Юридические исследования - Очерки по истории международных отношений Европы XIV-XVI. И.Б. Греков -

На главную >>>

Дипломатическое и консульское право: Очерки по истории международных отношений Европы XIV-XVI. И.Б. Греков


    Сложные исторические процессы протекали в Восточной Европе в XIV—XVI вв. Это было время бурного развития феодальных отношений в русских, литовских и польских землях, период, когда в ходе напряженной борьбы с Золотой Ордой, Крымским ханством и Турцией происходило становление Русского и Польско-Литовского государств, когда формировалась новая политическая карта восточноевропейского пространства. Представляя собой далеко не начальный момент в формировании этнического, социального и политического облика Восточной Европы, эта эпоха отнюдь не являлась и завершающим этапом в развитии тех или иных восточноевропейских стран в рамках феодализма, в частности она может рассматриваться как своего рода переходный этап от периода образования раннефеодального древнерусского государства и древнерусской народности к той эпохе, когда произошло воссоединение украинского, белорусского и русского народов в составе единого централизованного государства.


    ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

    XIV-XVI.

    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ИНСТИТУТ СЛАВЯНОВЕДЕНИЯ


    И. Б. ГРЕКОВ

    ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ XIV—XVIвв.

    ИЗДАТЕЛЬСТВО ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Москва 1963

    Ответственный редактор доктор исторических наук

    И. И. СМИРНОВ

    ВВЕДЕНИЕ

    Сложные исторические процессы протекали в Восточной Европе в XIV—XVI вв. Это было время бурного развития феодальных отношений в русских, литовских и польских землях, период, когда в ходе напряженной борьбы с Золотой Ордой, Крымским ханством и Турцией происходило становление Русского и Польско-Литовского государств, когда формировалась новая политическая карта восточноевропейского пространства.

    Представляя собой далеко не начальный момент в формировании этнического, социального и политического облика Восточной Европы, эта эпоха отнюдь не являлась и завершающим этапом в развитии тех или иных восточноевропейских стран в рамках феодализма, в частности она может рассматриваться как своего рода переходный этап от периода образования раннефеодального древнерусского государства и древнерусской народности к той эпохе, когда произошло воссоединение украинского, белорусского и русского народов в составе единого централизованного государства.

    Этот переходный этап имел большое самостоятельное значение в истории Восточной Европы. Изучение его дает ключ как для понимания исторического развития отдельных восточноевропейских стран, так и для раскрытия характера взаимоотношений между ними.

    Последнее очень важно. Анализ политической жизни Восточной Европы XIV—XVI вв. убеждает в том, что если сам факт создания больших государственных образований на данной территории был обусловлен прежде всего их внутренним закономерным развитием, то темп, масштабы, активность процессов, приведших к формированию этих государств, в известной степени зависели от конкретного хода политической борьбы, происходившей между всеми восточноевропейскими странами, от соотношения сил на международной арене. Поэтому в поле зрения историка должна находиться не только внутренняя эволюция феодальных государств, но также и напряженная международная борьба, сопровождавшая их развитие, т. е. весь комплекс политических взаимоотношений стран Восточной Европы в период установления новых государственных границ между ними. При этом необходимо постоянно учитывать также восточноевропейскую политику соседей этих стран — Золотой Орды, Крымского ханства, Оттоманской Порты, с одной стороны, и Империи, Немецкого ордена, Ватикана — с другой.

    Необходимо помнить о том, что социально-экономическая и политическая жизнь каждого феодального государства была тесно, органически связана с его внешней политикой, что внутреннее развитие феодальных государств тогдашней Европы ставило перед каждым из них задачу дальнейшего территориального расширения, а следовательно, требовало активной внешнеполитической деятельности правящих верхов. Но эта порожденная природой феодального общества политика далеко не всегда имела одинаковые формы и одинаковое объективно-историческое значение. Задача историка — выяснить специфику внешнеполитического курса того или иного государства, показать его объективные результаты как для внутреннего развития страны, так и для всей международной жизни восточноевропейских народов.

    Такой комплексный подход к политической истории Восточной Европы XIV—XVI вв. оправдан состоянием источников и литературы, касающихся данной эпохи. Уже в XIX и начале XX в. в условиях повышенного интереса к политической истории восточноевропейских стран был собран значительный материал, отражающий так или иначе историческое прошлое Московской Руси, Польши и Великого княжества Литовского, раскрывающий ход их взаимоотношений. Благодаря усилиям главным образом русских и польских историков того времени наука обогатилась большим количеством публикаций. Важное значение для изучения политической истории Восточной Европы XIV—XVI вв. имеют такие отечественные издания, как «Полное собрание русских летописей», «Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными», сборники Русского исторического общества, «Акты Западной России», «Акты Юго-Западной России», а также издания Вельяминова-Зернова, Тизенгаузена, Тургенева, Березина, Уляницкого, Лашкова и др. Значительный вклад в науку внесли капитальные публикации, подготовленные такими польскими историками, как Малиновский, Голембевский, Крашев-ский, Немцевич, Сенковский, Рыкашевский, Гельцель, Шуйский, Соколовский, Прохаська, Белевский, Плятер, Гурский, Пулаский, Пшездзецкий, Павинский, Грабовский, Яблонов-ский, Закшевский и многие другие. Необходимо также упомянуть публикации немецких, французских и других ученых (Теннер, Папст и Толь, Гармузаки, Вересс).

    Вместе с тем велась усиленная монографическая разработка многих частных вопросов политической истории Восточной Европы XIV—XVI вв. Вышли в свет специальные работы Вельяминова-Зернова, Смирнова, Карпова, Барбашева, Новодворского, Папе, Колянковского, Закшевского и др., обширные экскурсы на эту тему появились в больших сводных работах (Соловьев, Любавский, Пресняков, Грушевский, Шуйский, авторы «Политической истории Польши», Пирлинг, Хаммер, Цинкейзен, Иорга и т. д.).

    Правда, в большинстве монографий многие стороны исторического развития Восточной Европы XIV—XVI вв., как правило, изучались изолированно друг от друга, без учета внутренней связи и взаимодействия различных политических явлений эпохи. Исследователи чаще всего ограничивались «национальными масштабами» как при определении темы и подбора источников, так и при формулировании выводов, создании концепций.

    В трудах отдельных историков, занимавшихся изучением прошлого восточноевропейских и прежде всего славянских народов, были элементы явной тенденциозности, а иногда и прямой фальсификации. Дело в том, что исследование истории Восточной Европы и, в частности, изучение прошлого славян уже в XIX и начале XX в. было отнюдь не областью чисто академических знаний, а одним из участков острой идеологической борьбы. На вооружении каждого крупного европейского государства того времени была своя программа решения славянской «проблемы», свой план изменения политической карты восточноевропейского пространства. Известно, что официальная Россия выдвигала доктрину «православного панславизма», а некоторые западные державы и римская курия пытались навязать славянским народам программу «католического панславизма», т. е. план подчинения всех славян Ватикану.

    Напряженная политическая борьба в Европе второй половины XIX в. вызвала к жизни, например, серию работ польского эмигранта Ф. Духинского, выступившего с концепцией турано-монгольского происхождения «москалей» и польского происхождения украинцев и белорусов. Такая, интерпретация исторического развития восточноевропейских стран по существу была попыткой «теоретически» обосновать новые этнические границы Восточной Европы, а вместе с тем подготовить условия для превращения этих «теоретических» границ в практические. О том, в чьих интересах создавались подобные исторические работы, свидетельствовали места их опубликования— Константинополь, Париж, Лондон; Рим, австрийский Краков. Политический смысл «научной» теории Духинского, продиктованной наряду с ненавистью к царскому панславизму национализмом и религиозным фанатизмом, исчерпывающим образом разъяснил еще в 60-х годах XIX в. его современник и единомышленник польский литератор П. Свентиц-кий1. Теория эта была настолько грубо сфабрикована, что сравнительно быстро себя дискредитировала. Но отголоски ее продолжали звучать в позднейших работах. Своеобразной модификацией схемы Духинского являлась, в частности, многотомная «История Украины-Руси» М. С. Грушевского2, хотя автор ее, квалифицированный историк, и старался обосновать свою концепцию более «солидной» аргументацией.

    Другим примером политической тенденциозности, религиозного фанатизма может служить деятельность известного историка-иезуита Пирлинга, развернувшаяся на рубеже XIX и XX столетий. Именно в этот период он издал свое пятитомное исследование «Россия и папский престол»3, явившееся тенденциозным изложением многочисленных и разнообразных попыток Рима установить контроль над всем славянством и прежде всего над русским, украинским и белорусским народами. Работа Пирлинга призывала осуществить то, что не удалось известному Флорентийскому собору 1439 г., провозгласившему унию православной и католической церквей. Объявляя отказ России от унии «роковой ошибкой» ее истории, автор выдвигал программу исправления этой «ошибки» в будущем4. За пышными фразами, проникнутыми католическим фанатизмом, скрывался обычный план территориальной экспансии «европейских» католических государств на «варварский» православный восток.

    Эти примеры характерны не только для старой, но и для современной буржуазной исторической науки. Весьма симптоматично, что в настоящее время история Восточной Европы (между прочим, и XIV—XVI столетий) оказалась в центре внимания многих реакционных исследователей на Западе. Факт этот имеет большое значение, если учесть наличие самой тесной связи между теоретическими построениями реакционных идеологов и конкретными политическими устремлениями правящих кругов современного империалистического мира. Западногерманская пресса, например, и не скрывает этого. Она не только признает недостаточное знание Восточной Европы одной из причин поражения Германии во второй мировой войне, но и прямо призывает новое поколение специалистов (МГогэсЬш^’а не повторять ошибок прошлого, настаивает на выработке «основы будущего устройства Восточной Европы»5. При таком определении политических функций специалистов по «исследованию Востока» приобретают особое значение их теоретические построения, их исторические труды.

    Рассматривая территорию Восточной Европы как объект экспансии империалистических сил и арену будущих столкновений, эти буржуазные идеологи стараются при помощи фальсификации исторического прошлого восточноевропейских народов обосновать и оправдать захватнические устремления современного империализма. Сознательное искажение картины исторического развития славянства стало, специальностью многих реакционных историков западного мира.

    Можно сказать, что в настоящее время над фальсификацией истории славянских народов (прежде всего славянских народов СССР) усиленно работает огромный коллектив «ученых», состоящий не только из таких западногерманских и американских «знатоков» Восточной Европы, как Шлезингер, Штекль, Людат, Кайзер, Кох, Рен, Уолш, Кирхнер и др., но и из широкого круга различных эмигрантов славянского происхождения. Чрезвычайно активную деятельность в этой области развернули реакционные польские историки Галецкий, Пашкевич, Бачковский, чешские эмигранты Лемберг и Дворник, выходцы из России Вэкар, Ланцев, Карпович, Флоринский, украинские буржуазные националисты Дорошенко, Смаль-Стоцкий, Штепа, Мирчук и др. Всех их так или иначе объединяет служение одним политическим целям, ненависть к Советскому Союзу, к славянским народам, ставшим на путь строительства социализма.

    В области «теории» эти «ученые» выступают по существу единым фронтом (это не означает, разумеется, что между ними не существует разногласий по частным вопросам). Ведя борьбу против марксизма, отрицая существование социально-экономических формаций и общеисторических закономерностей в жизни каждого общества, опираясь на антинаучные, геополитические доктрины, на теории «культурных кругов», «смены цивилизации», «неравноценности» народов, они пытаются изобразить чуть ли не всю тысячелетнюю историю восточноевропейских стран под углом зрения борьбы «европейской цивилизации» с «азиатским варварством». В сочинениях этих буржуазных идеологов Западной Европе противопоставляется либо восточное славянство в целом, либо та его часть, которая в течение XIV—XVI вв. оказалась в составе Московского государства. В первом случае обычно «доказывается» полная несамостоятельность исторического развития восточных славян, какая-то особая податливость их внешним влияниям, неспособность создать свою государственность, культуру, городскую жизнь, подчеркивается отсутствие в их прошлом сколько-нибудь выдающихся исторических деятелей, могущих олицетворять те или иные важные этапы внутреннего развития данного общества6. Если же «западной цивилизации» противопоставляется одна Московская Русь, последняя выступает в качестве «деспотической азиатской державы», а Украина и Белоруссия, находившиеся ряд столетий в составе «европейского» Польско-Литовского государства, объявляются частью «интегральной Европы». Очевидно, что при такой трактовке исключительно важное, если не решающее, значение приобретает изучение именно XIV—XVI столетий, когда происходило постепенное установление политических границ между Московской Русью и Польско-Литовским государством. Фальсификаторская сущность построений реакционных историков выражается, в частности, в их попытке выдать существовавшие в определенной международной обстановке временные политические границы за своего рода «китайскую стену», отделявшую «европейскую цивилизацию» от «азиатского варварства», а население, жившее по обе стороны этой «стены», изобразить замкнутыми в себе народами, не только чуждыми друг другу этнически и культурно, но и находящимися в постоянной вражде. При этом фальсификаторы считают сложившиеся в XIV—XVI вв. политические границы такими «исконными» рубежами, которые якобы были определяющими для этнической карты Восточной Европы задолго до XIV в. и, разумеется, после XVI в. Подобное утверждение призвано доказать извечность коренных отличий украинцев и белорусов от «москалей», законсервировать эти отличия, не допустить сближения братски родственных народов в дальнейшем.

    Так для «обоснования» «необходимости» будущего полного политического «расщепления» Восточной Европы бесцеремонно искажается прошлое этой части европейского континента. Однако попытки таким образом фальсифицировать картину исторического развития восточного славянства, стремление во что бы то ни стало доказать извечность коренного этнического и культурного отличия украинцев и белорусов от «москалей» наталкиваются на ряд препятствий. Одним из них, в частности, является факт существования образовавшейся в процессе становления раннефеодального древнерусского государства единой древнерусской народности, на основе которой значительно позднее в силу определенных исторических причин сформировались родственные друг другу украинская, белорусская и великорусская народности. Это препятствие современные буржуазные историки пытаются различными путями обойти. Одни из них готовы даже отказаться от противопоставления Киевской Руси Западной Европе, чтобы потом утверждать, будто история Киевской Руси является предысторией лишь одной «связанной» с Европой Украины. Другие доказывают, что Киевская Русь была лишь своеобразным коридором, пропустившим через себя многие народы и этнические группы, среди которых наибольшим влиянием пользовались норманны. Третьи выдвигают концепцию, согласно которой якобы варяжский термин «Русь» был лишь политическим прикрытием реального существования украинцев, белорусов и «москалей» уже в IX—XII вв.

    Перечисленные фальсификаторские приемы призваны лишить братские украинский, белорусский и русский народы общей исторической колыбели и вместе с тем облегчить искажение последующей истории народов Восточной Европы. Реакционные историки стремятся «логически» доказать, что закономерный процесс становления национального государ-

    2 »ГБ. Греков ства, политика собирания русских земель вокруг Москвы, программа воссоединения украинского, белорусского и русского народов в едином централизованном государстве не что иное, как проявление «традиционного московско-азиатского империализма» (Галецкий, Банковский), они объявляют захватом, агрессией Москвы всенародный акт воссоединения Украины с Россией 1654 г. В то же время наступательную политику Ватикана, Ордена, феодальной Польши, осуществлявшуюся в различных формах на восточнославянских землях в XIII— XVII вв., они склонны трактовать в плане концепций «интеграции Европы»7. Так, современные фальсификаторы стараются навязать народам Восточной Европы искаженное представление об их прошлом, по существу воскрешают созданную еще в середине XIX и модифицированную в начале XX в. глубоко антинаучную концепцию Духинского8, которую в ходе двух мировых войн пытались претворить в жизнь с помощью Германии Шептицкий и ему подобные.

    9


    Разумеется, марксистская наука не может пассивно относиться к ярой фальсификаторской деятельности реакционных историков Запада. В последнее время ученые-марксисты СССР и Польской Народной Республики вели успешную работу в области изучения политической истории Восточной Европы. Труды советских и польских историков послевоенных лет знаменуют собой принципиально новый этап в изучении политического развития восточноевропейских стран, основанный на марксистско-ленинском осмыслении всего исторического процесса и, в частности, таких его проблем, как образование раннефеодальных государств, становление национальных и многонациональных государств, пути развития отдельных народностей, классовая политика феодальных государств и т. д.

    Новая трактовка политической истории восточноевропейских стран получила отражение в таких обобщающих трудах, как многотомные «Очерки истории СССР периода феодализма», коллективные труды по истории Украины, Белоруссии, Литвы, Латвии, Эстонии, Молдавии, Татарии, как большие сводные работы по истории Польши советских и польских авторов.

