестоимость казенного полотна, производимого раздачей работы деловицам на дом, была явно убыточной по сравнению с^ продаж­ными ценами. Конечно, царская казна могла себе позволить такой убыток, потому что хлеб, составлявший до 3А учтенных нами издержек, доста­вался ей отнюдь не по рыночным ценам. Сомнительно даже, знали ли в приказе Мастерской палаты об убыточности. Ведь хлебом хамовные села и слободы снабжались из дворцовых сел, а иной раз и оставлялись на целые годы вовсе без снабжения2 — по другому ведомству (Приказ боль­шого дворца). Четкое осуществление идей хозрасчета при таких феодаль­ных порядках вообще едва ли возможно. По совершенно иному, капита­


    1  «Крепостная мануфактура в России», ч. III, стр. 147, 176, 216.


    2  Жалобы по этому поводу ярославских деловиц, вынужденных в такие годы вместо работы бродить с сумой и питаться «христовым именем», ср. «Крепостная ма­нуфактура в России», ч. III (1626 г.; 1631 г., 1637 г.)» стр. 72, 78, 82.



    листическому, тиду складывалась организация и эксплуатация труда на первой царской мануфактуре — Кадашевском хамовном дворе. Некоторые историки, признавая за казенными мануфактурами XVII в. «все черты, характерные для крупной мануфактуры централизованного типа», утверждают все же, что их «нельзя рассматривать как капиталистические мануфактуры», поскольку они не были связаны с рынком *. Однако и этого нельзя сказать в отношении полотняных царских мануфактур. Их про­дукция уже частично поступала на московский рынок еще в 30-х годах XVII в. И, стало быть, они если не стали, то уже становились капита­листическими. Здесь сиделые хамовники и мастерицы за свой труд полу­чали только денежную — помесячную или сдельную — плату. Учет издер­жек производства не требовал никаких условных оценок натуральных выдач. Результаты эксплуатации наемного труда здесь были уже, по-ви­димому, тоже совсем иные.

    В самом деле, считая в штуке полотна двойного 14 аршин длины, получаем, что ткацкий труд при раздаче на дом обходился из расчета на аршин не дешевле 5 коп., а прядильный — 15 коп. с аршина. И это нормы 1626 г. А к концу века под влиянием вздорожания цен на черный хлеб вдвое, при неизменном пайке и денежной ставке деловиц, они в денежном выражении выросли процентов на &0 и вьппе — для ткачей до 9,2 коп. с аршина полотна двойного. Сиделые же мастера, ткачи царской ману­фактуры, даже к концу века получали за день обычно от 1 до 2 алтын2, а в среднем не более 4,5 коп. за кормовой день (1681—1682 гг.), при выработке тонкого полотна за такой день — не менее аршина, т. е. вдвое дешевле оплаты деловиц при хлебных ценах конца века. При таких нор­мах оплаты труда на Кадашевской мануфактуре производство могло уже, по-видимому, окупиться и рыночной расцепкой продукции.

    Впрочем, обслуживая главным образом натурой потребности царского обихода и сбывая лишь избытки своей продукции на рынок, эта ману­фактура гораздо более заботилась о высоком качестве своих изделий, чем

    об  удешевлении производства и рентабельности сбыта. В наших докумен­тах имеются сведения только о трех случаях довольно значительных поступлений этих изделий через «казенный двор» на московский рынок. Предназначенная к продаже «белая казна» подвергалась предварительной «оцьнке торговых людей холщевого ряда», а затем продавалась по воль­ной цене — с порядочной надбавкой против этой оценки. Товар для про­дажи отбирала сама царица. В продажу шел при этом товар «лежалый и нележалый», но в общем, вероятно, прежде всего брак и заведомо зале­жавшийся товар.

    Данные 3 о продаже более значительных партий «белой казны» сведе­ны нами в табл. 3.

    Как видно из расценок, самые тонкие сорта ткани производились в Брейтове: Кадашевская слобода по качеству изделий стояла на втором месте, а в Хамовной (Тверской слободе) производились наиболее грубые и дешевые полотна. Резкая дифференциация цен по сортам объясняется при этом прежде всего различной трудоемкостью разных сортов товара и качеством соответствующих сортов волокна. Пониженная расценка пар­тии товара 1631 и 1633 гг. по сравнению с 1626 г. объясняется, вероятно, тем, что в 1626 г. в продажу шел более добротный товар, а в следующие годы — в большей своей части «лежалый», т. е. бракованный. Отчасти это снижение может быть отнесено и за счет того, что призванные в 1631 и 1633 гг. к расценке «торговые люди холщевого ряда», рассчитывая сами выступить в роли продавцов данного товара, исходили в своих


    1  «Очерки истории СССР XVII в.». М., 1955, стр. 99—103.


    2  В начале века эта ставка была, по-видимому, не выше алтына.


    3  «Крепостная мануфактура в России», ч. III, стр. 147, 148.



    оценках пз пониженных оптовых цен. Как видно из табл. 3 на деле про­дажа этих партий через «казенный двор» (в розницу) позволила выручить в 1631 г. на 25%, а в 1633 г. даже на 38% выше оценки торговых экспер­тов, причем документ эту разницу называет «прибылью государя».


    Таблица 3


    Продажа «белой казны» из Мастерской палаты


    Наимеповапие товара

    29.XII 1626 г.

    3-

    4.V 1631 г.

    21-

    -22.1 1633 г.

    Число

    штук

    Оценка за

    штуку,

    коп.

    На сум­му» руб.

    Число

    шту!<

    Оценка за

    штуку,

    коп.

    На сум­му, руб.

    Число

    штук

    ев

    со

    !&

    О Э я

    На сум­му, руб.

    1 |

    2

    3

    4

    и

    6

    7 i

    8

    9 1

    1 10

    Полотна

     

     

     

     

     

     

     

     

     

    1. Двойные...............................................

    200

    200

    400

     

     

     

     

     

     

    2. » гладкие................................................

    30

    130

    39,00

    3. » полосатые............................................

    8

    100

    8,00

    4. Тройные.................................................

    600

    150

    900

     

     

     

     

     

     

    5. » полосатые............................................

    32

    70

    22,40

    6. » тверские..............................................

