Юридические исследования - ПО ТУ СТОРОНУ КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЫ. Е. ПОЛЕВОЙ -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: ПО ТУ СТОРОНУ КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЫ. Е. ПОЛЕВОЙ


    События, развернувшиеся летом 1929 года в Харбине,имели своим последствием возникновение серьезного и длительного советско - китайского конфликта, надолго приковавшего к себе внимание всей советской общественности. Каждый день приносил с собою все новые и новые подробности этих событий, и то естественное возмущение, которое они вызывали в каждом советском гражданине, невольно возбуждало в читателе коротеньких газетных сообщений о них живой интерес к той обстановке, на фоне которой эти события разыгрались и приобрела такой своеобразный колорит.

     



    Е. ПОЛЕВОЙ



    1930 ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО — МОСКВА-ЛЕНИНГРАД





    Предисловие...................... ………………………………. 3

    Белый Харбин статически............................................................................. 5

    Белый Харбин за работой.......................................................................      14

      Обыватель................................................................................................    24

    Китайский Харбин...................... ............................................................      33

    Хунхузы....................................................................................................      40

    Войска, полиция, администрация...........................................................      55

    Суд и адвокатура в ОРВГТ ...................................................................      65

    Рабочий Харбин.......................................................................................      73

    Южная Маньчжурия................................................................................        8


    Т лав лит X* А -6424 Гиз А—1938.80 Зак. Л6 480 5‘/* л. Тираж 16000 экз. Типография Госиздата «красный пролетарий». Москва, Краснопролетарская уд., 16.



    П РЕДИС. Л О В- И Е


    С

    обытия, развернувшиеся летом 1929 года в Харбине,
    имели своим последствием возникновение серьезного
    и длительного советско - китайского конфликта, на-

    долго приковавшего к себе внимание всей советской об-
    щественности Каждый день приносил с собою все новые
    и новые подробности этих событий, и то естественное воз-
    мущение, которое они вызывали в каждом советском гражда-
    нине, невольно возбуждало в читателе коротеньких га-
    зетных сообщений о них живой интерес к той обстановке,
    на фоне которой эти события разыгрались и приобрела
    такой своеобразный колорит.

    Почти с самого начала этих событий стали поступать сведения о чрезвычайной активности и даже непосред­ственном участии в них находящихся в Китае, и в част­ности в Харбине, белогвардейских элементов, а затем да­же и о неоднократных попытках быстро сформировав­шихся белогвардейских банд вторгнуться на территорию СССР. Те же сообщения систематически констатировали массовые аресты, избиения и даже убийства советских граждан в Харбине и на линии КВЖД, полный развал на дороге, стремительное падение китайского доллара, за­крытие банков, торговый кризис, повальное бегство зна­чительной части мирного населения со всей линии КВЖД в Харбин, а оттуда—на юг, развал в китайских войсках и наконец крайнее усиление деятельности хун­хузов.

    Вся совокупность этих довольно разнообразных явле­ний остается в конце концов не вполне понятной для каждого, не имеющего хотя бы приблизительного пред­ставления о той обстановке, в которой возник советско- китайский конфликт и на фоне которой он развернулся и вылился в определенные формы.

    Предлагаемые очерки отнюдь не претендуют на полноту и законченность отображения этой обстановки. Наоборот, это подчас случайные и не вполне систематизированные наброски того, что отпечатлелось в памяти автора за



    время его пребывание в Китае и Харбине. В связи с этим из них даже намеренно устранены всякие попытки что- либо объяснить, установить полную причинную связь со­бытий. Но тем не менее они дают общее представление о той атмосфере, в которой в течение Последних пяти лет пришлось жить и работать на КВЖД советской части ее управления, и могут дать ключ если не к полной рас­шифровке развернувшихся событий, то во всяком случае, к более полному и более верному пониманию породивших их условий, внутренней связи между отдельными их моментами и их общей значимости.




    В

     наши дни Харбин производит чудовищно странное
    впечатление. Когда вы попадаете в этот город,
    Bbj
    как-то почти не чувствуете себя за границей. Кру-

    гом—русские лица, вы слышите почти исключительно рус-
    скую речь, на улицах магазины с русскими вывесками,
    во всех углах города—православные церкви, даже на углах
    улиц то тут, то там торчат типичные старые русские
    „городовые“ в несколько обновленной китаизированной
    форме. Только мелькающие па каждом шагу китайские
    физиономии и костюмы напоминают вам о том, что вы
    находитесь на территории суверенного Китая. И тогда
    начинает казаться, что весь этот город случайно вырвали
    из какого-то далекого дореволюционного российского захо-
    лустья, искусственно пересадили на чужую почву, отрезали
    границей от территории и от истории породившей его
    страны, привили ему какие-то нелепые ростки самого ба-
    нального и пошлого современного американизма с его фок-
    стротами, сода-виски и чавкающими за каждым ресторан-
    ным столиком бизнссмэнами, да так и оставили в таком
    анахроническом состоянии совершенно противоестествен-
    ного соединения самых разнообразных и плохо сливающих-
    ся в единое целое элементов.

    Все это однако так только до тех пор, пока мы под­ходим к этому городу в трафаретно-нациопальном разрезе и делим его элементы на „русский4' и «нерусский». Но если от этих понятий мы отойдем в сторону живой совре­менности и подставим вместо них понятия „советский и ..несоветский“, то картина немедленно резко изменится, и окажется, что в этом русском городе, как будто выныр­нувшем из тьмы ушедшей в область истории дореволюцион­ной эпохи, нет ничего подлинно советского кроме несколь­ких тысяч русских рабочих, сравнительно небольшой груп­пы советских работников, нескольких филиалов советских торговых и промышленных предприятий и Советского гене­рального консульства. Все остальное, что но внешнему виду кажется „русскимсс,—это остатки беженской накипи



    Дальнего Востока, это та плесень, которая была смыта волной революции с бесконечных пространств старой Рос­сии и теперь смрадно догнивает в харбинском тупике.

    Харбин полон беженцами, или, как их принято сейчас называть, эмигрантами, самых разнообразных типов.

    Здесь есть тот панический обыватель, который десять лет назад бежал, не отдавая себе точного отчета в томт позему он это делает, бежал просто потому, что все бежали, и потому, что страшно и странно было оставаться, когда все почему-то бегут. Добежав до Харбина, он опомнился, расслоился и разложился: частью ушел в какие-то мелкие спекуляции, частью оброс местным мохом и приспособился, забыв о своей прежней жизни и превратив Харбин в свое новое отечество, из которого ему никуда не хочется ехать,, частью потянулся даже назад. Этот обыватель в подав­ляющем большинстве своем совершенно аполитичеп, не держит никакого камня за пазухой, и только страх пере­житого, 'страх перед неизвестным да злобное шипение местной белой прессы заставляет его сплошь и рядом держаться в стороне от всего советского или даже мечтать

    о  политической реставрации.

    Другой тип беженца-эмигранта—это бывшие люди, те, которых революция и Октябрь свалили с каких бы то ни было,хотя бы самых маленьких, высот. В этой категории людей можно встретить и бывших предводителей дворян­ства и бывших колчаковских министров; профессоров с убеждениями и без таковых; адвокатов, имевших крупную практику; видных когда-то общественных деятелей всевоз­можных направлений, оставшихся не у дед после победы Октября; занимавших положение царских чиновников и помещиков, выбитых революцией из своих насиженных дворянских гнезд“, закопавших в таинственных углах сво­их столетних запущенных садов остатки фамильного се­ребра и превратившихся в голых людей на голой земле) Эти тоже успели уже приспособиться, разложиться н рас­слоиться. Часть из них превратилась в мелких дельцов- спекулянтов в самых разнообразных закоулках жизни, дру­гая—просто опустилась на смрадное харбинское дно, тре­тья—сохранила в полной неприкосновенности всю свою прежнюю озлобленность против революции и ненависть к тем, кто вынес ее на своих плечах, л превратилась как бы в идейную головку продолжающей оставаться активной ча­сти антисоветской эмиграции. Этот сорт людей неустанно



    брюзжит, шипит и клевещет, стараясь действовать, чтобы ее умереть окончательно политически. Он возглавляет все­возможные белогвардейские организации, издает антисо­ветские газеты, устраивает антисоветские и фашистские де­монстрации, заказывает раза два в год панихиды по Нико­лае II и недавно еще выражал в многочисленных телег­раммах, посылавшихся обязательно „от имени угнетенного русского народа“, свои верноподданнейшие чувства „вер­ховному вождю государства российского не так' давно умершему бывшему великому князю Николаю Николаевичу. Нет той лжи, бессмыслицы и клеветы, которая не подхва­тывалась бы, не раздувалась бы и даже просто не при­думывалась бы этими людьми, если только она хоть как- нибудь может бросить тень на советскую власть.

    Наконец третий сорт современных харбинских эмигран­тов—это те, кто не просто бежал по инерции или созна­тельно, а активно боролся с советской властью и ее Крас­ной армией на фронте гражданской войны и отступал по­степенно на китайскую территорию с оружием в руках. Это главным образом бывшие офицеры всяких формаций, служившие в армиях и отрядах генерала Каппеля и адми­рала Колчака, атаманов Дутова, Семенова, Красильникова, Волкова, Калмыкова и барона Унгерна и многих друтих. которых в победном шествии революции пятая Краснозна­менная армия постепенно загнала в манчьжурский тупик и Заставила сложить там оружие. В подавляющем большинстве своем это люди, почти со школьной скамьи попавшие на фронт империалистической, или гражданской войны и затем в течение11 долгих лет беспрерывно воевавшие и не знавшие никакого другого дела и никакой другой обстановки кроме старой вонючей походной казармы. В этой казарме они опустились и одичали, утратили человеческий облик, пре­вратились в каких-то профессионалов войны, не умеющих ни ориентироваться, ни существовать в мирной обстановке. Это те кадры, которые может в любой момент завербовать какая угодно военная авантюра; это те люди, которые готовы продать по сходной цене свою застарелую привычку к походу и к сидению в окопах в любые руки, лишь бы вербующий их авантюрист написал на своем знамени хоть какой-нибудь самый затасканный антисоветский или анти­коммунистический лозунг, ибо ненависть ко всему совет­скому и большевистскому впитана их организмами годами,*



    и от этого яда коммупизмоненавистничества они уже ни­когда не смогут освободиться.

    Особую разновидность харбинских эмигрантов, посте­пенно сложившуюся из всех их категорий, составляют те, которые ради куска хлеба, теплого местечка, а иногда и в силу тех или иных политических соображений изменили даже своей затрепанной за годы войны и революции идее „родины". Это люди, принявшие китайское подданство или устроившиеся на китайскую службу.

    Первую их категорию породила и размножила главпым образом КВЖД. Мукдепское соглашение между правитель­ством СССР и автономпым правительством Трех восточных провипций Китая определило, что на службе КВЖД могут состоять только граждане СССР или подданные китайской: республики. И когда это постановление Мукденского со­глашения начало проводиться в жизнь, огромному коли­честву русских, частью служивших на дороге и до рево­люции, частью пристроившихся на ней после бегства с* советской территории и превращения в эмигрантов, при­шлось решать вопрос о том, что предпочесть: сдать свои прежние принципиальные или непринципиальные убежде­ния и позиции, зарегистрироваться в советском граждан­стве и остаться на дороге или ничего этого не делать и уйти с насиженных и кормивших их мест. И огромное коли­чество людей страховало себя от этой дилеммы тем, что принимало китайское подданство и становилось -таким пу­тем неуязвимым для советской части управления дорогой, естественно стремившейся очистить аппарат от белогвар­дейских элементов.

    Вторая категория этих людей—это те, которые пристрои­лись непосредственно па китайскую службу. Ими буквально пропитан весь харбинский административный и судебный аппарат. На них наталкиваешься всюду, на каждом шагу: они сидят в полиции, в налоговом аппарате, в суде, в китайском муниципалитете, в земельном управлении, в Шта­бе, в качестве советников, чиновников, судебных и полицей­ских приставов, переводчиков, контролеров и ревизоров, действуют систематически и упopно, обволакивая китайских чиновников своим повседневным влиянием, .заражая их ан­тисоветским злопыхательством, клевеща и измышляя все­возможные против них козни коммунистов, провоцируя и вредничая' по мелочам, добиваясь таким образом оргапи-



    зации беспрерывных гонений на советских работников и всю советскую общественность Харбина.

    Наконец третья категория тех же людей—это люди, продающие безостановочно воюющим уже много дет подряд китайским генералам свою привычку лежать в грязном окопе, сидеть в вонючей казарме и стрелять из винтовки. Гражданская война Ь Китае не доходит до Харбипа, она идет много южнее, а потому и эти наемники китайских военных авантюристов под предводительством своего ше­фа—генерала Нечаева—воевали обычно вне Харбина и соприкасающихся с ним районов, которые являлись для них глубоким тылом. Но и в Харбине сплошь и рядом можно было встретить на улице типичного русского офицера, пе­реодетого в китайскую военную форму, в большинстве слу­чаев ведущего себя по шаблону всякого старого офицера, к тому же опустившегося до предела, вырвавшегося из грязи окон на побывку в тыл, часто не совсем трезвого или просто пьяного, иногда скачущего с диким гиканьем на извозцс по главным улицам города, иногда мчащегося в соответствующей пьяной компании; на автомобиле и всегда готового на любой пьяный дебош или какой угодно эксцесс. Это в существе своем люди, уже давно сжегшие все свои корабли, а с ними даже и самые крохотные идейки, когда бы то ни было копошившиеся в их атрофировавшемся мозгу, люди, которым терять уже нечего, которые могут безжалостно и безудержно прожигать свою жизнь.

    Впрочем нужно сказать, что почти вся харбинская эмиг­рация в подавляющем большинстве своем и за очень ред­кими, единичными, исключениями состоит сейчас из таких потерявших себя людей. Как бы пи кричали харбинские белогвардейские газеты, как бы ни злопыхали отдельные аунологеты безвременно скончавшейся „белой мечты“, как бы ни раздувалась лягушка харбинского беженства в своем стремлении превратиться в белого коня, на котором можно было бы въехать непосредственно в Москву, для того, чтобы посадить на „российский престол какого-нибудь коронованного идиота,—видпо на каждом шагу, что все „белые мечты“ давным-давно noxopoнены, что у этих жал­ких, выброшенных за борт жизни, людей не осталось в душе никаких признаков подлитой надежды п веры в свою правоту и свои силы, а на их месте образовалась ро­ковая, ничем не заполненная пустота, которую можно ино­гда залить вином, а иногда начинить всякой требухой



    пленительного, но никого не утешающего и не дающего ни­каких надежд, самообмана.

    Эта зияющая пустота и необходимость заполняющего ее самообмана и порождала в течение всех последних лет тот поток мелкого и гнусного вредительства, который вы­ливался в форме то безграмотной фальшивки, то покуше­ния на советского представителя, то организации налета на советское консульство и заменял собою прежний фронт гражданской войны и пепеляевские походы из Аяна на Москву, ставшие уже не но плечу разложившемуся и одряхлевшему беженству.

    Загнанное в беспросветный тупик американизированного харбинского захолустья, утерявшее последние силы и по­следнюю веру в свое будущее, это беженство не могло обходиться без таких мелких и подлых гнусностей, как без привычного наркоза, который хоть на несколько дней или часов порождает какие-то иллюзии. Были годы на­пряженной борьбы, когда эти люди докатывались до Вол­ги и Камы, когда Деникин брал Орел, а Юденич угрожал Ленинграду и на устах их всех была одна фраза: „Капут большевикам! Через месяц будем в МосквеIй Не вышло... Был Кронштадт и волнения в Сибири, была меркуловщипа в Приморье—и снова казалось: „{леоро, скоро! Больше­викам приходит конец!“ Не вышло... Был страшный го­лодный год, и эти люди снова ликовали в душе: „Вот он, конец большевистского царства!“ Не вышло... А годы щли. Безусые мальчики превращались в зрелых мужчин, старики сходили в могилу, сильные и здоровые мужчины незаметно изнашивались и переступали порог старостй. Кругом шла какая-то ненужная, чужая жизнь, шла мимо, не задевая нутра, томительное ожидание затягивалось, временное и случайное становилось длительным и постоянным; а Мо­сква, Самара, Казань, вообще все свое, родное, насиженное, привычное—отодвигалось все дальше и дальше, едва мере­щилось в тумане полузабытого прошлого, оставалось за­претным и недоступным.

    Можно было запеть под пьяную руку в ночном кабаке г

    Ест* на Волге городочек...

    Вспомни, что было...

    Но вспоминать становилось все труднее и труднее.

    Можно было в пьяном угаре хватить кулаком по столу и икотно зарычать:



    Эх, шарабан мои, да шарабан!

    Не будет денег, — тебя продам...

    Но нельзя было вернуться домой, нужно было сидеть и жить дальше в этом туник© без всякой надежды на выход из него, на возвращение. До каких Ъке пор? Еще год, два, «десять, пятнадцать, двадцать лет? До тех пор, пока уж будет совершенно наплевать, где и как подохнуть?

    Нет, так жить нельзя.

    Тьмы низких истин нам дороже Нас возвышающий обман...

    И обман немедленно вырос там, где жизнь без него ста­новилась сплошным давящим кошмаром. Правда, обман не „возвышающий4*, а самый низкопробный, пошлый, дурац­кий, рассчитанный на опустившиеся, отупевшие и одичав­шие человеческие мозги.

    Язык дан человеку для того, чтобы скрывать истину, и Этот язык „заработал" на страницах белой прессы. Когда нала последняя цитадель выродившейся „белой мечты" во Владивостоке, когда сумасшедший барон Унгерн был взят в плен Красной армией и увезен в Новосибирск, когда иссякли все Кронштадты, когда правительство СССР было признано Китаем де-юре и начались переговоры о пере­даче ему КВЖД, когда краса и гордость колчаковского правительства—его премьер-министр П. В. Вологодский— принял китайское подданство,—эта пресса только то и делала что стала просто измышлять. В течение ряда по­следних лет в редком номере' харбинского „Совета", „Рус­ского голоса", „Русского слова" и: других органов бело­гвардейских вещаний нельзя было не прочитать о „крупных, крестьянских волнениях, охвативших несколько губерний", о сражениях на'улицах Москвы, о массовых расстрелах, о покушении на Сталина или Рыкова, о восстании в Крас­ной армии и т. д. и 'Т. д. Вся эта дребедень измышлений шилась белыми нитками.

    1     мая 1927 г. около 11 часов утра по улицам Харбина побежали газетчики, бойко продававшие экстренный бюл­летень, содержавший одну лишь телеграмму о том, что в этот же день в Москве во время первомайской демон­страции на Красной, площади вспыхнуло восстание и со­ветская власть свергнута. Достаточно было сообразить, что Эта телеграмма появилась на улицах Харбина уже в на­печатанном виде в то время, когда часы в Москве iio-

    И




    называли только половину пятого утра, а „поднявшие восстание демонстранты еще мирно спали в своих по­стелях, чтобы расшифровать вздорность ее содержания. Но разве доброкачественность преподносимого имеет какое- либо значение в подобных случаях? Ведь вздор все равно будет расшифрован—если не сегодня, так завтра; не завтра, так через месяц. Дело не в этом,—дело в том, что такая телеграмма—липший шприц морфия в дряблое и уми­рающее тело „рыцарей белой мечты “, облаченных в китайскую военную или полицейскую форму или мирно Щелкающих на счетах в управлении дороги под новой личиной „китподданыхи. Их этот вздор окрылит надеждами на несколько минут или часов, а может быть позволит им просуществовать без мысли о крючке, на котором можно было бы повеситься, один лишний день. Сдавший­ся в июне 1923 г. Красной армии в Аяне генерал Непеляев, когда его судили в Чите, на вопрос председателя Военного трибунала о том, как же он мог представить себе, чтобы из, Ляна с горсточкой плохо вооруженных людей можно было дойти до Москвы, ответил: „Но ведь в харбинских газетах ежедневно писали, что вfctt Якутия и почти вся Россия охвачены грандиозными восстаниями против советской f власти, которые нужно только объеди­нить. И мы думали, что при помощи якут быстро дойдем до Иркутска, а оттуда двинемся и на Москву

    Так на месте прежней «белой мечты» вырастает рожден­ный сознательной ложью „идейных руководителей анти­советского беженства тяжелый и душный „белый бред». Те политические Проходимцы и шарлатаны, которые соб­ственноручно ткут эти узоры, копечно знают им настоя­щую цену. Одичавшая и опустившаяся эмигрантская толпа давно утратила способность отличать вздор от правды и потому каждая нелепейшая строчка совершенно очевид­ной для свякого здравомыслящего человека брехни при­нимается ею за чистую монету.

    И именно поэтому в довольно многочисленных и разно­образных в своем составе кадрах современной харбинской белой эмиграции нет ничего более жалкого, ничего более тупого, а потому и ничего более способного на какую угодно политическую гнусность, чем эти утратившие вся­кую способность логически мыслить статисты российской контрреволюции. Они действительно всегда готовы на все — на любое преступление, на любое гнуснейшее предатель-



    ство, на какую угодно политическую низость, лишь бы так или иначе уязвить тех, кто стоит сейчас у власти в той стране, двери которой для них закрылись навеки. В зави­симости от своих индивидуальных склонностей и техниче­ских способностей они готовы по любому заказу готовить безграмотные политические фальшивки и подделывать со­ветские червонцы; стрелять в советских представителен или устраивать набеги на советскую территорию; одеваться в китайские военные мундиры и устраивать еврейские погромы; усыпать розами путь всякой иностранной армии? которая попыталась бы перейти границы СССР, и лизать грязные сапоги любого китайского маршала или даже его судомойки, если этот маршал, хрипло икнув после сытного обеда, изволит выразиться неодобрительно о коммунистах; изображать из себя благоговейно молящуюся толпу на па­нихидах по „зверски убиенном: большевиками императоре’ всея России“ и врываться в советские консульства в по­гоне за вездесущим Коминтерном и плохо лежащими день­гами.