    Важное значение имела и монографическая разработка отдельных периодов политического развития Восточной Европы. Много нового и ценного дали науке исследования по истории древней Руси М. Н. Тихомирова, Б. А. Рыбакова, Д. С..Лихачева, П. Н. Третьякова и др. Интересными и важными для раскрытия тех или иных сторон политической жизни Восточной Европы XIII—XVI вв. явились хорошо известные труды В. И. Пичеты, М. Н. Тихомирова, А. Н. Насонова, А. Ю. Якубовского, Д. С. Лихачева, Л. В. Черепнина, В. Т. Пашуто, К. В. Базилевича, В. В. Мавродина, Р. Ю. Виппера, И. И. Смирнова, С. В. Бахрушина, А. А. Новосельского, В. И. Шункова, Е. А. Кушевой, К. Н. Сербиной, Н. А. Смир нова, Г. А. Новицкого, В. Д. Королюка, А. А. Зимина, Я. С. Лурье, А. И. Клибанова, С. О. Шмидта, И. У. Будовни-ца, В. Н. Вернадского, А. К- Касименко, В. Л. Голобуцкого, Ф. Г. Шевченко, К. Г. Гуслистого, Д. Л. Похилевича, Л. А. Дербова, А. П. Пьянкова, Л. С. Абецедарского, Я. Я. Зу-тиса, X. X. Крууса, Ю. И. Жюгжды, Ю. Юргениса, М. Г. Са-фаргалиева, X. Г. Гимади, Е. М. Русева, Н. А. Мохова и др.9.

    Для правильной ориентации в проблемах феодальной истории Восточной Европы имеют важное значение и работы всеобщих историков: Е. А. Косминского, выступившего с критикой реакционной историософии А. Тойнби, С. Д. Сказкина, занимавшегося историей реформации и контрреформации, М. М. Шейнмана, автора ряда работ по истории Ватикана, и И. М. Майского, давшего научную, объективную оценку роли империи Чингисхана в истории народов Азии начала XIII в.

    Вооруженная самой передовой методологией, имеющая в своем распоряжении значительный фактический материал как новый, так и старый, переосмысленный с позиций исторического материализма, советская историческая наука ведет систематическую борьбу против реакционных теорий буржуазных исследователей, противопоставляет их фальсификаторским построениям свое научно обоснованное понимание истории народов Восточной Европы.

    Прослеживая как общие закономерности, так и своеобразие их исторического развития, советские историки, естественно, сосредоточивают свое внимание не столько на том второстепенном, что разъединяет эти народы, сколько на том главном, что их объединяет. Выявляя различия и особенности исторической жизни каждого народа, советские исследователи далеки от того, чтобы превращать эти особенности в непреодолимое препятствие для дальнейшего сближения народов, чтобы фетишизировать различия и консервировать их для будущего. Программой деятельности советских историков в этой области являются решения XXII съезда КПСС, известные положения, сформулированные Н. С. Хрущевым в его докладе на съезде. «Встречаются, конечно, и такие люди, которые сетуют по поводу того, что стираются национальные различия. Мы им отвечаем: коммунисты не будут консервировать и увековечивать национальные различия. Мы будем поддерживать объективный процесс все более тесного сближения наций и народностей, происходящий в условиях коммунистического строительства на базе добровольности и демократизма»10.

    Выдвинутая партией важная задача требует от советских историков внести свой вклад в дело выработки правильного понимания исторических процессов далекого прошлого, а вместе с тем сделать еще более очевидными основные тенденции развития народов нашей страны в более близкую нам эпоху. С этой точки зрения политическая жизнь восточноевропейских стран XIV—XVI вв. представляется интересной и важной. Хотя для изучения данного периода сделано уже многое, тем не менее существующие работы либо в силу ограниченности хронологических рамок, либо вследствие особой специфики не ставят задачи развернутого анализа международной жизни Восточной Европы XIV—XVI вв., показа политического взаимодействия восточноевропейских государств в этот период.

    Поэтому предлагаемая вниманию читателя попытка синтеза политических взаимоотношений восточноевропейских стран XIV—XVI вв., опирающаяся на достаточно широкую базу источников и литературы, представляется вполне правомерной.

    ГЛАВА I

    ЗОЛОТАЯ ОРДА И СТРАНЫ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

    в XIV в.

    1. Несколько вводных замечаний

    История феодальной Европы XIV—XVI столетий — это время преодоления политической раздробленности во многих странах, эпоха образования централизованных национальных государств. Значение этих процессов в историческом развитии было отмечено Ф. Энгельсом: «...Тенденция к созданию национальных государств, — писал он, — ...является одним из существеннейших рычагов прогресса в средние века»11.

    В известной мере эти явления были характерны и для славянских стран Восточной Европы. Именно в конце XIII и в XIV в. Польша стала на путь создания единого национального государства с определенными элементами политической централизации12. Подобные процессы происходили также на тех обширных территориях Восточной Европы, где в свое время сформировалась древнерусская народность. Становление Русского централизованного государства завершилось, как известно, в конце XV в., когда Иван III не только добился объединения значительной национальной территории (присоединив Новгород и Тверь), но и осуществил ряд важных внутриполитических мероприятий в стране13.

    Это было итогом длительного и сложного развития Севе-ро-Восточной Руси. Начало его следует искать еще в период феодальной раздробленности. Происходившее в это время интенсивное экономическое и политическое развитие отдельных земель и княжеств создавало предпосылки для консолидации их в более или менее крупные объединения. Таким образом, наряду с центробежной тенденцией возникала тенденция центростремительная, обусловленная соответствующим этапом развития феодальной формации, всем ходом внутренней социально-экономической и политической жизни страны.

    Закономерность данного процесса подтверждается одновременным распространением его на всей территории Руси. Показательно, что первые конкретные шаги на пути концентрации русских земель были сделаны как в Северо-Восточной, так и в Юго-Западной Руси довольно рано, задолго до вторжения татаро-монгол в Восточную Европу14. Симптомы объединительных стремлений можно видеть уже в политике владимирских князей Андрея Боголюбского (1157—1174) и Всеволода Большое Гнездо (1176—1212)15, а также галицко-волынского князя Романа Мстиславича (1172—1205), фигурировавшего в источниках в качестве «короля Руси» и «самодержца»16. Характерно, что русские князья в XII — начале XIII в. все еще руководствовались, видимо, политической традицией целостной Руси X—XI вв. Так, Андрей Боголюбский и Всеволод занимали прочные политические позиции не только в Северо-Восточной Руси, но и в Переяславле Южном, постоянно контролируя деятельность переяславских князей Владимира Глебовича (1157—1186) и Ярослава Мстиславича (1187—1200). В 1202 г. Всеволод посадил князем в Переяславль своего сына Ярослава17. В то же время и южнорусские князья, опираясь на свои владения в Галицко-Волынской Руси, стремились не только упрочить позиции в Киеве, Чернигове и других центрах Поднепровья, но и претендовали на руководящую роль в политической жизни всех русских земель. Так, летописный свод 1246 г. «настойчиво подчеркивал мысль об «отчинном» праве князя Даниила Романовича не только на Во лынь и Галичину, но и на первенством Киевщине и всей Руси»18.

    Наметившаяся еще до появления татаро-монгол тенденция объединения отдельных русских территорий получила весьма своеобразное отражение в развитии летописания; в летописях XII—начала XIII в. общерусские проблемы продолжали занимать весьма видное место, хотя, разумеется, в условиях установившейся феодальной раздробленности интерес летописцев к локальным событиям отдельных русских земель был заметным. В 1177 и 1212 гг. во Владимире-на-Клязьме были созданы особые летописные своды, использовавшие епископскую и княжескую летопись Переяславля Южного, которые стремились доказать, что объединение северных и южных княжеств Руси должно сохраняться и в будущем и что речь идет лишь о перемещении политического центра этого объединения из Киева во Владимир19. Показательно, что летописцы в Киеве (великокняжеский свод 1200 г.20 или предполагаемый свод 1238 г.21) и Галицко-Волынском княжестве (остатки этого весьма сложного по составу летописного памятника сохранились, как известно, в Ипатьевской летописи22) не только широко использовали тексты друг друга, но и привлекали хроникальный материал Владимиро-Суздальской Руси23, одновременно предоставляя свои записи для составления Новгородской летописи24.

    С середины XIII в. развитие Руси, как известно, протекало в крайне сложной международной обстановке, в условиях усилившегося натиска феодальных сил Западной Европы, установления татаро-монгольского ига, которое, по словам К. Маркса, не только подавляло, но и «оскорбляло, растлевало и иссушало самую душу народа, ставшего его жертвой»25.

    Появление в 20—40-х годах XIII в. татаро-монгольских завоевателей на русских землях привело к их разорению. Подавив военное сопротивление раздробленной Руси, осуществив ряд административно-политических мероприятий, захватчики обеспечили себе тем самым условия длительного господства.

    Распространив свою власть на обширные русские территории, золотоордынские ханы замедлили развитие Руси, но не смогли все же изменить основ ее социальной, политической и религиозной жизни, оказались не в состоянии сломить важные процессы, наметившиеся еще в предшествующую эпоху и продолжавшиеся, правда в замедленном темпе, и после их прихода.

    Сделать это не удалось и феодальным силам Западной Европы, осуществлявшим наступление на восток под эгидой римской курии26. Известно, что римский престол пытался также поставить на службу своим интересам галицкого князя Даниила27 и литовского князя Миндовга 28.

    Во второй половине XIII — первой половине XIV в. различные объединительные центры Северо-Восточной, Южной и Западной Руси не только продолжали существовать, но и постепенно накапливали силы.

    На территории Северо-Восточной Руси, на землях великого владимирского княжения уже в конце XIII — начале XIV в. возникли два крупных очага централизации—Москва и Тверь. Известно, что в ходе напряженной политической борьбы этих княжеств друг с другом29 на основе определенных социально-экономических сдвигов уже в середине XIV в. главенствующее положение заняла Москва30.

    Одновременно с возвышением Москвы шел процесс объединения русских земель на юге, в частности в Галицко-Во-лынском княжестве. Максимальных успехов это объединение достигло, как известно, при Данииле Романовиче (1238— 1264), который, хотя и подчинился после некоторых колебаний власти татарских ханов, тем не менее продолжал политику собирания русских земель вокруг Галича21, ведя борьбу с боярством и активно отстаивая Галицкую Русь от посягательств со стороны Венгрии, Польши и других соседей. Значение Галицко-Волынской земли как очага политической централизации южнорусских земель сохранялось и при преемниках Даниила — Василии Романовиче (1264—1271) и Льве Данииловиче (1272—1301)22, Болеславе-Юрии II (1322—1340)23 и др.

    Если на юге и северо-востоке Руси объединительную политику .возглавили русские князья, то на западе она была связана со становлением раннефеодального Литовского государства, по-видимому, совпавшим по времени с процессом консолидации мелких западнорусских княжеств в более крупные объединения. Международное и внутриполитическое положение западнорусских и литовских земель часто ставило перед ними общие задачи. В результате происходило сближение, в ходе которого сначала литовские князья выступали вассалами русских княжеств, а потом русские князья становились вассалами Литвы24. «Здание первой литовской государственности было построено на русской (исторически и этнографически русской) территории, — подчеркивал А. Е. Пресняков, — ее первым центром был русский Новго-•родок»25.

    £-

    21 В. Т. Пашуто, Очерки.., стр. 277—287; М. С. Грушевський, 1стор1я *Укра1ни-Руа, т. Ill, Льв1в, >1905, стр. 287—288 и др.; А. Е. Пресняков, Лекции по русской истории, т. II, М., 1939, стр. 22—44.

    22 В. Т. Пашуто, Очерки..., стр. 289—302. — Определенная идеализация этого периода в истории Галицко-Волынской Руси присутствует в трудах представителей «школы» украинских буржуазных националистов. Так, не признавая существования закономерностей в развитии общества вообще, Грушевский, Томашевский, Дорошенко и др. не желали видеть в факте объединения Галицко-Волынской земли одно из проявлений тенденции консолидации русских территорий, считали это событие неповторимым явлением только «украинской» истории (М. С. Грушевський, Icropin Укра1ни-Руа, т. III, стр. 41, 82; С. Томашевський, УкраХнська iсто-oiR, Львгв, 1919, стр. 99—107; Д. Дорошенко, Нарис icTopi'i Украши, т. I, Варшава, 4932, стр. 80).

    23 См. сб. «Болеслав-Юрий II,    князь всей    Малой    Руси»,    СПб.,

    1907. См. также статью А. В. Соловьева («Вопросы    истории»,    1947, № 7,

    стр. 29).

    24 В. Т. Пашуто, Образование...,    стр. 393.

    25 А. Е. Пресняков, Лекции..., т.    И, стр. 53.

    В процессе создания Литовско-Русского государства были случаи как прямой вооруженной экспансии литовских феодалов на русские земли31, так и «мирного» подчинения русских княжеств литовским князьям32. Успех объединительной политики Миндовга (1215—1268), Витеня (90-е годы XIII в.—1316) и Гедимина (1316—1341) в значительной степени объясняется наличием в самих западнорусских землях определенных тенденций к объединению. Практика сохранения автономных русских княжеств в составе Литовского государства33 способствовала быстрому росту этого нового государственного образования.

    Хотя представить процесс создания Литовско-Русского государства весьма трудно из-за отсутствия достаточного количества источников34, тем не менее результат его говорит сам за себя: уже в конце XIII — начале XIV в. в состав Литовского государства входили Турово-Пинское, Витебское, Минское княжества, кроме того, литовские князья пытались распространить свое влияние на Псков, Смоленск, Тверь, Киев и Волынь35. «Факты эти существенны, свидетельствуя о сознательном вступлении литовских князей на путь собирания русских земель»36, — подчеркивал один из крупных исследователей этой эпохи А. Е. Пресняков.

    Таким образом, закономерный процесс консолидации русских территорий в конце XIII—XIV в. оказался связанным в первую очередь с Московским, Литовским и Галицко-Волы,н-ским княжествами. Правда, он протекал и на других русских землях, но менее эффективно и, по-видимому, более завуалированно. Можно предполагать, что аналогичные симптомы давали себя знать :в политической жизни Чернигово-Север-ского37, Смоленского38, Тверского39 и других княжеств. В конце концов «и огромная по своим размерам Новгородская боярская республика олицетворяла тенденцию собирания русских земель вокруг единого центра, собирания, протекавшего, как известно, без участия сильной княжеской власти и потому исторически себя не оправдавшего. Несомненно, однако, что среди ряда тогдашних очагов концентрации русских земель наиболее крупными и определяющими характер процесса в целом являлись три названных выше объединения. Любопытно, что именно они стали самостоятельными центрами летописания40, именно в них почти одновременно возникли самостоятельные церковные иерархии: одна во Владимире-на-Клязьме41, другая в Галиче (существовала с перерывом с 1302 по 1347 г.)42, третья в городе Черной Руси — Новгород-ке43.

    Параллельное созревание очагов централизации приводило к тому, что каждое крупное ¡княжество стремилось обосновать свой приоритет во всей русской земле и создать реальные предпосылки для распространения влияния на все русские территории. Об этом говорила и практика политических контактов между княжествами, осуществлявшаяся в XIII— XIV вв. (в частности, заключавшиеся с определенными политическими целями многочисленные браки московских, тверских, литовских, галицксьволынских княжеских домов44), и все усиливавшиеся общерусские тенденции в летописании45. Если гипотеза А. А. Шахматова о существовании общерусского Владимирского свода начала XIV в., созданного якобы на митрополичьем дворе46, не получила широкого признания историков47, то никаких сомнений не вызывает появление в начале XIV в. аналогичных сводов в Твери48, Галиче49, в 1340 г. в Москве50, а также создание в Москве «Летописца Великого Русского» (около 1389 г.)51. В значительной степени на общерусской основе развивались и возникавшие в это время так называемые литовские летописи52.

    О .стремлении каждого крупного княжества рассматривать себя в качестве ведущего центра всей русской земли свидетельствовала церковная политика князей Северо-Восточной, Южной и Западной Руси. Характерны попытки каждого князя превратить свою церковную организацию в общерусскую, поставить на пост митрополита всея Руси такого кандидата, который был бы 'способен в силу своих «особых» индивидуальных качеств стать реальным главой всей русской церкви, обеспечить постоянное пребывание митрополита в своем княжестве. По-видимому, не случайной была практика признания князьями Северо-Восточной Руси митрополитов южнорусского происхождения («южанами» были митрополиты Кирилл53, Петр54, Алексей55) и выдвижения князьями Литовско-Русского государства митрополитов, ведущих свое происхождение из Северо-Восточной Руси (кандидат Ольгерда митрополит Роман был тверичанин56, кандидат Витовта и Свидригайло Герасим — «москвитин»57). Характерно также, что конкурирующие между собой объединительные центры Руси очень часто мирились с пребыванием на высоком посту митрополита всея Руси «нейтральных» кандидатов болгарского (Киприан)58 или греческого (Максим59, Феогност60, Фо-тий61) происхождения.

    Постепенное становление нескольких очагов концентрации русских земель происходило .на протяжении XIII—XIV вв. Борьба за первенство, возникшая между ними, и воздействие на эту борьбу ряда особых обстоятельств закономерно осложнили 1их дальнейшее политическое .развитие.

    Первоначально столкновения между ведущими объединительными центрами Руси протекали главным образом в чисто политической сфере. Занятые борьбой с ближайшими соседями, не имея общих границ, Московское, Галицко-Волынское и Литовское княжества почти не сталкивались друг с другом на поле брани62 (исключением были отдельные столкновения галицко-волы,неких и литовских князей, происходившие на протяжении второй половины XIII и первой половины XIV в. при активном участии татар). Но если период до середины XIV в. характеризовался в основном скрытой политической борьбой за промежуточные «нейтральные» княжества (Киев, Смоленск, Тверь, Новгород, Псков), то после этого хронологического рубежа наступила эпоха открытых военных конфликтов сначала между Галицко-Волы,некой Русью и Литвой, потом можду Литвой и Московской Русью.