    20

    30

    6,00

    Скатертные столбцы

     

     

     

     

     

     

     

     

     

    1. Брейтовские задейчатые . . .

     

     

     

     

     

     

    10

    150

    15,00

    2. Кадашевские задейчатые . . .

    27

    100

    27,00

    7

    120

    8,40

    3. Тверские................................................

    34

    30

    10,20

    17

    30

    5,10

    4. Хлопчатые.............................................

    24

    36

    8,64

    87

    40

    34,80

    Убрусные полки

    500

    150

    750

    30

    90

    27,00

    Итого по оценке.........................

    2 050

    121,2*

    90,30

    Фактическая выручка . . . .

    2 050

    152,43

    124,28

    * В подлинной записи этот итог подсчитан ошибочно в 101 руб. 8 алтын.


    j При сравнении цен полотна со скатертным товаром необходимо учи­тывать, что столбец узорной скатертной ткани не превышал 10 аршин длины, в то время как штука полотна двойного достигала 14 аршин, а па­русного — даже 38 аршин в куске. В 1637 г. состоялось распоряжение: «А болыпи того, тое государевы белые казны на казенном дворе, не про­давать». Но это, может быть, еще не означало отказа от рыночных опе­раций с «белой казной» вообще. Возможно, что эти операции просто было выгоднее осуществлять иными путями. Уже в 1634 г. у нас зарегистри­рованы два случая продажи ткани непосредственно из царицьшых «хо­ром», причем столбец скатертный тройной и полотна гладкие тройные продавались по 2 руб. за штуку, т. е. дороже цен 1626 г. Посреднические услуги казенного двора при таких условиях могли стать излишними.

    Для сравнения с этими ценами приведем некоторые известные нам рыночные расценки того времени на текстильные товары. Простая рыноч­ная холстина белая ткалась кусками длиною в 10—12 аршин, шириною около 12 вершков и расценивалась в Москве в 1613—1614 гг. от 2 до

    3   коп. за аршин *; в 1652 г. наиболее грубая ткань, или «точь», продавалась


    1      В «Приходо-расходных книгах Казенного приказа 1613—1614 гг.» находим такие цены: 1613 г.— за 12 арш. 24 коп.; за 12 арш. 27 коп. 1614 г. за


    10 арш. 27 коп.; за 12 арш. 36 коп., за 30,8 арш. 90 коп.; за 30 арш. 90 коп., всего



    там от 1,5 до 2,5 коп. за аршин, полотно получше — по 3,4 кол. за арппш в 1674 г. мы находим там же цены от 2 до 5—6 коп. за аршин полотна (холста) 2. Все эти цены идут в сравнение только с наиболее дешевыми сортами царских полотен Тверской хамовной слободы. Брейтовские и кадашевские, очевидно, были или много тоньше, или иной ширины. Ха­рактерно в этом отношении, что даже весьма грубые парусные полотна царской мануфактуры обходились казне в 1696 г. на Кадашевском хамов­ном дворе по 12 коп. за аршин, т. е. раза в два дороже самых высоких цен полотна рыночного (6 коп. за аршин) 3. Это может говорить за то, что на Кадашевском дворе работа шла на широких ткацких станках ино­земного образца.

    Из хлопковых тканей на московском рьгике того времени имели хож­дение «белая катунь — полотно», а также «выбойка, или персидское по­лотно», бязь, кумач, бумазея. По Костомарову, бязь продавалась у нас еще в XVI в. но алтыну аршин4. Выбойка московская в 1613 г. расце­нивалась по 5 коп. арпшл. Белая катунь (ср. англ. слово cotton — хлопок) продавалась в 1652 г. по 1 руб. 60 коп. за штуку, черная бумазея в том же году — по 13 коп. за аршин (в Вологде) 5. Если в куске белой катуни считать аршин 12, как в полотне, то цена одного аршина получится тоже около 13 кол. Кумач в XVII в. продавался у лас по 40 алтыл за кусок, т. е. за аршин копеек по 10 или около того 6. Для сравнения укажем, что льняная крашенина продавалась значительно дешевле: красная —по

    3,5     коп., лазоревая — от 3 до 4 коп., черная — по 5 коп. аршин7. Таким образом, в общем и белые и крашеные ткали из хлопка в XVII в. ценились у нас дороже льняных соответствующей выработки, но лучшие льнялые ткани царской мануфактуры расценивались дороже хлопчатых. Возмож­но, однако, что и здесь решало дело не только качество выработки, но и разная ширина тканей.

    Относительная дороговизна бумажных тканей в XVII в. по сравнению с льняными объясняется прежде всего разницей в ценах сырья. Катунь, или хлопковое волокно, как привозной товар, ценилась в Москве в 1674 г. от 2,5 до 5 руб. за пуд, в то время как псковский лен (трепаный) стоил 70—85 коп. за пуд. И, стало быть, даже чесаный лен, который раза в полтора дороже трепаного, обходшися в несколько раз дешевле хлопка. Зато хлопок давал более тонкую пряжу, а вместе с тем и больше ткани


    за 106,8 арш. 2 руб. 94 коп.; по 2,8 коп. за аршин («Русская историческая библиоте­ка», т. 9. СПб., 1884, стр. 70, 205, 86, 91, 130).


    1  В «Расходной книге новгородского митрополита Никона 7160 года» (1651— 1652 гг.) значится покупка в Москве «точи» на «простыни в службы» — 9 арш. за 13 коп. и «немому на рубашку точи» — 8 арш. за 20 коп. («Временник Московского общества истории древностей российских». М., 1852, кн. 13, стр. 48 и 35). Де Родес дает для того же 1652 г. московские цены: за 100 арш. полотна простого 2 руб. 50 коп. и другую — за 100 арш. 3 руб. 40 коп. (Б. Г. Курц. Состояние России в 1650— 1655 гг. по донесепиям Родеса. М., 1915, стр. 118).


    2  Б. Г. Курц. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича, стр. 101.


    3  «Крепостная мануфактура в России», ч. III, стр. 71.


    4          «Очерк торговли Московского государства в XVI и XVII столетиях», составил

    Н.  Костомаров. СПб., 1862, стр. 228.