    Не уставшие еще надеяться на возврат прочно похоро­ненного Октябрем любезного их сердцу прошлого большие акулы и идейные вдохновители российской контрреволю­ции хорошо учитывают эти способности окружающей их мелкой шпаны эмигрантских кадров и умеют их исполь­зовать в надлежащее время и в надлежащем месте. 11 в своеобразной и неповторимой в других местах харбинской обстановке они прежде всего обволакивают этими выплес­нутыми из Советской страны человеческими помоями весь китайский административный и судебный аппарат Хар­бина для того, чтобы заставить его лить воду на их мель­ницу и затребатъ китайскими руками тот жар. который не дается в их собственные руки.




    К

    аждого, кому приходилось за последние годы переез-
    жать через границу СССР и Китая между 86-м разъез-
    дом Забайкальской железной 'дороги и ст. Маньчжурия

    КВЖД, всегда сразу поражало одно обстоятельство: как
    только поезд остановился у перрона ст. Маньчжурия,
    в вагон входили 2—3 китайских офицера в сопровождении
    стольких же китайских солдат и одного или двух русских
    одетых в энглизированную форму таможенных чиновников.
    На фоне неуклюже сидящих китайских военных" мундирцв
    и заплывших жиром или грязью китайских военных фи-
    зиономии эти всегда безукоризненно чистые, одетые изящ-
    но и с игойочки, хорошо упитанные, чисто выбритые и
    держащиеся с холодно-вежливой военной выправкой рус-
    ские немедленно бросались в глаза. Впоследствии вы все
    расшифровывали: один из них барон Гюне, другой—пред-
    ставитель какой-нибудь иной столь же аристократической
    фамилии.

    Вы могли, подумать, что эти русские сопровождают ки-
    тайский охранный контроль в скромной роли переводчи-
    ков или чего-нибудь подобного. О, нет! Они—главные
    действующие лица в этом контроле. Китайские офицеры,
    которых они сопровождают, очедь часто почти не говорят
    ло-русски, а советские документы и визы для них почти
    то же, что для нас китайская грамота. Они скорее асси-
    стируют, чем проверяют ваши документы. Ключ к этой
    проверке не у них,—он в руках у российского эмигранта,
    бывшего остзейского барона Гюне и достойных его одно-
    кашников. Это он произносит над вашим ухом деревянным
    голосом опытного жандарма:

          Ваши документы!

    И вы чувствуете сразу, что проходите не китайский, а белогвардейский контроль. Понятно, что руки у этого ба­рона связаны: он не сможет, как делал это другой барон, несколько лет назад терроризировавший Монголию и при­легающее к ней Забайкалье, ни посадить вас в вагон к своему медведю, ни поджарить вас на плите, ни залить



    вам гордо раскаленным металлом, ни вырезать из вашей: спины пару добрых ремней; но нескольких его слов будег достаточно, чтобы китайский военный контроль, который, он сопровождает, срочно проникся убеждением в той, что вы опаснейший и по горло начиненный динамитом агенг Коминтерна.

    Этот первый наглядный урок, который вы получили на границе, должен вас подготовить ко многому, на что вы каждодневно должны будете наталкиваться в Харбине и что является только тысячекратным и варьирующимся в. зависимости от учреждения и обстановки повторением то­го же самого явления.

    Весь китайский административный аппарат Харбина буквально пропитан такими же русскими, навербованными из кадров многочисленной харбинской эмигрантской коло­нии. Они торчат на углах улиц в виде полисменов, сидят в каждом полицейском участке то в чине помощника при­става, то в виде околоточного надзирателя, то на скром­ном положении делопроизводителя, столоначальника или паспортиста. Они занимают большое место в китайских охранных войсках на железной дороге и в канцеляриях всех без исключения китайских административных учре­ждений. Они вершат дела в местном отделе народного образования и руководят русским изданием китайской офи­циальной газеты „Гун-Бао“. Они занимаю посты особых советников в китайских судах и заполняют канцелярии Харбинского муниципалитета. Они поистине вездесущи, и пройти в Харбине мимо них буквально не представляется возможным.

    По установившемуся с незапамятных времен обычаю все более или менее крупные и ответственные административ­ные посты в Китае в подавляющее большинстве случаев еще и до сих 'пор продаются и покупаются. Купивший такой пост китайский чиновник думает естественно не столько о смысле и значении той государственной работы с которой связаио его пребывание на данное посту, сколь­ко о том, чтобы оправдать и окупить произведенную им на получение этого поста затрату путем ли дальнейшей распродажи тех подчиненных ему должностей, назначение на которые зависит от него, или иным способом выжимания не предусмотренных законом, но освещенных стародавним обычаем доходов.

    К этому присоединяются еще, с одной стороны, почти



    полное отсутствие достаточно грамотных людей, могущих вести какую-бы то ни было работу в государственно» аппа­рате, и, с другой, полное! отсутствие опыта в построении Этой работы.

    Отсюда естественно вырастает стремление „призвать ва- рягов“, которые могли бы помочь установить хоть какой- нибудь порядок, хоть как-то поставить дело, инструктиро­вать и двинуть работу. И вполне понятно, что в Харбине, этом более чем на три четверти русском городе, в котором нельзя шагу ступить без русского языка, мысль китай­ского администратора ищет таких „варягов“ не среди ка­ких бы то ни было* .иных, далеких и дорогих, иностран­цев, могущих* к тому же использовать свое влияние в китайском административном аппарате в захватнических интересах своей страны, а прежде всего среди бессильной в этом отношении русской белой эмиграции, не имеющей за своей спиной какой бы то ни было национальной под­держки и к тому же готовой продать вое свои знания и весь -свой не особенно большой опыт в деле управления за ломаный грош в надежде на пополнение его доброхот­ными даяниями просителей.

    К этому прибавляется и еще одно обстоятельство. Со­временные китайские правители смертельно боятся больше­визма, не знающего государственных границ и близкого и понятного вседе трудящимся без различия языка и национальности. Между тем. чудовищная эксплоатация, кото­рой подвергается китайский рабочий и крестьянин, являет­ся естественной питательной средой для вездесущей „бацил­лы коммунизма".

    Это именно тот пункт, в котором интересы современных китайских заправил, с одной стороны, и белоэмигрантов, с другой, встречаются и соприкасаются ближе всего. Китаицы видят в белоэмигрантах тех людей которые оказа­лись выброшенными из своей страны, научились поэтому ее ненавидеть и готовы мстить ей любым предательством, но которые, по мнению китайских чиновников, знают ко­нечно эту страну и своих русских лучше, чем любой китаец, а потому смогут понять и объяснить все, что в ней происходит; поэтому они могут быть самыми подхо­дящими осведомителями и шпионами. Белоэмигранты, со своей стороны, понимают, что в этом отношении они ну­жны китайцам, что в порядке их осведомления о существе советских стремлений они могут укрепить свое положение



    и влияние и нажить капиталец, и в связи с этим стре­мятся только к тому, чтобы эта осведомительная работа шла и не прекращалась ни на один день, не придавая конечно никакого значения тому, будет ли она основы­ваться на каких-либо фактах или просто на сплошном измышлении. Даже больше того: они не получают ни­чего, кроме удовольствия, если им удается лишнйй раз лягнуть соретскую власть хотя бы; самой беззастенчивой ложью. И конечпо на этой почве, с каким бы естествен- Ньш недоверием ни подходили китайские администраторы к белоэмигрантам, эти последние всегда могут рассчи­тывать на то, что в ходе своей предательской работы при известном упорстве, действуя с определенным тактом и сохраняя в качестве основного своего орудия * неизменную скромпость и незаметность, они сумеют окружить рабо­тающих рядом с ними китайцев своим влиянием и, может быть, превратиться даже в большие фигуры в обслуживае­мом ими аппарате.

    Это особенно часто встречается в тех частях китайского административного аппарата, которые сейчас усиленно европеизируются. Попятно, что каждый русский схваты­вает эту европеизацию скорее и точнее, чем почти ни­когда раньше не сталкивавшийся с нею китаец. К тому же среди современных китайских чиновников Харбина почти нет хоть сколько-нибудь культурных людей. В пода­вляющем своем большинстве это крайне примитивные, по­чти безграмотные люди без соответствующей подготовки, без знаний, без всякого административного опыта, без умения и даже желания работать. Не удивительно, что при таких условиях даже самый недалекий старый русский бюрократический чиновник оказывается сильнее и способ­нее их и легко может запять среди них фактически руко­водящее положение.

    Харбинская белая эмиграция хорошо и совершенно пра­вильно учла эти особенности местной обстановки п те вы­годы, которые Можно извлечь из нее для себя, прежде всего конечно в направлении создания всяческих затруд­нений для советской власти в деле отстаивания интересов СССР на китайской территории, в частности по отношению к КВЖД, потому что эту дорогу российские беженцы в течение многих лет склонны были рассматривать как свою последнюю вотчину, до которой руки Советов никогда не смогут дотянуться.


    "5Г Полевой.По ту сторону китайской границы


    17



    И учтя эти особенности, белоэмигранты превратила работу своих людей в китайских учреждениях в правильно и бесперебойно действующую систему. Сейчас почти в каж­дом таком учреждении сидит „свой“ эмигрант, хорошо Знающий все его входы и выходы, вполне приспособив­шийся к его атмосфере и обстановке, втершийся в дове­рие своего китайского начальства, авторитет которого стоит поэтому достаточно высоко и возможности которого в связи с этим почти не ограничены. Такого типа можно конечно иногда купить оптом и в розницу и таким путём поста­раться его обезвредить, но и покупка его не будет верной гарантией, так как кто угодно может его перекупить через пять минут после того, как он продался в пер­вый раз.

    Эта армия белоэмигрантов, растыканная но всем китай­ским канцеляриям и учреждениям Харбина, и определяет в значительной мере политику местной китайской власти в тех вопросах, которые так или иначе затрагивают интересы Советского Союза. Эмигрантские уста нашептывают на ухо каждому китайскому администратору все, что не­обходимо провести в жизнь с точки зрения последователь­ной антисоветской политики; эмигрантские руки пишут доносы и проекты всяких антисоветских выступлений; эми­грантские глаза шпионят за каждым советским работни­ком; эмигрантская логика и ненависть к советской власти прививаются всему составу китайской администрации. И вся эта мелочная, будничная, повседневная, но упорная и систематическая работа создает в своем результате то положение, при котором какая бы то ни было деятель­ность советских представителей на территории ОРВП Ки­тая вообще и в Харбине и на линии КВЖД в частности Затрудняется до последней степени.

    В моменты обострения отношений советских представи­телей в Харбине с китайскими властями или в те периоды времени, когда кажутся наиболее вероятными какие бы то ни было демонстрации сочувствия советской власти,, например перед 1 мая и 7 ноября, харбинские монархисты шли часто и дальше этого повседневного наушничества и тогда в местном основном органе монархической белой Эмиграции „Русском слове“ появлялись огромные списки коммунистов работающих на дороге как в Харбине, так и на линии, с точным указанием их фамилий, имен, отчеств, адресов и служебного положения.



    В последние годы легко можно было проследить огром­ное значение в советско-китайских отношениях в Харбине Этого, казалось бы, мелочного фактора. Мукденское со­глашение, несмотря на то, что оно подготовлялось доволь­но долго, застало Харбин врасплох. В него никто всерьез не верил: ни эмигранты, ни китайская администрация. И потому, когда отвлеченное признание СССР де-юре пре­вратилось в совершенно реальный факт совместного советско-китайского управления КВЖД, а в Харбине появи­лись советские люди, облеченные какой-то властью на дороге,—белоэмигранты сильно растерялись и поджали хвосты, опасаясь еще каких-нибудь сюрпризов вплоть до Занятия дороги советской охраной, а китайская админи­страция Харбина довольно долго не могла нащупать той линии поведения, которую ей приличествует занять по отношению к новому положению.

    Это был тот период сравнительно кратковременной хар­бинской „весны“, когда в Харбине оказалось возможным то, что было немыслимо ни до того, ни позднее. Свободно собирались всякие заседания rf собрания разных обще­ственных и профессиональных организаций, читались лек­ции на самые разнообразные общественные темы, устраи­вались диспуты, получались советские газеты.

    Но чем дальше шло время, тем энергичнее шла рабодга белоэмигрантов, тем быстрее исчезали—параллельно—и все эти „вольности. Началось систематическое гонение на всякие лекции вообще, и полиция перестала, выдавать разрешения на устройство докладов даже на самые дале­кие от политики научные темы.

    В этом отношении дело не обошлось даже без курьезов. Вскоре после смерти Есенина в Харбине был устроен ве­чер, посвященный его памяти. Полиция дала разрешение на вечер. Но как только один из докладчиков коснулся вопроса об общественном значении творчества Есенина, присутствовавшие в публике русские полицейские приняли какие-то меры,—и на сцене рядом со столом президиума вы­росла фигура китайского полицейского. Между ним и пред­седателем произошел краткий диалог:

          Надо кончайла. Много говори нельзя.

          Но ведь у нас же есть разрешение на доклад!

           Шима разрешение?! Моя говори: мало-мало играй можно, танцуй можно, много говори нельзя!



    Слышавший этот диалог оратор сошел с кафедры и продолжал свой доклад, ходя по сцене и делая какие-то странные движения, напоминавшие „танец медведя. Ки­таец успокоился, и доклад был доведен до конца.

    В другой раз в харбинском железнодорожном собрании должно было состояться выступление приехавшего в Хар­бин Бориса Пильняка, которому был предпослан неболь­шой доклад проф. Устрялова, очень часто выдвигавшегося в Харбине на амплуа докладчик в подобных случаях, по­скольку он представлял собою фигру нейтральную и поль­зовавшуюся репутацией „ благонадежности “ у китайцев. Разрешение на устройство вечера было получено, но соб­равшейся публике пришлось услышать только докладчика. Когда должен был выступить долгожданный Борис Пиль­няк, полиция заявила, что она закрывает собрание. Ни ссылка на полученное разрешение, ни увещания и уго­воры не помогли.

    Не меньшим, если не большим, преследованиям, чем лекции, подвергся в Харбине советский драматический театр, и здесь рука белоэмигрантов обнаружилась пожа­луй еще рельефнее. Начать с того, что каждая русская пьеса может быть поставлена на сцене только после раз­решения ее цензурой, а в качестве театрального цензора сидйт конечно белоэмигрант. Понятно, что при таких усло­виях ни одна современная советская пьеса, имеющая хоть сколько-нибудь актуальный общественный характер, в луч­шем случае выходит из-под карандаша кастрированной и изуродованной настолько, что ее невозможно бывает пи понять, пи узнать, а как правило вовсе не пропускается. Но на этом ее мытарства не всегда кончаются. Они про­должаются и преследуют ее перед каждым спектаклем, на который, несмотря на предварительную цензуру, требует­ся еще особое разрешение, и даже во время самого спек­такля. В клубе харбинского узла был однажды случай, когда полиция остановила спектакль во время хода действия и потребовала спять со стола на сцене красное сукно. Появление на сцене с оружием вызывает немедленное вмешательство полиции. Однажды полиция заявила, что на сцене слишком много народу, и потребовала его убрать. В железнодорожном собрании был случай, когда китай­ский полицейский явился за кулисы п заявил, что па сцене слишком много красного цвета.

          Красный лампочка нельзя! Зажигай белый лампочка!



    И конечно все это провоцируется теми же белоэмигранатами, которые сидят в составе полиции. Китайцы например очень любят красный цвет и постоянно укра­шают им все, что только можно украсить, причем этот цвет отнюдь не имеет у них специфически революцион­ного характера и значения. В связи с этим понятно, что такие требования, как удаление со сцены красного сукна или красного света, могут исходить только от рус­ских белоэмигрантов, и китайским полицейским они ни­когда не пришли бы в голову самостоятельно.

    Неусыпным заботам тех же белоэмигрантов советское население Харбина обязано было и лишением возможности читать советские газеты. Как уже указывалось выше, в период наступившей после подписания Мукденского согла­шения харбинской „весны “ эти газеты свободно доходили до харбинского читателя. Но чем дальше, тем больше раз­говоров они вызывали в среде белой эмиграции и в белой прессе и в конце концов превратились в ту „коммунисти­ческую литературусс. хранение которой начало преследо­ваться всевозможными скорпионами.

    Эта „литература сыграла в частности немаловажную роль в спровоцированном белоэмигрантами преследовании советских профсоюзов Харбипа. Наученные горьким опы­том прошлого, профсоюзные органы в Харбине старались вообще не держать в своих помещениях решительно ника­кой литературы. И тогда белоэмиграпты начали прибегать всегда к одному и тому же трафаретному, но верному при­ему. В помещение того или иного профсоюза под видом получения какой-либо справки являлся неизвестный рус­ский, который незаметно засовывал куда-нибудь две-три советские газеты. Затем в тот же вечер на это помещение производился полицейский палет, и обыском обнаружи­валась предусмотрительно подсунутая „коммунистическая литература. В помещепии Дорпрофсожа КВЖД она была однажды обнаружена даже снаружи здания—в водосточ­ной Tjpy6e, что не помешало однако возбудить против членов Доркома дело по обвинепию их в довольно свое­образном хранении коммунистической литературь}.

    В этом отпошепии наиболее характерным является, по­жалуй, уголовпое преследование, возбужденное против председателя и членов Доркома (Дошкомоева, Косолапоиа, Мошкипа и др.) в 1926 г. В основе его лежало обвинение в хранении и распространении по линии дороги коммуни­




    етической литературы, причем вся эта литература заклю­чалась только в „Известиях" и „Гудке", которые, кстати сказать, в то время еще свободно доставлялись всем их подписчикам китайской почтой. Лишь значительно позд­нее пропуск советских газет по почте в пределы ОРВП Китая был запрещён. Тем не менее все обвиняемые по Этому делу, кроме Лошкомоева, успевшего во-время выехать из Харбина, отсидели в китайской тюрьме около года. *

    Конечно и это преследование советских профсоюзов, никогда не выходивших на китайской территории за пре­делы чисто профессиональной работы среди советских гра­ждан, и превращение советских газет в нелегальную „ком­мунистическую литературу" вплоть до полного запрещения их пропуска па территорию Китая, так же как и пресле­дования советского драматического театра и запрещение каких бы то ни было публичных выступлений с лекциями и докладами явились результатом соответствующей бело­эмигрантской работы—отчасти в недосягаемой для совет­ского глаза глубине китайских канцелярий, отчасти в их хулиганствующей и ничем не сдерживаемой прессе.

    Так действовали в течение последних лет в харбин­ской обстановке выродившиеся „рыцари белой мечты", сменившие шпагу на ржавое канцелярское перо или канце­лярские счеты. Откровепный или шитый белыми нит­ками политический шантаж, ложный донос, клевета, пре­дательство, наушничество, нападение из-за угла—вот то оружие, которое осталось в их распоряжении и которым они никогда не брезгают сейчас. Что удивительного после Этого в том, что в результате этой работы китайская администрация ОРВП Китая доходит иногда до состояния полной политической невменяемости и врывается в Со­ветское генеральное консульство в расчете накрыть в его подвалах, по меньшей мере, заседание Коминтерна, или создает нелепый, но чреватый тяжелыми последствиями конфликт по вопросу о КВЖД.

    И белый Харбин торжествует. Он не замечает, или, может быть, не хочет замечать только одного: совре­менные китайские государственные деятели очень ценят белоэмигрантов-предателей; эти предатели им Очень нуж­ны, и они их охотно подкармливают и охотно пользуются их грязными услугами; в награду 3а1 эти услуги они бросают им крохи со своего стола и позволяют им распускать свой язык в хуле на Советский Союз и советскую власть



    вплоть до площадного сквернословия; но одновременно» они презирают этих предателей всем тем неисчерпаемым /Презрением, на какое способен уважающий себя человек по отношению к пресмыкающейся и подлой гадине, они третируют их, как смрадные человеческие отбросы, ко­торыми при случае можно удобрить поле новой государ­ственности, но нормальное место которых все-таки в. выгребкой яме.

    Покупая их за жалкие серебряники, китайский чиновник смотрит на эту эмиграцию, как на людей, способных на любую гнусность, которых можно конечно использовать до поры, до времени, пока они нужны, но которых затем можно просто и без разговоров выбросить одним пинком? как ненужную ветошь.




    Е

    сли отбросить, с одной стороны, активные белоэмиг-
    рантские группы, ряды которых в конце концов не
    чересчур многочисленны, а с другой—загнанную в

    подполье общественную жизнь советских профессионала
    ных организаций, то на фоне Харбина останется мпого-
    линий в своих индивидуальных проявлениях, но всегда
    и всюду один и тот же в своем внутреннем содержании,
    точно вылепленный из одного теста обыватель.

    Харбин—это город, лишенный каких бы то ни было признаков подлинно культурной жизни. Родники культуры никогда не били и не бьют в этом вязком деловом обы­вательском болоте. Американское кино, поганенький театр миниатюр, в котором можно сидеть в пальто и галошах, бары и дансинги, благотворительные балы с тошнотвор­но-трафаретными дамами-патронессами и ночные кабаки, начиная от претендующих на звание художественных ка­баре п кончая просто публичными домами,—это все, на что способен в области „культуры“ этот межеумочный город. И потому обыватель—его подлинное лицо.