    Этот 'результат развития русских земель «был подготовлен прежде всего самим ходом их социально-экономической и политической жизни. Однако, чтобы понять внутреннюю логику борьбы встречных тенденций развития (сначала в масштабах отдельных частей Руси, а потом в масштабах всей Восточной Европы), нужно одновременно иметь в виду наиболее важные аспекты золотоордынской политики, которая не только! играла важную роль, но и отражала реальные политические процессы, протекавшие на территории Восточной Европы.

    2. Золотая Орда и некоторые приемы ее политики в Восточной Европе до середины XIV в.

    Период господства татаро-монгол над русскими землями неоднократно привлекал внимание исследователей. По этой проблеме собран большой материал, сделаны важные и интересные наблюдения, касающиеся, в частности, особенностей и значения восточноевропейской политики Золотой Орды63.

    Все историки согласны с тем, что Орда действительно играла большую роль в исторических судьбах Восточной Европы, но характер этой роли раскрывался ими по-разному. Значительная часть 'исследователей склонна считать, что политические замыслы и расчеты золотоордынских ханов касались только Северо-Восточной Руси, что татары активно вмешивались лишь ,в дела Москвы, Твери, Рязани и Нижнего Новгорода. При этом одни видели ,в .политике Орды только поощрение тенденции сепаратизма64, а другие, особенно зарубежные историки, усматривали в ней поддержку объединительных стремлений и даже утверждали, что само образование Русского централизованного государства явилось будто 'бы .результатом осуществления замыслов Золотой Орды. Такая трактовка позволяла :им противопоставлять «азиатский» путь развития Московской Руси «европейскому» пути развития Великого княжества Литовского и Польши65. Разумеется, советская наука не может согласиться с последними утверждениями. Тем не менее она не отрицает активной роли Орды в жизни Восточной Европы XIII—XV вв.

    Хорошо известно, как утвердили господство .над русскими землями татаро-монгольские завоеватели66. После ряда последовательных ударов в 1238—1240 гг.67 по Северо-Восточной и в 1258—1259 гг.68 по Южной и Западной Руси, после серии мероприятий административно-политического порядка69 тата-ро-монголы распространили свою власть на огромное пространство. Представление о размерах потерянной русскими князьями территории дает «Слово о погибели Русской земли»: «Отселе до оугор и до ляхов до чахов от чахов до ятвязи и от ятвязи до литвы до немець от немець до корелы от корелы до оустьюга где тамо бяхоу тоимици погании и за дышючим морем от моря до болгарь от болгарь до боуртас от боуртас черемис от черемис до моръдви»70.

    Естественно, что сами размеры подвластной территории06 уже во многом определяли характер политики Орды в Восточной Европе, требуя применения разнообразных методов и приемов. Но основу осуществлявшегося золотоордынокими ханами 'сложного комплекса мероприятий составляло использование противоречий внутриполитической жизни Руси того времени.

    Придя в Восточную Европу, татары застали здесь подготовленными всем ходом истории две закономерные тенденции развития феодальной Руси — центробежную и центростремительную. Понятно, что золотоордынских ханов интересовало не торжество той или иной тенденции, а создание максимально благоприятных условий для господства над русскими землями, для обеспечения львиной доли «национального дохода»

    Руси в виде «выхода», «царева обора» и т. д. Эта главная стратегическая задача Орды и определяла все тактические приемы ее политики. И эту задачу она решала путем умелого разжигания политической распри в стране, сталкивая силы централизации и децентрализации (противоречия «по вертикали»), поощряя борьбу между исторически сложившимися очагами консолидации в русских землях (противоречия «по горизонтали»). «Традиционной политикой татар, — писал К- Маркс, — было обуздывать одного русского князя при помощи другого, питать их раздоры, приводить их силы в равновесие и не позволять никому из них укрепляться»71.

    Такое понимание тактики и .стратегии Золотой Орды подтверждается большим количеством фактов. Показательным было уже то, что золотоарды,некие ханы, установив свою власть над разоренной, политически раздробленной страной, все же сочли нужным сохранить два таких важных политических института общерусского значения, как великое княжение во Владимире72 и митрополичья кафедра в Киеве73. Использование Ордой института великого княжения в качестве инструмента татарской политики на Руси было отмечено К. Марксом: «Для того, чтобы поддержать рознь среди русских князей..., — писал он,—.монголы восстановили достоинство великого княжения»74. Совершенно естественно, что правители Орды, сохранив эти общерусские институты, позаботились, чтобы ни «великий князь владимирский», ни «митрополит всея Руси» не проявляли большой политической активности. Об этом свидетельствовали не только опустошенные резиденции великого князя (дотла сожженный Владимир)75 и митрополита (вконец разоренный Киев)76, но и весьма сложная судьба тех, кто занимал эти посты. Так, суздальский князь Ярослав Всеволодович получил в Орде ярлык на великое владимирское княжение уже в 1243 г.77 Казалось, что признание его старейшим князем «в русском языце», разгром татарами Червигово^Северекого княжества, давнего антагониста владимирского княжения78, — все это расчищало почву для активизации деятельности Ярослава. Тем не менее уже в 1246 г. он был вызван в Орду и там казнен.

    А. Н. Насонов высказал предположение, что казнь Ярослава была вызвана разногласиями внутри правящих кругов Орды (двоевластием)79. Той же причиной он объясняет и создание двух параллельных великих княжений — в Киеве, куда в 1249 г. был назначен Александр Ярославич (Невский)80, и во Владимире, где почти одновременно был посажен брат его Андрей Ярославич81. Это объяснение, однако, не кажется исчерпывающим. В 1249 г. внутриполитическая борьба в Орде затухала. Кроме того, при таком объяснении остается немотивированным факт совместной поездки Александра и Андрея в Монголию и почти одновременного получения ими ярлыков в одной и той же Каракорумской Орде. Все эти соображения позволяют думать, что параллельное создание двух великих княжений в Киеве и Владимире, по-видимому, являлось первым шагом на пути использования Ордой противоречий между крупными центрами объединения Руси (противоречия «по горизонтали»82). В тот момент Галицкая земля еще не входила фактически в состав «русского улуса» Орды и в глазах ордынских политиков еще не могла служить реальным противовесом великому владимирскому княжению. Это обстоятельство, вероятно, и продиктовало золотоордынским ханам план создать два противопоставленных друг другу княжения на территории уже покоренной Руси, чтобы обеспечить власть над страной при помощи хорошо известных им политических приемов сталкивания83. Осуществление такого плана предполагало как раз ослабление борьбы между ордами и согласование действий между ними84.

    Такое объяснение подтверждается и последовавшей вскоре ликвидацией -одного из двух великих снижений, обусловленной возникновением новой политической обстановки в Восточной Европе. Когда в 1250 или 1251 г. Андрей Яроелавич женился на дочери Даниила Галицкого85, когда тверской к|н1яр|ы ташже оказался на стороне Даниила и перспектива превращения Галицко-Волынокогб княжества с помощью папы/ римского Иннокентия III в особое королевство начала определяться все более отчетливо86, тогда для ордынских политиков стала особенно очевидна .нецелесообразность сохранения двух великих княжений на подвластной им русской территории. Необходимость ослабить чрезмерно усилившегося Даниила заставила Орду отказаться от расщепления великокняжеского престола и восстановить одно владимирское княжение, которое в 1252 г. было передано Александру Невскому87.

    Характерно, что, восстановив это княжение, Орда продолжала поощрять его общерусские притязания88. Весьма показательно, что следующим шагом Орды было прямое выступление татарских войск против Галицко-Волынской земли: в 1254 г. в результате вторжения войск Бурундая князь Даниил превратился в вассала ханов89. В этом новом качестве Галицкая Русь стала выполнять функцию противовеса сначала Владимирскому, а потом и Литовскому княжествам. С ее помощью золотоордынские ханы, верные тактике сталкивания отдельных объединительных центров, во второй половине XIII и начале XIV в. предприняли несколько походов на территории Литвы90.

    Приведенные эпизоды характеризуют методы татарской политики на Руси в XIII в., но методы эти широко применялись ордынскими правителями и в последующее время, в период единодержавного правления ханов Тохты (1290—1312) и Узбека (1312—1342)91. Весьма показательной в этом смысле была политика Орды, осуществлявшаяся в первой половине XIV столетия в отношении тех княжеств, которые были объединены великим владимирским княжением.

    Санкционировав существование великого княжения во Владимире, золотоордынские ханы умело разжигали борьбу князей Северо-Восточной Руси за обладание великокняжеским престолом. В конце XIII и 'первой половине XIV в. наблюдалась любопытная закономерность: владимирское княжение, как правило, получал тот княжеский дом, который в данный момент представлялся Орде менее могущественным и, следовательно, менее опасным. Как только обладатель владимирского стола слишком усиливался, Орда лишала его поддержки и вставала на сторону более слабого претендента, тем самым восстанавливая необходимое ей «равновесие» в системе княжеств Северо-Восточной Руси. Чтобы убедиться в наличии такой закономерности, достаточно проследить развитие отношений Москвы, Твери и Новгорода того времени в связи с основными этапами тогдашней политики Орды.

    В начале XIV в. Тверское княжество оказалось политически самым мощным в Северо-Восточной Руси. Тверской князь Михаил Ярославич не только занял с помощью Орды владимирский престол в 1304—1305 гг., но и выступал в качестве «великого князя всея Руси»92. Не удовлетворись достигнутым, он стал добиваться подчинения своему влиянию Москвы и Новгорода, а также стремился контролировать деятельность митрополита всея Руси. Весьма существенным для политики Михаила было то обстоятельство, что он постоянно поддерживал контакт с литовскими князьями. Очень высокий пост тверского епископа занимал с 1289 г. владыка Андрей, прямой родственник литовских князей93.

    Разумеется, осуществление претензий тверского князя наталкивалось ,на весьма энергичное сопротивление Москвы, Новгорода, а также в дальнейшем и митрополита всея Руси Петра.

    В этой напряженной политической борьбе в роли своеобразного арбитра постоянно выступала Орда. Новгородская летопись писала под 1304 г.: «И сопростася два князя о великое княжение: Михаил Ярославич Тферской, Юрий Данилович Московскый поидоша в Орду в споре и много бысть замятии Суздальской земли во всех градех». Как известно, Орда решила тогда спор в пользу тверского князя Михаила. Опираясь :на этот успех, Михаил попытался наложить руку и на Новгород: «А в Новьгород въслаша Тферица наместники Михайловы силою, и не прияша Новгородцы»94. Проявив настойчивость, Михаил добился своего и в 1307 г. стал князем Великого Новгорода.

    Однако эти действия «великого князя всея Руси» встретили отрицательное отношение со стороны Орды, которая теперь постаралась вытеснить из Новгородской земли Михаила Яро-славича с помощью другого претендента на Новгород — московского князя Юрия Данииловича. Чувствуя поддержку Москвы, новгородцы изгнали, видимо, в 1310—1311 гг. тверских наместников. Но тверской князь принял все меры, чтобы восстановить свое влияние на Волхове. Собрав войско против северного соседа («заратися князь Михаил к Новгороду»), он «занял Торжок, Бежицу»95 и организовал экономическую блокаду Новгородской республики («не пустя обилья в Новгород»)96. В результате Новгород снова капитулировал перед тверским князем. Поставленный еще в 1304 г. под влиянием Михаила новгородский епископ Давид посетил весной 1312 г. Тверь и заключил от имени Новгорода соответствующий договор: «И иде владыка Давыд во Тферь ¡весне, в роспутье, и доконцаша мир и князь... наместники своя приела в Новгород»97.

    Но торжество тверского князя на Новгородской земле оказалось недолговечным. Уже в 1314 г. имел место открытый конфликт между Москвой и Тверью на почве борьбы за влияние в Новгороде: «приеха Федор Ржевский в Новгород от князя Юрия с Москвы и изыма наместникы Михайловы, и держаша их во владычне дворе... Новгородцы со князем Федором поидоша на Волгу и выйде изо Тфери князь Дмитрий Михайлович и ста об ону страну Волъгы и тако стояша и до замороза, а Михаилу князю тогда сущу в Орде»98.

    Видимо, в 1314 г. дело разрешилось дипломатическим путем в пользу Москвы: «по сем доконцаша мир -с Дмитрием и оттоле послаша по князя Юрья на Москву по всей воле новгородской. Toe же зимы... приеха князь великий Юрьи в Новгород на стол с братом Афанасием и ради быша новгородцы своему хотению....» Но и победа московского князя в Новгороде оказалась не окончательной. В 1315 г. Юрий Даниилович ¡был «из Новгорода позван в Орду от цесаря... оставив в Новгороде брата своего Афанасия»99. Когда московский »князь направился в Орду, тверской князь был на пути из ордынской столицы в свое княжество. Показательно, что Михаила Ярославина сопровождали татарские войска («Того же лета поиде князь Михайло из Орды в Русь, ведьи съ сабою татары, ока[я]нного Талтемиря»100), а это 'означало, что Михаил был намерен сделать навую попытку восстановить свою власть в Новгороде. Наместник московского князя в Новгороде Афанасий попытался оказать вооруженное сопротивление тверскому и татарскому войску, у Торжка «бьгсть сеча зла». Победителем в сражении оказался тверской князь; новгородское войско во главе с Афанасием отошло к Новгороду и заперлось в крепости. Подступив к Новгороду, Михаил Яро-славич потребовал выдачи московского князя. После длительных препирательств новгородцы «по неволе выдаша его, а на собе доконцаша 5 темь гривен серебра, доконцаша мир и крест целоваша»101.

    Характерно, что после получения выкупа и приведения к присяге новгородского населения тверской князь осуществил в отношении новгородского боярства меры, на какие осмелился позднее только Иван III: он переселил видных новгородских бояр из Новгорода в Тверь102. По-видимому, тверской князь чувствовал себя полным победителем: «и посла князь наместника свои в Новгород»103. Но уже в 1316 г. положение резко изменилось: получая поддержку из Москвы, новгородцы снова восстали против господства князя Михаила. К ним присоединилось население всей Новгородской земли — ладожане, лужане, корела, ижора и т. д. Новгородцы стремились ликвидировать тайную агентуру тверского князя на своей земле: так, некто Игнат Веска был сброшен с моста в Волхов, поскольку он «перевет держаща к Михаилу», Данилко Писцов был убит каким-то холопом за переписку с Тверью и т. д.104. Попытка епископа Давида достигнуть компромисса с князем Михаилом и вернуть новгородских бояр из тверского плена не увенчалась успехом. «Великий князь всея Руси», видимо, считал себя настолько сильным в то время, что отверг все предложения, шедшие со стороны Новгорода105.

    Однако чрезмерное усиление тверского князя, разумеется, не могло нравиться правителям Золотой Орды. Именно тогда хан Узбек стал снова поддерживать московского князя против тверского. Под 1318 г. в Новгородской летописи .сказано: «Того же лета выйде князь великий Юрьи из Орды с татары и со всею Низовекою землею и поиде к Тфери на князя Михаила»106.

    Характерно, что, инспирировав поход московского князя на Тверь, представитель Орды Телебег настоял на том, чтобы Новгород сохранил нейтралитет в этой борьбе:    «И прислав

    Телебегу и позва новгородцев и, они приихавше в Торжек, и доконцаша с князем Михаилом како не въступатися ни по одином»107. Когда же московский князь без поддержки Новгорода проиграл сражение против тверского войска, Орда, видимо, снова санкционировала союз Юрия Данииловича с Новгородской республикой. Во всяком случае после поражения 1318 г. Юрий Даниилович бежит в Новгород, собирает там новгородско-псковское войско и снова идет на Тверь.

    Но до нового сражения дело не дошло. При явном содействии Орды между Москвой и Тверью был заключен мирный договор, одним из шунктов (которого была обязательная поездка обоих князей в Орду. Как известно, для чрезмерно усилившегося тверского князя Михаила эта поездка кончилась кровавой расправой, для московского князя Юрия — предоставлением ему великого владимирского княжения (1318— 1322)108.

    Все эти факты ясно показывают, что для Орды институт великого владимирского княжения был лишь одним из инструментов политики сталкивания князей друг с другом. Аналогичным образом обстояло дело и с другим институтом общерусского значения — русской церковной иерархией, в частности с такими ее важными звеньями, как кафедра митрополита всея Руси 109 -и основанная в 1261 г.110 сарайская епископия. Об этом свидетельствуют даже отдельные, наиболее показательные эпизоды русской церковной истории конца XIII — начала XIV в.

    Одним из ярких примеров использования Ордой русской церковной иерархии в целях упрочения своей власти на Руси является комплекс событий, связанных с борьбой русских княжеств начала XIV в. за того или иного кандидата на пост митрополита всея Руси, борьбой, в которой самое деятельное участие принимали не только ордынская дипломатия, но и константинопольский патриархат111.