    5   «Приходо-расходные книги Казенного приказа 1613—1614 гг.».— Русская ис­торическая библиотека», т. 9, стр. 63; Б. Г. Курц. Состояние России в 1650— 1655 гг., стр. 118—119; «Расходная книга Никона».—«Временник Моск. об-ва истории и древностей российских», кн. 13, стр. 46; «куплено бумазеи черныя двенадцать ар- пзин, дано рубль осьмнадцать алтын четыре деньги».


    6  Н. Костомаров. Очерк торговли Московского государства в XVI и XVII сто­летиях. СПб., 1862, стр. 228.


    7   «Приходо-расходные книги Казенного приказа 1613—1614 гг.».— «Русская ис­торическая библиотека», т. 9, стр. 55—63, 130; «Расходная книга Никона».— «Времен­ник Моск. об-ва истории и древностей российских», кн. 13, стр. 31.



    из пуда волокна. В связи с этим небезынтересно отметить известие о том, что уж^ в XVII в. московское правительство хлопотало о разведении под Москвой хлопка и усиленно разыскивало «индейцев, мастеровых людей, которые умеют делать киндяки и бязи» из хлопчатой бумаги К Профессор Сыромятников называет эти хлопоты фантастическими. Однако производ­ство бумажных тканей в с. Киндякове и в других хамовных селах ведет свое начало у нас на Руси уже с XVII в., а разведение хлопка на русской почве, хотя и не под Москвой, оказалось ныне делом также вполне реальным.

    Особый интерес в наших материалах представляют данные о сравни­тельной трудоемкости различных операций прядильно-ткацкого дела. В XVII в. при раздаче работ на дом в порядке сдельщины на одно дело задавались следующие уроки (табл. 4).


    Таблица 4


    Трудоемкость различных работ в XVII в. *


     

     

    Объем «дела», шт.

     

    Число «лел]

    » ня 100 тпт

     

     

    пряжа

    тканье

    вышивка

     

    товара

     

    се а

    со

    Сорт товара

    прялий

    белениц

    «

    р

    §

    ч

    rt

    С.

    о

     

    швей

    пряж пых

    ткальных

    швейных

    итого

    rt rt к к

    я с 2 н .

    ij. ^ о

    1

    о

    3

    4

    5

     

    6

    7

    8

    9

    10

    И

    Полотна

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

    1. Двойные.......................

    2

    6

     

    50

    16,7

    66,7

    46,7

    2. Тройные.........................

    3

    8

     

    33,3

    12,5

    45,8

    32,1

    3. Тверские . . . .

    8

    10

     

    12,5

    10,0

    22,5

    15,8

    Скатертные столбцы

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

    1. Двойные........................

    2

    4

    2

     

    75

    50

    125

    122,5

    2. Тройные.........................

    6

    8

    2

     

    29,2

    50

    79,2

    94,7

    3. Хлопчатые ....

    8

     

    12,5

    Убрусные полки

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

    1. Тонкие...........................

    8

    8

     

    5

    12,5

    12,5

    20

    45,0

    31,5

    2. Двойные.......................

    18

    8

     

    6

    5,5

    12,5

    16,7

    34,7

    24,3

    • «Крепостная мануфактура в России», ч. III* стр. 163—174, 184, 186.


    Для целого ряда товаров приведенные нормы выработки остаются неизменными на протяжении всего XVII в., для других, стандарт разме­ров и качества которых менялся, колеблются и эти нормы.

    Оплата урока, именуемого делом, на всех почти работах была одна и та же. В ярославских селах, например, и для прялий и для ткалий на всех сортах пряжи и ткани она (сверх хлебного пайка) составляла 70 коп. за дело. Но бралъи получали на выделке скатертей по 1 руб. 40 коп. Мож­но думать, что здесь двойная расценка объяснялась тем, что «брать» узор* ную скатертную ткань приходилось за одним станом двум работницам. Это подтверждается и тем, что в соответствующих производственных груп­пах всегда числится не менее двух бралий, в то время как ткачихи рабо­тали и поодиночке. С другой стороны, те же бральи на выделке убрусов получали только по 70 коп. Говоря иначе, двойная ставка за скатертное дело на один стан бральям объясняется не повышенной их квалификаци­ей, а тем, что она была рассчитана на двоих. А если это так, то денежная



    ставка за разные работы является в нашей таблице вполне удовлетвори-
    тельным мерилом сравнительной их трудоемкости. Нужно лишь помнить,
    что в ней не учтена стоимость льна и прочих материалов.

    Из таблицы видно, что у нас в XVII в. ткацкий труд был значительно
    продуктивнее прядильного, вследствие чего в производстве более тонких
    полотен на одного ткача требовалось не менее трех прядильщиц. В Ан-
    глии до технической революции XVIII в. в текстильном деле эта диспро-
    порция наблюдалась еще в большей мере. Там один ткацкий станок давал
    работу
    пяти или шести самопрялкам.

    Но эти коэффициенты, по-видимому, относятся к более высоким но-
    мерам хлопчатобумажного прядения. Более грубая льняная пряжа, даже
    на веретенах, требовала у нас лишь немного больше рабочих рук, чем
    их поглощалось за ткацкими станками. А производительность этих по-
    следних на
    узорных тканях (скатерти и убрусы) даже отставала от руч-
    ного прядения. Для изготовления «тройных» скатертей на 50 ткацких
    станов с целой сотней бралий требовалось засадить за пряслицы с вере-
    теном не больше 29 пряллй, т. е. тут уже ткачество раза в 3 отставало
    от прядения. Но поскольку узорные ткани были только предметом рос-
    коши, в общем и у нас в XVII в. ткацкий труд в среднем по всем работам
    требовался все же в меньшем количестве, чем прядильный.

    О суточной выработке ткалий и прялий XVII в. в паших документах
    очень мало сведений. Кроме выше указанной записи сафьянного двора

    о  тканье полотен Федьки Иванова, «что выткал он с марта месяца 180-го
    по 182-год 407 аршин» •, мы имеем еще несколько записей о выработке
    парусных полотен.

    Парусные полотна ткались на хамовном дворе бригадами по 15 — 16
    ткачей на стольких же станах и оплачивались сначала поденно по алтыну
    на день, а затем сдельно по 3 деньги с аршина по 19 алтын с постава (за
    штуку в 38 арпшн) 2.