    Когда[ вы встречаете коренного харбштца, вас сразу поражает в нем одна характерная черта. Это всегда внеш­не культурный, хорошо, иногда даже с некотором шиком одетый человек, умеющий держаться в обществе и под­держивать соответствующий салонный разговор, и в то же время после нескольких минут такого разговора у вас со­здается совершенно определенное впечатление о том, что из череппой коробки этого приятного человека как будто вытравлены какие бы то пи было общественные инстинкты и какой бы то пи было интерес к судьбам и культурным запросам человечества. Для него существует и его занимает только то, что так или иначе сегодня или завтра может задеть его собственное обывательское благополучие или нарушить мирпое течение его бытия.

    Вы были бы чрезвычайно наивны. если бы вздумали Заговорить с таким человеком о вопросах политики, о новых веяниях в области искусства, о последних научных



    открытиях, о проблемах народного хозяйства н.ш о чем- нибудь подобном. В лучшем случае вы углы шал и бы ра­стерянное и бессмысленпое поддакивание; в худшем—вас приняли бы за безнадежно больного маниака или агента Коминтерна и постарались поскорее от нас отвязаться. Новые веяния в области искусства, народное хозяйство— какая скука! Только сумасшедшие маниаки могут говорить о них через 10—12 лет после революции, когда, отдыхая от трудов праведных или неправедных, можно посидеть, ни о чем ни думая, в кафе «Дальконд», завернуть на час на Гарольд Лойда и закатиться в «Фантазию», чтобы в про­межутке между двумя рюмками куантро покружиться под звуки аВал£нсии» в фокстроте с услужливой кельпершей и поглазеть на «живые статуи», т. е. попросту на совер­шенно обнаженных женщин, показываемых со сцены.

    Впрочем конечно далеко не все харбинские обыватели совершенно одинаковы. Они распадаются на различные как исторические, так и географические группы, и каждая из таких групп имеет некоторые свои характерные особен- ности. Все эти группы могут быть разбиты на четыре ос­новных категории:

    обывателя доисторического, или нафталинного; обывателя типичного, или нормального; обывателя активного, или спекулирующего, и обывателя американизированного, фокстротирующего. Обыватель доисторический—это сейчас уже немногочис­ленные остатки тех железнодорожных пионеров, которые появились в полосе отчуждения КВЖД отчасти еще в начале ее постройки, отчасти в первые годы ее эксплоатации, т. *е. осели в Харбине минимум 25 — 30 лет назад. Осевши в Харбине в это далекое время, эти люди не только за годы войны и революции, но даже и к началу мировой войны успели настолько обрасти своеобразным мохом далекого провинциального захолустья и отстать от жизни, что уже лет 15 назад превратились в какие-то за­сушенные мумии не от мира сего. И мировая война и революция в самых острых своих проявлениях, всколых­нувшие и даже расплескавшие российское обывательское болото, прошли мимо них и ни на йоту не изменили и не нарушили их мирного жития, не сдули с их окон ни одной кисейной занавески и не поломали ни одной их герани.

    Количественно их осталось уже очень немного. Они жи­вут замкнуто, в своих углах, и когда они выходят из них на



    улицы Нового города, остающегося их основной резиден­цией, начинает казаться, что это не люди, а какие-то призраки далекого прошлого вышли потолкаться в новой и чуждой им людской толпе, что всех их только что выта­щили из каких-то стары*, пересыпанных нафталином, сун­дуков, чтобы слегка проветрить и затем сыова уложить на долгие годы. Среди них вы можете увидеть высохших, желтых дам, одетых по последней моде конца прошлого века, и благообразных старичков в долгополых старомодных сюртуках. Они ходят одинаково, гордо и беззвучно, держатся особняком, и в современном окружающем мире их ничто не интересует. Они как будто даже не замечают его и живут в каком-то далеком, никому неведомом прош­лом. Их нельзя встретить ни в одном общественном ме­сте, кроме разве духовных концертов. Но и там они ведут себя чинно и благообразно и так же бесшумно, как по­явились, снова исчезают, чтобы вернуться надолго в свой нафталин или в свое своеобразное небытие.

    Типичный, или нормальный, обыватель Харбина — это прежний ограниченный, косный мещанин до мозга костей, усердно посещающий кино, любящий вкусно закусить и поспать после обеда, поиграть в неизменный преферанс, иногда закатиться в кабачок и заботящийся главным об­разом о том, чтобы его как-нибудь не извлекли из его нудного мещанского болота.

    Прямую противоположность ему составляет обыватель активный, или спекулирующий. Если нормальный обыва­тель—пережиток уже отходящего в область истории сон­ного и малоподвижного прошлого, то обыватель активный является порождением живой современности с ее калейдо­скопической подвижностью и постоянной беспокойной из­менчивостью. Нездоровая атмосфера беженства, постоян­ное пребывание на случайном притыке, до которого дока­тывает волна событий, полное отсутствие веры в завтраш­ний день—-создали из этого обывателя цепкого человека, который вечно двигается, что-то придумывает, хватается абсолютно за все—сегодня моет тарелки в ресторане или управляет автомобилем, завтра спекулирует на бобах, по­слезавтра продает нефтяные промыслы «на Кавказе», а за­тем открывает магазин на Китайской улице, чтобы через полгода с треском вылететь в трубу и начать свою блес­тящую карьеру с самого начала. Он то сорит деньгами по кабакам и притонам, то изыскивает способы как-нибудь



    * пообедать на медный пятачок, случайно заблудившийся в его кармане.

    Этот спекулирующий обыватель и образует те подвиж­ные кадры, из которых постепенно выкристаллизовывается последний вид обывателя—обыватель американизирован­ный, или фокстротирующий. В существе своем это тот же спекулирующий обыватель в следующей стадии своего раз­вития, уже прошедший все стадии первоначального небла­гополучия и неожиданных прыжков в неизвестность и почивший на лаврах своей жизненной цепкости.

    Этот сорт харбинского обывателя из кожи лезет вон для того, чтобы отвыкнуть от своих прежних российских манер и: старого русского „бескультурья" и изобразить из себя вполне американизированного аристократа. Правда, в по­давляющем большинстве случаев он даже не видел никогда в жизни ни одного подходящего образца. В Харбине не водится представителей большого американского света. На Дальний Восток, как и во всякую отдаленную колонию, Америка выкидывает главным образом свои общественные отбросы, и подавляющее большинство появляющихся на харбинском горизонте американцев имеет в своем форму­ляре в лучшем случае несколько сомнительных авантюр, а часто просто даже уголовную тюрьму или подобного рода заслуги. Но в среде фокстротирующего харбинского обы­вателя—они почетные гости, образцы общественного по­ведения, законодатели мод. „Вышедший в люди" активный харбинский обыватель начинает очень быстро подражать им во всем и конечно прежде всего их чисто внешней манере Проводить время.

    Если обыватель доисторический и обыватель нормаль­ный концентрируются главным образом в той части Хар­бина, которая носит название „Нового города" и предста­вляет собою в сущности сильно разросшийся железнодо­рожный поселок, заселенный и до сих пор чуть не на 80 о/о служащими дороги, то обыватель активный и аме­риканизированный тяготеет к торговой части города, именуемой „Пристанью". И на этой Пристани вы легко можете избить его нравы и обычаи.

    Для этого вам полезно прежде всего пройтись днем но харбинскому „Невскому" (да простится нам эта непозволи­тельная профанация)—главной пристанской улице, так на­зываемой „Китайской".

    Китайская улица—это торговая артерия Прйстани. Чи­



    стенькая, аккуратная, прямая, как стрела, хорошо вымо­щенная и вообще отделанная она имеет вполне европей­ский вид. По этой узкой улице бесконечно фланирует не то деловая, не то бесцельно гуляющая толпа. в этой толпе почти на каждом шагу вы наталкиваетесь на фла­нирующего американизированного харбинского обывателя. Особенно густо он бывает представлен в центре—у самой большой и комфортабельной харбинской гостиницы „Мо- дерн“. Там вы всегда сюжете доставить себе удоволь­ствие полюбоваться на полтора десятка всем хорошо из- местных харбинских дельцов, задумчиво подпирающих сте­ну. Что они там делают, зачем стоят—сказать трудно. Они глазеют па проходящих и сообщают друг другу все, что они о них знают или тут же придумывают не худее любой провинциальной кумушки,—это как бы их уличный салон. Но здесь же они задумывают и обсуждают планы своих .,дели и спекуляций, торгуются, что-то покупают и что-то продают,—это одновременно и их черная биржа.

    Чем живут эти люди? Что они делают? Откуда берут деньги на свои всегда чистенькие, модные, хорошо сшитые кос номы? Трудно сказать. Об этом не принято спраши­вать,—неловко. Н< всегда можно ответить на такой вопрос. Для большинства харбинцев достаточно того, что все эти люди прилично одеты, умеют себя держать в обществе, ничем из него не выделяются и аккуратно выполняют весь ритуал общепринятого общественного поведения. Тем, что происходит в их черепной коробке, никто не интересуется.

          Кто это?—спрашиваете вы харбинского старожила, глядя на одного из людей, подпирающих стену „Модерна4' иди жеманно тянущего очередной коктейль в салоне того же „Модерна“.

    -- Это? Это Яша П.

          То сеть позвольте, как это—„Яша“? Ведь ему вер­ных 50 с хвостиком! Кто он? Чем он занимается? #

    —- Занимается?.. Право не знаю. И никто не знает. Чем-то. вероятно, занимается. Я его вижу уже много лет. Он хорошо одевается, всюду бывает. Отчества его не знаю, да и никто, кажется, не знает. Я думаю—он, веро­ятно, сам позабыл его. Все его знают просто, как Ящу П.

    Часов в 10—11 вечера пятидесятилетний Яша, как все. появляется—в зависимости от времени года и обстановки— то в ресторане „Модерп“, то в Коммерческом собрании, то в Яхт-клубе. Все столики густо заселены такими же,



    как он, кавалерами и полураздетыми дамами. Снуют офи­цианты.

                 Бумм!—ударяет вас что-то по голове. Эт0 джасс. Тухнет свет и загорается снова красными, желтыми, зеле­ными огнями.

    . — Ва-ле-ен-сия...—взвывает оркестр.

    Многоликий Яша, точно по команде, отделяется от стула, хватает налету даму и с бесстрастным лицом начинает скользить между столиками, точно делает самую необходи­мую работу.

    Минут пять перед вами мелькают бесконечные фоксто- тирующие пары. Вы жметесь, чтобы дать им дорогу. 1 о- ворить невозможно, ибо слова тонут в громе джасса.

    Джасс обрывается так же пеожиданно, как и начал свою музыку. Загорается свет. Гром аплодисментов.

          Буммм!! Ва-ле-ен-сия...

    Еще две минуты завываний джасса и шарканья ног. На­конец джасс умолкает, зажигается свет. Аплодисментов нет—установленная программа выполнена до конца.

    Ящи идут по местам за свои столики. Официанты уско­ряют свой бег. Стучат ножи и тарелки. Вы постепенно приходите в себя и чувствуете, что наконец можете го­ворить.

          Скажите...—обращаетесь вы к вашему спутнику.

                 Буммм!!—падает вам на голову джасс:—Titina пу Titina...

    Яши поднимаются, как заведенные автоматы, и плывут мимо вас, точно в припадке лунатизма. Вся программа повторяется снова.

    Опять умолкает джасс, опять убыстряется бег официан­тов. Плывут блюда и ведерки с замороженным вином, стучат «йожи и тарелки. К вам возвращается дар речи.

                 Не правда ли...—обращаетесь вы к вашему собе­седнику.

                 Буммм!!.—отвечает вам джасс:—Jes, sir, she is my baby...

    Потные и красные Яши толкутся в невероятной сутолоке фокстротирующен толпы. Программа повторяется снова.

    Снова смолкает джасс.

    Дамы нудрят носы и подкрашивают губы.

    Яши крутят ложечками в кофейных чашках.

          Уедем...—успеваете вы бросить вашему соседу.



         Буммм!!.—подхватывает джасс, и с риском быть сби­тым с ног вы пробиваетесь,к выходу.

         Едем в „Фантазию —предлагает вам ваш спутник.— Посмотрим на ночное кабаре.

    Вы входите в низкий прокуренный зал. Табачный дым ест утомленные глаза. Свободных столиков нет, но услуж­ливый хозяин немедленно раздобывает откуда-то стол и" втыкает вас между ложей и пальмой.

             Буммм'!!.—ударяет вас джасс. Тухнет свет, заго­раются зеленые, желтые, красные огни.

          Ва-ле-ен-сйя...

    Яши уже здесь, но уже не с прежним деловым видбм. Они яростно крутят своих повеселевших дам. Кто-то пере­крикивает джасс. Все опутаны лентами серпантинного без­умия. Сотня ног шаркает по полу и подымает пыль.

    Мелькает свет. Взрывы джасса чередуются с аплодис­ментами.

         И это...—успеваете вы крикнуть вашему спутнику под гул голосов в промежутке между двумя фокстротами.

          Буммм!!.—прерывает вас джасс:—Titina my Titina...

    Так развлекается американизированный харбинский обы­ватель.

    И когда вы смотрите па эти бесконечно крутящиеся перед вами в полумраке переливающихся разноцветными огнями дансингов словно в чаду дурмана шаркающие лары, вам начинает невольно казаться, что—после долгих лет войны и революции, носле того, как на обагренной кро­вью и изрытой снарядами земле, народилось великое бу­дущее, когда в огне и буре последней напряженной борьбы выковывается новая жизнь,—вы неожиданно попали в от­мирающий мир теней прошлого, который твердо знает, что он обречен на гибель и потому торопится скоротать свои страшные последние минуты в сладком дурмане этого шаркающего танца мертвецов.

    Фокстрот—это повальная болезнь, это предсмертная су­дорога буржуазного мира. И этой судорогой заражен, в ней бьется весь обывательский Харбин. Фокстрот танцуют не тогда, когда хочется потанцовать и просто повеселиться,— его танцуют везде и всегда: днем, вечером и ночью до утра; в кафе, в ресторане, в ночном кабаке, в дансинге и дома, когда собираются вместе четыре человека. Вы слышите фокстроты в ресторанных джассах, в кино, в виктролах, в радио. В магазинах вам предлагают фокст-

    :м>



    ротные туфли, фокстротные серьги, фокстротные сумочки. Жены почтенных харбинских спекулянтов, слишком отя­желевших для беспрерывного фокстрота, нанимают спе­циальных фокстротных мальчиков. В 1923 г. было устрое­но несколько специальных фокстротных конкурсов. На од­ном из них первый приз получила дама, беспрерывно про­танцевавшая 24 часа. В ноябре 1924 г. в ресторане „Мо­дерн** во время фокстрота, как на боевом посту, скоропо­стижно умер присяжный поверенный Р. Другого очень крупного харбинского адвоката Г., человека лет под 60, вы и сейчас еще можете почти ежедневно видеть в раз­личных местах, в поте лица своего самоотверженно крутя­щего свою даму в деловом фокстротном экстазе.

    Весь этот увязший в своем мещанском болоте обыва­тельский Харбин иногда точно бредит во сне и пытается проявить какие-то свои общественные и идейные склон­ности. Но эти попытки кончаются всегда пошло и глупо.

    Так однажды группа местных харбинских адвокатов ре­шила организовать общественный суд над... тем же злопо­лучным фокстротом. Рассылали приглашения, распростра­няли билеты, а затем в течение нескольких вечерних часов доморощенные харбинские Демосфены и Плевако успели наговорить столько пошлостей и благоглупостей, что у слу­шателей скулы свело от зевоты, а сами участники суда стыдливо опускали глаза и быстро переводили разговор на другие темы, когда кто-нибудь случайно вспоминал об этом их „общественном" начинании.

    В другой раз местная адвокатура вздумала чествовать банкетом прибывшего в Харбин А. С. Зарудного. Ели, пили и конечно говорили речи на общественные темы. Казалось, что выбивают пыль из залежавшихся архивных мешков русской адвокатуры. Пахло плесенью 90-х годов, никто не мог выдумать ни одного живого слова. Сам винов­ник торжества окончательно скис под дождем этих обы­вательских излияний настолько, что один из наблюдавших его участников банкета не без остроумия и достаточно метко заметил:

          Он был бы прекрасным собеседником в братской могиле.

    Не удивительно. Весь этот банкет был похож на- брат­скую могилу. Разве его участники не были живыми мер­твецами?!   

    Эти вылазки я? сторону общественных выступлений толь­



    ко подчеркивают всю безнадежность внугреннеи мертвечины харбинского обывателя, его постепенное, но довольно быст­рое догнивание. 11а таких выступлениях виднее, насколько быстро деградируются эти кадры навсегда отживших и ни­когда уже не могущих вернуться к жизни бывших людей.

    Это впрочем не мешает им думать, что они все еще живут своей прежней, самой подлинной и настоящей жиз­нью. Их смешная, кичливая и праздная болтовня кажется им проповедью новых откровений, их мертвенный фокст­рот—подлинным весельем, а их мышиная беготня вокруг мелких дел и спекуляций—тем подлинным жизненным благополучием, ради сохранения которого они останутся до могилы врагами Советов и большевизма, выбросивших их в свое время из насиженных ими обывательских углов в далекое харбинское болото.



    КИТА Й С К И Й ХАРБИН


    Е

    ажется на первый взгляд странным, что, говоря о
    Харбине, городе, находящемся па территории суве-
    ренного Китая, приходится так много говорить о рус-

    ских, почти не упоминая о подлинных хозяевах страны—
    китайцах.

    Где же опи?

    О, опи тут же, рядом, только не п европейско-амери­канском Харбине,—здесь опи тонут в чуждой им толпе иностранцев,—a ir соседнем и фактически сливающемся с ним Фудзядяне.

    Все иностранцы, а в их числе и русские выходцы из царской России, приходили в Китай как колонизаторы- завоеватели, как высшая раса, которая стремилась жить и питаться соками низшей, подчиняя о© своей культуре и своему влиянию и превращая ее в орудие для своей па- живы. И потому все эти ипострапцы пикогда не селились в китайских городах среди местного населения, которое было для них этой низшей расой.

    Они строили рядом свои города и поселки, отделяя их от китайских поселепий точной демаркационной чертой и превращая последние в своеобразные средпевековые гетто западно-европейских городов.

    Таковы все города в Китае, в которых постоянпо и в большом количестве живут ипострапцы и которые были it свое время превращепы ими в основные базы их захват­нической политики, и в этом отношении Харбип ничем не отличается от Шанхая, 1 Напхай—от Тяньцзиня, а Тянь­цзинь—от Мукдена.

    В каждом из этих городов вы найдете то или иное коли­чество инострапных концессий и рядом с ними особый китайский город.

    В Харбине не было никогда никаких других иностран­ных концессий, кроме русской.  этот город был вызван к жизни постройкой КВЖД и весь целиком вырос исклю­чительно на русской концессии, па землях, отведенных для нужд этой дороги и вышедших в полосу ее отчужде-


    ПолевоЯ. По ту сторону китайской границы



    ния, вследствие чего и мог в свое время рассматриваться как сплошная русская концессия. Так оно и было в дей­ствительности. Царское правительство России совершен­но бесконтрольно распоряжалось па территории этого го­рода: опо организовало там свои суды, свой прокурорский надзор, свою полицию, свой охранный, следственной и общеадминистративный аппарат и свое городское обще­ственное управление, устанавливало и взимало свои на­логи и сборы, распоряжалось всем по своему усмотрению, пи в какой мере не согласовывая своих действий с волей и мнением местной китайской администрации.

    Не только местные китайские власти, но даже и суще­ствовавшее в то время центральное правительство Китая не имело ни сил, ни возможности протестовать против такого положения вещей. Будучи не в силах бороться против своих поработителей, Китай покорно отступал перед вооруженным насилием. Но рядом с русским концессион­ным Харбином, параллельно с ним, за демаркационной линией русской концессии выростал огромный чисто ки­тайский город, отделенный от Харбина степным пустырем п получивший даже особое название Ф у д з я д я н.

    Было бы неправильно думать, что китайцев нет в евро­пеизированном Харбине, расположенном па территории бывшей русской концессии, в качестве постоянных осед­лых жителей. Наоборот, сейчас их там: очень много, а с каждым годом становится все больше и больше. Но у этой части Харбина нет все-таки пи в какой мере под­линно китайского лица, Харбин не китайский город в под­линном значении этого слова, и потому, побывав в этом городе и не заглянув за его границы, не проехав в част­ности в Фудзядян, вы не будете иметь ни малейшего представления о подлинном, настоящем Китае. Своеобразно красочный, закопченный, стильный, хотя и пе имеющий глубоких исторических корней, кусочек этого Китая р я долг с Харбином вы можете найти только в Фудзядяне.

    Подобно всем типичным китайским городам, Фудзядян— это людской муравейник, буквально кишащий людьми, в' котором каждый отдельный человек тонет и исчезает, как иголка в стогу сена... Бели вы едете туда в автомобиле, то вам лучше отказаться от мысли проникнуть на совре­менной машине в его узкие улицы-коридоры, в сложном клубке которых можно запутаться, как в самом затейли­вом лабирипте. В сущности по улицам Фудзядяна во-



    обще нельзя ездить, для типажного движения они не при­способлены, а можно только ходить. Когда вы пытаетесь проехать по ним в автомобиле или на извозчике,—вам приходится продвигаться буквально черепашьим: шагом, пробиваясь через несметную сплошную толпу людей, бес­конечным потоком льющуюся вдоль улицы.

    Как все восточные народы, китайцы любят уличную жизнь и предпочитают ее пребыванию в своих тесных, грязных, неблагоустроенных и лишённых каких бы то ни было культурных удобств жилищах. II потому китаец боль­ше половины своей жизни проводит на улице, а улицы его городов и в их числе Фудзядяна всегда запружены народом.