    Став в 1305 г. «великим князем всея Руси», тверской князь Михаил сразу же пожелал подчинить своему контролю и митрополичью кафедру, выдвинув своего кандидата Геронтия на должность, оказавшуюся в 1305 г., после смерти митрополита Максима, вакантной112. Однако константинопольский патриарх не поддержал настойчивых просьб Твери и поставил митрополитом всея Руси в 1308 г. галицкого кандидата игумена Петра, который вскоре был благосклонно принят в своей резиденции во Владимире 113. Весьма характерно, что и ордынский хан Тохта также не пожелал содействовать дальнейшему усилению Твери и 12 апреля 1308 г. выдал ярлык на митрополию игумену Петру114.

    Не примирившись с таким оборотом дела, тверская дипломатия стала энергично »противодействовать этому назначению, сначала чисто политическими средствами, а потом и религиозными. В 1308 г. тверской князь организовал поход на Москву115, а в 1311 г. предпринял военно-политические акции против Владимира, тогдашней резиденции митрополита Петра. Действия князя Михаила были связаны с намерением получить от митрополита благословение на изгнание московского князя Юрия из Новгорода. Однако военная кампания 1311 г. не дала результатов 116. Тогда на сцену был выпущен тверской епископ Андрей, который во всеуслышание стал обвинять нового митрополита в симонии, т. е. поставлении иерархов русской церкви «по мзде»117. Обвинение такого характера должно было скомпрометировать Петра как в глазах константинопольского патриарха, так и в глазах иерархов русской церкви, а следовательно, лишить его поддержки и влияния. Но расчет Михаила не оправдался.

    По согласованию с греческим патриархом, а также с ханом Золотой Орды Тохтой в 1311 г. в Переяславле был созван общерусский съезд князей и высшего духовенства.

    Съезд рассматривал выдвинутые Тверью против митрополита Петра обвинения. Петра защищали московский князь Юрий Даниилович и константинопольский патриарх Афанасий. На его стороне фактически оказались и золотоордынские правители, которые выдали ярлык Петру еще в 1308 г. и одобрили созыв съезда. Переяславский съезд отверг все обвинения в адрес Петра и по существу упрочил его положение в качестве митрополита всея Руси. Такой результат, разумеется, не устраивал Михаила, продолжавшего считать себя ордынским фаворитом. Теперь нападки в адрес Петра последовали не только со стороны епископа Андрея, но и со стороны самого тверского князя, вернувшегося в 1312 г. из Орды в Тверь; в Константинополь был направлен тверской посол Акиндин с доносами на церковные злоупотребления Петра. Однако все эти ухищрения тверской дипломатии опять ни к чему не привели. Ни новый цареградский патриарх, ни пришедший к власти в 1312 г. хан Узбек не только не признали обоснованными обвинения тверского князя против митрополита, но и стали еще более энергично поддерживать главу русской церкви118.

    Таким образом, благосклонное отношение золотоордынских ханов Тохты и Узбека к митрополиту Петру представляет бесспорный факт.

    В определенной связи с этим находится и замена сарай-ского владыки Измаила в 1312 г. епископом Варсонофием119, являвшимся сторонником Петра и московского князя Юрия Данииловича120. Еще более упрочив свое положение поездкой к хану Узбеку121, митрополит Петр перешел от обороны к наступлению в борьбе со своим давним противником епископом Андреем: уже в 1315 г. он добился снятия сана с тверского владыки и назначения на епископскую кафедру в Тверь уже упомянутого Варсонофия122. Выступая союзником относительно «слабой» Москвы123 против более могущественной тогда Твери, митрополит Петр почти постоянно жил в столице Московского княжества. В сущности, фактический переезд митрополита всея Руси из Владимира в Москву произошел задолго до его формального перевода, состоявшегося, судя по ряду данных, только в 1325—1326 гг.124. Видимо, особенно тесное и эффективное сотрудничество Петра с московским княжеским домом установилось тогда, когда усилившаяся Тверь была лишена великого владимирского княжения, а московский князь Юрий Даниилович стал его обладателем (1318—1322).

    Однако это сотрудничество двух ведущих институтов общерусской политической, жизни устраивало золотоордынских ханов только до тех пор, пока не стало обнаруживаться ослабление Тверского княжества и намечаться усиление Москвы. Имея в виду перспективу возможного перевеса Москвы над Тверью, Орда уже в 1322 г. решила снова «перетасовать» карты, устранив с политической арены московского князя Юрия Данииловича и передав ярлык на великое владимирское княжение представителям тверского княжеского дома ■— сначала Дмитрию Михайловичу (1322—1325), а потом Александру Михайловичу (1326—1327)125. Противопоставив еще раз митрополичью кафедру великому владимирскому княжению, а вместе с тем Московское княжество — Тверскому, правители Золотой Орды обеспечили на известный отрезок времени необходимое им состояние максимальной политической напряженности в русских землях.

    Приведенные факты весьма характерны для политической практики ханов в Восточной Европе XIII—XIV вв. Они показывают, что правители Орды стремились сохранить и поддержать такие общерусские институты, как великое владимирское княжение и кафедра митрополита всея Руси, явно используя в данном случае исторически сложившуюся тенденцию централизации русских земель. Но вместе с тем ордынские политики старались не допустить их чрезмерного усиления, прибегая в случае необходимости к широкому использованию центробежных тенденций, сталкивая друг с другом эти институты, насаждая политический сепаратизм русских княжеств, поддерживая состояние политической раздробленности феодальной Руси126.

    Так, поддерживая своеобразное равновесие между тенденциями централизации и децентрализации, татаротмонголь-ские завоеватели продолжали властвовать над русскими землями.

    3. Основные центры объединения русских земель и восточноевропейская политика Золотой Орды во второй половине XIV в.

    Активность ордынской дипломатии не могла приостановить историческое развитие восточноевропейских стран, протекавшее в рамках основных этапов феодализма. Такое закономерное явление, как становление национальных государств, происходившее повсеместно в Европе на определенном этапе развития феодального общества, было характерно и для стран Восточной Европы. Этот процесс в русских землях стал особенно заметным уже в первой половине и середине XIV в. Именно в эти десятилетия тенденция консолидации русских земель вокруг главных центров (великого владимирского княжения, Великого княжества Литовского127, а до 1352 г. — Га-лицко-Волынской Руси) стала определенно брать верх над тенденцией их раздробления.

    Это объяснялось не только результатами параллельного социально-экономического развития русских земель128, но и общностью их происхождения из единого корня древнерусской народности. По существу можно говорить об определенной преемственности между киевским периодом и эпохой XIV—XV столетий в историческом развитии феодальной Руси, преемственности, проявившейся не только в области культуры, литературы, языка и т. д.129, но в какой-то мере и в сфере чисто политической жизни:    традиции общерусского

    единства, несомненно, сыграли значительную роль в оформлении политической концепции подчинения всех русских земель одному центру.

    Игнорирование преемственности этих эпох облегчает создание фальсификаторских построений неонорманистов, представителей «школы» украинских буржуазных националистов и сторонников «азиатского» происхождения Московской Руси, оно обедняет представления и о каждом из этих периодов в отдельности, порождает иногда не совсем четкие представления о реальном значении тех или иных процессов в истории Восточной Европы XIV—XV вв.

    Так, историки часто говорят о становлении в это время «Русского национального государства», имея в виду только Московское государство, сознательно или бессознательно закрывая глаза на то обстоятельство, что «Великое княжество Литовское и Русское», включившее в свой состав часть Га-лицко-Волынской Руси в 1352 г., по существу также в известной мере было «русским государством». Так же как великое владимирское княжение, Великое княжество Литовское не только формально выдвигало программу восстановления былой целостности Руси, но и практически старалось осуществить эту программу, вставая на путь «собирания» всех русских земель, объединенных в свое время древнерусским государством.

    Последовательно придерживался этой программы князь Ольгерд (1345—1377). Уже первая половина жизни Ольгерда, проведенная им в Полоцке (до 1345 г. он был женат на полоцкой княгине Марии Ярославне130), была весьма показательной в этом смысле, он втайне принял православие131, а в 1342 г. пытался подчинить своему влиянию Псков, воспользовавшись угрозой городу со стороны Ордена132. Став великим князем литовским, Ольгерд еще более настойчиво стремился осуществить «общерусскую» программу. Хорошо знакомый с внутриполитической обстановкой в Новгородской земле, он уже в 1346 г. сделал попытку распространить свою власть на Новгород133. В 1349 г. Ольгерд женился на тверской княжне Ульяне Александровне134. В напряженной борьбе с польским королем Казимиром III он добился в 1352 г. присоединения к Литовско-Русскому государству Волыни135. После смерти митрополита всея Руси Феогноста литовский князь выдвинул кандидатом на общерусскую митрополию тверичанина Романа136, чтобы при его помощи «приобрести себе власть и в Великой Руси»137. В 1357 г. Ольгерд захватил Брянск и Смоленск138. Воспользовавшись ослаблением татарской власти в Среднем Поднепровье, он взял Киев в 1362 г.139, а в 1363 г. нанес поражение на р. Синие воды татарским войскам, попытавшимся вытеснить его из этого района. После победы над татарами к Литовско-Русскому государству были присоединены Подолия (1363—1364), Чернигово-Северская земля (конец 60-х — начало 70-х годов)140, на короткое время Галицкая Русь (1376 г.)141. Политика собирания русских земель обусловила также попытки Ольгерда упрочить свое влияние в Пскове, Новгороде, Твери142.

    Подобную политику вел и другой центр объединения русских земель — великое владимирское княжение143. «Общерусская» программа определяла в сущности всю деятельность московских князей Семена (1340—1353), Ивана (1353— 1359), Дмитрия (1362—1389), обусловливала их отношение к «православию» и «митрополиту всея Руси», оказывала влияние на политику брачных союзов. Именно в 40—60-х годах политическое влияние великого владимирского княжения в русских землях не только распространилось на большую территорию, но и в какой-то мере стало более стабильным. После кончины Ивана Калиты в подчинении Семена Ивановича оказались многие русские князья («и все князи Рустии дане ему в руце»)144. Интересно, что Семен Иванович также был женат на представительнице тверского княжеского дома Марии145.

    Политическая жизнь владимирского княжения осложнялась спорами из-за великокняжеского престола между Москвой, Нижним Новгородом, Тверью и Рязанью146, однако к середине 60-х годо-в XIV в. ведущей политической силой Северо-Восточной Руси оказалась Москва, возглавленная малолетним князем Дмитрием Ивановичем и стоявшим за его спиной митрополитом всея Руси Алексеем.

    Таким образом, к середине XIV в. 1В Восточной Европе создались два основных центра объединения русских земель, выявились два пути сложения русской феодальной государственности той эпохи. Разница между ними состояла, между прочим, в том, что процесс роста великого владимирского княжения не выходил первоначально за этнические границы русских территорий и совершался путем расширения одного из ведущих русских княжеств, в частности Московского, а процесс объединения юго-западных русских земель протекал в рамках Великого княжества Литовского и Русского, во главе которого оказалась собственно литовская княжеская династия. Это обстоятельство в XIV в. еще не играло важной роли, но по мере сращивания Литвы с феодальной Польшей и практического слияния власти польского короля с властью великого князя литовского оно приобретало все большее значение и в конце концов во многом определило большую жизненность одного пути формирования русской феодальной государственности по сравнению с другим.

    * *

    *

    Говоря о значительных сдвигах в развитии русских земель в середине XIV в., нельзя игнорировать и важные перемены, происходившие тогда в самой Золотой Орде.

    Как известно, уже в начале XIV в. «Улус Джучи» распался на Кок-Орду («Синяя Орда») и Ак-Орду («Белая Орда»)147. В этих новых границах Золотая Орда при ханах Узбеке и Джанибеке (1342—1357) все еще продолжала оставаться сильной и грозной для соседей державой148.

    Однако процесс феодализации постепенно приводил к дальнейшему обособлению отдельных улусов, к усилению тенденций децентрализации, к обострению династической борьбы. Отражением этих сдвигов в социально-экономической и политической жизни Орды явились феодальные смуты, наступившие после насильственной смерти Джанибек-хана (1357 г.)149 и продолжавшиеся вплоть до воцарения Тохтамы-ша (1381 г.). Внимательно наблюдавшие за развитием событий в Орде русские летописцы характеризовали сложившееся там в 1357 г. положение следующими словами: «и бысть в Орде замятия велика»150, «того же лета замятия в Орде не престаа-ше, но паче возвизавшеся»151. И действительно, в течение 24 лет (с 1357 по 1381 г.) на золотоордынском престоле перебыло более 25 ханов152. В результате последовательной смены ханов Бердибека, Кульны, Хизра (Кидыря), Темира-Ходжи на ордынском престоле в 1362 г. утвердился Абдула, креатура Мамая, который, не будучи чингисидом, не имел права занимать ханский трон153. Абдуле и Мамаю не удалось распространить власть на всю Орду. Одновременно с ними «правили» ханы Булат-Темир, Амурат (Мюрид), Хаджи-хан, Джани-бек II и др. В этих условиях Сарай-Берке постоянно переходил из рук в руки.

    Таким образом, почти двадцатилетний период в истории Орды (с конца 50-х до конца 70-х годов XIV в.) был временем усилившейся феодальной анархии, и это не могло не отразиться благоприятным образом на развитии русских земель. Но значение вспышки феодальной- анархии в Орде не следует преувеличивать. Дело в том, что, несмотря на обилие ханов, по-видимому, довольно рано самой влиятельной фигурой в политической жизни Орды оказался уже упомянутый Мамай154. Сменяя одного хана другим (в конце 60-х — начале 70-х годов он заменил Абдулу новым ханом Макат-Салтаном155), Мамай начинал играть все более заметную роль во внутренней и внешней политике Золотой Орды156. Характеризуя отношения, сложившиеся в Орде к концу 70-х годов, Троицкая летопись подчеркивала, что часто сменявшиеся цари обладали тогда лишь номинальной властью, а реальным хозяином Орды стал Мамай157. Запись 1378 г. гласила: «царь ихъ, иже въ то время имеаху себе не владеяше ничимъ же и не смеяше ничто же сътворити пред Мамаем, но всяко старейшинство держаше Мамай и всеми владеаше въ Орде»158. Все это в известной мере объясняет, почему Орда, несмотря на весьма напряженную внутриполитическую борьбу, все же продолжала и в эти годы осуществлять довольно активную политику в отношении восточноевропейского пространства,. хотя усиление центробежных тенденций в ее политической жизни определенным образом сказывалось на характере внешней .политики золотоордынских »правителей.

    Итак, как ход событий в Орде, так и самое развитие восточноевропейских стран в середине XIV в. создавали во многом новую расстановку сил в Восточной Европе, обусловливали сложение новых политических отношений между Золотой Ордой, Литовско-Русским государством и Московской Русью.

    И действительно, когда ордынские политики увидели, что ведущие очаги концентрации русских земель стали разрастаться территориально, крепнуть политически, что столкновения, возникавшие между объединительными центрами, все чаще заслоняли борьбу, происходившую между мелкими княжествами внутри этих объединений, они сочли необходимым обновить кое в чем свою восточноевропейскую политику, «усовершенствовать» тактику. Практиковавшееся ранее использование противоречий между тенденциями централизации и децентрализации золотоордынские ханы стали теперь дополнять, а иногда и заменять использованием антагонизма между складывающимися крупными государствами Восточной Европы. Ордынские правители все больше сознавали риск поощрения противоречий 1между теми княжествами, которые были расположены слишком близко друг к другу: это могло привести (а иногда и приводило) к окончательной, «необратимой» победе одного из соперников, что, разумеется, мало устраивало ордынских политиков. Поэтому с середины XIV в. Орда все чаще пыталась разжигать противоречия тех объединительных центров русской земли, которые оказывались далеко расположенными друг от друга159.

    Однако эти попытки были связаны с двумя как бы взаимоисключающими условиями: с одной стороны, с форсированием тенденции смыкания территориально-политических границ этих объединений), а с другой — с содействием сохранению пояса «нейтральных» княжеств в качестве постоянной арены борьбы между ведущими очагами централизации. Одним из ярких примеров новой тактики. Орды была политика хана Джанибека по отношению к Галицко-Волынской Руси в 40— 50-х годах XIV в.

    Южнорусские территории постоянно находились под пристальным наблюдением ордынских правителей. Известно о совместных с татарами походах галицко-волынских князей против Литвы (1315 г.)160, об использовании Ордой своего вассала киевского князя Федора в сложных политических комбинациях той эпохи (1332 г.)161. Поведение ордынской дипломатии в 40—50-х годах оказало значительное влияние на судьбу Галицко-Волынского княжества.

    Источники сообщают о том, что Орда в начале 1349 г. заключила с польским королем Казимиром соглашение, острие которого было направлено против Литвы и западнорусских земель162. Показательно, что ордынско-польское сближение 1348—1349 гг. совпало по времени с резким ухудшением ордынско-литовских отношений. Именно тогда послы великого князя литовского Ольгерда встретили плохой прием в Орде163. Используя договоренность с ханом, польский король начал уже в 1350 г. осуществлять крупные наступательные операции на территории Волыни и Подолии. Преодолевая сопротивление литовских сил, польские вой/ска заняли ряд городов-замков (Гжель, Берестье, Владимир). Военная активность Казимира сочеталась с дипломатической: весной 1350 г. польский король заключил союз с венгерским королем Людовиком, а также выхлопотал помощь римского престола164.