    Отсюда можно заключить, что при сдельной работе можно было вы-
    ткать около 2 аршин парусного полотна на человека за день. При по-
    временной работе на 2500 аршин потребовалось затратить, по записям
    1693—1695 гг., 1616 кормовых человеко-дней (включая праздники) при
    оплате 48 руб. 48 коп. или (за вычетом праздников) около 1328 рабочих
    дней. Значит, за
    рабочий день фактически можно было выткать на поден-
    ной работе до 1,88 аршина и заработать с
    аршина 1,94 коп., а за рабочий
    день
    — 3,65 коп.

    На тонких полотнах сафьянного двора при выработке 407 аршин за
    18 месяцев по 22,6 аршина в месяц дневная выработка ткача не превыша-
    ла аршина за рабочий день. Высокая себестоимость этих полотен (352 руб.

    42,5    коп. за 1117 арпшн, или 31,6 коп.
    за аршин) по сравнению с парусны-
    ми полотнами Кадашевской ману-
    фактуры (12 коп. за аршин) позволя-
    ет думать, что это были наиболее тон-
    кие «двойные» полотна. В таком слу-
    чае, исходя из соотношений табл. 2 и
    считая в штуке полотна 14 аршин
    длины, в скатертном столбце 10 ар-
    шин и в убрусе 2 аршина, получим
    такие примерно нормы дневной
    выработки рабочего в аршинах
    (табл. 5).


    1        «КрепосИпая мануфактура в Рос­сии», ч. III, стр. 63.


    2        Там жо (1693 г.), стр. 69—70; (1695 г), стр. 103; (1697 г.), стр. 104—105.


    Таблица 5


    Нормы выработки за день в XVII в.


    Изделия

    Ткань,

    арш.

    Пряжа, на арш. ткани

    1

    2

    3

    Полотна

     

     

    1. Двойные . . .

    1

    0,33

    3. Тройные . . .

    1,33

    0,5

    3. Тверские . . .

    1,67

    1,34

    Скатерти

     

     

    (1. Двойные . . .

    0,12

    0,16

    2. Тройные . . .

    0,12

    0,41

    Убрусы двойные . .

    0,19

    0,48


    Резкое снижение выработки в аршинах по скатертям объясняется несовершенством тогдашней техники тканья узорных тканей и в част­ности тем, что один станок обслуживался двумя бральями. Убрусы были тоже узорные, но меньшей ширины (около 9 вершков) и более простого плетенья, а потому выработка здесь выше.

    О  производительности ручных прядильщиков XVII в. можно еще су­дить по следующим данным: пряжа для парусных полотен вырабатыва­лась раздачей льна на дом, причем на «парусное дело» пряжею выдава­лось 6 пудов льна (трепаного), из которого «по опыту» выходило по 15 фунтов пряжи с пуда, а всего 2 пуда 10 фунтов пряжи на 85,5 аршина полотна (см. № 34, стр. 71). Таким образом, на аршин парусного полотна требовалось 1,05 фунта пряжи или 2,8 фунта льна трепаного. В тонком прядении, по записи сафьянного двора, из 2 пудов 18,5 фунтов пряжи «по смете» выходило 220 аршин полотна, т. е. на аршин шло 0,448 фунта пряжи (см. № 24, стр. 63), или в 2,3 раза меньше, чем на парусные полотна. Выше мы видели, что ткач вырабатывал за день тонких (двой­ных) полотен около аршина в день и на одного ткача приходилось три пряхи. Значит, пряха за день пряла пряжи на Уз аршин. Это составит

    0,               448 : 3 = 0,15 фунта, или 61,5 г тонкой льняной пряжи за рабочий день.

    Современные машины дают более тонкую пряя^г, чем ручное веретено. Но лен в настоящее время идет главным образом на технические грубые ткани, а в обслуживании личных потребностей человека (белье и одежда) его вытесняет несмотря на более высокие цены этого сырья хлопок. И это целиком объясняется громадным прогрессом в технике прядения этого волокна. В самом деле, в 1927—1928 гг. советские хлопчатобумажные фаб­рики дали 313 тыс. т пряяси № 28 на 31 млрд. отработанных веретено- часов, т. е. по 10 г за час, или 80 г за 8-часовой день, на 1 механическое веретено 1. Но к этому еще надо прибавить, что на 1 рабочего, включая сюда весь персонал прядильных цехов, приходилось в смену до 120 рабо­тающих веретен; таким образом, дневная выработка на рабочего состав­ляла за 8 часов 9,6 кг пряжи № 28, т. е. минимум раз в 150 выше нормы

    XVII       в.2

    В ткацком деле наши успехи, по-видимому, много скромнее. В 1927— 1928 гг. на 176 тыс. станках за 800 млн. станко-часов у нас было вырабо­тано 2666 млн. м хлопчатых тканей, что дает на 1 станко-час работы 3,34 м весом каждый метр 105 г. На 1 рабочего в смену приходилось при этом 1,7 ткацких станка. Значит, за 8-часовой день современный ткач дает свыше 45 м ткани. Мы не знаем в точности ни ширины и плотности тка­ней XVII в., ни длины рабочего дня того времени и потому не могли бы дать вполне сравнимое сопоставление. Однако, допуская, что рабочий день ткачей XVII в. не спускался ниже 10 часов и что в процессе тканья и беленья льняные ткани теряли в весе пряжи не менее 20%, можно оп­ределить, что станок XVII в. давал за час не свыше 7 см, а за 8 часов — около 56 см тонкой льняной ткани? т. е. раз в 48 меньше современных механических станков. А с учетом числа станков, обслуживаемых 1 ра­бочим, производительность труда в этом процессе повысилась раз в 80, причем нужно еще учесть, что эта «тонкая» ткань XVII в. весила в метре свыше 200 г, т. е. была значительно грубее нынешней хлопковой из пряжи № 28.

    Таким образом, производительность труда в области процессов пря­дения за последние два-три столетия обогнала у нас раза в 2 производп-


    1  «Промышленность СССР в 1927/28 году», М., 1930. т. II, СТР* 1**4 и сл.