    И потому эти улицы всегда полны движения, шума и красок, всегда живут самой интенсивной, никогда не сти­хающей жизныо. Течет оживленная уличная толпа, снуют среди нее разносчики, различных дел мастера и уличные парикмахеры. Они не кричат, как у нас, о своем товаре или о своем ремесле; их человеческий голос в этой много­голосой толпе, пожалуй, и не был бы слышен. Каждый из них имеет фсобый сигнал, присвоенный его профес­сии: на коромысле лудильщика висит звонкий медный гонг, в который бьются на ходу два металлических шарика; у па­рикмахера в руках особые щипцы, которые звопко дре­безжат, когда он продергивает через них металлическую пластинку; у торговца деревянной посудой, одновременно занимающегося починкой решет и прочей кухонной дре­бедени, деревяпные барабанчики; у других—звонки, тре­щотки, дудочки, и их разноголосые, разнообразные, пест­рые звуки заполняют и* без того шумную китайскую улицу.

    Самый внешний вид этой улицы почти ничем не напо­минает улицы наших городов. Улица Фудзядяна всегда имеет какой-то необыденный, пестрый, ярмарочный вид: она вся увешана надписями, вывесками, плакатами. По это но наши чинные вывески и плакаты, плотно приклеенные к стене. Они пишутся па белой или красной, иногда зелё­ной, материи, они выбегают на длинных шестах, закреп­ленных у степ, на середину улицы и живут, колышутся над пей при малейшем движении ветра. Даже магазины па этой улице вполне приспособлены к общему темпу уличной жизни. Они устраиваются в домах у тротуаров, ио не имеют внешних стен, не отделяются ими от улицы н могут отгораживаться от нее в те короткие часы, когда




    оли не торгуют или в холодное время года, только дере­вянными щитами или сплошными стеклянными перебор­ка ми. Таким путем даже магазинная торговля вьшосптся из домов на улицу.

    Архитектура Фудзядяна, сера и однообразна. В архитек­турном отношении в Китае вообще интересны отнюдь не рядовые постройки а дворцы, храмы, кумирни и нодобпые им сооружения, которые строились отнюдь не для повсе­дневных нужд простых смертных. Рядовые постройки даже в сравнительно крупных китайских городах очень недалеко ушли от самой примитивной саманной фанзы. Все они строятся по одному образцу, окрашиваются в тусклый се­рый цвет и мало чем отличаются друг от друга.

    Часто с улицы вы даже не видите самых фапз, потому что они обнесены серым глинобитным забором, окружаю­щим целую усадьбу и отделяющим ее от улицы. Только за последние годы Фудзядян начал прослаиваться много­этажными домами европейского образца и большими уни­версальными магазинами. Не далее же как 10—12 лет тому назад в случае пожара он вспыхивал весь, как сплошной костер, и выгорал до тла, чтобы затем быстро вырасти снова на старом пепелище.

    Фудзядян особенно интересен пе в обычное время, не в будни, а во время больших праздников. Любопытно по­этому посмотреть на него и его особую красочность в дни больших китайских праздников, хотя бы так называемого китайского нового года, который празднуется обычно в конце января или начале февраля.

    Новый год—не столько религиозный, сколько коммерче­ско-деловой праздник. Китайцы приурочивают к нему все свои коммерческие расчеты, подытоживают прожитый год н празднуют свое вступление в новый год, причем устраи­вают себе длительные деловые каникулы, и празднование Это продолжается почти; целый месяц. Однако оно соеди­няется и с целым рядом обрядов и церемоний, связанных с культом.

    Вообще нужно сказать, что трудно себе представить на­род, в массе своей более склонный к атеизму, чем китайцы. Они не исповедуют в сущности никакой религии, по чрез­вычайно низкий культурный уровень делает их крайне суеверными и возвращает их от формально господствую­щего в Китае буддизма к самому примитивному пантеизму, заставляя объяснять все окружающие, самые заурядные,



    по понятные малокультурному человеку явления, вме­шательством добрых ц злых духов, которых приходится в Зависимости от обстоятельства то умилостивлять, то стра­щать и пугать, для того чтобы добиться их благорасполо­жения или заставить их отказаться от злоумышлений и козней.

    Это самое примитивное суеверие, а отнюдь не внушенная извне рабская вера, приводит к довольно своеобразным бытовым последствиям, и каждый китаец, которого еще -не коснулись веяния современной „поповской культуры”, приучается довольно свободпо обращаться со своими „бо­гами" н населяющими в его представлении окружающий его мир духами.

    Довольно характерный в эхом отношении инцидент про­изошел летом 1926 г. в Мукденской провинции. Вся весна и начало лета этого года были крайне засушливы, причем л же в конце мая жара в Мукдене доходила до 50°, а б течение всего апреля и мая не выпало пи одпого дождя. Местное население долго п бесплодно умоляло своих „бо- гов“ о пощаде и просило их послать спасительный дождь. По .,6оги“ оставались глухи и неумолимы. Тогда молель­щики наконец рассердились и поставили им категориче­ский ультиматум, сопровожденный и совершенно реальной угрозой. Они заявили своим .,богам“, что в случае, если дождь не пойдет в течение ближайших двух недель, все их храмы в провинции будут разрушены. Нужно сказать, что „боги“. невидимому, струсили, испугались этой угро­зы,—в последний день назначенного им срока пошел дождь, и ультиматум пришлось отменить, но дождь этот шел не более часа и едва смочил потрескавшуюся от нестерпи­мого зпоя зейлю.              х

    Канун китайского нового года знаменуется тем, что на всех улицах и во всех углах не только Фудзядяна, но даже и европеизированной части Харбина, начинается нескон­чаемая пальба. С пепривычки может показаться, что идет грандиозный уличный бой и пачками стреляют из винтовок и револьверов. В действительности это китайцы отпугивают от каждого дома злых духов и для этого... взрывают бес­конечное количество особых, начиненных порохом, хлопу­шек, видимо считая своих злых гениев обладающими пуг­ливостью зайцев и лишенными какой бы то ни было сообразительности, потому что даже слепые монгольские лошади и безнадежно тупые мулы очень быстро привы­



    кают к этой безвредной трескотне и; шествуют по улицам, не обращая па псе никакого внимапия. В следующие затем дни, проходя мимо наглухо закрытых китайских магазинов, вы можете услышать в них дичайший шум и звон, произ­водимые ударами в кастрюли, сковороды, медные тазы и тому подобпые шумовые инструменты. Этот нестерпимый грохот продолжается по пескольку часов нодряд, иногда целыми днями: это хозяева помещении выгоняют из них тех же злых духов.

    Но, говоря о красочности праздничпого Фудзядяна, мы имели в виду конечно не это примитивное и наивное суе­верие, а то, что делается во время праздников ла его ули­цах, постоянно снова и снова заполняющихся разнообраз­ными, то более скромными, то более пышными, но всегда красочными и оригинальными, карнавальными шествиями. Особенно грандиозно бывает шествие с драконом, которым Заканчивается празднование нового года.

    Пробиваясь в надвигающихся сумерках сквозь густую толпу, заливающую от края и до края узкие улички Фу­дзядяна, вы еще издали замечаете сотни колыхающихся на ходу китайских фонариков, двигающихся вам навстречу. А за ними выплывает и огромный светящийся дракон, прекрасно сделанный из материи и художественно распи- сапный до пей, который, извиваясь и волнуясь, как будто ползет по мостовой. Он имеет обычно метров 20—25 в длину, и его несут на особых шестах люди, помещенные внутри его, ноги которых, ступая по мостовой, кажутся его собственными бесчисленными лапами. Дракон весь освещен внутри теми же китайскими фонариками, и их свет, пробиваясь сквозь скрывающую их материю, превра­щает все тело в светящееся мягким зеленоватым фосфо­рическим светом.

    Его несут так искусно, что на некотором расстоянии создается полная иллюзия живого легендарного чудовища, ползущего среди несметной людской толпы.

    Впрочем живость и красочность китайских уличных процессий можно наблюдать не только во время этих праздничных карнавалов, но часто и в обычные дни. До­статочно для этого повстречаться на улице со свадебной или особенно с похоронной процессией. А в кишащем людь­ми Фудзядяне их можно встретить по нескольку в день.

    Харбин и Фудзядян—это полюсы современного ме­ждународного бытия Китая. Харбин—это старая, уже



    присохшая, болячка на теле нарождающегося молодого Китая.

    Но и сейчас еще этот город фокстротирующих мертве­цов и разложившейся плесени российского беженства пре­зирает Фудзядян с высоты своей воображаемой, культуры, о подлинном лице которой он не имеет даже приблизитель­ного представления и которая состоит в его понимании исключительно в умении носить смокинг и развязно бол­тать салонные благоглупости. Фудзядян в массе своей уже научился ненавидеть и презирать ее харбинские прояв­ления и ее харбинских лжепророков, явившихся когдато в Китай в роли его поработителей, и эсплоататоров.

    Новый, молодой Китай, уже поднявший знамя борьбы с насилием как иноземных капиталистов, порабощающих и разоряющих китайский народ, так и своих собственных доморощенных феодалов и эксплоататоров, выжимающих из этого народа все его жизненные соки и распродающих его хищникам мирового империализма оптом и в розницу, доведет эту борьбу до победного конца и протянет тогда руку дружбы и международной солидарности трудящимся всего мира. Но пока этой победы нет, пока еще ведется ожесточенная борьба за нее, пока ,китайский рабочий и крестьянин несут ярмо капитализма,—до тех пор не будет изжита окончательно и пропасть, отделяющая Харбин от Фудзядяна и превращающая Фудзядян в своеобразное хар­бинское гетто.

    Еще очень недавно, всего десять лет назад, на Уссурий­ской дороге можно было видеть в составе поездов спе­циальные вагоны с надписью: „Для китайцев. Октябрь­ская революция, докатившись до берегов Тихого океана, смыла позорные надписи со стен вагонов и утвердила на советской территории равноправие всех трудящихся без различия их национальностей. Китайский Октябрь сотрет с лица земли и демаркационную грань между Харбином и Фудзядяном.



    X


    У Н X У


    3


    ы


    К

    огда русские произносят слово „хунхуз66, они мыслят—
    „разбойник, н потому в их понимании это слово
    совершенно теряет свои первоначальный подлинный

    смысл и совершенно искажаются исторические истоки то-
    го явления, которое известно под общим назвапием „хун-
    хузничества“. Хунхузничество играет в жизни Китая и.
    в частности, Северной Маньчжурии огромную роль и в
    существе своем отнюдь не может быть приравнено к про-
    стому и трафаретному разбойничеству.

    В точном переводе на русский язык слово „хунхуз4* означает „независимый храбрец, и эта дословная рас­шифровка названия тех людей, которые буквально тер­роризируют мирное население почти всех без исключения районов, прилегающих к КВЖД, гораздо точнее передает внутренний смысл и социальное значение того грозного н единственного в своем роде общественного явления, ко­торое носит название „хунхузничествасс.

    Хунхузничество уходит своими корнями в настолько да­лекие глубины китайской истории, что судить об его пер­воисточнике и первоначальном происхождении пока не представляется возможным. В историческом разрезе оно остается пока недостаточно обследованным; в социальном же своем разрезе оно песоиненно имеет много общего с той русской вольницей, которая 400—500 лет назад бежала от непосильных поборов и произвола царских чиновников и помещиков в привольные н в то время еще свободные южно-русские степи, па Дои, на Кубань и в Приуралье. а позднее—и в далекую дикую сибирскую тайгу, чтобы укрыться там от притеснении, преследований и крепостной неволи и превратиться в таких же свободных храбрецов, с оружием в руках отстаивающих свою независимость и время от времени совершающих набеги па бывших своих притеснителен, а затем возвращающихся в свои вольные станицы и сечн с богатой добычей. Только исторические и географические условия существования этих двух воль­ниц—русской и китайской—оказались настолько разными.



    что в конечном результате они перестали походить друг па друга. Одпако и сейчас еще китайские хунхузы по­стоянно пополняют свои ряды людьми, которые бегут от поборов и произвола властей, от безудержной эксплоатации их хозяевами или от экономической кабалы, в которую их, как мух, загоняют цепкие и жадные, как дауки, бога­тые китайские купцы, которые знают, что ни на кого из этих пауков и эксплоататоров они не только не смогут найти никакой управы в современном китайском суде, но что даже и самая борьба с их произволом может кон­читься жесточайшим наказанием каждого жалобщика. И тем не менее современное лицо и судьба хунхузпичества на­столько отличны от лица и судьбы старой русской вольни­цы, что сравнивать эти явления до конца значило бы де­лать не соответствующую действительности и ничем не оправдываемую натяжку.

    Хунхузы никогда не действуют поодиночке, а составляют отдельные вооруженные отряды, которые носят на рус­ском языке несколько презрительное название „шаек и состав которых в количественном отношении бывает до­вольно разнообразен, начиная от 10—20 человек и до­стигая в отдельных случаях нескольких сот или даже ты­сячи. Такие шайки составляются обычно отдельными гла­варями (по-китайски—,,да-е“). Только самые мелкие шайки, численностью от 10 до 20 человек, сами выбирают из своей среды своих главарей—„дан-дзли-ди“. Главари шаек не живут при пих и потому назначают в качестве непо­средственных их начальников особых „старшинок“. Эти старшипки находятся безотлучно при шайках и являются единственными лицами, выделяющимися из их состава. Ни­какого другого подразделения на старших и младших в шайках нет, и каждая шайка представляет собою как бы вооруженное братство, все члены которого равны, свя­заны общей клятвой и круговой порукой и обязаны при­ходить на помощь друг другу хотя бы ценою своей соб­ственной жизни. Всякое ослушание старшинки, а равно и ссоры членов шайки друг с другом, караются смертью. Старшинки принимают участие во всех выступлениях ша­ек и руководят ими. В случае болезни или очень ред­кого отсутствия старшинка передает шайку одному из хун­хузов по своему усмотрению и на это время теряет свое право распоряжения шайкой, которая таким образом упра­вляется всегда единолично.

    Л



    Главари шаек—„да-е“—живут обычно отдельно от них в поселках или крупных городах, занимаются коммерцией, очень часто состоят членами местных коммерческих обществ и занимают иногда даже то или иное видное обще­ственное положение. Эт0 Дает им> а чрез ни* и их шай­кам, прекрасную осведомленность и правильную ориенти­ровку в выполнении их замыслов, позволяя кроме того свое­временно обезвреживать меры, принимаемые китайскими властями против хунхузов. Люди, живущие и работающие рядом с таким главарем, не подозревают конечно, что ря­дом с ними „да-е“ шайки хунхузов.

    Так например одним из таких „да-е“ шаек, оперировав­ших в районе лесных концессий восточной линии КВЖД между станциями Имяньпо и Ханьдаохедзы, был китаец по прозвищу „Тян-дун“. Он возглавлял даже не одну шайку, а целый их отряд, включавший в свой состав от 10 до 15 шаек общей численностью в различное время от 300 до 1 ООО человек. Иногда он появлялся в районе деятель­ности этих шаек и в этих случаях устраивал свой штаб на китайском базаре на 30-й версте концессионной ветки идущей от стапции Яблоня. Появляться среди людей он не любил и жил во втором внутреннем дворе усадьбы одного китайского лавочника, который служил „агентом связи“ между ним, с одной стороны, и администрацией кон­цессии—с другой. Этот агент связи с шайкой был хороша всем известен, но китайское командование, не державшее в этом районе достаточных воинских сил, не решалось ни­чем его обидеть, опасаясь мести со стороны хунхузов. Обычно же Тян-дун жил в Мукдене под своей настоящей фамилией, был влиятельным человеком в купеческом мире, имел три солидных дома и маслобойный завод. Впослед­ствии он вступил в регулярные китайские войска в чине полковника, и только это обстоятельство выяснило для всех прежнюю двойственность его профессии.

    Из этого примера видно, между прочим, что отдельные шайки объединяются иногда в целые отряды. В этих случаях главари отдельных шаек, входящих в такой отряд, подчиняются старшему главарю-предводителю, каковым и был в данном случае Тян-дун.

    Часть шайки образует ее боевое ядро. Это—лучшие стрелки. Другая часть несет сторожевые обязанности п производит разведку. Эт°н же части поручается и надзор За заложниками, которых шайка захватывает в плен. В каж-



    дой шайке имеется свой казначей, которому поручается хранение и расходование денег шайки и который ведает ее хозяйством и ведет отчетность. Судя по записям, ко­торые в некоторых случаях удавалось захватывать, когда застигнутые врасплох китайскими солдатами хунхузские шайки не успевали их унести; отчетность каждой шайки ведется так же аккуратно, как в любой китайской фирме. Но она отпоснтся конечно только к общим деньгам шайки. Доки каждого отдельного хунхуза распределяются между ними тотчас по получении добычи.

    Наибольшая активность хунхузских шаек развивается ими главным образом в течение летних месяцев, причем особенно усиливается весной и осенью. Зимние месяцы— самое тяжелое и неудобное для хунхузов время. Снег, па котором виден каждый след, дающий возможность их про­следить и преследовать, лишает их возможности передви­гаться; морозы заставляют их' искать тепло. Поэтому не­которые из хунхузских шаек укочевывают на зиму из пределов Северной Маньчжурии на юг, другие же факти­чески распыляются. Это распыление представляет собою одно из самых характерных явлений хунхузского быта. С приближением зимы основное и притом не особенно многочисленное ядро такой распыляющейся хунхузской шайки, действующей в лесистых районах Маньчжурии, ухо­дит далеко в глубь маньчжурской тайги, где у нее всегда имеются тайные становища, в которых хранятся запасы провианта, оружия и боевых припасов. Туда заблаговре­менно свозится все необходимое для зимовки вплоть до топлива, и там, в низких тесных землянках, отрезанные от всего мира, в очень тяжелых условиях хуцхузы прово­дят всю зиму. Выйти из своего логова они не могут, так как оно заносится со всех сторон совершенно непроходи­мыми сугробами снега. Огонь в жилищах разводится только ночью, так как днем дым может выдать место нахождения становища. Поэтому и пища варится * только ночью.

    Остальная часть шайки фактически разбредается но городам и поселкам, устраивается на какую-нибудь работу и так мирно существует до следующей весны, когда с на­ступлением тепла зимовавшее в глубине тайги ядро шайки возвращается на свои летние резиденции и вокруг него снова собираются все разбредшиеся перед наступлением зимы хунхузы.



    Этот обычай разбредаться, периодически возвращаться к мирному труду, а затем снова вливаться в шайку пред­ставляет собою чрезвычайно характерную черту совре­менного хунхузского быта. Хунхузничсство становится та­ким образом совершенно своеобразным бытовым явлением, а борьба с лим—крайне осложняется. Этот обычаи, с одной стороны, как бы стирает грапи между хунхузом и мирным поселянином или городским жителем, а с другой,—даст возможность хупхузничеству настолько врасти в толщу мирного паселения, что оно делается иногда почти неот­делимым от него и пеуловимым. Почти каждый из хунху­зов, за очень редкими исключениями, имеет среди насе­ления местности, в которой оперирует его шайка, своего ..братку“ или „шибко знакомый люди“, у которых он всегда найдет приют, через которых он держит постоян­ную связь с внешним мироз#п которые его никогда и ни при каких условиях не выдадут. Поэтому, когда при пре­следованиях шайка хунхузов окружается врасплох н не имеет возможности уйти, случается, что она буквально тает на месте, и обнаружить, куда девались все соста­влявшие ее люди, оказывается невозможным.

    С другой стороны, если хупхуз возвращается в общество, двери перед ним пикогда не будут закрыты, и он сможет Занять в нем самое почетное положение. Разве не харак­терна в этом отпошении расказанная выше история Тяп- дуна, разве взорванный в копце концов на воздух бывший „верховный правитель££ Китая и военный диктатор всей Маньчжурии маршал Чжан Цзо-лия не был первоначаль- по хупхузом? И, наоборот, вчерашний солдат, преследо­вавший хунхузов, вчерашний ремонтный рабочий на до­роге, вчерашний эпглизированиый бой сегодия легко де­лаются хунхузами, и это никого не удивляет, ни в ком не вызывает особого возмущения: это их дело—пусть себе делаются „независимыми хра6ренамиа.

    Приходится однако констатировать, что совремепное хуп- хузничество довольно пестро и среди него имеются раз­нообразные группы. Основпых групп—четыре, причем пер­вые три различаются главным образом географически, а последпяя представляет собою совершенно особую разно­видность. Первые три разновидности—это: 1) хунхузы ле­систых .местностей, или таежпые хупхузы, 2) хунхузы хле­бородных равнинных местностей и 3) хунхузы, группирую­щиеся в районах золотых приисков,—приисковые хупху-



    зы. Четвертая разновидность—это так называемые „бродяжки‘

    Первые три разновидности—это те подлинные хунху­зы—„независимые храбрецы“,—к которым в той или иной етспспи отпросится все сказанное выше. Они различаются скорее по методам своих действий, приспособляемым к особенностям той или иной местности, а не по идеологии. В этих методах есть много общего, но замечаются и зна­чительные местные особенности.

    Для того, чтобы иметь возможность оставаться „неза­висимыми храбрецами, хунхузам нужны деньги, лошади, оружие, продукты и обмундирование. Ничто иное их не интересует. По на добычу перечисленных вещей они вы­нуждены затрачивать всю свою энергию, потому что иначе они погибнут. Поэтому для того, чтобы добыть их, хороши все средства, в том числе и то, что мы называем престу­плением; но для настоящего хунхуза преступление вовсе не является едипствепным или самым лучшим средством, и ко всякому насилию шайка хунхузов прибегает обычно лишь в крайнем случае и только после попыток уладить интересующий ее вопрос в мирном порядке, как к послед­нему средству, пли только тогда, когда оно представляется единственно возможным.