    Наметившаяся в ходе военных и политических событий перспектива значительного усиления Польши, видимо, серьезно обеспокоила ордынских правителей. Во всяком случае в 1350—1351 гг. Орда перестала поддерживать Казимира, заняв позицию «строгого нейтралитета» в польско-литовском конфликте, а затем начала энергично помогать Ольгерду против польского короля.

    Открытый переход Орды на сторону Ольгерда существенным образом изменил соотношение борющихся сил. Осознав бесперспективность продолжения борьбы при таком обороте дела, Казимир в 1352 г. пошел на компромисс с Ольгердом. В силу достигнутого соглашения Галицко-Волынская Русь была разделена между польским королем и литовским кня* зем: Казимир получил земли Люблинскую и Галицкую («Русь, что короля слушает»), Ольгерд оказался обладателем Владимира, Луцка, Белза, Холма, Берестья 165. Нетрудно видеть, что в подготовке этого соглашения активную роль сыграла ордынская дипломатия, что условия компромисса не только были во многом подготовлены Ордынской державой, но, возможно, и дипломатически санкционированы самим ханом Джанибеком в 1352 г.

    Сыграв свою роль в разделе Галицко-Волынской Руси и тем самым в создании новой расстановки сил в Восточной Европе, Орда стала быстро приспосабливаться к этой новой обстановке, стараясь использовать ее в интересах сохранения своей власти над восточноевропейским пространством. Процесс дальнейшей консолидации русских княжеств вокруг великого владимирского княжения и Великого княжества Литовского и Русского привел к тому, что Орда главное свое внимание стала обращать на разжигание противоречий между Вильно и Москвой, больше всего проявлявшихся в поясе «нейтральных» русских княжеств. Скрыто поддерживая эти противоречия между главными политическими центрами Восточной Европы, а также не отказываясь пока от поощрения внутриполитической розни в новых государственных образованиях, ордынские правители тем самым обеспечивали сохранение контроля над русскими землями.

    Так, Орда отнюдь не стояла в стороне от той напряженной борьбы между Литвой и Москвой за влияние в Черниговщине, Смоленщине, Рязани, Твери, Новгороде, Пскове 166, которая началась еще в 30-х годах, но особенной остроты достигла в середине XIV столетия.

    Когда литовское правительство в 1331 г. попыталось укрепить свое влияние в Пскове с помощью своего ставленника тверского князя Александра Михайловича и псковского владыки Арсения, ордынская дипломатия при поддержке митрополита всея Руси Феогноста (1328—1353) отклонила все эти попытки 167. В ответ на претензии литовских князей распространить власть вслед за Средним и на Верхнее Поднепровье (Смоленск) Орда стала готовиться к вооруженному выступлению (1339 г.) 168. В то же время, как только Иван Калита пытался сам утвердиться в Новгороде, Пскове или Твери, Орда не только противилась этому, но и начинала поддерживать сторонников Литвы в русских княжествах, в частности того самого тверского князя Александра, который «из литовские руки» получил Псков 169. Так, в 1335 г. сын тверского князя Федор совершил поездку в Орду, в 1338 г. сам Александр, получив благословение митрополита Феогноста, поехал в Орду, где «неожиданно» был пожалован тверским княжением170.

    Правда, позиция тверского князя в той борьбе, которая развертывалась между Москвой и Литвой, оказалась в такой мере «пролитовской», что Орда уже в 1339 г. сочла нужным устранить Александра Михайловича 171. Однако она не хотела и чрезмерного усиления Москвы. Когда в 1343 г. Семен Иванович просил у Орды санкционировать объединение Московского и Нижегородского княжеств, последовало решительное возражение со стороны золотоордынских правителей 172. Если в период преобладания Твери в Северо-Восточной Руси Орда допускала сближение Московского княжества с Суздальско-Нижегородским (до 1340 г. Нижним Новгородом, по-видимому, владел московский князь 173), то в эпоху усиления Москвы (с 40-х годов XIV7 в.) ордынские правители стали содействовать отделению Нижегородского княжества от Московского 17°.

    Играя на противоречиях двух основных объединительных центров феодальной Руси, ордынские правители с особым вниманием относились к положению дел в русской церкви; они не только постоянно следили за ходом политической борьбы в церковной среде, но и пытались в определенных случаях оказывать влияние на эту борьбу. Вмешательство ордынской дипломатии в дела русской церкви имело место в середине XIV в., когда, по образному выражению летописи, «мятеж во святительстве сотворился».

    Сам факт «мятежа во святительстве» свидетельствовал об обострении тенденции поляризации политических сил феодальной Руси вокруг двух главных центров. После смерти митрополита Феогноста (1353 г.) в Константинополь поехали как московский кандидат на пост митрополита Алексей, родом из черниговских, «украинских» бояр, так и ставленники литовского князя Ольгерда — сначала грек Феодорит, а потом уроженец тверской земли Роман 174.

    Настойчивые просьбы литовского и московского князей, видимо, поставили в трудное положение патриарха Филофея, считавшего в соответствии со сложившейся традицией, что «вся Русь должна находиться в ведении единой, неразделенной киевской митрополии с местопребыванием в городе Владимире»175.

    Сначала патриарх готов был признать и Киев, и Владимир резиденциями только одного митрополита всея Руси, именно Алексея176. Однако позднее, под давлением представителя литовского князя Ольгерда, он принял компромиссное решение, сделав и Алексея, и Романа митрополитами. Алексей был поставлен митрополитом всея Руси в Киеве и Владимире, Роман — митрополитом литовским с резиденцией в Новгороде. В его ведение входили епископства Малой Руси, а также епископства литовское, полоцкое, туровское 177.

    Такой результат был весьма показательным для тогдашней политики Литвы. Вполне естественно, что Ольгерд, присоединив к Литовскому княжеству Волынь 178 и рассчитывая в будущем на расширение своего государства за счет других русских территорий) на юге и востоке, признал необходимым не только создать самостоятельную русскую православную церковь в Литве, но и выдвинуть на должность ее руководителя человека, ведущего свое происхождение из Северо-Восточной Руси, чуть ли не родственника самого тверского князя179.

    Характерно, что митрополит Роман сразу же захотел выйти за рамки предоставленной ему сферы влияния и настаивал на том, чтобы в его титуле значилось «митрополит всея Руси». Приехав в Литовское княжество, он после ряда неудачных попыток все же поселился с помощью Ольгерда в Киеве, где и начал осуществлять свои функции «митрополита всея Руси» 180.

    Естественно, что Алексей и стоявшие за ним политические силы Московской Руси повели энергичную борьбу против про-литовского митрополита Романа. В борьбу двух митрополитов оказалась вовлеченной и ордынская дипломатия. Видимо, не случайно Алексей, перед тем как ехать с жалобой на Романа в Константинополь, направился в ордынскую столицу 181. Получив здесь поддержку, он двинулся в Царьград, где также был поддержан патриархом. Заручившись благожелательным

    отношением двух важных политических инстанций, Алексей в 1358 г. направился в Киев, где рассчитывал расправиться с «самозванным» митрополитом Романом. Однако в Киеве его ждали далеко не религиозные дискуссии. Только своевременное предупреждение избавило Алексея от ареста, а возможно, и кровавой расправы.

    Завершила борьбу двух «митрополитов всея Руси» лишь неожиданная смерть Романа, последовавшая в 1361г.182. Но, разумеется, ликвидация этого конфликта не была завершением борьбы Литовского и Московского государств за приоритет в религиозной и политической жизни Руси. Следующий ее этап оказался связанным с событиями в Тверской земле.

    К середине XIV столетия положение Твери в системе русских княжеств стало заметно меняться. В обстановке роста Москвы и Литвы, в условиях постепенного «смыкания» литовско-московских границ старая программа превращения Твери в один из ведущих общерусских центров все чаще стала уступать место ориентации одной части тверских феодалов на Москву (князья кашинские), другой — на Литовско-Русское государство Ольгерда (князья холмские).

    Наличие двух группировок в Твери предопределяло состояние напряженной политической борьбы в княжестве. Важным обстоятельством в ходе этой борьбы было выдвижение на тверскую епископию в 1342 г. Федора, иерарха из рода князей кашинских183. Его позиция как сторонника митрополита всея Руси и московского князя оказывала значительное влияние на развитие политических событий в Тверском княжестве.

    Так, когда при поддержке Литвы и Орды на тверское и великое владимирское княжение был выдвинут в 1347 г. холм-ский князь Всеволод Александрович, именно тверской епископ Федор не только выступил против этой кандидатуры, но и активно содействовал появлению на тверском княжении представителя кашинского княжеского дома — Василия Михайловича.

    За спиной Федора стоял митрополит всея Руси Феогност, после 1353 г. — митрополит Алексей; значительную поддержку политической линии тверского епископа оказывали и московски-е князья (так, Семен Гордый в 1348—1349 гг. выдал свою дочь замуж за Михаила Васильевича, сына кашинского князя184).

    Те же силы поддержали Василия Михайловича и в 1352 г., когда Всеволод сделал новую попытку захватить тверское княжение185.

    Показательно, что в 50-е годы Орда поддерживала союз Москвы с кашинскими князьями 186. Это объяснялось ее стремлением парализовать активность литовского князя, стоявшего за спиной Всеволода. Как уже отмечалось, после захвата Волыни Ольгерд устремился на восток: в 1355 г. он овладел г. Белый, в 1359 г. его сын Андрей занял Ржев. Военные операции сопровождались политическими демонстрациями: в Ржев в 1359 г. прибыл сам Ольгерд, а в Тверь направился пролитовский «митрополит всея Руси» Роман187 (любопытно, что почти одновременно другой митрополит всея Руси, Алексей, пытался активизировать свою деятельность в Киеве188) .

    В конце 50-х —начале 60-х годов борьба двух группировок в Тверском княжестве достигла большого напряжения. До сих пор чаша весов склонялась на сторону кашинского князя Василия и стоявших за его спиной московского княжеского дома и митрополита Алексея 189. Но, верная своей политике, Орда, несмотря на наступившую там «замятию», попыталась ослабить позиции Москвы, предоставив в 1360 г. ярлык на великое владимирское княжение сначала нижегородскому князю Андрею Константиновичу, а после его отказа суздальскому

    князю Дмитрию Константиновичу190. Временное ослабление позиции московского княжеского дома в системе княжеств великого владимирского княжения сказалось и на политической обстановке в Твери. В этих условиях Ольгерд от политических демонстраций перешел к прямому нажиму на Тверь с помощью вооруженных сил. «Toe же зимы, —сообщает Рогожский летописец под 1361 г., — Литва волости Тферьскыи има-ли»191. По-видимому, в непосредственной связи со всем этим находились и уход тверского епископа Федора со своего поста (1360 г.), и факт значительных уступок со стороны князя Василия холмскому князю Всеволоду.

    Изменившаяся расстановка сил привела к тому, что в начале 60-х годов наиболее влиятельной фигурой в Тверской v земле стал микулинский князь Михаил Александрович192. Хотя Василий Михайлович продолжал оставаться номинальным князем Твери вплоть до 1368 г., реальная власть все в большей мере переходила к Михаилу. Не случайно, видимо, уже под 1362 г. Тверская летопись поместила панегирик этому князю 193°. Что касалось его внешнеполитической ориентации, то она была явно пролитовской. «Того же лета, — сообщает Рогожский летописец под 1362 г., — князь Михайло Александрович ездил в Литву о миру и взял мир с Ольгердом» 194.

    Успехи Ольгерда в Твери, захват им Киева, победа над татарами на р. Синие воды 195 — все это чрезмерное усиление литовского князя в Восточной Европе, происшедшее в начале 60-х годов, обеспокоило Орду. И, видимо, не одной лишь вспышкой феодальной анархии в Ордынской державе, а также не только хлопотами митрополита Алексея в Орде следует объяснить факт выдачи в 1362 г. ярлыка на владимирское княжение московскому князю Дмитрию196 и признание объединения Москвы с Нижним Новгородом, последовавшее в 1364 г.197. Нельзя не видеть здесь проявления традиционной

    33


    тактики Орды, которая заключалась в поддержании слабой стороны против сильной и должна была предотвращать полное торжество одной из борющихся сторон, тем самым обеспечивая «стабильность» крайней политической напряженности в русских землях.

    Именно эта политика заставила ордынских правителей вновь изменить линию поведения, когда опять наметилось преобладание московско-нижегородского объединения. Позиция Орды изменялась постепенно в течение 1365—1367 гг. Уже в 1365 г. хан Тагай вторгся с большим войском в пределы Рязанского княжества, но встретил здесь организованный отпор со стороны рязанского князя Олега, пронского князя Владимира и козельского князя Тита198. В 1367 г. натиск татар на Северо-Восточную Русь усилился. «Князь Ординскый, именем Булат Темирь, прииде ратью Татарскою и пограби уезд даже до Волги». Однако этот ордынский военачальник уклонился от генерального сражения с войском суздальского князя Дмитрия Константиновича, что привело впоследствии к уничтожению татарской армии и гибели самого Булат-Темира 1Э6.

    Возраставшая активность Орды на востоке и Ольгерда на западе вынуждала московского князя Дмитрия Ивановича также действовать довольно энергично.

    Когда князь Михаил уехал в 1365 г. для переговоров с Оль-гердом, Дмитрий Иванович решил поддержать своих сторонников в Тверском княжестве: сначала в Москву был вызван тверской епископ Василий и, по-видимому, наказан за неудачное для московской «партии» решение дорогобужского опора 199, а затем, в 1366 г., московские войска вместе с кашинскими и волоцкими под водительством князей Василия и Еремея прошли боевым маршем к самой столице Тверского княжества. В.ответ на это осенью того же года армии Ольгерда и

    Михаила совершили поход к Кашину, резиденции промосков-ских князей.

    Заключенное в конце 1366 г. перемирие между Михаилом и Василием Михайловичем было лишь кратковременной передышкой, за которой последовали новые схватки между сторонниками Литвы и Москвы в Тверской земле, новые столкновения между Ольгердом и Дмитрием на всех тех территориях, которые составляли пояс «нейтральных» русских княжеств.

    То обстоятельство, что позиция Орды становилась все более пролитовской, заставляло будущего победителя на Куликовом поле вести последовательную борьбу на два фронта. Начиная с середины 60-х годов XIV в. московское правительство все чаще шло на открытый разрыв с правителями Орды, вместе с тем московский князь вынужден был все более бдительно следить за скрытой и явной подготовкой Ольгерда к новому натиску на территории «нейтральных» русских княжеств, а также и на земли самого Московского государства 200.

    Весьма характерно, что в данной обстановке московский князь, все больше игнорируя волю Орды, добился дальнейшего сближения с Суздальско-Нижегородским княжеством: в 1366 г. он женился на дочери суздальского князя Дмитрия Константиновича 201, что, несомненно, сделало более прочным соглашение 1364 г. Летом 1367 г. Дмитрий Иванович заключил союзный договор с Новгородом Великим, в силу которого на Волхов были посланы московские наместники 202. Политические шаги Дмитрия Ивановича на Волхове и в Нижнем Новгороде сопровождались активностью и в отношении Тверского княжества. Так, в 1367 г. великий князь владимирский Дмитрий Иванович и митрополит всея Руси Алексей в связи с дорогобужским спором вызвали в Москву на своего рода третейский суд самого тверского князя Михаила203. Чувствуя за собой поддержку Литвы и Орды, Михаил Александрович приехал в Москву. Но здесь его ждал арест, что в конечном счете должно было облегчить решение тверской проблемы в пользу московского князя.

    Однако развитие событий в этом направлении, видимо, настолько расходилось с интересами Орды, что ее дипломатия, до сих пор державшаяся в тени, стала действовать открыто, стремясь не допустить соединения Твери с Москвой. Сразу после ареста Михаила в Москву прибыли ордынские послы, потребовавшие освобождения тверского князя 204. Вынужденный отпустить Михаила в Тверь, московский князь все же су-V' мел добиться того, что в Городке был посажен московский наместник, а князем утвержден Еремей, придерживавшийся тогда московской ориентации 205.

    Возвратившись в Тверь, князь Михаил «негодоваша» на московского князя, «нача же на митрополита жаловашеся». В этой обстановке в Твери неожиданно умер кашинский князь Василий Ц368 г.), и Михаил стал не только фактическим, ной формальным главой Тверской земли. Тогда великий князь влади?лирский и московский Дмитрий Иванович организовал поход войск на территорию Тверского княжества 206. Появление московской армии в Тверской земле привело к немедленному бегству Михаила в Литву: «Князь же Михайло бежа в Литву к князю Ольгерду, зятю своему и тамо многы укоры из-несе и жалобы изложи, прося помощи себе... зовучи его ити ратию к Москве» 207.