    2  Укажем для сравнения, что Маркс в свое время определял выработку хлопко­вой пряжи на ручной прялке в 61,4 г за 10 часов, а на мюль-машинах в 11,05 кг средних номеров за 10-часовой человеко-день, т. е. в 180 раз больше ручной работы. Выведенный нами коэффициент следовало бы еще увеличить за счет сокращения рабочего дня и за счет большей тонкости нынешней пряжи (№ 28).



    тельность ткацкого труда. И в результате теперь у нас уже персонал ткацких цехов превышает численность прядильщиков на десятки про­центов (в 1928 г. на 72%).

    Эти технические сдвиги в связи с общим подъемом производительно­сти труда в указанной области в десятки и сотни раз весьма красноречиво показывают, какой огромный исторический путь пройден нашей текстиль­ной промышленностью от первой царской мануфактуры до современной советской фабрики.

    3.   К ВОПРОСУ ОБ ЭКОНОМИКЕ ПЕТРОВСКОЙ ЭПОХИ1

    Петровская эпоха великих преобразований в России привлекала к себе внимание очень многих русских историков. И все же экопомика этой эпохи не получила и доныне достаточного освещения. Во всяком случае ошибочных оценок и творимых легенд в этой области было до сих пор гораздо больше, чем твердо установленных фактов и бесспорных сужде­ний. Очень долго, Hanpimep, пользовалась кредитом легенда об искусствен­ности насаждения Петром крупной мануфактурной промышленности в России и о полном крахе этих его начинапий. Историки самых различ­ных масштабов и направлений поддерживали эту легенду весьма красоч­ными высказываниями в течение многих десятилетий. Приведем здесь только немногие из них.

    Резкую критику петровской политики протекционизма крупному про­изводству в России в ущерб мелкой кустарной и домашней промышленно­сти находим уже у Корсака. «Следовало бы прежде всего обратиться к живым народным силам и дать им возможность к дальнейшему разви­тию, а не давить их монополией и рабством»,— поучал он Петра в духе общеизвестных несколько позднее народнических воззрений. «Искус­ственно воздвигнутые фабрики с импровизированными фабрикантами не находили рабочих...» Лишь только наступала жатва, рабочие оставляли толпами фабрики; «фабриканты несли потери, которые могли вознаграж­даться только монопольными ценами изделий»,— продолжает Корсак свое несколько запоздалое поучение и заключает: «Новая форма про­мышленности была решительно противуположна всем народным при­вычкам и формам жизни» 2. Не менее критически о петровской политике протекционизма и ее результатах отзываются, однако, и люди иных воз­зрений. В. О. Ключевский, например, трактовал ее как «казенно-парни­ковое воспитание промышленности» 3. Об искусственности возникновения у нас крупной промышленности при Петре твердил в свое время и П. Н. Милюков. По его мнению, на Западе крупное производство выросло из домашней формы промышленности органически. «У нас же мануфак­тура и фабрика не успела развиться органически из домашнего произ­водства под влиянием роста внутренних потребностей населения. Она со­здана была впервые правительством... Старинные русские кустари при этом были забыты, и новая форма производства перенесена с Запада готовою. В стране без капиталов, без рабочих, без предпринимателей и без покупателей эта форма могла держаться только искусственными сред­ствами и привилась лишь благодаря продолжительному и усиленному покровительству» 4.


    1  С. Г. Струмилин. Очерк экономической истории России. М., 1960, стр. 313—

    331.


    2  А. К о р с а к. О формах промышленности вообще п о значении домашнего производства (кустарной и домашней промышленности) в/Западной Европе и Рос­сии. М., 1861, стр. 129 (курсив наш.—С. С.).


    3  В. Ключевский. Курс русской истории. Соч., т. 4, ч. 4. М., 1958, стр. 118 (курсив йаш.— С. С.).


    4  П. Милюков. Очерки по истории русской культуры, ч. I. СПб., 1909, стр. 85—86 и 311 (курсив наш.— С. С.).



    Что же касается результатов петровской индустриализации, то они в русской дореволюционной исторической литературе оценивались порой еще более отрицательно. Уже Милюков, оценивая «скудные плоды» усилий Петра в этой области, отмечает, что в списке фабрик 1780 г. «мы находим только 22, уцелевшие от петровского времени; между тем общее количест­во фабрик и заводов, открытых при Петре, доходило до сотни» 'Ав спе­циальной истории петровского времени Князькова мы находим такую его оценку: «С промышленностью и торговлей случилось то же, что и со всеми реформами Петра...». Они «вяли, как скороспелые цветы». «К тор­гово-промышленной деятельности у него (Петра Великого) не было и подготовки, может, просто, относительно говоря, способности (!) а вос­принятые им начала меркантилизма сами в себе таили в конечном итоге неуспех и неудачу» 2. Не менее решительны выводы еще одной специаль­ной работы о фабриках Петровской эпохи. В подтверждение своего обще­го тезиса, по которому «Россия при Петре получила ложное экономиче­ское направление», этот автор приводит следующие итоги: «в 1786 г., из построенных Петром 98 фабрик существовало только 11, возникших при жизни Петра...» «Таким образом,— заключает автор,— то, что было созда­но волею Петра поспешно и без соображения с внутренними потребностя­ми народа и отсутствием необходимых элементов производства, не смогло долго существовать»3.

    И такие выводы распространяются не только на фабричную, но и на всю горнозаводскую промышленность Петровской эпохи. Так, например, один из историков этой отрасли, отметив «невероятный успех» горного дела в первую четверть XVIII в., объясняет его «только личной энергией Петра I», за смертью которого, дескать, и последовал «застой в горном деле, начавшийся при преемниках Петра I» 4. Другой историк той же от­расли пишет: «В конце концов реформы Петра в области, промышленно­сти можно всего лучше характеризовать так: это были насильственные ре­формы, отклонившие движение нашей промышленности от ее естествен­ного пути ради скорейшего достижения результатов, требовавшихся об­щей государственной политикой. Пока был жив сам Петр, пока такое неестественное направление нашей промышленной жизни не выходило пз его воли, стремившейся к одной строго определенной цели, получались изумительные результаты. ...Но органический недостаток такой системы заключался в том, что успехи ее всецело зависели от личности Петра, от силы его гения. Раз этого гения не стало, не стало и душп такого свое­образного порядка вещей... На горнозаводском деле, более других отрас­лей промышленности испытавшем на себе влияние этих чрезвычайных и искусственных мер, последствия их сказались с особенной силой... рост дела, с такой силой заявивший о себе при Петре, после его смерти за­медляется, а затем надолго и вовсе останавливается» 5.