    Соответствующие методы действия хунхузской шайки сводятся обычно к следующему.

    В большинстве случаев, особенно в лесистых местностях восточной линии КВЖД и в районах золотых приисков, хунхузские шайки располагаются вблизи крупных лесных или золотопромышленных концессионных предприятий и прежде всего пытаются договориться с местным населе­нием или с конторами концессионных предприятий в самом мирном порядке. При этом они рассматривают район своей деятельности, как свою вотчину, и облагают се определен­ною данью, а за это обязуются охранять местное населе­ние и предприятия, обложенные ими такой данью, от всяких на них нападений. Если удается заключить такое соглашение, то хунхузы располагаются где-нибудь побли­зости, получают по своим требованиям необходимые им депьги ц продукты и не допускают в занятый ими район даже другие хунхузские шайки. Но если это соглашение в чем-либо нарушается населением, а особенно, если кто-нибудь, стремясь освободиться от наложенной дапи, вызы­вает войска для борьбы с хунхузами, последние жестоко



    мстят за это,—выжигают иногда целые селения, сжигают Заготовленные лесоматериалы и особенно жестоко распра­вляются с теми, кого они подозревают в предательстве. Иногда же и в этих случаях хунхузы ограничиваются только наложением особой контрибуции, причем относи­тельно размеров се, как и всех вообще устанавливаемых ими поборов, с ними можно торговаться, и они довольно легко идут на уступки.

    Наряду с таким массовым обложением населения хунхузы очень часто практикуют и индивидуальный метод, при котором опо падает либо на отдельные коммерческие пред­приятия, либо па отдельпых зажиточных людей, имеющих возможность откупиться той или иной более или менее крупной суммой. В этих случаях хунхузы обыкновенно также начинают с мирных переговоров. Они прежде всего посылают намеченному ими лицу или предприятию очень вежливое письмо, в котором, ссылаясь на свои затрудне­ния, просят выслать им в условленное место те пли иные продукты, боевые припасы или определенную сумму де­нег. Если адресат идет па переговоры с ними, то хунхузы торгуются, идут на уступки и в конце концов договарива­ются с ним в мирном порядке, что не гарантирует впро­чем данное лицо от предъявления к нему через пекоторое время тех или иных повторных требований. По если адре­сат не отвечает па письмо в условленный срок, то ему посылается повторное письмо, содержащее уя;е определен­ную угрозу, которая в случае надобности и приводится в исполнение. Наконец в некоторых случаях, когда простые письма не помогают, хунхузы идут па самый решительный прием вымогательства: они берут заложников, т. е. попро­сту похищают кого-либо из близких того лица, от которого требуется выкуп, или его самого, или кого-либо из ответ­ственных служащих фирмы, чтобы потребовать затем ту или иную сумму за его освобождение. Бывают случаи, ко­гда жертвами таких похищений оказываются даже дети. Захваченный в плен уводится далеко в сопки, иногда пере­водится с места па место и содержится все время под охраной во избежание побега, а хунхузы начинают торг за его выкуп. Торг этот ведется с назначением сроков и под постоянной угрозой убийства заложника. Хунхузы со­образуются при этом как с имущественным положением тОго? с кем они торгуются, так и с родственной близо­стью ему или общественным положением заложника. Часто



    они заставляют и самого заложника, особенно если это ре­бенок, писать письма с просьбами об его выкупе. Харак­терно, между прочим, что хунхузы почти никогда не берут в качестве заложников женщин, считая, по-видимому, со­образно с общераспространенной в Китае точкой зрения, что такие заложники не имеют большой ценности. Если в ходе торга хунхузы убеждаются в том, что лицо, к которому обращено требование, действительно не в со­стоянии его выполнить,—они снижают его, а иногда даже и просто от пего отказываются и в конце концов осво­бождают заложника. Если же они наталкиваются на упор­ное сопротивление их требованиям, на вмешательство по­лиции и попытки освободить заложника силой пли хит­ростью', то дело кончается иногда трагически, и заложник в конце концов убивается ими, „чтобы другим неповадно было“ впредь сопротивляться их требованиям.

    Основная забота хунхузов сводится конечно к тому, что­бы обеспечить себя оружием, боевыми припасами, одеждой и продовольствием. Последнее добывается главным образом путем грабежа, наложения дани или получения выкупов за пленников.' Одежда хунхузов довольно пестра и раз­нообразна, по большинство их одето в типичные китай­ские кофты и халаты и потому ничем не отличается от остального населения, что также способствует их неулови­мости. Отличительный признак хунхуза] заключается только в красной тряпочке, которой перевязывается его оружие— винтовка, револьвер или даже просто нож.

    За оружием хунхузы охотятся усиленно, идя па все, чтобы его раздобыть. Если они получают сведения, что в каком-нибудь пункте размещается небольшой отряд сол­дат,—они часто нападают на этот пункт, чтобы захватить солдатское оружие. При нападении па поселок хунхузы предварительно собирают через своих агентов самые точ­ные сведения о том, какое оружие имеется у каждого из его жителей, и жесточайшим образом расправляются с теми, кто отказывается выдать им это оружие или его скры­вает. Этому не приходится удивляться: наличие оружия или его отсутствие являются для хунхузов очень часто вопросом жизни или смерти.

    Хунхузы равнинных местностей прибегают к тем же са­мым приемам, но здесь реже встречаются случаи стацио­нарной договоренности хунхузских шаек с местным насе­лением о дани и охране. Объясняется это просто иным



    характером местности и связанной с ним вынужденной большей подвижностью этих шаек.

    Совершенно особой и резко отличающейся от всех остальных разновидностью хунхузских шаек являются так называемые „бродяжки“. Эт0 очень малочисленные по своему составу шайки, состоящие обычно из 5—10 чело­век, постоянно кочующие с места на место и встречаю­щиеся во всех решительно районах, которые комплектуются из самого социально-опасного и общественно совершенно разложившегося элемента—беглых преступников и т. и. В сущности, это уже самые обыкновенные разбойничьи шайки, не имеющие ничего общего с подлинным хунхуз- нпческим движением и только в широким обывательском восприятии этого движения охватываемые этим понятием. Сами подлинные хунхузы не признают „бродяжека за хун­хузов, и, видимо считая, что они дискредитируют хунхузни- ческоё движение, при встречах жестоко расправляются с ними, отнимают оружие, поголовно их убивают, а трупы убитых оставляют валяться на месте в назидание другим „бродяжкам“.

    Для „бродяжек“ недоступны конечно все те приёмы вымогательства, которые были описаны выше. Они не могут ни торговаться, ни ждать, пи брать заложников. Поэтому они просто разбойничают, нападают неожиданно на отдельных лиц или уединенно стоящие дома, грабят и необыкновенно жестоко расправляются с теми, на кого они нападают, обычно зверски их убивают, чтобы опи не могли впоследствии выдать их, навести на их след полицию или войска, и забирают все, что им попадается под руку.

    Говоря о „бродяжках“, нельзя обойти молчанием и еще одного явления, в сущности не имеющего уже почти ни­чего общего с подлинным хунхузничеством, по им поро­жденного и в настоящее время очень распространенного в Маньчжурии, да и на всем прилегающем к ней Дальнем Востоке. Эт°? если можно так выразиться, городское или поселковое хупхузничество, которое сводится не только к тому, что „6родяжки“ часто забредают в города и круппые поселки и хозяйничают в них, но и к тому, что и в самых городах создаются целые организации, промы­шляющие вымогательством при помощи описанных выше хунхузских приемов. При этом в состав таких организаций входят не только китайцы, по очень часто и белогвар­дейцы, а иногда даже и исключительно последние.



    Приемы этих шаек, систематически оперирующих даже в наиболее многолюдном и полном полиции, охранных и регулярных китайских .войск Харбине, очень напоминают хунхузские приемы в значительно упрощенном и сокра­щенном их виде. Намеченной жертве иногда посылается угрожающее письмо с требованием положить в определен­ное место ту или иную сумму, а иногда эту жертву или ее ребёнка просто ловят на улице, вталкивают в автомо­биль, завязывают ей рот и глаза, долго возят ее по ули­цам и наконец привозят в какую-нибудь неведомо где находящуюся квартиру, £де и начинаются переговоры о выкупе. В случае их благополучного исхода жертве снова завязываются глаза и ее снова бесконечно возят в авто­мобиле для того, чтобы лишить возможности ориентиро­ваться, а затем выпускают где-нибудь на пустынной бо­ковой улице в центре города, откуда опа сама может до­браться до своего дома.

    Примеров такого рода похищений можно было бы при­вести десятки только но одному Харбину, но достаточно будет ограничиться несколькими из них, в полной мере характеризующими это явление.

    В начале 1924 г. па одной из людных улиц Харбппа было произведено нападение на золотопромышленника П., которого несколько человек подстерегли при выходе его из конторы и пытались втолкнуть в автомобиль. II., очень крупному по комплекции человеку, удалось упереться ру­ками в стенки автомобиля, и нападавшие не могли сразу справиться с ним. Так как завязавшаяся борьба могла при­влечь внимание публики, злоумышленники бросили И., вскочили сами в автомобиль и скрылись.

    В том же году был похищен местный крупный коммер­сант и домовладелец Т., которому пришлось заплатить за свое освобождение 100 тысяч даянов. Наконец почти одно­временно была организована попытка похитить сына мест­ного богача О., когда он возвращался с тенниса по очень людному месту. Мальчик не растерялся и бросился плашмя на землю, и. пока похитители возились с ним, начала со­бираться публика, приближение которой заставило зло­умышленников быстро ретироваться.

    В 1925 г. был похищен известный в Харбине врач К. Его увезли за город и потребовали там с него выкуп. К. удалось обмануть бдительность бандитов и уговорить их вернуться с ним в город, где он обещал вручить им 200


    4       Полевой. По ту сторону китайской границы


    49



    рублей. Бандиты принял его предложение, доставили его обратно па его квартиру, получили обещанную сумму, а Затем дня через два были арестованы.

    В начале 1928 г. па одной из нейтральных улиц Хар- бипа около 7 часов вечера был схвачен и увезен в авто­мобиле артист Д., шедший па спектакль. Когда его при­везли в какое-то неизвестное помещение и развязали ему глаза, а затем выяснили точно, кто он такой, бандиты сообщили ему, что он похищен по ошибке, будучи принят за другого, и попросили его извинить их за такую оплош­ность и подождать до следующего вечера.. Через сутки он действительно был доставлен, опять с завязанными гла­зами, па то же место, на котором накануне его схватили.

    Бывают впрочем случаи, кончающиеся гораздо более печально. Так сын одного сравпительпо мало состоятель­ного харбинца погиб в плену у хунхузов, которые были по­чему-то убеждены, что отец сможет дать за него солидный выкуп, и, не пожелав пойти ни на какие уступки, пред*! почли убить двепадцатилетнего мальчика.

    Эти „городские хупхузы“ являются конечно просто раз­бойниками и бандитами, очень далекими от таежных „не­зависимых храбрецов, и могут служить характерным при­мером даже просто полного вырождения и извращения подлинного хунхузнического движения. Но в то же время они являются и лишней удачной иллюстрацией чрезвы­чайной распространенности этого явления на территории Северной Маньчжурии.

    Как уже было отмечено выше, хуихузничество суще­ствует здесь с незапаарттпых времен, а в течение последних десятилетий не было такого периода времени, когда бы оно совершенно исчезало. Но степень его распростра­ненности и активности хунхузов зависит главным о6разомт от двух причин: последовательности борьбы с ними и уменья вести этУ борьбу, с одной стороны, и степени обеспеченности самих хунхузов оружием л боевыми при­пасами—с другой.

    Очень значительный толчок росту хунхузничества да­ла в свое время русско-японская война. Хунхузы успешно оперировали тогда большими шайками в тылу обеих армий, которым было не до борьбы с ними, и столь же успешно и усиленно пополпяли за счет воюющих запасы своего оружия. Поэтому и после этой войны, вплоть до 1917 г., вооружение хунхузов составляли главным образом япон-



    екие винтовки и русские трехлинейки, причем уже к

    1916      г. все хунхузское оружие оказалось очень сильно по­трепанным, из чего можно было заключить, что пополне­ние его запасов было крайне затруднено. В том же 1916 г. было замечено, что хунхузы экономят буквально на каж­дом патроне.

    Одновременно с этим деятельность хунхузов была тогда сильно ограничена и русскими охранными войсками, стояв­шими на КВЖД. Эти войска умели вести упорную и систематическую борьбу с хунхузами и всегда держали их на почтительном расстоянии от дороги. Хунхузы по­являлись только на более отдаленных от нее участках копцессий КВЖД и на железнодорожных ветках, веду­щих в глубь этих концессий, и то сравнительно редко.

    Переломным в этом отношении годом был 1918. Когда началась стихийная демобилизация русской армии, снялись с КВЖД и прежние русские охранные войска, причем значительная часть этих войск уходила, бросая оружие, которое затем заботливо подбиралось хунхузами. Охрана КВЖД пришла в такой упадок, что хунхузы перестали встречать какое бы то ни было сопротивление. Есте­ственно, что при таких условиях хупхузничество расцвело пышным цветом и превратплось в своеобразный бич Се­верной Маньчжурии. По всей линии КВЖД почта не осталось районов, в которых не хозяйничали бы хупхузы, и ни от одной ее станции нельзя было отойти на 2—3 ки­лометра без серьезного риска попасть в руки хунхузов. Мирное население на линии КВЖД оказалось под посто­янной угрозой хунхузских налетов. Весьма нередкими стали даже, случаи остановки хунхузами поездов в пути, которые подвергались* разграблению и пассажиры кото­рых уводились в плен. На лесных концессиях хунхузы хозяйничали почти беспрепятственно.

    Китайское же военное командование проявило свою пол­ную неспособность поставить борьбу с хупхузами на долж­ную высоту. Обычно оно ограничивалось тем, что систе­матически опаздывало посылать воинские части туда, куда они срочно вызывались ввпду появления хунхузов, и только внешне демонстрировало свою полпую беспощад­ность по отношению к ним.

    Так после крайнего разгула хупхузпичества па линии КВЖД в 1921—1922 гг. Мукденом была организована особая нротивохунхузская карательная экспедиция, пачаль-



    ником которой маршал Чжан Цзо-лин назначил своего сына, пынешнего ‘ мукдепского правителя—Чжап Сюз-ля- на, в то время попросту называвшегося „маршаленком;‘. Этот „маршаленок захватил с собою броневик и напра­вился с ним по восточной липии КВЖД, где особенно усердно оперировали хунхузы. О приближении броневика было заранее известно решительно всем, а в том числе конечно и хунхузам, которые поэтому благополучно избе­гали всякого столкновения с ним. Тем не менее прице­пленные к броневику товарпые платформы после каждой его остановки наполнялись отрубленными китайскими го­ловами, которые так и возились за броневиком для устра- шепия непокорных. Среди десятков и даже сотен этих голов не было вероятно пи одной хунхузской, получить которую было не легко; за хупхузов страдали многочис­ленные мирные китайские огородники, хозяйства которых разбросаны по всей липии дороги.

    Весьма торжественно и столь же показательно об­ставляются казни пойманных хунхузов. Не говоря уже о том, что эти казни производятся публично путем отсе­чения головы особым кривым мечом, осужденного па казнь хунхуза—привязанного к телеге—предварительно во­зят по всему городу с особой процессией. Даже на ули­цах европейского Харбина часто встречаешь такие процес­сии, привлекающие огромное количество любопыгных.

    Однако целые платформы отрубленных голов мирных огородников очень мало путают хупхузов, а десяток-другой казненных за год, хотя бы в самом показательном порядке, хупхузов не ослабляет* их рядов и не уменьшает их энер­гии. Насколько такие меры не достигают цели, можно су­дить хотя бы по тому, что, по произведенному прибли­зительному и копечпо скорее преуменьшенному, чем преу­величенному, подсчету за тот же год, на который падает карательная экспедиция Чжан Сюэ-ляпа, в пределах Трех восточпых провинций Китая хупхузы ограбили у паселепия имуществом и деньгами около 2 миллионов даяпов и взяли в плен около 1400 человек. Можпо себе в связи с этим представить, во что обходится Северной Маньчжурии хун- хузничество, если иметь еще при этом в виду, что в при­веденном подсчете остался совершепно неподведенным итог убытков, явившихся последствием убийств и поджогов, от которых погибло огромное количество лесных материалов, железнодорожного  имущества и всяких построек.



    Борьба с хунхузничеством представляется вообще очень сложным делом, так как хунхузы являются полными хо­зяевами местности, в которой они оперируют, и пресле­дование их всегда крайне затруднено. В связи с этим на­селение вынуждено бывает само принимать необходимые меры к своей охране от хунхузов. В равнинных местно­стях Маньчжурии выработался даже особый тип крестьян­ской ,.фанзы"‘-—с глухой стеной по наружному фасаду и окнами и дверьми во двор, который обносится сплошной высокой стеной из саманного кирпича с одними воро­тами в центре. Более зажиточные усадьбы устраивают по углам этой стены даже башенки с бойницами, что окон­чательно превращает такую усадьбу в миниатюрную кре­пость, из которой удобно наблюдать за окрестностями и отстреливаться от приближающихся хунхузов. Усадьбы зе­мледельцев, составляющие одно селение, обносятся одной общей земляной стеной, причем уездные власти часто раз­решают отдаленным селениям образовать отряды добро­вольной деревенской милиции, вооруженной средствами се­ления, носящей название „туань-ляпь-ху“ (обучспие во­енным приемам), для защиты селений от хунхузов.

    Каждая шайка хупхузов, оперирующая в определенном районе, великолепно знает конечно всю местность, па которой ей приходится развивать свою деятельность. Основная база шайки, как уже отмечалось выше, нахо­дится обычно очень далеко и тщательно скрыта; во время же своих переходов хупхузы пользуются временными ба­зами, которыми служат строящиеся иногда самими хунху­зам вг небольшие и очень примитивные по своей конструк­ции землянки, пустующие бараки, выстроенные на кон­цессиях для рабочих, и очень часто землянки или пещеры огородников, макосевов, искателей корпя „жен-шепьи и звероловов, разбросанные по тайге. Иногда, но довольно редко, встречаются даже настоящие хунхузские крепости— .Л1щпан“, складываемые из дикого камня, с башнями, бой­ницами, боевыми окопами и сторожевыми постами.

    Отдельные хунхузские базы и их временные убежища соединяются между собою так называемыми „хунхузскими тропами", известными только одним хунхузам. Эти тропы тщательно маскируются близ постоянных становищ шаек, где они протаптываются в один след. Далее они вливаются обыкновенно в более явные тропы звероловов, огородников или зимние и проселочные дороги и потому представляют



    £о6ою скорее направления передвижения, а не особые тропы. Тропы хунхузов имеют и некоторые внешние приз­наки: на перекрестках дорог, па перевалах и вообще в тех местах, где можпо потерять направление, хунхузская тропа отмечается особыми знаками „шу-хуа“ („языка тайги“). Эти Знаки—засечка разных фигур, затеска коры на стволах, перевязка веревочками п тряпочками на шестах, надписи па верстовых и телеграфных столбах и т. д.—незаметны для несведущего; для хунгузов—это график их движения, сигнал об опасности или о том, что путь свободен.

    В местах наиболее интенсивного передвижения хунхузов можно встретить иногда сооружаемые ими кумирни в виде помещенного па высоком столбе небольшого домика, к внутренней стороне которого приклеивается изображение божества. Внутри помещается чаша с пеплом, куда вты­каются курительные палочки, кладутся монеты и другие знаки жертвоприношения. В тайге такие кумирни устраи­ваются в дуплах деревьев па вершинах сопок, с которых удобно наблюдать за окрестностью. В эти дупла ставятся чашечки с пеплом, а в честь местных духов гор вокруг дупла прикрепляются красные тряпочки или бумажки с текстом заклинаний. Иногда такою кумирнею хунхузы поль­зуются и как почтовым ящиком для переписки о выкупе пленников и местом, куда должен быть положен такой выкуп. Все это обеспечивает хунхузов от преследователей, которые в подавляющем большинстве случаев лишены воз­можности точно ориентироваться в направлениях передви­жения хунхузских шае, не умеют пользоваться их „языком тайги“ и очень часто теряют их след или сами попадают в хунхузскую ловушку.

    И конечно в тех условиях насквозь прогнившей атмо­сферы политического авантюризма, в которых живет сей­час Северная Маньчжурия, хунхузинчсство никогда не бу­дет изжито. Оно исчезнет только тогда, когда под ударами постепенно нарастающих сил трудящихся Китая оконча­тельно надет твердыпя уже совершенно разложившегося китайского феодализма и китайский рабочий и крестья­нин возьмут власть в свои руки, чтобы навсегда уничто­жить тот уклад жизни, который заставляет тысячи лю­ден бросать все и бежать от кабалы и насилия китайских толстосумов к „независимым храбрецам в их суровые та­ежные логовища.




    Д

    овольно затруднительно ответить прямо и односложна
    на вопрос о том, есть ли в Китае регулярная армия.
    И да, и пет. Да, потому что фактически такая армия

    вербуется, обучается, одеваемся в военную форму, охраняет
    границы, марширует по улицам, занимает казармы, делится
    на трафаретные армейские части, даже воюет на много*
    численных * внутренних фронтах страны. Пет, потому что
    все то серое скопище .людей, которое носит китайскую воен-
    ную форму, едва ли может быть серьёзно названо регуляр-
    ной армией.