    Ольгерда, видимо, не нужно было долго уговаривать. В его распоряжении уже давно находилась хорошо подготовленная армия для решительной схватки с Московским государством208. В декабре 1368 г. эта армия была подведена «близь порубежиа литовского», а затем брошена «в пределы области

    Московскыя»209. Разрушив ряд порубежных городов, войско Ольгерда двинулось к Москве. Стремясь захватить город, в котором укрылись князья Дмитрий Иванович, его двоюродный брат Владимир Андреевич, а также митрополит всея Руси Алексей, Ольгерд, вероятно, рассчитывал добиться решающего перелома в борьбе с Московским государством. Масштабы разрушений, осуществлявшихся армией Ольгерда, также свидетельствовали о самых грандиозных замыслах главы Литовско-Русского государства. Даже терпимо относящийся к Оль-герду автор Троицкой летописи должен был признать, что «прежде того толь велико зло Москве от Литвы не бывало в Руси, аще от Татар бывало» 210.

    И все же замыслам Ольгерда не суждено было осуществиться: он «стоялъ около города три дня и три нощи... а града кремля не взял и поиде прочь возвратится въ свояси» 211. Правда, вторжение Ольгерда вынудило московского князя снова пойти на некоторые уступки в пользу Твери и Литвы. Однако, осуществив в 1369 г. военные операции против союзных Ольгерду Смоленска и Брянска, Дмитрий Иванович уже в августе 1370 г. объявил о расторжении мирного договора с Тверью и стал готовиться к войне против Михаила.

    Тверской князь немедленно направился в Литву, а затем побывал в Орде212. Результаты этой миссии свидетельствовали об определенных сдвигах в политике ордынских правителей в отношении русских земель. Столкнувшись со стремлением Ольгерда и Дмитрия так или иначе ликвидировать пояс «промежуточных» княжеств, Орда предприняла шаги к тому, чтобы сохранить «нейтральную зону» как арену постоянных столкновений двух ведущих центров Восточной Европы. Эта цель частично была достигнута путем предоставления Михаилу ярлыка на великое владимирское княжение213. Разумеется,

    этот шаг был прежде всего направлен против Москвы, но в известной мере он задевал и Литву, стремившуюся поглотить Тверь и не желавшую, чтобы она заняла место Москвы в системе княжеств, охватываемых великим владимирским княжением.

    Тем не менее Ольгерд приветствовал предоставление Михаилу ярлыка на владимирский стол. Уже осенью 1370 г. он вместе со всеми литовскими князьями, а также со смоленским ч! князем Святославом и тверским Михаилом двинулся на Москву214. На этот раз московский князь оказался более подготовленным. Владимир Андреевич стоял с войском у Перемыш-ля на р. Угре215, пронсжий и рязанский князья также пришли к нему на помощь. Вторжение Ольгерда принесло новое разорение Московской земле, но оно не достигло главной цели — занятия московского кремля — и не привело к решительным сдвигам в соотношении сил между Литвой и Московским государством.

    Между тем поведение честолюбивого великого владимирского князя Михаила, видимо, настораживало самого Ольгерда настолько216, что он предложил Дмитрию Ивановичу заключить мир, закрепив его браком между литовской княжной ^ Еленой Ольгердовной и князем «московской руки» Владимиром Андреевичем 217.

    Наметившаяся в 1370—1371 гг. перспектива литовско-московского сближения и в связи с этим возможность ликвидации пояса «нейтральных» княжеств, вероятно, не могли не вызвать тревоги в Орде. Не случайно ордынские правители именно тогда предприняли шаги, которые должны были снова разжечь московско-литовскую вражду: в 1371 г. ярлык на владимирский стол опять получил московский князь Дмитрий218. Правда, это отнюдь не означало, что Орда превратилась в непримиримого противника Михаила и Ольгерда. Она продолжала поддерживать в той или иной мере как Дмитрия, так и этих князей219.

    Получение Дмитрием ярлыка на великое княжение вновь сблизило Михаила с Ольгердом, послужив, возможно, причиной возобновления совместных вооруженных выступлений против московского князя и его сторонников в Тверской земле (например, в 1372 г. был разорен Дмитров, а также совершен новый поход к Кашину220). Совместные операции против московских сил в 1372 г. Ольгерд и Михаил осуществляли также в районах Переяславля, Торжка, Любутска221. Здесь войска Ольгерда потерпели поражение, что вынудило литовского князя летом 1372 г. снова пойти на перемирие с Дмитрием Ивановичем 222°. Оставшись в одиночестве, тверской князь Михаил в 1373 г. также должен был установить мирные отношения с Дмитрием Ивановичем.

    Наступившая временная стабилизация на московско-литовских рубежах была использована московским князем для активизации борьбы против татар в Поволжье. «Того лета, — говорится в Троицкой летописи под 1374 г., — новгородцы Ни-жнева Новгорода побита послов Мамаевых, а с ними татар тысящу и старейшину их, именем Сарайку»223. Одновременно с прямыми выступлениями против татар великое владимирское княжение осуществляло мероприятия, рассчитанные на оборону границ от неприятельских вторжений. Князь Владимир Андреевич, женившись .в 1371 г. на дочери Ольгерда Елене, воздвиг на левом берегу Оки новую крепость, названную Серпуховом224.

    Важные события происходили и во внутриполитической жизни великого владимирского княжения. Под 1374. г. Троицкая летопись сообщает: «Бяше съезд велик в Переяславли, отъвсюду съехашася князи и бояре и бысть радость велика во граде Переяславле...»225. Хотя летописец связывает это событие с рождением у Дмитрия Ивановича сына Юрия, тем не менее представляется весьма вероятным, что съезд имел прямое отношение к выработке «антиордынской» программы для всех земель великого владимирского княжения. Показательно, что на съезде не присутствовали татарские послы, хотя пребывание их на княжеских съездах стало традицией. Характерно также, что эпизод с «побиением послов Мамаевых» произошел как раз во время съезда 226 и что войска против татар послало то самое Нижегородское княжество, которое прежде нередко являлось в руках Орды орудием против Москвы 227.

    Вполне понятно, что возраставшая активность великого владимирского княжения, а также установление мирных отношений на московско-литовском пограничье представлялись ордынской дипломатии крайне нежелательными явлениями. В этих условиях Орда делала все от нее зависящее, чтобы направить внимание князя Дмитрия на запад. Уже в начале 1375 г. правители Орды опять прислали тверскому князю Михаилу ярлык на великое владимирское княжение 228, что свидетельствовало о намерении татар спровоцировать новое выступление Михаила против Москвы.

    Это выступление не заставило себя долго ждать. Летом 1375 г. Михаил сложил с себя крестное целование Дмитрию и послал войска к Угличу, а тверских наместников направил в Торжок229. Разумеется, за наступательным порывом тверского князя скрывалась поддержка Орды, с одной стороны, и Литвы — с другой. Всем было ясно, что Михаил не только близок Ольгерду, но «сложился съ Мамаем и со всею ордою» 230. Поведение Михаила вызвало соответствующую реакцию московского князя Дмитрия и всех участников Переяславского съезда. Летом 1375 г. была создана большая армия, в которой оказались представлены войска почти всех княжеств Северо-Восточной Руси 231. В августе 1375 г. объединенные силы Дмитрия оказались у стен Твери, тогда же были заняты такие центры Тверской земли, как города Зубцов, Белгородок, Старица. Военное и политическое преобладание Москвы было настолько очевидным, что ни Орда, ни Литва не решились прийти на помощь тверскому князю 232. Осознав свое бессилие, Михаил капитулировал перед превосходящими силами княжеств Севе-ро-Восточной Руси233. Он отказался от притязаний на великое владимирское княжение, признал независимость Кашинского княжества, объявил себя младшим братом московского князя.

    Понятно, что ни Литва, ни Орда не хотели мириться с подобными результатами московско-тверского конфликта. Не удивительно, что после 1375 г. Ольгерд, с одной стороны, а Мамай — с другой, усилили прямые атаки на владимирское великое княжение.

    Перспектива военного сотрудничества Литвы и Орды заставила Дмитрия Ивановича предпринять некоторые превентивные шаги как на западе, так и на востоке. Так, в 1376 г. князь Дмитрий «послал брата своего князя Володимера Анд-реевичя ратью ко Ржеве, он же, стоя у города 3 недели, посад пожже, а города не взя»234. В марте того же года московский князь организовал большой поход к Булгару 235, в результате которого «князь болгарскый Осан и Маахмат Салтанъ и добисга челом князю великому» 236.

    Переход московского правительства к наступательным операциям на Волге .совпал, как известно, с установлением относительной стабилизации в Орде, связанной с деятельностью Мамая 237. Поэтому на боевые действия московских войск под Булгаром Орда ответила уже в 1377 г. походом к Нижнему Новгороду большого татарского войска под командованием Арабшаха. Хан Арабшах выиграл битву с московско-суздальской ратью и овладел Нижним Новгородом 238. Эта победа, однако, не принесла больших политических выгод Орде. Характерно, что уже в следующем году войска московского князя Дмитрия нанесли поражение татарам на р. Воже (11 августа 1378 г.) 239. Победа на Воже свидетельствовала о таком

    усилении великого владимирского княжения, с которым уже совсем не могли мириться ни в Ордынском царстве, ни в Великом княжестве Литовском 240. Именно теперь Мамай, с одной стороны, и новый великий князь Литвы Ягайло — с другой, занялись непосредственной подготовкой своих армий для решительного выступления против Москвы, стали на путь тесного политического сотрудничества, направленного против великого владимирского княжения. Весной 1380 г. Мамай собрал огромное войско у Воронежа. Сюда же прибыли послы литовского князя Ягайло и перешедшего на их сторону рязанского князя. Они договорились о встрече татарских и литовских армий 1 сентября 241.

    Накануне решительного столкновения с Ордой общий фронт русских княжеств несколько сузился по сравнению с 1375 г., когда Дмитрий организовал поход против Твери. Теперь в армии Дмитрия Ивановича не было новгородских, рязанских и нижегородских полко/в242. Показательно, однако, что в московском войске находились полоцкий князь Андрей Ольгердович и Дмитрий Ольгердович, князь трубчевский, брянский и северский243. Эти литовские князья были первыми жертвами новой политики Ягайло, который, заняв после смерти Ольгерда великокняжеский стол в Вильно (1378 г.), стал, видимо, ограничивать автономию земель-аннексов. Ягайло лишил полоцкой вотчины Андрея Ольгердовича, передав ее в у управление князю Скиргайло, и угрожал тем же Дмитрию Ольгердовичу, владевшему Брянском и Северщиной. Узнав об этом, московский князь организовал зимой 1379/80 г. поход к Брянску, Трубчевску и Стародубу 244, чтобы, во-первых, затруднить в ближайшем будущем продвижение литовских войск на соединение с Мамаем и, во-вторых, оказать поддержку тем литовско-русским князьям, которые стали в оппозицию к

    Ягайло. Трудно сказать, удалось ли Дмитрию замедлить продвижение Ягайло к Куликову полю, но двух верных союзников— брянского и полоцкого князей — Москва сумела себе обеспечить 245.

    Таким образом, совершенно очевидно, что московский князь Дмитрий осуществлял не только военную, но и политическую подготовку к решающей схватке с Ордой и ее союзником Ягайло. Результат, как известно, оказался блестящим: 8 сентября 1380 г. князь Дмитрий, не допустив соединения литовских и татарских войск 246, нанес на Куликовом поле сокрушительный удар по армии Мамая 247.

    Победа сразу же создала новую расстановку сил в Восточной Европе. Сокрушив Орду, Дмитрий Донской не только продемонстрировал способность Москвы вести успешную борьбу с самым сильным, как тогда казалось, государством в Восточной Европе, но показал, что именно Москва теперь стала главным центром объединения русских земель.

    Последнее обстоятельство было столь очевидно, что не только в «нейтральных» русских княжествах248, но и в тех, которые вошли в состав Литвы, явно активизировались про-московские и антиягайловские настроения. «Полная победа Москвы на Куликовом поле,— подчеркивает польский историк Колянковский, — была не только значительным ослаблением внутриполитических позиций Ягайло, но и могла стать просто катастрофой для престижа Литовского государства на Руси»249. Весьма показательным было восстание в Полоцке, начавшееся летом 1381 г. Несомненно, что его вдохновителем был полоцкий князь Андрей, а прямую дипломатическую поддержку Полоцку оказал Великий Новгород250. Ягайло вынужден был стянуть к Полоцку все свои войска. Тем временем общим недовольством политикой Ягайло воспользовался князь

    Кейстут. Он занял столицу Литовского княжества Вильно, а Ягайло предложил в удел Витебск и Крево251.

    Другим весьма характерным фактом явилось изменение ориентации митрополита литовского и Малой Руси Киприана. Возвышение его началось еще при Ольгерде, который в 1368 г. попытался начать в Царьграде новые хлопоты о создании в Литовском княжестве особой митрополичьей кафедры. На этот раз кандидатурой, предложенной Ольгердом, был болгарин Киприан из рода Цамблаков252. «Дай нам другого митрополита,— писал патриарху Ольгерд (имея в виду под первым митрополита Алексея), — на Киев, Смоленск, Тверь, Малую Русь, Новосиль, Нижний Новгород»253. Получив отказ, литовский князь в 1374 г. снова обратился к константинопольскому патриарху с прежней просьбой, но опять безуспешно. Осенью 1375 г. было снаряжено третье посольство в Константинополь, состоявшее из русских князей «литовской руки». Они потребовали дать Литве особого «митрополита всея Руси», угрожая в случае нового отказа «перейти к другой церкви»254 (римско-католической). Этот аргумент видимо, подействовал на патриарха. Он решил, как и в 1358 г., пойти на компромисс: оставив Алексея митрополитом всея Руси, он создал для Киприана временный пост митрополита Малой Руси и Литвы255. Это не вполне удовлетворяло Ольгерда, но он рассчитывал, что после смерти Алексея митрополитом всея Руси все же станет его ставленник Киприан256.

    Хотя в Москве и предвидели близкий конец Алексея, князь Дмитрий в конце 70-х годов отвергал всякую возможность признания Киприана верховным главой всей русской церк-^ ви257. Он выдвигал своих кандидатов — сначала Митяя258, V умершего на пути в Царьград, а потом Пимена, который и был поставлен константинсщольским патриархом Нилом на

    пост митрополита всея Руси в июне 1380 г.259. При этом Нил согласился лишь на то, чтобы Киприан остался временно митрополитом Литвы и Малой Руси260. Однако в 1381 г. произошли «неожиданные» перемены в судьбах этих двух митрополитов: когда в декабре 1381 г. в Московское государство прибыл Пимен, то он должен был уступить высокий пост своему недавнему конкуренту Киприану, приехавшему в Москву еще в мае 1381 г. и, по-видимому, сумевшему найти общий язык с победителем на Куликовом поле261.

    В чем причина такой быстрой перемены планов и намерений Дмитрия Донского? В литературе уже неоднократно высказывалось предположение о том, что приезд Киприана в Москву был связан с победой на Куликовом поле262. Обычно ограничиваются при этом объяснением поведения Киприана, справедливо указывая, что после Куликовской битвы ему стала особенно очевидна бесперспективность удержания за собой временного поста митрополита литовского и Малой Руси263. Перемену настроения самого Дмитрия Донского оставляют чаще всего без развернутых комментариев 264. Между тем Дмитрий, затратив столько усилий в предшествующие годы на избрание своего кандидата и устранение его конкурента «литвина» Киприана265, теперь не мог изменить решение без достаточно веских оснований. Видимо, одной из причин такого поведения было то, что после Куликовской победы перед Дмитрием открылось весьма широкое поле деятельности в общерусском масштабе. Для нового этапа политики князя Дмитрия нужен был митрополит, хорошо знающий не только Северо-Восточную, по и Юго-Западную Русь. Новая обстановка, новые внешнеполитические задачи Москвы, созданные Куликовской победой, подсказали Дмитрию Донскому и новую кандидатуру на пост митрополита всея Руси.

    д.

    * *

    Значение происшедших сдвигов в расстановке сил на территории Восточной Европы лучше всего поняли в самой Орде. Проиграв битву на Куликовом поле, Мамай поставил под угрозу власть Орды над всем восточноевропейским пространством. А это означало, что он проиграл не только битву, но и свои политические позиции в Орде. Его попытки наспех собрать новые силы для реванша уже не давали никакого эффекта. Из Средней Азии надвигался новый властолюбивый хан Тохтамыш266. Он стремился устранить с политической арены неудачливого Мамая и восстановить престиж Орды в Восточной Европе. На р. Калке Тохтамыш нанес Мамаю еще одно поражение, после которого последнему пришлось бежать в Крым и там вскоре кончить бурную жизнь267.

    Появление Тохтамыша на ханском престоле знаменовало собой не только временную ликвидацию феодальной анархии внутри Золотой Орды, но и новый этап татарской политики, без учета которой нельзя правильно понять всего сложного хода событий, происходивших на просторах Восточной Европы в конце XIV и начале XV в.

    Разгромив Мамая, Тохтамыш сразу стал на путь тесного сотрудничества с Ягайло, который, как уже упоминалось, в , /1381 г. был изгнан из Вильно Кейстутом и находился в своем пуделе в Витебске или Крево268. Опираясь на золотоордынскую традицию, рассматривавшую всю Русь как улус Орды269, и желая нанести удар по объединительной политике

    московского князя, Тохтамыш в 1381 г. направил Ягайло ярлык на великое княжение в литовских и русских землях270.