    Очень любопытно, что даже Туган-Барановский в своем споре с народ­никами о судьбах капитализма в России, несмотря на свою весьма поло­жительную оценку петровской политики, отнюдь не оспаривал по сущест­ву тезиса об искусственном насаждении крупной промышленности в Пет­ровскую эпоху. «Во всяком случае,— пишет он,— не подлежит сомнению,


    1  П. М и л ю к о в, стр. 87. Милюков забывает при этом упомянуть, что вместо вы­бывших к тому времени, за ветхостью, старых мануфактур возникло в 6 раз больше

    новых и более крупных.


    2  С. Князьков. Очерки по истории Петра Великого и его времени. СЛ1о., 1J14,

    стр. 329.


    3  Д. И. Девятисильная. Фабрики и заводы в царствование императора Петра Великого. Историко-экономическое исследование. Киев, 1917, стр. 72—75.


    4  П. А. Голубев. Двухсотлетие русской горной промышленности.—Сб. «Ма­териалы по изучению Пермского края», вып. I. Пермь, 1904, стр. 102 103.


    5  В. Белов. Исторический очерк уральских горных заводов. Clio., 18SK>, стр. 21—22 (курсив наш.— С. С.).



    что крупное производство возникло в России под непосредственным влия­нием правительства» И более того. Ему же принадлежит формулировка: «Без мер, принятых Петром, крупное производство не имело никаких шан­сов развиться в тогдашней России»...2 Развивая эту мысль, Туган-Бара­новский говорит о допетровской эпохе: «Превращение кустарного произ­водства в фабричное было невозможно по той простой причине, что при примитивности техники производства, грубости и дешевизне изготовляе­мых изделий мелкое производство оказывалось более выгодным» 3. Что же касается тех товаров, которые не выделывались кустарями, как тонкие сукна, полотна, шерстяные материи, то к организации их крупного произ­водства в Московской Руси Туган-Барановский указывает два препятст­вия: «Отсутствие подготовленных, искусных рабочих и трудность сбыта таких товаров, так как иностранные товары ввозились с небольшой по­шлиной и по своим достоинствам стояли вне туземной конкуренции»4. Поэтому, отнюдь не отрицая «искусственности» насаждения у нас круп­ной промышленности Петром Великим, Туган-Барановский переводил спор совсем в другую плоскость таким вопросом: «Почему «естественные учреждения» предпочтительнее «искусственных»»5.

    Еще любопытнее, однако, что и М. Н. Покровский при всех его рас­хождениях и с Туган-Барановским, и с народниками тоже, поддерживая тезис об «искусственном создании новых отраслей производства» в Пет­ровскую эпоху, утверждал в то же время весьма решительно «банкротство петровского капитализма» 6. Концепция Покровского при этом очень ори­гинальна. «Совершенно ошибочно мнение,— писал Покровский,— будто политические условия форсировали развитие русского капитализма

    XVII     —XVIII вв.; но что политическая оболочка дворянского государства помешала этому капитализму развиться — это вполне верно. Самодержа­вие Петра и здесь, как и в других областях, создать ничего не сумело, но разрушило многое...» 7 По мысли Туган-Барановского и др., государство в лице Петра «искусственно» ускорило развитие крупной промышленно­сти в России, по концепции Покровского, наоборот, задержало его. Но и в том и в другом случае «политика» Петра противопоставляется «эко­номике», как идущая вразрез нормальному или, употребляя термин Ми­люкова, «органическому» течению ее развития, что и позволяет трактовать соответствующие мероприятия государственной политики, как искусст­венные. Это и есть пункт, в котором сходятся даже столь расходящиеся крайние мнения.

    «Таким образом,— развивал в противовес Туган-Барановскому свою концепцию Покровский,— в России конца XVII века были налицо необ­ходимые условия для развития крупного производства, были капиталы — хотя отчасти и иностранные,— был внутренний рынок, были свободные рабочие руки... и, однако же, крах петровской крупной промышленно­сти — такой же несомненный факт, как и все вышеприведенное. Основан­ные при Петре мануфактуры лопнули одна за другой, и едва десятая часть их довлачила свое существование до второй половины XVIII века» 8. По Туган-Барановскому, в условиях экономики допетровской эпохи «превра­щение кустарного производства в фабричное было невозможно» и все же политика Петра преодолела эту экономическую невозможность. По мне-


    1  М. Туган-Барановский. Русская фабрика в прошлом и настоящем, т. I. М., 1938, стр. 12.


    2  Там же, стр. 18.


    3  Там же, стр. 12 (курсив наш.—С. С.).


    4  Там же, стр. 12—13.                                                                       I


    5  Там же, стр. 11.


    6  М. Н. Покровский. Указ. соч., стр. 306 (курсив наш.— С. С.).


    7  Там же, стр. 244—245 (курсив наш.— С. С.).


    8  Там же, стр. 244 (курсив наш.— С. С.).



    еию Покровского, наоборот экономические условия для такого превраще­ния к концу XVIII в. уже были все налицо и все же направленная к этой цели самодержавная политика Петра привела это его начинание к краху. Не слишком ли много, однако, чести и бесчестья Петру приписывается в этих концепциях, по которым и разумной и даже неразумцой политике отдельных лиц предоставляется наперекор экономике — свершить даже «невозможное».

    В связи со всеми такими отрицательными оценками петровских преоб­разований следует напомнить еще одну, получившую в наше время самый широкий резонанс. Мы имеем в виду известное замечание И. В. Сталина в 1928 г. о петровском строительстве заводов и фабрик. Назвав это строи­тельство Петра Великого «своеобразной попыткой выскочить из рамок от­сталости», И. В. Сталин тут же дает понять, что эта попытка оказалась неудачной, поскольку ни один из «старых классов» — ни феодальная ари­стократия, ни буржуазия — «были неспособны даже поставить ее, эту за­дачу, в сколько-нибудь удовлетворительной форме»1. Таким образом, в этой оценке И. В. Сталин как будто примкнул к общему хору голосов

    о крахе петровской экономической политики.