    Объясняется это тем, что Китай никогда не имел и ДО1 сих не имеет необходимого количества своих квалифицирован­ных военных специалистов, которые могли бы строить его армию без посторонней помощи, и потому его армия строится и обучается в конце концов пе столько самими китайцами, сколько иностранными инструкторами. А эти ипструктора—французские, английские, американские, японские офицеры—конечно, всегда продолжают оставать­ся верными агентами тех генеральных штабов, которые их командируют на ответственную работу инструктажа. Само собой разумеется поэтому, что они строят и обучают Эту армию не так, как это представлялось бы необходи­мым Китаю, стремящемуся оградить свою международную независимость, а так, как это выгодно генеральным шта­бам пославших их империалистических держав, никогда не отказывавшихся от мысли превратить Китай в свою ко­лонию или полуколонию.

    Генеральным штабам этих держав, агенты которых не­устанно инструктируют создание повой китайской армии, нужна конечно не сильная боеспособная и спаянная хоть каким бы то ни было единством армия суверенного Китая, а только пародия на нее, нечто такое, что могло бы не­медленно развалиться от первого серьезного толчка.

    Понятно в связи с этим, что питаемый такими зада­ниями инструктаж верных слуг империализма дает и соответствующие плоды.



    Китай не знает ни всеобщей воинской' повинности, ни установленной законом обязательной военной службы. Его армия или, точнее и ближе к истине, его армии набира­ются отдельными генералами-сатрапами, сидящими в раз­личных провинциях. Поэтому в Китае вы постоянно слы­шите не о китайской армии, а о мукденских, нанкинских или кантонских войсках, о войсках цицикарского генерал- губернатора, об охранных войсках КВЖД, об армии У lleii- фу иди Фын Юй-сяна. Каждый из местных китайских сатрапов вербует свои войска и затем ревностно охраняет их от всяких перебросок за пределы его сатрапии. Это его капитал, которого он никому не желает давать в долг. При этом и самая вербовка таких армий поставлена чрез­вычайно примитивно. Солдат иногда нанимают, а чаще берут принудительно без всякой системы и заставляют служить. Для этого иногда устраиваются целые облавы, во время которых захватывается то или иное количество мужчин, способных носить оружие и превращаемых в солдат. Никаких иных регулярных способов пополнения армии не существует.

    Само собою разумеется, что в результате таких приемов комплектования никакой регулярной армии получиться не может, а получается совершенно случайный военный сброд. Навербовать в таком порядке войска не имеют ни внутренней спайки, ни достаточной дисциплины, ни даже простого сознания какого бы то пи было служебного долга, ни ясного представления о том, для чего опи навербованы и превращены в солдат.

    Все это определяет конечно и боевую ценность такой армии. Армия, в которой отсутствуют какие бы то ни было признаки устойчивой и определений организации, уже не армия, а простое скопище вооружённых и одина­ково одетых людей, обученных военным приемам. Такое скопище могло бы быть сильно и обороноспособно не от­сутствующей у него организованностью, а только инди­видуальными качествами составляющих его людей.

    Каковы же эти люди?

    Китайцы вообще в подавляющем большинстве своем со­зерцательный и исключительно мирный народ, не числя­щий никакого пристрастия к войне и воинственности ни в числе своих добродетелей, ни в числе своих пороков. Поэтому среди них почти нет людей, которые шли бы к армию добровольно, избирали бы военную службу своей



    профессией. В армию идет только тот, кого к этому принуждают и кто пе имеет возможности пли умения отку­питься или как-нибудь отвертеться от такого принуждения. Попятно, что при таких условиях в ее ряды попадает самый примитивный и некультурный элемент.

    Это относится почти в одинаковой степени как к сол­датам, так и к офицерам. В Китае почти нет грамотных людей. Отсутствие звуковой азбуки и головоломная китай­ская иероглифика, при которой среднеграмотному чело­веку нужно знать до 6 тысяч иероглифов, сокращает чи­сло умеющих читать до самого мизерного минимума. И потому сплошь и рядом оказываются неграмотными, со­вершенно не умеющими даже читать не только солдаты (таких в свое время и у нас было достаточно), по и китай­ские офицеры.

    На какие же боевые свойства такого первобытного и темного человека, принудительно втиснутого в европеизи­рованный воепиый мундир и не озаренного никакой идееи, За которую он мог бы сознательно бороться, можно рас­считывать при таких условиях? Разве только на его при­митивную жестокость и дикость. И действительно, нахо­дясь в совершенно скотских условиях хлевоподобной ки­тайской казармы, отделённой каменой стеной от каких бы то ни было намеков на культурные влияния, китай­ские солдаты превращаются в дикарей, которые мгновенно возбуждаются и звереют до полного беспамятства и потому бывают способны на что угодно без всяких рассуждений, по конечно до тех пор, пока они не встречают соответ­ствующе отбора. Серьезно воевать, подставлять себя под выстрелы, рисковать своей жизнью, жертвовать ею ради завербовавших их генералов они не охочи. И эти генералы великолепно учитывают такие их свойства. Они отлично знают, что их солдаты, как волки, постоянно смотрят в лес и не выносят запаха пороха. Поэтому они и воевать стараются по-особенному, по-китайски.

    В 1924 г. во время очередной генеральской свалки ме­жду Чжан Цзо-лииом и У Ней-фу по Харбину ходил сле­дующий рассказ, выдававшийся за соответствовавший в полной мере действительности.

    В составе войск Чжан Цзо-лина участвовал отряд рус­ских белогвардейцев под командой генерала Нечаева, ко­торый занимал один из участков фронта. Однажды стояв­шие против этого участка войска У Пей-фу перешли в



    наступление, и Нечаев тотчас же получил от китайского штаба приказ:

          Стреляй!

    Нечаевцы молчали, и противник медленно продвигался вперед. Штаб повторил свой приказ.'

          Стреляй!!

    Нечаевцы опять молчали, а противник все приближался. Китайский штаб в третий раз отдал свой приказ:

          Стреляй!!! Скорее!!

    Приказ слова не был исполнен,—нечаевцы молчали. И только тогда, когда противник подошел на очень близкое расстояние, они открыли но нем из своих окопов беглый огонь: значительная часть нападавших легла на месте, остальные разбежались.

    Из штаба немедленно прискакал ординарец.

          Шима ваша не исполняй приказа? Шима рапыпе пе стреляй?!.

          Потому что раньше стрелять было бесцельно. Наша тактика сводится к тому, что мы подпускаем противника яа возможно близкое расстояние и затем расстреливаем его почти в упор. Эт<> Да©т значительно больший эффект.

          Ваша ничего не понимай!—был ответ.—1*ак не мож­но, так очень много убивай! Убивай не надо, мало мало пугай надо!

    Si non е vero, е ben trovato. Китайские генералы Знают свойства своих солдат, они хорошо понимают, что очень быстро останутся без войска, как только начнут настоящую войну. И потому в своей междоусобной войне они; всячески избегают крупных кровавых столкновений и занимаются главным образом только тем, что пугают войска своих противников, чтобы не слишком запугать своих собственных солдат.

    Лица, прибывшие из Харбина в СССР уже после раз­рыва международных сношений между СССР и Китаем в июле 1929 г., рассказывают характерные эпизоды, связан­ные с отправкой китайских воинских частей из Харбина к границам СССР. Во избежание недоразумений оружие таким частям выдавалось только накануне отъезда. Но и Эта предосторожность не помогала. Сплошь и рядом от начальника отправившегося эшелона с одной из ближайших станций получалось сообщение, что из числа отправленных с ним 500 человек у него осталось только 50. Остальные предпочитали не добираться до опасных границ, где мет­



    кая пуля советского пограничника могла уложить их при попытке воинственного начальства перебросить их через границу. Поэтому рни забирали с собою .только что вы­данное им оружие и уходили в сопки, чтобы влиться там в бродящие по окрестности шайки хупхузов. Лучше стать „независимым храбрецом“, чем превращаться в пушечное мясо маршала Чжан Сюэ-ляна и его присных.

    Все эти большие маршалы и маленькие маршалята хороши для них только до тех пор, пока за них не приходится ' рисковать своей жизнью и опи бесплатно кормят, оде­вают, дают хотя бы и хлевоподобную, но бесплатную квар­тиру (в отношении жилья и пищи рядовой китаец крайне нетребователен), а иногда даже и платят хотя бы самое мизерное жалованье, не посылая ни на какую войну. В такое мирное время им можно послужить верой и прав­дой, а при этом и себя не обидеть.

    Армии китайских генералов в значительной степени су­ществуют на весьма своеобразном принципе „самоокупае­мости . Принцип этот выражается прежде всего в том* что любое предприятие и даже любой гражданин, про­живающий на территории Китая, могут нанять себе воен­ный караул для охраны своей личности и имущества. В Харбине перед подъездами домов очень многих состоя­тельных людей, опасающихся попыток со стороны хупхузов похитить их, вы можете натолкнуться ца таких специ­ально нанятых ими для своей охраны солдат. Практиче­ская роль этой охраны сводится в большинстве случаев к тому, что такой солдат очень недурно кормится на своем охранном посту, а в случае нападения на того, кого он призван охранять, так же недурно сверкает пятками, пер­вым удирая от нападающих. Но такие посты дают все- таки довольно солидный доход.

    Однако принцип „самоокупаемости" далеко этим не огра­ничивается. Никому из китайских генералов не интересно кормить всю завербованную ими солдатскою ораву за счет тощей государственной казны, которая к тому же в каждой провинции рассматривается ими как своя собственная. Поэтому  они всячески поощряют, чтобы их солдаты корми­лись сами за счет населения.

    И солдаты превращаются в связи с этим методом их кормления в форменных мародеров, на которых к тому же нельзя найти решительно никакой управы. Там, где появля­ются солдаты, мирное население впадает в панику. Солдаты,



    как саранча, опустошают бахчи и огороды, грабят, наси­луют и вообще часто ведут себя много бесцеремоннее и хуже подлинных хунхузов, которых их круговая хун­хузская этика не допускает до такой полной и безудержной моральной распущенности. Эта же никем и ничем не сдер­живаемая распущенность еще более превращает китайского солдата в зверя, вклинивая в него постепенно сознание, что ему все можно и что никто и никогда не призовет его к порядку и пе воспрепятствует ему в совершении лю­бых безобразий.

    В 1925 г. па одной из станций южной линии КВЖД имел место следующий случай.

    В комнату дежурного по станции вошел китайский сол­дат, который пытался говорить по телефону. Наблюдая за ним, дежурный по станции заметил, что солдат совер­шенно не умеет обращаться с телефоном и легко может его поломать, а потому после нескольких минут безрезуль­татной возни солдата с телефонной трубкой сказал ему:

          Ваша не умей говори по телефону. 30ви 1;т0 умей, а то телефона фапгули (сломаешь).

    Солдат матерно выругался по-русски (все китайцы в полосе отчуждения КВЖД, даже не умеющие двух слов связать по-русски, в совершенстве заучили самую отборную русскую брань и употребляют ее даже в разговоре друг с другом по-китайски) и вышел. Но минут через пять он вернулся снова в сопровождении еще четырех солдат, которые, не говоря ни слова, набросились на дежурного по станции, свалили его на пол, выволокли из комнаты и зверски избили, сломав кстати и злополучный телефон­ный аппарат.

    Когда этот инцидент был доведен до сведения генераль­ного консула СССР в Харбине (поскольку избитый был советским гражданином), то на соответствущее его пред­ставление харбинский дипломатический комиссар ответил, что, как установлено произведенным расследованием, при входе пяти солдат в комнату дежурного по станции, по­следний бросился на них с перочинным ножом и пытался его убить, вследствие чего они и вынуждены были обо­роняться. Этой нелепой версией было покрыто все. и солдаты остались безнаказанными.

    Не следует ни минуты воображать, что этот инцидент является единственным в своем роде или хотя бы одним из немногих. Он просто один из наиболее характерных.



    Без подобных инцидентов не обходился почти ни один день, и линейные служащие дороги ежечасно рисковали быть избиты или изуродованными китайскими солдатами. По­чти каждая попытка снять с поезда солдата, едущего зай­цем (а солдаты почти никогда не берут билетов), кончается избиением железнодорожников, и случаи этих избиений регистрируются не единицами и не десятками, а сотнями в год. В этой области китайские солдаты, сильно не долюбливающие войны, великие мастера своего дела и дей­ствуют всегда упрямо, напористо и не задумываясь, бу­дучи заранее убеждены в своей полной безнаказанности.

    Мирное китайское население, да и все местное население ОРВП Китая вообще достаточно хорошо знает, что за­щиты от такой армии оно не дождется, и предпочитает обеспечивать свое благополучие собственными средствами без вмешательства воинских частей. Это и является причи­ной тех договорных перемирий, которые в довольно значи­тельном количестве заключаются населением с хунхузскими шайками, устройства крестьянских фанз в виде миниа­тюрных крепостей и тому подобных явлений. Загнапное ранее в очень тяжелые условия, хунхузничество расцветает на этой почве пышным цветом, потому что такие регу­лярные войска не способны на серьезную борьбу с ним и, наоборот, часто даже сами пополняют его ряды.

    Таково китайское „регулярное66 войско. Зависимость от военного опыта, а следовательно и усмотрения капитали­стических хищников, заинтересованных в возможно боль­шем разложении Китая, лежит на нем тяжким проклятием. Немногим отличается от современного китайского „регу­лярного66 войска и китайская полиция.

    Основные китайские кадры этой полиции конечно те же, что и в войсках, но они как бы переведены на более приви­легированное положение, чище одеты, лучше оплачиваются и несколько более вымуштрованы и подогнаны под образец полиции капиталистических стран. В остальном разницы нет, и горе конечно тому, кто по незнанию или по наив­ности вздумает прибегнуть в тяжелую минуту к защите Этой полиции.

    Для характеристики этого, казалось бы, парадокса доста­точно будет упомянуть о двух случаях, имевших место в 1925 г. на диаметрально противоположных и находящихся друг от друга на расстоянии li/g тысяч километров концах КВЖД.



    На станции Маньчжурия в садике около одного из желез- подорожных домов играл шестилетний ребенок. Через этот сад заблагорассудилось почему-то пройти китайскому поли­цейскому, который, увидя мальчика, пп с того, пи с сего начал его избивать висевшей у пего па боку шашкой. На крик ребенка прибежал его отец, который вырвал маль­чика из рук озверевшего китайского полисмена и тотчас же позвонил по телефону в полицейское управление, прося убрать из сада столь усердного блюстителя порядка. Из полицейского управления явился вскоре наряд полиции, который тут • же на месте и начал свой соломонов суд. Пока расспрашивали отца ребёнка, избивавший его по­лицейский юркнул за угол и оборвал там две пуговицы на своем мундире (эти пуговицы там же и были вскоре найдены), а затем заявил, что, когда он проходил через сад, мальчик бросился на него, начал его бить и оборвал у него пуговицы. В результате полицейский остался безнаказанпым, а отец и его шестилетний мальчишка немед­ленно были арестованы и посажены в полицейский клоповник, в котором они провели около трех недель.

    Почти одновременно с этим инцидентом па станции Пограничная китайскими полицейскими был зверски избит и брошен в каталажку русский рабочий. Железнодорож­ному врачу путем ряда мытарств удалось добиться того* что через три дня в очень тяжелом состоянии избитый был перевезен к себе на квартиру; но уже через два дня он получил предложение явиться в полицейское управление на допрос. Никакие протесты и указания врача на то* что больной совершенно пе может двигаться, не помогли, и больного потащили на допрос и продержали в поли­цейском управлении целый день. После этого, вернувшись домой, он впал снова в бессознательное состояние, и поло­жение его стало угрожающим. Несмотря на это, на сле­дующий день полиция объявила, что он должен быть отправлен для следующего допроса на станцию Ханьдаохед- зы, находящуюся приблизительно на полдороге от стан­ции Пограничная до Харбина. Лечивший больного врач категорически заявил, что такого переезда больной не вы­держит, и просил отложить его отправку до выздоровления.

    В ответ на это в квартиру больного явился полицейский (между прочим русский белогвардеец), поднял его с по­стели, погнал на вокзал и увез в Ханьдаохедзы. Избивавшие



    рабочего полицейские ни на одну минуту не были аресто­ваны н не понесли никакого наказания.

    И опять—это не единственные в своем роде и не еди­ничные случаи. Эт0 только два случая из многих сотен других, почти ничем от них не отличающихся по воз­мутительности своей обстановки.

    Один довольно крупный харбипский коммерсант подал однажды жалобу на своего знакомого, обвиняя его в оскор­блении, а затем почему-то не явился к разбору дела. Судья обязал его личной явкой и повестку об этом послал ему через полицию. В назначенный для заседания день утром па квартиру жалобщика явился китайский полицей­ский, который, не говоря худого слова, вынул из кармана веревку, привязал его по китайскому обычаю к руке жа­лобщика повыше локтя и, несмотря на все протесты по­следнего и заверения его, что он сам пойдет в суд, повел 4го на веревке через весь город в камеру судьи, разбирав­шего дело.

    Понятно, что и все эти явления, свидетельствующие о полной никчемности, систематическом развале и крайпей примитивности современного китайского административно­го аппарата, в конечном итоге упираются в ту же перво­причину—своеобразную политику империализма, несколь­ко видоизменившего старую римскую формулу „разделяй и властвуй“ и преобразовавшего ее в китайских условиях о новую формулу „разлагай и властвуй.

    Поддерживая беспрерывною смуту в Китае, сажая и свер­гая по своему усмотрению в его отдельных провинциях своих царьков и сатрапов, своих халифов на час или на на год, агенты империализма достаточно зорко следят за тем, чтобы и административный аппарат Китая не окреп в той мере, в какой он мог бы уже представлять собою угрозу их интересам и дальнейшим успехам закрепления их влияния на китайской территории. И потому они де­лают все возможное для того, чтобы администрация Китая была такой же беспомощной ,и примитивной, как и его регулярная армия.

    Единственное радикальное. средство, которое помогает иногда в сношениях с китайской администрацией и по­лицией,—это всемогущая взятка, но и это средство толь­ко лишний раз подчеркивает общую зараженность атмо­сферы миазмами разложения. При помощи взятки в Ки­тае можно сделать почти все, и нет, кажется, ни одного



    китайского чиновника, от самого маленького до самого большого, который умел бы обходиться без взяток. По­лиция конечно не составляет в этом отношении никакого исключения. Она ведь является только одной из составных частей всего административного аппарата.

    Китайские администраторы в подавляющем своем боль­шинстве вообще смотрят на взятку как на свой нормальный доход, без которого не стоило бы и быть администрато­ром. Административная карьера рассматривается ими как своеобразное коммерческое предприятие, которое было бы бессмысленно, если бы оно не приносило никаких прибы­лей. Это доходит даже до мелочей.

    При таком состоянии административного и полицейско­го аппарата не приходится конечно удивляться ничему. А в частности становятся вполне понятными и все те зверства, которые, возмещая неудачи китайских войск в их столкновениях с ОДВА на границах СССР, творили ки­тайская администрация и полиция ОРВП над советскими гражданами, арестуемыми и бросаемыми в концентра­ционные лагеря, особенно, если вспомнить, что вся со­ответствующая тактика систематически подогревалась не­устанным нажимом белогвардейцев, окончательно распоя­савшихся после международного разрыва Китая с СССР*



    СУД И АДВОКАТУРА В ОРВП


    Т/*«тайский суд в ОРВП Китая не является типичным ДЩ] китайским судом, действующим на большей части его территории. Э™ так называемый реформированный, т. ё. европеизированный суд, организованный специально для иностранцев и действующий на основании новых, толь­ко сравнительно недавно изданных уставов гражданского и уголовного судопроизводства. В то же время в общем -своем: построении он представляет собою как бы сколок со старою русского дореволюционного суда, действовавшего яа его месте до 1920 г., с незначительными сравнительно отступлениями от его конструкции.

    Это последнее обстоятельство имеет очень простое исто­рическое объяснение. Фактический захват полосы отчу­ждения КВЖД царской Россией зашел так далеко, что дореволюционное российское правительство в деле осуществления экстерриториальности своих поддатых на китай­ской территории не ограничилось одной лишь консуль­ской юрисдикцией, а организовало в полосе отчуждения .КВЖД для проживавших там российских подданных и свои нормальные суды. Вся линия КВЖД распалась вследствие ..Это*о на несколько мировых участков, каждый из которых -был подсуден особому мировому судье, а в Харбине был .учрежден Пограничный окружный суд, входивший в состав -округа Иркутской судебной палаты, с состоявшим при нем обычного тина русским прокурорским надзором.

    Все эти учреждения, пережили не только создавшее их царской правительство, но, по исторической инерции, и эпоху Керенского и даже всю колчаковщину и были ликвидированы только летом 1920 г. Па их месте был учрежден затем особый „ликвидационный суд“, который .должен 6ыд только формально закончить дела, находив­шиеся в производстве упраздненных русских судов, и по­тому просуществовал очень недолго. Его вскоре сменили современные китайские суды ОРВП.

    Суды эти построены по двойной системе трех инстанций, &3 которых вторая является апелляционной, а третья—


    5       Полевой. По ту сторону китайской границы



    кассационной. В названиях этих инстанций сохранена даже старая русская терминология. Для дел маловажных первой инстанцией является мировое отделение окружного суда (заменившее собою прежних мировых судей), второю—ок­ружный суд ОРВП и третьей—судебная палата ОРВП; для более серьезных и крупных дел первой инстанцией* яв­ляется окружный суд, второй—судебная палата и третьей— верховный суд или сенат, находящийся в Пекине.»