    Предоставление ярлыка было не только актом подчинения Литвы верховной власти Тохтамыша271, но и вместе с тем формой поддержки 'внутриполитических и внешнеполитических позиций Ягайло. Тохтамыш стремился упрочить положение Ягайло в самой Литве и в то же время поощрить антимо-сковскую активность литовского князя. Результаты не замедлили сказаться: уже в июне 1382 г. Ягайло снова оказался в Вильно в качестве великого князя, а старый Кейстут стал сна-^1 чала его пленником, а потом и жертвой (есть сведения, что Кейстут был убит коморниками Ягайло) 272. Но ярлык Тохта-мыша одновременно превращал Ягайло в находившегося в вассальной зависимости от Орды реального правителя всего «русского улуса». А это означало, что он должен был начать в ближайшее время активную восточную политику, согласованную с новым ордынским ханом.

    Делая в этот период основную ставку на Ягайло, Тохтамыш не оставил без внимания Северо-Восточную Русь. Он направил послов к великому князю владимирскому и московскому «и ко всем князем русскым, поведая им свой приход...». Характерно, что Тохтамыш в переписке с русскими князьями стремился изобразить Мамая как общего противника Орды и Руси273. Он обращался не только к Дмитрию, но и ко всем другим князьям, входившим в сферу влияния великого владимирского княжения, рассчитывая таким путем ослабить позиции Москвы в Северо-Восточной Руси.

    Л. В. Черепнин справедливо отмечает, что «это была лишь дипломатия»274. При этом, может быть, стоило подчеркнуть и своеобразие этой дипломатии, которая опиралась не только на сложившиеся традиции противопоставления отдельных княжеств Северо-Восточной Руси, но и на практику сталкивания двух ведущих очагов объединения русских земель — Москвы и Вильно. Собираясь нанести военное поражение Дмитрию Донскому, как самому сильному и опасному для него в

    то время князю Северо-Восточной Руси, Тохтамыш подготовлял почву для сотрудничества с другими северорусскими князьями.

    Эта сторона политики Тохтамыша хорошо прослежена в работе А. Н. Насонова275, показавшего, что новый золотоордынский хан вел деятельные переговоры с нижегородским, рязанским и тверским князьями. Автор указывает даже на тог факт, что до Руси дошли слухи о намерении Орды поделить великое владимирское княжение на два великих княжения— московское и тверское. Но, правильно фиксируя внимание на этой стороне ордынской политики, квалифицируя ее как политику насаждения местного сепаратизма, противодействия процессу объединения Руси Москвою276, А. Н. Насонов все же недооценивает другой стороны, связанной со стремлением сохранить великое владимирское княжение в качестве реального противовеса Великому княжеству Литовскому и Русскому.

    Весь ход последующих событий подтверждает необходимость учитывать наличие именно этих двух постоянных тенденций во внешнеполитической деятельности золотоордынских ханов. Слухи о разделении владимирского великого княжения не оправдались277, и после известного похода на Москву, совершенного в августе—сентябре 1382 г., Тохтамыш не без некоторых колебаний вручил ярлык на великое княжение не тверскому князю Михаилу Александровичу, а все тому же Дмитрию Донскому278. Эту кажущуюся непоследовательность можно объяснить только наличием определенной внутренней логики в политике золотоордынских ханов, основанной на использовании не только локальных противоречий между отдельными княжествами, но и противоречий в масштабе всей Восточной Европы. В условиях наметившегося «равновесия» между Литвой и Москвой279 Орда боялась, видимо, делать основную ставку на тверского князя в качестве главы Северо-Восточной Руси, боялась как из-за территориальной и политической близости последнего к Руси Литовской, так и из-за того, что Тверь не могла быть надежным противовесом Великому княжеству Литовскому.

    Не случайно, видимо, Орда противилась и установлению прямых связей Вильно с Москвой. Когда в середине 80-х го-{ дов наметилось два варианта женитьбы литовского князя Ягайло (на дочери Дмитрия Донского и на польской королеве Ядвиге), Орда воспрепятствовала московско-литовскому сближению, тем самым способствуя реализации польско-литовской унии. Когда же Ягайло стал польским королем и уния была заключена (1385 г.)280, золотоордынский хан, с одной стороны, несколько ослабил нажим на великое владимирское княжение, а с другой — активизировал вмешательство во внутренние дела нового Польско-Литовского государства, возглавленного Ягайло281. Возможностей же для такого вмешательства становилось все больше, поскольку внутри этого нового объединения с самого начала существовал антагонизм между Польшей и Литвой, а также все в большей мере давали себя знать литовско-русские и польско-русские противоречия282.

    Такова была программа Тохтамыша, но ее осуществление затруднила начавшаяся борьба с Тимуром. Рост могущества Тохтамыша, его честолюбивые планы в отношении Восточной Европы и главным образом в отношении Маверан-нахра и Кавказа заставили Тимура выступить против своего недавнего вассала и союзника. Конец 80-х и 90-е годы XIV в. были ознаменованы несколькими сражениями между войсками Тохтамыша и Тимура283. Первое столкновение на Кавказе в 1387 г. окончилось частичным поражением Тохтамыша284. Затем последовали удачные для него операции в Маверан-нахре, оазисах Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи. Военные действия сопровождались использованием политической оппозиции Тимуру в Хорезме, в частности там было спровоцировано восстание^ во главе которого формально стоял глава кунград-ской династии Сулейман Суфи285. Однако быстрые и энергичные действия Тимура, прибывшего в Среднюю Азию из Ирана, положили конец временным успехам Тохтамыша в Ма-вераннахре. Тем не менее глава Золотой Орды все еще обладал большим политическим весом и значительным военным потенциалом. Поэтому Тимур должен был тщательно готовиться к последующим схваткам.

    В 1391 г. в местности Кундузша, на левом берегу Волги, произошло грандиозное сражение286, окончившееся полным поражением войск Тохтамыша. Но хан Золотой Орды не сложил оружия: он рассчитывал продолжить борьбу, используя имевшиеся еще ресурсы Золотой Орды, а также оппозиционные Тимуру силы на Кавказе, в Мавераннахре и Египте287. Он надеялся использовать в своих интересах и страны Восточной Европы, в частности Московскую Русь и Литовское княжество. Уже летом 1392 г. Тохтамыш пригласил к себе московского князя Василия Дмитриевича (1389—1425), чтобы санкционировать передачу под контроль Москвы того самого Нижегородского княжества, которое в 1382—1383 гг. / выступило отнюдь не союзником Дмитрия Донского. Теперь 1 великий князь Василий I получал ярлык на Нижний Новгород, Городец, Мещеру, Тарусу280.

    Несомненно, что этот шаг Тохтамыша был обусловлен его слабостью и стремлением опереться в предстоящих схватках с Тимуром на возросшую силу Москвы. Но было еще одно обстоятельство, связанное с московско-литовскими отношениями!. Дело в том, что еще в 1390 г. наметилось сближение ; между Василием и столкнувшимся с Ягайло литовским кня-зем Витовтом (тогда была решена женитьба московского князя на дочери Витовта Софье) 288. Тохтамыш не мог, разумеется, симпатизировать этому сближению и решением нижегородского вопроса, возможно, хотел отвлечь Василия от дальнейшего сотрудничества с Литвой. Вместе с тем он предпринял весьма важные шаги и в литовской столице, целью которых было не допустить сближения Витовта с московским князем и противопоставить Польско-Литовское государство как целое Москве. Есть основания думать, что он сочувственно отнесся к примирению Ягайло и Витовта, состоявшемуся в 1392 г. и завершившемуся предоставлением последнему в управление Великого княжества Литовского289. А вскоре при дворе Ягайло вновь появились татарские послы. Всего через год после поездки Василия I в Орду и выдачи ему ярлыка на нижегородское княжение Тохтамыш выдал Ягайло ярлык на обладание всеми литовскими и русскими землями290 и предложил заключить военный союз.

    Сопоставление этих двух почти одновременных мероприятий Тохтамыша говорит не только о лихорадочных попытках золотоордынского хана завербовать союзников перед надвигавшейся схваткой с Тимуром, но также и о стремлении сохранить между ними своеобразное «равновесие». Судя по всему, сам Ягайло воспринял предоставление ярлыка как санкцию активной политики Литвы и Польши на востоке. Дальнейшее развитие событий показало, что действия Тохтамыша объективно способствовали этому.

    Следующий важный этап в жизни восточноевропейских стран был связан с новым столкновением Тимура и Тохтамыша на р. Терек в 1395 г. Золотоордынский хан был окончательно разбит291, вместе с небольшой группой приближенных ему удалось бежать292 в «Булар».. Подчеркивая, что это слово могло быть либо искаженным «Келар», что в переводе с арабского означает Польшу, либо «Булгар», что означало бы известный город на Волге, А. Ю. Якубовский склоняется ко второму объяснению293. Его поддерживает и М. Г. Сафарга-лиев, выдвинувший некоторые дополнительные аргументы294. Однако в пользу трактовки «Булара» как Польши говорят некоторые общие соображения и отдельные свидетельства источников.

    Утверждение М. Г. Сафаргалиева, что Тохтамыш ушел от преследований Тимура на Среднюю Волгу, откуда будто бы сразу предпринял попытку завоевать «поморские города» (территории, расположенные между Камой, Вяткой и Белым морем)295, не имеет документального подтверждения, как признает сам автор. Предполагаемый уход Тохтамыша на Среднюю Волгу, как и якобы осуществленные им вскоре операции по завоеванию «поморских городов», прежде всего не укладываются в сравнительно узкие временные рамки. Хорошо известно, что уже в начале 1396 г. Тохтамыш предпринял поход в Крым против объявившей себя независимой генуэзской колонии в Кафе296. Если учесть, что между решающим столкновением с Тимуром (15 февраля 1395 г.) и появлением Тохтамыша в Крыму (март 1396 г.) прошло менее года, а срок этот должен был быть использован Тохтамышем для политической297 и военной подготовки298 крымской кампании, придется признать, что бывший хан Золотой Орды практически не имел возможности осуществлять политику большого масштаба на обширном пространстве от Камско-Волжского междуречья до Белого моря. Совершенно естественно, что за этот короткий период, который отделяет момент его поражения на Тереке от появления у стен Кафы, значительно легче было организовать армию для борьбы за овладение Крымом именно в Польско-Литовском государстве, а не в далеком Волжском Булгаре.

    Гипотеза о бегстве Тохтамыша к Булгару противоречит также и общей обстановке, создавшейся в Восточной Европе после битвы на Тереке. Тимур, желая ослабить материальную основу поколебленной уже мощи золотоордынского хана, уничтожил в Поволжье ряд важных центров Золотой Орды, а потом совершил поход на территории, подчиненные Ягайло, и подверг опустошениям Поднепровье, где пытался расправиться с некоторыми ближайшими соратниками Тохтамыша293, бежавшими после разгрома на Северном Кавказе. Нанеся серьезный урон западнорусским украинским землям Литовского княжества, а также территориям Причерноморья (Крым)299, Тимур отступил к Дону. Отсюда он неожиданно направился на север, в земли Рязанского княжества, находившиеся тогда в сфере влияния Тохтамыша и Литвы300. Разорив Рязань, Тимур не тронул самой Москвы301. Отсюда он снова двинулся на Азов, разграбил его, а потом направился в Южное Поволжье, где стер с лица земли Сарай-Берке и Астрахань302. На ордынский престол он посадил своего ставленника Тимур-Кутлука, за спиной которого стоял энергичный Едигей303.

    В таких условиях пребывание на разоренных после кампании 1395 г. территориях Поволжья не только не сулило Тохтамышу выгод в борьбе против Тимура, но и грозило ему большой опасностью, поскольку этот район, с одной стороны, граничил с Московской Русью, не питавшей симпатий к Тох-тамышу, а с другой — находился поблизости от территорий, так или иначе контролировавшихся тогдашними вассалами Тимура (например, ханом Кайричаком) 304 или его союзниками (Тимур-Кутлуком, Едигеем). Совсем иные перспективы открывало бегство в сторону Польско-Литовского государства, с правящими кругами которого Тохтамыш уже давно поддерживал самые тесные союзные отношения. Ряд источников дает по существу прямые указания о направлении, избранном Тохтамышем в 1395 г. Так, арабский источник (Ибн-эль-Ферат) прямо утверждал, что в апреле 1395 г. «Тохтамыш был разбит и бежал в земли Русских»305 (в данном случае речь шла, видимо, о русских землях Великого княжества Литовского). Автор персидского происхождения Аноним Искандер писал: «перед тем как он (Тимур-Кутлук.—И. Г.) взошел на престол, Тохтамыш бежал в Либка (т. е., видимо, в Литву. — И. Г.)»306. Вологодско-Пермская летопись, которая лучше других должна была знать, действительно ли Тохтамыш бежал к Волжскому Булгару, излагая события 1395 г., отмечала: «бои бысть царю Темир Кутлую (следует подразумевать «Темир Аксаку», т. е. Тимуру307 — И. Г.) с Тактамышем и прогна Тактамыша в Литву»308. Аналогичные сообщения встречаются под 1396 г. и в западнорусских летописях309.

    Как бы то ни было, бесспорно, что в 1396 г. (во всяком случае после похода в Крым) Тохтамыш вместе с другими татарскими эмигрантами прочно осел в Литве. Здесь он из «властелина» обширной Золотой Орды превратился в клиента Витовта310, но не оставлял мысли о восстановлении своего былого величия. Его планы были тесно связаны с планами Витовта, который в 90-х годах выступал с программой создания самостоятельного Русско-Литовского королевства, противопоставленного, с одной стороны, Польше, а с другой — Москве311, и потому настойчиво стремился не только добиться ослабления связей с Польшей (вплоть до расторжения унии), но и осуществить значительное расширение Литовско-Русского государства за счет приобретений на востоке.

    Эта политика Витовта отражала тенденцию самостоятельного, независимого от Польши, развития Литовско-Русского государства312. Она отнюдь не была только личным делом правителя Литвы (хотя при ее успехе он сам должен был получить корону), но представляла собой, во-первых, выражение интересов литовско-русских феодалов, стремившихся при благоприятных обстоятельствах расторгнуть унию с Польшей и упрочить свое государство на общерусской основе313, а во-вторых, опиралась на определенное соотношение сил, сложившееся к тому времени в Европе.

    Витовт стремился использовать заинтересованность феодальных сил Западной Европы, и прежде всего Рима, в привлечении Польско-Литовского государства к борьбе против турок, усиливших в то время натиск на Балканах. Он не хотел открытого разрыва с Ягайло, надеялся опереться на римскую курию. Этим маневрированием, по-видимому, объясняется его причастность к переговорам польского короля Ягайло с митрополитом всея Руси Киприаном осенью 1396 г. в Киеве, результатом которых было обращение к константинопольскому патриарху с предложением осуществить унию греческой и римской церкви314. В той же связи находилась, вероятно, и отправка в Рим познанского епископа Ястшембца с просьбой благословить крестовый поход против Тимур-Кутлука315. Но одновременно Витовт устанавливал контакты помимо Ягайло, искал союзников для осуществления своей «общерусской» программы, направленной против Польши. Поэтому он заключил союз с Тевтонским орденом, выступившим против польского короля316. Во время переговоров в Салине весной 1398 г.317 речь шла и о поддержке планов отделения Литовско-Русского княжества от Польши, и о признании Орденом прав Литвы на Великий Новгород318 в обмен на отказ Витовта от Жмуди (Жемайтии)319. Тогда же орденские представители демонстративно называли Витовта «королем Литвы и Руси» (после того как его провозгласили королем находившиеся с ним литовские и русские феодалы)320.

    Однако главным союзником Витовта в 90-х годах стал Тохтамыш, Горевший желанием вновь занять золотоордынский престол хан и литовский князь, лелеявший планы создания Литовско-Русского королевства, разработали программу совместных действий, которая была закреплена в 1398 г. выдачей Витовту ярлыка на все русские земли 321. В некоторых русских летописях сохранились записи, фиксирующие планы Витовта и Тохтамыша: «Побием царя Тимур Кутлуя, посадим царя Тохтамыш, а он нас посадит на всей русской земли»322. Та же мысль, приписываемая Витовту, пересказывается Воскресенской летописью: «Похвалился глаголяще бе Витовт: пойдем и победим царя Темир Кутуя, взям царство его, посадим на нем царя Тохтамыша, а сам сяду на Москва, на великом княжении, на всей русской земли»323. Еще более ярко изложена речь Витовта составителем «Хронографа», опиравшимся на «Полихрон» митрополита Фотия, датируемый 1418 г.: «Витовт рече: «Я тебя посажю на Орде и на Сараи, и на Болгарех, и на Азтархан, и на Озове, и на Заятць-кой Орде, а ты мене посади на Московском великом княжении и на всей Семенатьцати тем и на Новгороде Великом, и на Пскове, а Тферь и Рязань моа и есть, а Немцы и сам воз му»324.

    Летописи отражали действительные настроения правящих кругов Литовско-Русского государства325, а возможно, и самого митрополита всея Руси Киприана. О широкой подготовке Витовта и Киприана к осуществлению своей программы свидетельствовали политические переговоры, происходившие в 1398 г., в частности встреча жены московского князя Василия Софьи Витовтовны с отцом в Смоленске326, а также вторичная поездка Киприана в Литву через Тверь327. Совершенно очевидно, что Киприан старался быть в непосредственной близости от главы Литовско-Русского государства накануне возможной победы последнего над Тимур-Кутлуком и Едигеем и утверждения в результате этого его власти во всех русских землях.