    А между тем исторические факты отнюдь не подтверждают таких вер­диктов. Прежде всего отпадает версия об искусствеиности развития ману­фактурной промышленности в Петровскую эпоху. Нам теперь уже хоро­шо известно, что и до Петра, начиная еще со второй половины XVI в., в России возникали десятками и сотнями капиталистические мастерские с вольнонаемным трудом, которые уже в XVII в. перерастали в довольно крупные централизованные мануфактуры2. Известно также, что уже в

    XVII       в. была налицо и такая для этого предпосылка, как всероссийский рынок и созданные им буржуазные связи3. Неоспорима высокая рента­бельность русских мануфактур Петровской эпохи, исключающая всякую идею об оранжерейном их выращивании. Идея о кризисе и крахе петров­ской промышленной политики после его смерти опровергается уже тем фактом, что именно только после кончины Петра Россия обгоняет даже передовую Англию по производству железа и становится надолго основ­ным его поставщиком в Европе и Америке.

    Такие результаты нельзя трактовать как неудачную попытку выско­чить из рамок отсталости. Отсталая допетровская Россия после Петра, вплоть до промышленного переворота в Англии и Великой французской революции, действительно «выскочила» на время из экономической отста­лости не только по сравнению с Францией. В области черной металлургии она заняла даже первое место в мире. Нельзя забывать, что и «старые» классы были в свое время молодыми. И когда, скажем, буржуазия

    XVIII        в. проводила в Апглии промышленный переворот или во Франции социальную революцию, то о ней никак не скажешь, что она неспособна была даже поставить перед собой такие серьезные задачи. Строители пет­ровских мануфактур тоже неплохо для своего времени справились с по­ставленной перед ними задачей. И сам Петр, задавшийся целью вывести свою страну из крайней отсталости, прорубив окно в Европу п «лихора­дочно» развивая в России прежде всего крупное индустриальное произ­водство железа 4, даже опередил свое время в трезвой оценке этого метода преодоления наиболее опасных форм экономической отсталости.


    1  И. В. С т а л и н. Сочинения, т. И, стр. 248—249.


    2  См. папример, Н. В. Устю го в. Солеваренная промышленность Соли Кам­ской в XVII веке. К вопросу о генезисе капиталистических отношении в русской

    промышленности. М., 1957.                                                                     .


    3  В И. JI е н и н. Полное собрание сочинении, т. 1, стр. 1о4.


    *   Напомтпш здесь только принцип горвой свободы — искать ^ Добывать на своих и чужих землях всякие металлы, провозглашенный Петром в 1719 . р правам феодальной собственности на 8емлго.



    Кадетский лидер П. Н. Милюков, осуждая налоговую реформу Пет­ровской эпохи, ссылался на такие «факты», как «утроение податных тя­гостей (с 25 на 75 млн. на наши деньги) и одновременно убыль населе­ния по крайней мере на 20%», которые, по его мнению, сами по себе до­казывают выставленное им положение, что политический рост государст­ва, достигнутый в Петровскую эпоху, «опередил его экономическое раз­витие». Милюков заканчивает свою книгу о государственном хозяйстве России и таким безрадостным выводом:

    «Ценой разорения страны Россия возведена была в ранг европейской державы»

    По концепции Милюкова, политический рост государства опередил его экономическое развитие. Но государство — это только политическая надстройка над экономическим базисом. А между тем, по Милюкову, ба­зис в данном случае вовсе не развивался, он деградировал, приходил в упадок, страна разорялась. Ценою разорения, однако, ничего путного не купишь и на падающем фундаменте никаких архитектурных надстроек не возведешь. И если политическая мощь российской державы Петра Великого в огромной степени выросла, что бесспорно, то можно уже ап­риори заключить, что росла она на крепнущей экономической почве.

    А обращаясь к фактической стороне, следует прежде всего заметить следующее. Сопоставляя тяжесть обложения податного населения петров­ской России с 1680 по 1724 г., Милюков приводит такие итоги государст­венных доходов России, включая прямые и косвенные налоги:


    По весу серебра рубль 1724 г. равнялся около 85,5 коп. в валюте 1701 г. it <не более 49,5 коп. в валюте 1680 г. Но Милюков пользуется по­казателями обесценения рубля, исходя из роста хлебных цен. И прини­мает его для первых двух дат, по Ключевскому, равным 17, а для 1724 г. приравнивает его 9 руб. «нашего времени». Это не очень точно, но автор расчета, по-видимому, совсем не гонялся за большой точностью. Это вид­но уже из того, что ни одна из исходных цифр его расчета, который при­зван обосновать столь ответственные выводы Милюкова об утроении по­датных тягостей и разорении петровской России, не подтверждается от­четными данными.

    В самом деле, итог налоговых поступлений 1680 г. показан в его расчете в цифре 1 463 977 руб.; из отчетных данных, приведенных в той же книге Милюкова на странице 76—77, видно, что фактически их посту­пило (за вычетом оборотных поступлений) не менее 1 897 026 руб., с по­правкой же в 90—120 тыс. руб. недоучтенных сумм по нескольким прика­зам—не менее 1987 тыс. руб., т. е. на 36% больше показанной. Итог поступлений эа 1701 г. показан в сумме 2 955 765 руб., а по отчету он не ниже 3 438 279 руб., т. е. на 16% больше показанного2. Наконец, за 1724 г. показано Милюковым 8 526 560 руб. сметных поступлений, а в дей­ствительности, по отчету, их поступило всего 7 172 433 руб., в том числе 191 827 руб. прибылей по Берг-коллегии от казенных горных заводов; значит, собственно налоговых изъятий от населения за этот год поступи­ло в бюджет не свыше 7980 тыс. руб., т. е. на 546 тыс. руб., или на 6,4%,


    1  П. Милюков. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб., 1905, стю. 546.


    2  Валовой доход, включая монетную операцию,— 4 690 753 руб., а за вычетом затрат металла на перечеканку монет (с сокращением их веса) — 1 252 474 руб., чи­стый доход — 3438279 руб. (П. Милюков. Государственное хозяйство России..., стр. 580, 182).