    Этим судам подсудны все дела иностранцев, проживаю­щих в ОРВП и не пользующихся правом на экстеррито­риальность, в частности, и всех русских, причем китайский закон не делает в этом отношении никакой разницы между советскими гражданами и так называемыми „внеподданными“, т. е. эмигрантами. Дела китайцев по взаимным их гражданским спорам и по уголовным их обвинениям, а следовательно и дела русских эмигрантов, принявших ки­тайское подданство, этим судам не подсудны и рассматри­ваются вне полосы отчуждения КВЖД так называемым Биньцзяпским окружным судом, находящимся в соседнем и в сущности даже сливающемся с Харбином китайском городе Фудзядяне. Это—не реформированный китайский суд, о котором мы в этом очерке говорить не будем.

    Весь действующий в ОРВП суд построен на принципе рассмотрения дел Единоличным судьей, и в этом, отношении он значительно разнится от дореволюционных русских су­дов. Только апелляционная инстанция формально колле­гиальна, но и эта ее коллегиальность, в сущности фикция, так как все так называемое следствие по делу ведется одним членом суда или палаты, являющимся докладчиком по делу. Он единолично выслушивает объяснения сторон и заключения экспертов, допрашивает свидетелей, разре­шает вопросы о приобщении к делу тех или иных доку­ментов или об удовлетворении ходатайств сторон. И толь­ко тогда, когда он считает дело выясненным/ собирается судебная коллегия из трех судей, и председательствующий предлагает сторонам еще раз дать по делу свои объясне­ния. Обычно выговорившиеся к этому моменту стороны комкают эти объяснения, ограничиваются формально не­обходимым, и никакой проверки следствия, произведен­ного членом-докладчиком, коллегия в подавляющем боль­шинстве случаев не пробзводит.

    Китайскому суду ОРВП совершенно чуждо понятие един­ства процесса. Весь китайский судебный процесс разбн-



    вается на множество отдельных моментов, не связанных между собою ни хронологически, ни логически, ни часто даже единством избирающего дело судьи. Более иди менее сложные дела назначаются к слушанию по пяти и даже по десяти раз? да и самые простые дела редко ограничи­ваются одним заседанием. Каждое последующее заседание отделяется от предыдущего промежутком времени мини­мально в две-три недели, а иногда и в два-три месяца. Каждый раз дело редко слушается долее получаса или часа подряд, так как между часом и двумя и после пяти часов китайские судьи обязательно отдыхают и „чифаняти, т. е. закусывают или обедают, и дела всегда начинают слу­шаться не в назначенный час, а с большим запозданием. При этом каждый раз слушание дела начинается как бы с самого начала: задаются сторонам прежние вопросы, еще и еще раз требуются разные объяснения и справки и т. п. Часто случается, что судья, разбирающий данное дело, во время его длительного производства уезжает в отпуск и его неожиданно заменяет в одном или двух про­межуточных заседаниях его заместитель, а затем дело снова возвращается к первоначальному судье.

    Когда судья считает, что дело достаточно разъяснено (а этого момента никогда заранее ни по каким признакам определить нельзя), он прекращает объяснения сторон и объявляет, что слушание дела окончено и резолюция по нему будет оглашена тогда-то. Объявление резолюции откладывается обычно на срок от трех до семи, а иногда и на большее количество дней. Таким образом, с одной стороны, у судьи нет никогда единого и цельного впечатле­ния от прошедшего перед ним дела, производство которого разбивается на ряд разделенных большими промежутками времени моментов!; a с другой,—и решение по делу никогда не выносится под непосредственным впечатлением, а пи­шется значительно позднее в тиши канцелярии или ра­бочего кабинета.

    'Обстановка судебного процесса в судах ОРВП естественно чрезвычайно своеобразна. Все судоговорение идет на китайском языке, которого участвующие в деле стороны в большинстве случаев не знают и не понимают. Поэтому во, всех заседаниях суда обязательно присутствует так назы­ваемый „драгоман, т. е. переводчик, через которого сто­роны и сносятся с судьей. Естественно, что этот драгоман занимает центральное место в судоговорении и от него



    зависит очень многое, тем более, что не знающие китай­ского языка стороны абсолютно не в состоянии проверить точности его перевода. Отсюда и очень частые в харбин­ской обстановке попытки подкупа суда направляются обыч­но прежде всего на драгомана.

    Для того чтобы обезопасить себя от произвола драго­мана и его отсебятины, сторонам приходится принимать ряд мер предосторожности. Так прежде всего только очень неопытный человек произносит в китайском суде длинные речи без остановок, так как каждая такая, хотя бы полу­часовая, речь передается драгоманом судье в нескольких словах, причем остается совершенно неизвестным, насколь­ко правильно понял ее и сам драгоман. Поэтому более опытные люди произносят в китайском суде не более двух-трех фраз под ряд и просят о переводе их судье для того, чтобы эти фрагменты речи доходили до него в более точном и полном переводе. Кроме того в интересах той же предосторожности стороны очень часто тотчас же после заседания излагают все данные ими объяснения на бумаге, переводят их на китайский язык и подают в суд для приобщения их к делу в письменном виде.

    Приходится к тому же отметить, что судебный драго­ман далеко не всегда ограничивается пассивной ролью в деле. Иногда он проявляет совершенно несоответствующую его положению в процессе активность и создает боль­шие затруднения для сторон. Нередко можно слышать довольно горячие диалоги между; стороной и драгоманом, вроде следующего:

          Моя так не может говори судье!

          Почему не может?

          Не может, потому что так несправедливо.

           Вы все-таки передайте господину судье то, что я сказал, а он уж разберет—что справедливо и что неспра­ведливо*

          Нет, моя так не может говори!

           Да ведь не вы же судья! Вы должны ему переводить все, что говорит сторона.                                            *

           Нет, моя так не может говори, потому что так неспра­ведливо.

    Заставить драгомана передать ваши слова судье, если он этого не хочет, у вас нет никакой возможности, тем более, что сам судья никогда не вмешивается в таки# диалоги и не интересуется их содержанием.



    Эта чрезвычайно своеобразная, еще не успевшая усто­яться и освободиться от естественных в начале каждого деда недочетов, обстановка суда еще более уродуется я искажается обслуживающей его адвокатурой.

    Русская адвокатура в Харбине существовала до рево­люции с тех пор, как там появились русские суды, т. е. фактически почти с самого возникновения Харбина, порожденного к жизни постройкой КВЖД. Она была обра­зована в нормальном порядке дореволюционных законов о сословии присяжных поверенных и в существе своем: ничем не отличалась от адвокатуры любого провинци­ального города старой России.

    За годы революции и гражданской войны в Харбин сбе­жалось не мало старых матерых юристов, работавших ра­нее в самых разнообразных местах, условиях и положе­ниях. Среди них оказались и беженцы-адвокаты, и земские начальники, и чины старого прокурорского надзора, и члены дореволюционных окружных судов, и бывшие миро­вые судьи, и даже просто всякого сорта подпольные хода­таи. Все они привезли с собою в Харбин ненависть к большевикам или страх перед ними и волчий аппетит, и естественно, что всем им нужно было так или иначе при­строиться, чтобы поддержать свое бренное существование. Они-то и облепили собою прежнее ядро старой харбинской адвокатуры.

    Ликвидируя в ОРВП прежние российские суды и учре­ждая на их месте свой китайский суд, правительство ки­тайской республики понимало конечно, что обслуживание Этих судов исключительно китайской адвокатурой, когда большинство тяжущихся в них—русские, будет недоста­точным и не достигающим цели. Поэтому декретом прези­дента китайской республики (в то время он еще суще­ствовал) было установлено, что в число присяжных пове­ренных в ОРВП могут приниматься с разрешения мини­стерства юстиции также и проживающие в ОРВП русские юристы, удовлетворяющие требованиям, которые были установлены дореволюционным русским законодательством для зачисления в русскую адвокатуру. Такие адвокаты должны были пользоваться всеми правами китайских адво­катов за исключением только одного: они не имеют пава выступать на суде от имени китайских подданных, китай­ских учреждений и китайских юридических лиц.

    Впрочем л в этом направлении была найдена очень



    простая лазейка. Действующие китайские законы допускают выступления в качестве поверенных на суде любого гра­жданина вне зависимости от того, имеет ли он звание при­сяжного поверенного или нет. Разница между теми и дру­гими заключается только в том, что зарегистрированные присяжные поверенные выступают перед судом в особых тогах и шапочках особого образца и занимают в зале за­седаний специально адвокатские места, поверенные же, не входящие в состав зарегистрированной адвокатуры, высту­пают в своем обыкновенном костюме и сидят в стороне на запасных скамьях, а свои объяснения обязаны давать, стоя у решетки перед столом суда, у которой обыкновенно допрашиваются свидетели и эксперты. В связи с этим на обывательском языке харбинцев практикующие в судах адвокаты разделяются попросту на тегированных и не тогированных. Русский тогированный адвокат по закону не может представлять на суде интересы китайского под­данного, если он сам в китайском подданстве не состоит. Но нетогированному адвокату, в каком бы он подданстве ни состоял, это не запрещено. Поэтому декрет президента обходится в этом вопросе очень просто: тогированный адвокат, принимая к своему производству дело китайского подданного, снимает тогу и выступает в суде в качестве нетогированного адвоката. Не нужно думать, что это де­лается за спиной суда и последний не знает ничего о такой метаморфозе. В 1926 г. в окружном суде ОРВП слушалось дело, по которому одним из ответчиков было Харбинское общественное управление, действовавшее в то время еще по старому положению о нем, утвержденному правлением КВЖД в ноябре 1907 г., и представленное в суде своим юрисконсультом—русским внеподданным тегированным ад­вокатом. В этом же году китайская администрация Харбина устроила некий муниципальный переворот, распустила прежнее Общественное управление и учредила на его месте китаизированный Временный комитет, который есте­ственно должен был уже рассматриваться как китайское учреждение. Поэтому, когда в следующее судебное засе­дание по делу явился тот же поверенный, уже представив­ши доверенность от нового комитета, судья заявил ему, что не может его допустить, так как русский присяжный поверенный не может представлять в суде интересы китай­ского учреждения. Поверенный Временного комитета вы­слушал это заявление и затем тут же, на глазах у суда,



    снял с себя тогу и шапочку, сложил их в портфель, пе­ресел с адвокатского места на заднюю скамью из продолжал свое участие в деле в качестве нетогированного адвоката, что не вызвало никаких сомнений у рассматривавшего де­ло судьи.

    Тогированные адвокаты избирают из своей среды осо­бый комитет присяжных поверенных, который конструи­руется на паритетных началах из пяти китайцев и пяти русских, причем председателем этого комитета избирается китаец, а товарищем председателя—русский. Этот комитет облечен дисциплинарной властью в отношении тегирован­ных присяжных поверенных и ведает сбором с них спе­циальных адвокатских взносов, но дисциплинарная дея­тельность его поставлена очень слабо и его надзор над деятельностью адвокатов почти не дает себя чувствовать.

    В последнее время в ОРВП числилось около 100 тегиро­ванных адвокатов, причем приблизительно половина этого числа падала на русских. Но конечно те 40—50 человек русских присяжных поверенных, которые уже облеклись в адвокатские тоги китайского суда, далеко не исчерпывают кадров кормящейся около этого суда белой адвокатуры. По меньшей мере столько же, если не больше еще, русских юристов или даже и совсем не юристов систематически ведут адвокатскую работу в Харбине, не будучи зареги­стрированными министерством юстиции адвокатами. Рен гистрация стоит довольно дорого (она обходится около 400 харбинских даянов), а потбму не всякому по карману; ряд юристов (хотя бы все бывшие помощники присяжных поверенных, не закончившие своего стажа) не удовлетво­ряет формальным требованиям дореволюционного русско­го закона об условиях принятия в адвокатуру; наконец состояние в числе тегированных адвокатов накладывает все-таки некоторые, хотя бы и минимальные, обязатель­ства—необходимость уплачивать адвокатские взносы и от­вечала церед дисциплинарным судом комитета, а это да­леко не всем улыбается, а поэтому многие предпочитают срывать цветы адвокатских заработков, не накладывая на себя решительно никаких обязательств.

    В связи с этим все самое отвратительное, на что можно было натолкйуться в адвокатской среде в прежнее время, За что тогда грозило длительное запрещение практики или исключение из адвокатуры, бледнеет перед той оконча­тельной и совершенно беспримерной разнузданностью



    нравов, которою отличается современная харбинская адво­катура.                                  1                                                                             , ’

    Оно н понятно. Впитавшая в себя самые разнообраз­ные, общественно совершенно разложившиеся и бездомные элементы, не j-щающая никаких формальных сдержек своей работе, никем и никогда почти не контролируемая и не призываемая к порядку, охваченная только стимулом борьбы за существование или погони за легкой наживой, рта адвокатура и не может быть иной.

    В харбинском суде вы очень часто можете наблюдать, как выступающие перед ним адвокаты беззастенчиво лгут или всячески стараются ввести суд в заблуждение, поль­зуясь иногда даже его незнанием русского языка. При Этом сплошь и рядом адвокаты противных сторон обзы­вают друг друга тут же в заседании суда лгунами. Бы­вают случаи, когда суду представляется заведомо иска­женный перевод того или иного документа для того, чтобы он мог обеспечить выигрыш дела. Очень часто можно на­толкнуться на попытки подкупа драгоманов и даже судей. Охота за делами ведется в самом непринужденном порядке: клиентов прямо ловят в суде и на улице, перехватывают друг у друга. О каком бы то ни было взаимном доверии и уважении в такой атмосфере конечно не может быть и речи.

    Несмотря на все свои совершенства и недостатки, со­временный китайский суд в ОРВП все-таки гораздо больше похож на суд, чем та безобразная и издевательская па­родия на судебное разбирательство, которая именуется кон- аульскими судами.




    Е

    сли на отполированной поверхности Харбин—город без-*
    надежно обывательский, а его обыватель изумительно
    бескулмурен, если к тому же его население сильно

    прослоено заживо разложившимися и заражающими своим
    зловонием всю его атмосферу белоэмигрантскими эле-
    ментами, то не надо однако забывать и о том, что через
    рего проходит КВЖД, которая имела в последние годы до.
    17 (тысяч служащих и рабочих, не считая временных и се-
    зонных, и главные мастерские и депо которой расположены
    в том же самом Харбине.

    Благодаря этому и в самом Харбине и на всей линии дороги есть еще одна огромная по своей численности и значению группа населения—это русские рабочие, как железнодорожные, в узком значении этого слова, так и работающие в мастерских дороги или в других предприятиях*.

    До революции 1917 г. Харбин фактически был не ино­странным, д рядовым провинциальным русским городом и пролетариат Харбина жил одной жизнью с пролетариатом всей России.

    Поэтому и харбинские профессиональные организации и рабочее движение в Харбине насчитывают уже около трех десятилетий своего существования. Харбин знает своих неутомимых общественников, своих героев революционных будней, свято охранявших священный огонь революций в самые тяжелые годы господства всероссийской реакции и пронесших его сквозь строй этих годов ко дню крушенния российского самодержавия и Октябрьской победы ре­волюционного пролетариата.

    Харбинские рабочие активно участвовали в революции 1905 г., которая им была особенно близка после прошед­шей перед и глазами вакханалии тыла бесславной русско- японской войны, и их наиболее яркими представителям была затем набита харбинская тюрьма, когда окрепшее на-время самодержавие расправлялось в последний раз со. своими разбитыми врагами. На своем боевом революцион­ном посту харбинские рабочие встретили и революцию

    та



    1917 г. В течение всего этого года в одном из домов на Хорватовском проспекте Харбина, ныне занятом дубанем КВЖД, Заседал Харбинский совет рабочих и солдатских депутатов, бывший в то время единственной авторитетной властью в Харбине.

    Бесконечно далекий и совершенно отрезанный в конце

    1917        г. от центра1 Маньчжурский закоулок оказался по международным условиям одним из наиболее удобных мест, в котором могла беспрепятственно скопляться, расти и оперяться, прячась за спину интервенции, начавшая в то время поднимать голову российская контрреволюция. И уже очень рано, еще в самом начале 1918 г., еще до вы­ступления чехов и появления Комуча 1 в Поволжьи, она свила себе в Харбине и вокруг него прочное гнездо.

    По КВЖД потянулись бесконечные поезда международ­ных интервентских эшелонов, направлявшихся в Сибирь. Для того чтобы обеспечить их тыл, дорога была подчинена особому межсоюзному комитету, Харбинский совет рабочих и солдатских депутатов был ликвидирован, а затем очень быстро и самый Харбин и вся Маньчжурия, превратились в тот гнилой угол, в котором, как гады, копошились и из которого выползали самые мрачные и самые гнусные фи­гуры российской контрреволюции.

    Харбин оказался фактически зажатым между двумя за­стенками: атамана Семенова в Забайкальи и атамана Калмыкова в Приморья. Семеновские броневики невоз­бранно циркулировали по КВЖД, а его оногопенные за­плечных дел мастера хозяйничали в Маньчжурии, в Харбине и на всей линии КВЖД, как у себя дома. Даже вся его армия носила характерное название „Особого маньчжурско­го атамана Семенова отряда“—ОМАСО.

    Это был тот первый после революции период, когда хар­бинским рабочим и профессиональным организациям при­шлось уйти в дореволюционное подполье. Не теоретиче­ски, не по рассказам, не по историческим фильмам, а на своей собственной шее и спине они познали всю подлость и гнусь нашей отечественной контрреволюции, подпертой штыками интервенции, и научились ее ненавидеть. Палачи семеновских застенков рыскали по Харбину, насильничали, стреляли из-за углов (среди бела для на глазах у огром­


    1 Комуч — Комитет члепов учредительного собрания, образо­вавшийся в Самаре в июне 1918 г.



    ной толпы на улице зверски убили члена редакционной коллегии рабочей газеты А. Чернявского) и приучили хар­бинского рабочего любить революцию и всеми фибрами пролетарской души; тянуться к тому, что делалось за десят­ками всяких контрреволюционных застав и кордонов, в бесконечно далекой в то время Советской России.

    И когда все эти заставы и кордоны начали наконец Трещать под ударами наступавшей на восток Красной ар­мии, когда пал Колчак, бежал и погиб в Китае атаман Калмыков, освободился Владивосток и оставался пробкой а Забайкалья только один атаман Семенов и обосновав­шиеся под его гостеприимным крылышком „каппелевды% все еще отрезавшие Манчжурию от далекой РСФСР, хар­бинские рабочие не выдержали и перешли в наступление. В июле 1920 г. на дороге была объявлена всеобщая заба­стовка.

    Она дорого обошлась харбинским рабочим. Условия борьбы были слишком неравны и неблагоприятны для них. Но тем не менее эта забастовка сыграла огромную поли­тическую роль в истории Северной Маньчжурии.

    Окончательный развал семеновщины и образование у маньчжу рских границ Китая в конце 1920 и начала 1921 г. Дальневосточной республики знаменовали собою новый этап в жизни полосы отчуждения КВЖД. После револю­ционных бурь и напряжения гражданской войны она вдруг точно выключилась из общей цепи развертывавшихся в течение трех с лишком лет событий и перешла на мирное положение.

    Но чем глуше и непроницаемее была стена между Мань­чжурией и Советской страрой, тем пытливее пробивалась через нее революционная мысль харбинского пролетариата, точно выбитого нэожиданпо из боевой колесницы рево­люции, которая мчалась теперь в своем победном беге где-то мимо него, тем упорнее стремился этот пролета­риат познать и уяснить себе ее подлинное лицо и ее исторические пути. Фактически неизвестный и только смут­но представляемый по рассказам Советский Союз стал в центре политического внимания харбинского пролетариата.

    Однако положение рабочих ухудшалось с каждым днем. В начале 1921 г. управляющим КВЖД был назначен инже­нер Остроумов. Он начал энергично подтягивать дорогу, но в то же время Проложил и первые пути своеобразной американизации Харбина. Это был тот период, когда ме­



    щанский Харбин впервые закружился в фокстроте. Громы гражданской войны остались где-то позади. Сбежавшиеся в Харбин помещики и спекулянты еще не успели спустить вывезенных ими из России сбережений, и деньги лились ревой. Воинствующие белогвардейцы постепенно осозна­вали свое поражение и складывали в сундуки свои опого- ненные мундиры и ставшие ненужными офицерские ре­ликвии, надеясь, что они еще понадобятся им в другие времена, а пока стараясь вместе с другими беженцами пристроиться к мирному труду или общественному пирогу на дорогу или в китайские учреждения. И чем больше Закреплялось это новое положение, чем больше увеличива­лись кадры людей, заинтересованных в его незыблемости,, тем больше рос и их страх перед тем, как бы всемогущие большевики не добрались и до Харбина и не перевернули вверх дном его гнилое болото со всеми застрявшими в его тине чертями.

    Из этого страха и выросло постепенно гонение на рабо­чие и профессиональные организации. Они рассматрива­лись не иначе как „большевистские, как могущие разру­шить все только что отстоявшееся благополучие.

    Казалось бы, при создавшихся в Харбине условиях снова ротова была почва и для гнилостного пораженческого раз­ложения рабочего движения и для новой вспышки актив­ности местных организаций социалистических соглашателей всех оттенков. И не нужно конечно думать, что предста­вители этих погребенных революцией группировок там окончательно перевелись. Они конечно там были, и неко­торые из них, не блещущие впрочем политическими та­лантами, сохранили свою полную антисоветскую актив­ность. Но эта их активность натолкнула» на глухую стену в рабочей среде, и все эти группировки могли только или: самоликвидироваться, признать себя окончательно выве­денными из политического строя, или откровенно объеди­ниться с белогвардейщиной. Уже в конце 1922 и начале 1923 г. местная организация эсеров треснула и распыли­лась окончательно: часть ее работников заявила о своей выходе из нее, другая связалась с наиболее реакционным» беженскими и белогвардейскими группами и перестала чем- 6ы то ни было от них отличаться, потеряла свое лицо*

    Харбинский же рабочий класс остался единым. Ни бе­логвардейско-китайские полицейские репрессии, пи пре­следования его профессиональных организаций не испу­



    гали и не обманули его? не изменили ни на йоту его устре­млений. Все его помыслы, все его молчаливое упорство тянулись к советам, и, стиснув зубы, отчасти' уйдя в подполье, отчасти забившись в темные углы рабочих квар­талов, он терпеливо, но настойчиво ждал того момента, когда через головы фокстротирующдх дельцов, отупелого мещанства и обнаглевшей белой эмиграции он сможет про­тянуть свою руку рабочему классу СССР и хоть чем-нибудь помочь ему в деле развертывающегося грандиозного со­циалистического строительства.