    Доходы

    В текущей валюте, тыс. руб. . . В валюте конца XIX в., млн. руб.


    1680 г.               1701 г.              1724 г.

    1464 2956 8527 24,9 50,2 76,7



    меньше учтенной Милюковым цифры изъятий. Кроме того, в этих итогах учтены только денежные доходы и вовсе выпали из учета сборы так назы- ?лао°Г0 стРеле1*К0Г0 хлеба натурой, которого, по переписным книгам 1678 г., собиралось с 792 788 дворов 606 тыс. четвертей, за 1701 г. его собрано 368 тыс. четвертей, а в 1724 г. с переходом на подушную подать деньгами натуральные сборы хлебом вообще отпали. Учитывая и этот хлеб по самым умеренным ценам — к 1680 г. по 50—60 коп., а к 1701 г. по 1 руб. за четверть, мы вносим пока только самые необходимые поправ­ки в подсчеты Милюкова. Эти поправки не так уж велики. Но поскольку «неточности» этого историка неуклонно преуменьшают тяжесть обложе­ния начальных лет, завышая ее лишь к концу Петровской эпохи, то и общий суммарный их результат не так уж мал. И, уточняя его на базе отчетных данных, мы получим такие итоги:

    Изъятия, тыс. руб.                                     1680 г.        1701 г.                1724 г.

    В текущей валюте

    деньгами...................................................               1987        3438                  7980

    хлебом.......................................................                 303        368                   

    Итого............................................ 2290 3806                                        7980

    В валюте 1724 г. (по весу серебра) 4626 4452                                                     7980

    То же, % к 1680 г.........................................                100               96                    173

    За первый из этих двух периодов, до войны со шведами, не было еще пикаких реформ, но была уже изрядная порча монеты в 1682 и 1699 гг., и в результате этой порчи, несмотря на номинальное возрастание доход­ного бюджета на 67%, реальное его значение даже как будто упало на 4%. Если в этом можно усмотреть признаки упадка народного хозяйства, то во всяком случае причину его нельзя усмотреть в тех реформах, какие были тогда еще все впереди. По словам самого Милюкова, признаки кри­зиса и финансового, и народнохозяйственного открылись еще до реформы, не позже 1710 г. «Дефицит в бюджете и огромная убыль населения обна­ружились почти одновременно». Они были вызваны, по его словам, одной причиной — «ростам государственных нужд и соответственным увеличе­нием податного бремени... истощение платеясной способности населения ускорило финансовый кризис, а оскудение казны требовало от населения новых жертв... Перепись 1710 г. обнаружила разорение населения... Бюд­жет 1710 г, показал предстоящий (?) дефицит...» «Необходимость рефор­мы,— по уверению Милюкова,— застала правительство Петра врасплох» 2. Петру некуда было деваться, и реформа «была осуществлена им понево­ле» 3. Правда, в результате этой «вынужденной» реформы Россия возведе­на была в ранг великой европейской державы, но почтенный наш историк слагает с себя всякую ответственность за все прочие последствия разори­тельных деяний этого неукротимого реформатора.

    Так в общем выглядит оригинальная концепция Милюкова в оценке петровских преобразований. Желая осудить эти преобразования как не­своевременные, искусственные и разорительные, он сам доказывает, что, собственно говоря, «кризис» наступил еще до реформ и тем самым лишь подтверждает необходимость и своевременность вызванных этим кризи­сом реформ.

    Конечно, отсталость допетровской экономики общеизвестна. Понятно и то, что длительная Северная война с сильнейшим противником уже в первые ее годы, от жестокого поражения в октябре 1700 г. под Нарвой


    1  П. Милюков. Государственное хозяйство России.., стр. 120, 217—218.


    2  Там же, стр. 219.


    3  Там же, стр. 545.



    до решающей Полтавской победы в августе 1709 г., могла за девять лет вызвать и финансовое напряжение отсталой экономики, и бюджетные дефициты, и даже разорение. Но вопрос ведь не в этом, а в том, каким оказался эффект последовавших затем внутренних преобразований? По­высили они или ликвидировали бюджетные дефициты? И уменьшилось ли при этом или возросло «податное бремя» населения? Уменьшилось или возросло не до, а после реализации петровских начинаний в экономиче­ской области? Но как раз этот вопрос и не решается простой ссылкой на утроение бюджетных ресурсов России с 1680 по 1724 г., ибо в этом слу­чае почтенный профессор допускает уже столь грубую ошибку, за кото­рую погнали бы с экзамена даже безусого студента.

    Дело в том, что «податное бремя» измеряется не абсолютными итога­ми налоговых изъятий со всего населения страны, а относительным его ростом или снижением в среднем на душу податного населения или, еще лучше, по отношению к среднему уровню его доходов, оплате труда или ппым показателям хозяйственного роста. Косвенными показателями этого роста могли бы послужить и большие успехи крупной мануфактурной про­мышленности, выросшей за петровский период. Одип лишь фонд заработ­ной платы работников этих мануфактур достигал, из расчета на 18 с лиш­ним тысяч душ их персонала по 25 руб., свыше 450 тыс. руб. в гол. А с учетом прибылей по тогдашним нормам весь пародный доход от ману­фактур можно считать в 2—3 раза больше. И только «десятина» с такой суммы чистой продукции мануфактур составила бы от 90 до 135 тыс. руб. Кроме того, по смете 1724 г. торговые пошлины исчислялись в 1012 тыс. руб. Они тоже не падали на крестьянское тягло. А это при об­щем итоге всех налоговых изъятий к 1724 г. в 7,8 млн. руб. величина не малая. Более прямым показателем налоговых тягот крепостного крестья­нина того времени могло бы послужить такое сопоставление. Заработать на заводе за год простым поденщиком он мог за 250 дней около 12 руб. 50 коп., уплачивая с тягла за 2 души в 1724 г. оброк помещику около 80 коп. и подушной подати в казну 1 руб. 40 коп., а всего примерно 2 руб. 20 коп., или 17,6% своего годового заработка. Милюков не пользуется та­кими показателями. Но данные о среднедушевом налоговом обложении всех налогоплател