    Этот момент наступил после Мукденского соглашения s октябре 1924 г., когда КВЖД перешла в совместное ведение СССР и Китая, а во главе ее управления появился советский управляющий дорогой.

    Харбинский рабочий класс встретил это событие как величайшее и долгожданное свое торжество. Трусливая растерянность, которую проявила при этом событии белая -Эмиграция, колебания, с которыми подошла к нему не су­мевшая сразу определить своей новой линии поведения местная китайская администрация и начавшаяся Ь связи с этим в Харбине—правда, очень недолговечная—полити­ческая весна дали ему возможность достаточно опреде­ленно, решительно и громогласно выявить свои настрое­ния. И настроения эти не оставили никаких сомнений.

    Харбинские рабочие жадно ловили каждое новое слово о Советском Союзе, который вырос за годы оторванности 4рт него Харбина на земле, обагренной кровью гражданской войны и засыпанной пеплом ее догоравших пожарищ, о Советском Союзе, о котором они еще так мало знали. А потому их интересовало решительно все: и государственный строй СССР, и экономическая политика советской власти, и новое положение в Советском Союзе рабочего класса, и судьбы российского крестьянства, и вопросы обороны нового рабоче-крестьянского государства, и новое советское право, if новые методы просвещенской работы щ гг. д. Они жадно хотели все сразу узнать, оценить и: постигнуть, чтобы примкнуть к великой революционной стройке своего нового социалистического отечества.

    И в то время, когда где-то во втором э'гаже харбин­ской общественной надстройки пятидесятилетние амери­канизированные Яши П. с отменной идиотичностыо тя­нули свои очередные коктайли и дергались, как марио­нетки, в каталепсических припадках чарльстона, в то



    время как белый Харбин пугливо озирался по сторонам на нависшие над его улицами красные флаги или в порыве бессильного бешенства и политической падучей срывал и топтал их, как эмблему своего окончательного поражения, харбинские рабочие с жадностью ловили и проглатывали буквально каждое слово появившихся в их среде советских работников, говоривших им о Советском Союзе, его ме­ждународной политике, его хозяйственных достижениях к бурном росте его социалистического строительства.

    Стремление услышать все это было так велико, что не- хватало докладчиков, которые могли бы его в полной мере обслужить. А каждый доклад, читаемый хотя бы в самых неподходящих условиях и даже иногда на эзоповском языке, выслушивался с затаенным дыханием и собирал такое ко­личество слушателей, что становилось трудно дышать, а в летнее время они заполняли не только помещение, в котором он делался, но и все то пространство, на кото­ром можно было слышать докладчика через открытые двери иди окна. И каждый такой доклад вызывал одно, всегда Одно, и то же требование: „Еще, еще!"

    Но и такие доклады можно было слушать недолго. Хар­бинская весна кончилась скоро, и уже к концу 1925 г. создалось положение, при котором устройство массовых .докладов оказалось совершенно невозможным. Особенно в едкие дни, как 7 ноября и 1 мая, устройство массовых собраний советских граждан было крайне затруднено.

    Провоцируемая поднявшими голову белогвардейскими организациями китайская полиция усиленно загоняла в подполье общественную жизнь и работу харбинских рабо­чих и профессиональных организаций. Обыски и аресты среди советских профработников сделались повседневным заурядным явлением. Начали систематически производиться полицейские налеты на помещения профсоюзов.

    Характерно при этом, что в большинстве своем хар­бинские профессиональные союзы продолжали существо­вать формально на легальном положении. Закрыт был толь- од казалось бы, самый невинный и безобидный из них— Рабис. Окончательно прикрыть остальные союзы китайцы не решались, и союзы эти продолжали существовать под постоянной угрозой преследований и всевозможных репрес­салий, объединяя в некоторых случаях многие тысяча своих членов (союз транспортников, металлистов, совторэг- служащих, работников просвещения и т. д.). На том же



    положении продолжал существовать и Харбинский совет профессиональных союзов.

    Допуская формальное существование на легальном по* ложейии как профорганизации, так и рабочих клубов (Биб­лиотека-читальня харбинских механических мастерских, ее отделение в Московских казармах, клуб Харбинского узла, клуб Старого Харбина, железнодорожные собрания на линии дороги), китайская администрация стремилась лишь к тому, чтобы сделать эт<> существование совершенно бес­плодным, не имеющим смысла, чтобы лишить его всякого интереса, не дать этим организациям и клубам проводить какую бы то ни было работу среди своих членов. Но в то же время она никогда не предпринимала серьезных по­пыток разложить эти организации изнутри, понимая, что такая задача совершенно безнадежна и ограничивалась только тем, что держала в их рядах своих информаторов, которые по шаблону доносили о том, что делается и замышляется этими организациями и клубами. Общая ра­бота по разложению профдвижения конечно велась, но она была направлена не на устоявшиеся уже профорганиза­ции, а на неорганизованную массу служащих и рабочих вообще.

    В этих целях уже сравнительно давно был создан в Харбине особый китайский зубатовский „профсоюз желез­нодорожных служащих и рабочих, который должен был составлять известный противовес советскому союзу тран­спортников и отвлекать от него общественные стремления служащих и рабочих дороги. Само собою разумеется, что в та время как на: союз транспортников лился щедрый поток административно судебных репрессалий, китайский „профсоюз** благополучно здравствовал и получал всякие льготы. Но это помогло ему, как мертвому банки. Объ­единяя в своем составе горсточку каких-то китайцев, точно насильно* в него записанных по распоряжению начальства, и некоторую группу русских белоэмигрантов, стремивших­ся демонстрировать свою лояльность перед китайским начальством, этот профсоюз был и остался той бесплод­ной смоковницей,, которая несет на себе проклятие по­лицейской провокации и политического предательства.

    Харбинские рабочие остались верны себе, своим рево­люционным традициям и Советскому Союзу, несмотря на все полицейские мероприятия китайской администрации, которые всячески изолировали их от советских влияний.



    -Даже больше того: сыпавшиеся на советские профоргани­зации репрессии: содействовали пробуждению классовой со­знательности огромного числа китайских рабочих, рабо­тавших вместе и рядом с русскими рабочими на КВЖД, и ткни начали вступать в профсоюзы, объединявшие совет­ских трудящихся. Тогда прибегли к последнему средству: *на сцену выступила разнуздавшаяся белогвардейщина, уже начавшая строить свои фашистские организации? В тем­ных углах Харбина организовались целые бандитские ор­ганизации белогвардейцев и шайки фашистской молодежи, которые начали производить расправы с советскими граж­данами на всех окраинах Харбина. Там, где не помогли полицейские репрессии и политическая провокация, начи­нал применяться старый испытанный истинно-русский ме­тод воздействия—

    Удар зубодробительный,

    Удар искросыпительный,

    Удар скулловорррот!!

    Впрочем он применялся конечно с разрешения того же китайского начальства, и значительная часть массовых из­биений советских граждан или советской молодежи про­изводилась на глазах—а иногда даже и при благосклонном участии—китайской полиции.

    В таких условиях перед советскими работниками Хар­бина стояла тяжелая и трудно разрешимая задача: с одной стороны, как-то объединить вокруг себя все советское на­селение ОРВП, подчинить его своему влиянию, пойти на1- встречу его требованиям: живой и регулярной связи с Советским Союзом, а: с другой—делать все это через ту стену, которую воздвигли между ними и харбинским про­летариатом китайские милитаристы и их белогвардей­ские прислужники.

    Задача эта так и осталась пока не разрешенной в полной мере, так как все попытки установить прочную и постоян­ную связь советских руководителей дороги с массой со­ветских служащих и рабочих неизменно истолковывались, как активная коммунистическая пропаганда. И тем не менее можно не сомневаться в том, что харбинский про­летариат {неразрывными узами связан с Советским Союзом, живет одною с ним жизнью и одними стремлениями. И никто никогда не сможет порвать этой прочной пролетарской связи.




    Д

    емаркационная грань между Северной и Южной Маньч-
    журией— это небольшая, как бы нейтральная, зона
    между станциями Буаньчендзы и Чаньчунь. Куань-

    чендзы—это последняя станция идущей от Харбина южной
    ветки КВЖД, Чаньчунь—это конечный пункт Южно-маньч-
    журской ж. д. Нейтральная зона между этими станциями
    проложена когда-тб в 1905 г. Портсмутским договором,
    закончившим русско-японскую войну. Она знаменует со-
    бою победу Японии Микадо над царской Россией. До
    Этой победы не было Южно-маньчжурской дороги, а была
    только Южно-маньчжурская ветка КВЖД. шедшая из
    Харбина, не до Куаньчендзы, а далее через Чаньчунь
    и Мукден, до Дальнего (ныне Дайрена) и Порт-Артура.

    Давно залегла эти невидимая, но ярко ощущаемая грань межДу КВЖД, с одной стороны, и Южно-маньчжурской ж. д.—с другой.

    Давно отгремели громы далекой войны, впервые7серьезно пошатнувшей трон российского самодержавия.

    Но по сторонам дороги всюду разбросаны реликвии вой­ны. Вот памятник двум японским шпионам, расстрелянным в тылу русской армии. Вот та последняя грань, до которой докатилось японское наступление. Вот поля, обильно по­литые и русской и японской кровью во время сражения под Мукденом. Вот памятник японским солдатам, павшим в этом сражении, а вот здесь было недавно откопано чудовищное множество человеческих костей, когда на месте этого старого, наспех устроенного братского кладбища кому-то заблагорассудилось построить какое-то здание и пришлось потревожить вечный сон этих безвестных вои­нов, увлажнивших своею кровью эту чужую далекую землю и в ней же спокойно истлевших в течение последующих двадцати лет.

    Однако, когда вы попадаете из Харбина в Чаньчунь, вас поражает прежде всего не это, а совсем другое. В Харбине вы привыкаете к тому, что хозяевами в Китае являются сами китайцы. Здесь эта ваша уверенность сразу


    6    Полевой. По iy сторону китайской границы.


    81



    исчезает, и вы быстро убеждаетесь в том, что попали на территорию, хозяевами которой являются не китайцы, а японцы.

    В Китае так же, как и во всех других странах мира, гостиницы высылают на вокзалы своих агентов. Но агенты эти ведут себя там не так, как во всех других странах мира. Они собираются на перроне и при подходе поезда начинают необыкновенно дикими голосами выкрикивать названия своих гостиниц, стараясь перекричать всех остальных. В Чаньчуне этот обычай своеобразно преобра­зован. На перроне вы не видите ни одного агента гостини­цы, но стоит вам выйти на площадь перед вокзалом, как вам немедленно бросается в глаза длинная их шеренга, прямая, как стрела, в которой они выстроены в затылок друг другу. Где-то неподалеку маячит фигура японского железнодорож­ного жандарма. Ваше появление вызывает движение в ше­ренге агентов. Они тотчас же оживляются, начинается их характерный крик, а восточный их темперамент немедлен­но отражается на стройности их шеренги. Кто-то разма­хивает руками, кто-то выдвигается вперед, и вся линия хвоста ломается в нескольких местах.'.Маленький японский бобби отделяется от своего места, поднимает, сохраняя всю неизменную каменность своего лица, свою дубинку и на­чинает энергично гулять ею по рукам, по спинам, по головам китайцев, нарушивших установленный порядок, до тех пор пока их шеренга не выпрямляется снова, как стрела. Вы не слышите при этом ни одного протеста со стороны избиваемых китайцев, а исполнивший-свой свое­образный служебный долг японец возвращается на свое место.

    Это не случайное явление—это общий быт всей полосы отчуждения Южно-маньчжурской ж. д. и всех располо­женных по ее линии японских концессий. Китайцы пере­стают здесь быть хозяевами своей страны и могут делать только то и так, что и как угодно — подлинным и един­ственным хозяевам дороги — японцам.

    Вся дорога имеет чисто японский вид. На станциях ее торчат японские жандармы и японская администрация, у ее насыпи возятся и играют японские детишки, в ва­гонах японские кондуктора и проводники, в вагон-ресто­ране японская прислуга, на паровозах машинисты и ко­чегары—японцы. На каждой остановке, особенно в городах, вас поражает огромное количество японского населения



    и японских учреждений, вплоть до почты и телеграфа. Если вы будете посылать телеграмму в Японию хотя бы из Куаньчендзы, вы оплатите ее по очень дорогому между­народному тарифу. Из соседнеого Чаньчуня та же теле­грамма уйдет по внутреннему японскому тарифу по 5 сен за слово, как будто вы находитесь уже на территории самой Японии.

    Чрезвычайно странное впечатление производит Мук­ден—эта столица Трех восточных провинций Китая, ре­зиденция раньше всемогущего диктатора всего Северного Китая, маршала Чжан Цзо-лина, а сейчас его сына Чжан СюЭ'Ляиа. Непосредственно с вокзала вы попадаете на очень обширную территорию японской концессии, и вам нужно пройти или проехать не меньше трех километров, прежде чем вы попадете в китайский город, в котором находится и маршальский дворец. Японская концессия от­деляет его от железной дороги, как с гена, ворота которой открываются только с разрешения японского начальства. Весьма непопулярный среди населения, даже откровенно ненавидимый им покойный маршал Чжан Дзо-лип выезжал из своего дворца только под усиленной охраной, и вокруг его автомобиля, когда он направлялся на вокзал, всегда скакал целый эскадрон китайской кавалерии. Но стоило Этому автомобилю подойти к границе японской концессии, как весь этот огромный эскорт таял, как дым, и автомо­биль ехал дальше уже без всяких признаков охраны: по­явление на территории японской концессии китайских военных при оружии категорически воспрещено, и японцы не допускают никаких исключений из этого правила.

    В 1926 г. на Мукденском вокзале произошел довольно характерный в этом отношении случай. Во время одного из проездов через Мукден убитого впоследствии вместе с Чжан Цзо-лином цицикарского генерал-губернатора У Цзинь-шеня, из которого мукденское правительство в то время усиленно делало национального героя, собралось проводить его довольно много военных. В то время как У Цзинь-шень уже был в вагоне, японский жандарм заме­тил, что из здания вокзала на перрон вышли два китай­ских полковника в парадной форме, повидимому прибыв­шие для участия в проводах, причем у них оказались на боку кобуры с револьверами и шашки. Пораженный таким не обыкновенным явлением, а с его точки зрения—просто наглостью такого появления, японский жандарм быстро



    направился к ним, несколькими ловкими движениями со­рвал с них шашки и револьверы, а заодно и погоны, в порыве своего патриотического усердия отвесил им не­сколько звонких оплеух и выгнал с вокзала. Изобижен­ные полковники мирно пошли но домам уже без оружия и без погонов, а об этом случае не было затем даже особых разговоров: он был в порядке вещей.

    Но именно в Мукдене легко почувствовать и уяснить себе некоторые причины такого положения вещей, так как непосредственное соседство в нем китайцев и японцев даст богатейший материал для целого ряда характерней­ших сопоставлений.

    Стоит вам отъехать от Мукдена в сторону от железной дороги на 5 километров в одну сторону или на 12 кило­метров в другую, как вы попадаете на древние император­ские могилы.

    Вы проходите через внешний двор могил с его харак­терными, тихими, точно вымершими, китайскими домиками и оказываетесь перед высокой каменной стеной с башнями по углам и над главным входом, напоминающей наши кре­млевские стены. У ворот сидит китайский солдат. В сущ­ности его обязанность и задача — пе пускать посетителей в святое святых, во внутренний двор могил. Но вы молча протягиваете ему одну японскую иену, и проход оказы­вается свободен.

    Вот наконец перед вами и внутренний двор могил, но вы напрасно будете искать в нем эти могилы: их там нет, и только у задней стены двора перед вами вырастает не­большой раззолоченный храм совершенно необыкновенной работы, напоминающий дорогую китайскую безделушку. На его изогнутом по-китайски карнизе висят прозрачные, еле видные стеклянные колокольчики и, когда утренний ве­терок колышет их своим легким дыханием, они издают нежный, еле слышный гармонический звон, кажущийся отзвуком каких-то бесконечно далеких, давно умерших зву­чаний.

    Бы спросите, может быть: хотя это и не особенно важно, но где же могилы? О, они тут же рядом, но уясе за храмом и даже за стеной этого внутреннего двора. За нею высится большой холм, а в этом холме спят вечным сном покой­ные китайские богдыханы.

    Когда вы невольно сопоставляете тишину и безмолвие Этих могил с шумом и грохотом находящегося всего



    в 5 километрах от них Мукденского вокзала японской Южно- Маньчжурской ж. д. с врывающимися в него каждые пол­часа поездами, с вечной суетой куда-то торопящейся толпы, е надрывным сигнальным звоном паровозных колоколов, С дребезжанием электрических звонков, предупреждающих отходе поездов, с юркими, всюду поспевающими фигу­рами маленьких японцев,— вы начинаете понимать, что старому Китаю пришел конец. Встает новый, молодой Китай, ненавидящий своих иноземных поработителей н рвущийся к новой свободной жизни. В Южной Маньч­журии вы ощущаете пока только скованность старого, порабощенного Китая. Молчат его гостиничные агенты в Чаньчуне, избиваемые дубинкой японского жандарма, молчат его долготерпеливые рикши, подгоняемые стэками иностранных резидентов, молчат его похожие на ворон в павлиньих перьях полковники, когда тот же японский жандарм срывает с них оружие и погоны и пинками выставляет их с вокзала, молчат даже могущественные мацмиалы, когда взлетают на воздух их отмеченные япон­ской милостью отцы, путешествующие по дороге, к кото­рой нет доступа никому кроме японцев.

    Япония цепко держит в своих руках свои портсмутские достижения и не выпустит их без тяжелой борьбы. Она пропитала своим влиянием всю территорию Южной Маньч­журии, фактически зажала в свои тиски весь китайский аппарат ее j правления и зорко следит за всяким хоть сколько-нибудь подозрительным движением в этой сфере своего влияния. Ее агенты, как Патэ-журнал, все видят, все слышат, все знают: никто и ничто не сможет усколь­знуть от их внимания.

    Это Южная Маньчжурия зажата в японском кулаке, и все ее грозные правители—не больше чем японские марио­нетки.

    Они могут спокойно сидеть в своих дворцах до тех пор, пока не начнут рыпаться. Они могут проявлять свою инициативу и выкидывать какие угодно дипломатические курбеты по отношению к КВЖД и СССР. Фактическими хозяевами Южной Маньчжурии это даже приветствуется, но там, где сидят сами эти хозяева, такие курбеты не по­ощряются, за ними следуют внушительные хозяйские пин­ки,—все равно страдает ли от них физиономия какого-ни­будь китайского полковника или даже некий железнодорож­ный мост.



    Правда, в последнем случае «японскому командованию об этом ничего не известно».

    Но такие ли еще таинственные вещи происходят в этих удивительных местах! Вы может быть не знаете* что мар­шал Чжан Цзо-лип жил около трех недель после своей смерти.'

    Невероятно, во факт!

    На другой день после взрыва его поезда, при котором он погиб, было опубликовано официальное сообщение о том, что во время взрыва убит цицикарский генерал- губернатор генерал У Цзинь-шень, а сам маршал ранен и находится в своем дворце. Так как этому никто не пове­рил и в Харбине имелись уже достоверные сведения о смер­ти Чжан Цзо-лина, то 7 июня 1928 г. в харбинских газетах было опубликовано повое официальное сообщение за под­писью главноначальствующего ОРВП генерала Чжан Хуан- сяна о том, что все слухи о смерти маршала ложны, что маршал только ранен при взрыве и что в состоянии его здоровья даже наступило некоторое улучшение. И этого оказалось мало: значительно позже, когда этому сообще­нию уже никто не верил, в газетах было опубликовано интервью с кан Цзо-лином некоего корреспондента, ко­торый был якобы допущен во дворец и видел там ранепого маршала. В беседе с этим корреспондентом покойный мар­шал будто бы обещал своему возлюбленному народу быстро поправиться. Только через три недели после смерти Чжан Цзо-лина было наконец сообщено о том, что он убит. Это произошло тогда, когда после длительной торговли за маньчжурский престол, с разрешения японского начальст­ва, сын Чжан Цзо-лина занял место своего папаши.

    Так живет Южная Маньчжурия. Когда попадешь в ее пределы из так называемого ОРВП, т. е. попросту из по­лосы отчуждения КВЖД, картина меняется.

    На КВЖД китайские генералы, пресмыкающиеся перед империалистами, превратились в «хозяев».

    Их антисоветские выходки, избиения и аресты советских граждан, работников КВЖД, и попытка захватить эту дорогу — у всех в памяти. Потребовался кровавый урок спровоцированной ими войны для того, чтобы маньчжур­ские генералы соблюдали условия договора, ими же за­ключенного с единственным государством, отказавшимся от захватнической политики.

    Ну, а рабоче-крестьянские массы?



    Маньчжурия еще не стала такой ареной революционной борьбы, как Южный Китай. Но просыпаются и угнетенные массы Маньчжурии.

    От истории не уйдешь. Грозным китайским генералам останется тогда утешаться старой холопской мудростью: За битого двух небитых дают.

    Впрочем за них тогда не дадут и одного битого горшка.