    Кроме этих политических мероприятий, осуществлялась и военная подготовка к предстоящей кампании. В срочном порядке воздвигались замки на пограничных реках. Центром сбора литовского войска был Киев328. Уже в 1398 г. отряды Витовта предприняли первый поход к устью Днепра329. В последующие месяцы армия Витовта продолжала пополняться главным образом за счет литовско-русского феодального класса, а также за счет немногочисленных отрядов крестоносцев, татар и польских рыцарей330.

    Однако планам Витовта и Тохтамыша не суждено было осуществиться: реальные правители Орды Тимур-Кутлук и Едигей, зная о приготовлениях Витовта, также не бездействовали. В течение зимы 1398/99 г. они создали свою армию, передвинув ее весной к рубежам Великого княжества Литовского. Опираясь на эти вооруженные силы, Тимур-Кутлук тогда же направил в Вильно своих послов с требованием выдать Тохтамыша331. Ультимативное требование ордынской дипломатии ускорило приготовления Витовта к решительной схватке с противником. В результате уже в конце июля 1399 г. обе армии встретились на берегах Ворсклы. Здесь 12 августа произошел бой, который кончился для Витовта страшным поражением332. Армия литовского князя почти целиком полегла на поле битвы. Все Поднепровье оказалось лишенным средств обороны. Киевщина и Волынь сразу стали жертвой татарского грабежа и разорения333.

    Победа, одержанная Едигеем и Тимур-Кутлуком на берегах Ворсклы, имела важные политические последствия: она не только вновь укрепила влияние Золотой Орды в Восточной Европе и окончательно уничтожила престиж Тохтамыша334, но и заставила Витовта надолго отказаться от своих сепаратистских планов. Первый этап правления литовского князя, характеризовавшийся почти полной политической самостоятельностью, был завершен. Витовт был вынужден вернуться к тесному сотрудничеству с польскими феодалами и королем Ягайло, идти в фарватере их политики. Эта новая позиция Витовта была зафиксирована его санкцией на формальную инкорпорацию Литвы в состав Польши в 1401 г.

    ГЛАВА II

    РАСПАД ЗОЛОТОЙ ОРДЫ И СТРАНЫ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XV в.

    1. Взаимоотношения Орды, Литвы и Московского княжества в первой четверти XV в.

    Победа, одержанная над Витовтом и Тохтамышем в 1399 г., несомненно, укрепила положение Едигея внутри Орды, а также усилила его позиции на международной арене. Смерть Тимура в 1405 г. создала условия для еще большей активизации Едигея в Средней Азии, на Кавказе и на Волге. Политическое могущество правителя Орды позволяло ему по-прежнему вмешиваться в дела Восточной Европы, умело используя противоречия между двумя основными центрами консолидации русских земель — великим владимирским княжением и Великим княжеством Литовским.

    Как уже отмечалось, параллельное развитие этих двух государств приводило к сходным результатам, причем в основе этого лежали не только общие закономерности развития феодального общества в целом335, но и то обстоятельство, что как Литовское, так и Московское государства росли за счет присоединения русских земель, близких по происхождению, религии, уровню экономической и духовной жизни. Совершенно не случайным поэтому представляется совпадение внешнеполитических, а отчасти и идеологических программ московского князя Василия I и литовского князя Витовта. Как известно, и Витовт, и Василий выдвигали программу собирания русских земель. Разница состояла в первую очередь в том, что Витовт предлагал основой этого «собирания» сделать Литовское княжество, а Василий — Московское336.

    Однако существовали и другие различия, вытекавшие из специфики внутренней жизни двух восточноевропейских государств. Так, тогдашняя политика Московского государства была определенно подчинена программе консолидации русских земель в одно целое. Подготовленная всем ходом социально-экономического и политического развития Северо-Восточной Руси, эта программа последовательно осуществлялась московскими князьями как в борьбе с центробежными тенденциями в самих русских землях (Нижнем Новгороде, Рязани, Твери, Великом Новгороде, Пскове и т. д.), так и в напряженной борьбе с натиском Золотой Орды на востоке и Великого княжества Литовского на западе.

    Правительство Василия Дмитриевича не только содействовало объединению Нижнего Новгорода с Москвой в 1392 г.,337 но, воспользовавшись борьбой Тохтамыша с Тимуром, в 1396 г. прекратило выплату регулярного «выхода» Орде338, что, несомненно, поднимало престиж Москвы в глазах удельных князей других русских княжеств и помогало концентрации русских земель. Борясь за «нейтральные» территории, Москва добилась в 1401 г. перехода Смоленска на свою сторону339, тогда же Василий Дмитриевич стал поддерживать рязанского князя Олега Ивановича в его борьбе с Литвой340, содействовал появлению в Великом Новгороде в 1405 г. смоленского князя Юрия Святославича, наконец, в 1406 г. открыто встал на защиту Пскова, которому угрожала польско-литовская актив* ность341. Характерно, что уже в 1406 г. на сторону великого вла-димирского княжения перешла группа феодалов Литовской Руси: «Александр Нелюб, сын княжъ Иванов Олгимантов» (Александр Иванович Ольшанский) и др.

    Это свидетельствовало о четкости политической программы 'консолидации, проводившейся Москвой, программы, (Находившей отражение .и в идеологической жизни Московской Руси. Именно в это »время московские идеологи (например, автор «Повести о нашествии Едигея») стали проявлять все более глубокий интерес к той эпохе, когда все русские земли не теряли еще политической независимости342 и сохраняли сознание своего единства343. Весьма характерным в этом смысле было внимание к одному из главных объединительных центров Руси— кафедральному городу Владимиру344 и принятое московским правительством решение осуществить в 1408 г. полную реставрацию главного собора во Владимире, украсив стены храма живописью мастеров Даниила и Андрея Рублева345.

    Если целенаправленность московской политики консолидации не вызывала сомнения, то политика Витовта не всегда была последовательной в этом смысле. Причина заключалась как в специфике польско-литовских отношений после Крев-ской унии, так и в характере отношений, сложившихся к тому времени между собственно литовскими и русскими феодалами Великого княжества Литовского, Русского, Жемайтий-ского.

    При Гедимине и Ольгерде, несмотря на наличие известных противоречий между литовскими и русскими феодалами, существовало все же определенное сотрудничество этих двух групп феодального класса, основанное на стремлении содействовать созданию и упрочению их общего государства. При Ягайло и Витовте характер отношений между собственно Литвой и Литовской Русью постепенно менялся. Территориальный рост княжества, происходивший главным образом за счет присоединения русских земель, создавал здесь новую расстановку сил, увеличивая политический потенциал Руси и уменьшая соответственно удельный вес литовского элемента.

    В течение Х1Ув. эти сдвиги еще не могли привести к парализации сотрудничества двух феодальных групп ¡княжества346. Качественно новые черты в эволюции отношений литовских и русских феодалов стали проявляться лишь после Кревской унии 1385—1386 гг. Последовавшее за созданием польско-литовского династического объединения превращение собственно Литвы в католическую страну, а также предоставление литовским феодалам больших прав и привилегий по сравнению с феодалами русскими347 привело к тому, что обе группы господствующего класса княжества оказались противопоставленными друг другу как по религиозной, так и по сословноправовой линиям348. Применявшаяся польскими правящими кругами тактика сталкивания литовских и русских феодалов препятствовала углублению их политических контактов, в дальнейшем она привела сначала к их разобщению, а потом к поглощению порознь двух частей Великого княжества Литовского и Русского феодальной Польшей. Тем не менее на рубеже XIV—XV вв. сотрудничество русских и литовских феодалов все же продолжалось, хотя и 'было осложнено сильным воздействием польской дипломатии и католической церкви. На это сотрудничество опирался Витовт, разрабатывая «общерусскую» программу.

    Ослабленный поражением на Ворскле, глава Литовско-Русского княжества должен был в начале XVв. отказаться от осуществления честолюбивых планов и искать поддержки на Западе. Правящие круги Польши использовали ослабление Литвы, чтобы еще крепче привязать ее к короне, еще больше подчинить литовского князя польскому королю. Провозглашенный в 1401 г. акт подтверждения польско-литовской укии349представлял собой попытку инкорпорации Литвы в состав Польского королевства. Правда, польским феодалам не удалось полностью добиться своей цели: по договору 1401 г. Литовско-Русское княжество во 'главе с великим князем Ви-товтом сохраняло автономию. Но, рассчитывая инкорпорировать Литву после смерти Витовта, польские правящие круги сумели вновь противопоставить литовскую феодальную знать русским феодалам, предоставив литовцам-католикам преимущественные права и привилегии, подтвердив запрет браков с православными ,и т. д. Тем самым они не только внутренне ослабляли Великое княжество Литовское и Русское, но и создавали реальные предпосылки для будущего поглощения его Польшей по частям.

    В таких условиях Витовт, оказавшийся в положении вассала польского короля, стал все чаще выступать в роли политического орудия польских феодалов на востоке Европы. Влияние польского короля становилось доминирующим как во внутриполитической жизни Литовско-Русского княжества, так и во внешней политике Витовта350. При этом «общерусская» программа литовского князя получала по существу новое содержание. Если политические акции Витовта, осуществленные им в 1401 —1406 гг. в Смоленске, Новгороде, Пскове, Рязани351, формально выглядели как мероприятия, продолжавшие политику «собирания» русских земель вокруг Великого княжества Литовского и Русского, то в действительности они представляли собой не что иное, как попытку прямого подчинения названных территорий Польско-Литовскому государству и его главе—польскому королю Владиславу Ягайло352.

    Начавшаяся осенью 1406 г. военная кампания Витовта против Московской Руси, проходившая при участии польских и орденских военных частей353 , ясно свидетельствовала о наличии общих планов Польши, Литвы и католической церкви в отношении русских земель и православного населения Восточной Европы354.

    Естественно, что усиление тенденции сращивания Литвы с Польшей и превращение Витовта в последовательного исполнителя воли правящих кругов Польского государства на востоке Европы вызывало серьезное недовольство части феодалов Литовской Руси и создавало благоприятную почву для открытого выступления против князя его политических противников. Характерно, что Свидригайло, один из наиболее активных врагов Витовта, начал борьбу против правителя Литвы, используя его прежнюю политическую программу. Опираясь на феодальные элементы Литовской Руси, недовольные унией 1401 г.355, он заручился также поддержкой Ордена (в 1402 г. он подтвердил Салинский договор)356 и Орды (есть сведения о его переговорах с ханом Шадибеком)357, а потом вступил в прямые переговоры с московским правительством358. Из истории борьбы Св'идригайло и Витовта в 1406—1407 гг. хорошо известен крупный этап, связанный с »переходом Свидригайло на -сторону Москвы в июле 1408 <г.359.

    Этот акт не был проявлением случайного каприза одной личности, а представлял собой выступление большой группы западнорусских феодалов, хорошо организованное в Литве и в полной мере согласованное с Москвой. Примечательно, что и московский князь, и сам Свидригайло рассматривали происшедшее не как .нечто из ряда вон выходящее, а 'как обычное событие, естественное для взаимоотношений Великого княжества Литовского, Русского, Жемайтийского и великого владимирского княжения. Вместе с тем оба они придавали этому событию очень большое значение, что видно хотя бы из факта передачи Свидригайло Владимира, Переяславля ,и других русских городов360. По существу речь шла о чрезвычайно серьезной и важной политической сделке, с помощью которой обе стороны стремились облегчить осуществление близких политических программ.

    Передавая в распоряжение Свидригайло столицу «всея Руси» и «мало не половину великого княжения всея Руси», московское правительство рассчитывало не только удержать его в сфере своего влияния, но и в дальнейшем при его содействии ускорить процесс собирания ¡русских земель за счет территорий, входивших в состав Великого княжества Литовского, Русского, Жемайтийского (естественно, что, подчеркнуто хорошо принятый в Москве, Свидригайло мог оказаться своего рода приманкой для других князей Литовско-Русского государства). С другой стороны, сам Свидригайло .не только стремился ¡найти поддержку против сблизившихся тогда Витовта ,и Ягайло, но и рассчитывал, находясь во Владимире, упрочить свой престиж во всех русских землях и тем самым обеспечить успешное продолжение «общерусской» политики, унаследованной от Витовта.

    Хотя Свидригайло пробыл на своем высоком посту лишь около года, тем не менее его появление на владимирском княжении рассматривалось современниками, несомненно, как событие особо важного значения. Этот факт сразу оценили в Польско-Литовском государстве, начав собирать войска для борьбы с объединившимися Василием и Свидригайло. Разумеется, о,н привлек самое серьезное внимание и в Орде, которая продолжала проводить традиционную политику поддержания равновесия в Восточной Европе, сталкивая ее основные объединительные центры и используя их внутренние противоречия.

    Следуя этой тактике, Орда явно не стремилась добивать врага до конца, хорошо понимая, что чрезмерное ослабление одной восточноевропейской страны вызовет значительное усиление другой. Поэтому, нанеся страшное поражение Витовту и Тохтамышу в 1399 г., Едигей сравнительно недолго преследовал своих противников. Разрешив татарским загонам дойти до Луцка и взять с Киева 'выкуп361, он вскоре отозвал войска из Поднепровья в прикаспийские .и причерноморские степи362.

    Одновременно с прекращением военных операций в По-днепровье Едигей стал проявлять военно-политическую активность в Северо-Восточной Руси. Так, он энергично вмешался в политическую жизнь Тверской земли, оказав поддержку тверскому князю Ивану Михайловичу, выступавшему против сближения Твери с Москвой ,и против тех удельных князей

    Тверского княжества, которые придерживались промосков-ской ориентации363. В 1400 г. хан Шадибек выдал князю Ивану Михайловичу ярлык на великое тверское княжение364. В том же году Едигей предпринял решительную попытку разорвать союз между Московским и Нижегородским княжествами: используя находившегося на службе у татар .суздальского •князя Семена Дмитриевича, а также татарского царевича Ентяка, правитель Орды организовал поход против Нижнего Новгорода365.

    •Все эти действия были .направлены на ослабление великого владимирского княжения, усилившегося ¡на фойе понесенного Литвой поражения. Стремясь восстановить равновесие в Восточной Европе, Орда «благосклонно»366 позволила Витовту быстро оправиться от последствий разгрома на Ворскле: уже в 1404 г. в состав Литовско-Русского государства был силой возвращен Смоленск367, в 1406 г. литовские войска напали на Псковскую землю368; усилились происки литовской дипломатии в Новгороде369.

    Однако эта активизация Литвы, а главное, сращивание ее с Польшей, реально намеченное унией 1401 г., заставило Еди-гея вскоре изменить тактику. Правитель Орды стал поддерживать великого князя московского .и в то же время вести скрытую подрывную деятельность в Польско-Литовском государстве, направленную против Ягайло и Витовта. Так, Едигей уже в 1402 г. направил в Москву суздальского князя Семена Дмитриевича, продемонстрировав тем самым свою лояльность к московскому княжескому дому370, и санкционировал подчинение московскому князю Рязани371. В 1403 г. «приходил по-

    сол из Орды на Русь, царевич Энтяк и был на Москве»372. В 1405 г. «приде къ великому князю от царя Шадибека посол именем Мирза, ,иже бе казначей царев»373. В 1403 и 1405 гг. Орда предоставила Василию Дмитриевичу возмюжность выступить арбитром в новых спорах между шурином Витовта тверским князем Иваном Михайловичем и промосковским князем Василием Кашинским374. В 1406 г., когда началась война между Москвой и Польско-Литовским государством, Еди-гей прислал московскому князю вооруженную помощь375 и всячески поддерживал -его решимость, «многа обещавая ему»376. В сентябре 1408 г., перед решающей битвой войск Василия и Витовта на р. Угре, правитель Орды поспешил обрадовать московского князя вестью о походе ордынских войск во главе с ханом Булат-салтаном на литовско-русское По-днепровье377.

    Оказывая, таким образом, явную поддержку Москве, рассыпаясь в любезностях по отношению <к Василию378, называя его своим «сыном», Едитей в то же время вел тонкую игру и в Великом княжестве Литовском379. С одной стороны, он устанавливал контакты с оппозиционными правительству элементами (еще хан Шадибек вел переговоры о князем Свидри-гайло в 1406—1407 гг.380, а также с туровским епископом Антонием о выходе русских земель из состава Литовского княжества381), а с другой — добивался сближения с самим Витав -том382.

    Хавские послы «дружески» предупреждали литовского князя об опасности со стороны Москвы уже в то время, когда московские ,и литовские войска оставила берега Угры, заключив в сентябре 1408 г. перемирие: «Ты мне буди друг, а я аз тебе буду друг», — декларировал Едигей в своем послании Витовту, предлагая при этом рассматривать Москву в качестве противника: «Князя Василия... Московского познавай, яко желателен бе в чужиа пределы вступатися... блюдися убо от него»383.

    Так, применяя 'излюбленные приемы ордынской дипломатии, Едигей стравливал между собой Литву и Московское государство. Используя .московско-литовский конфликт, ОН 'ПОД видом помощи воюющим сторожам осуществлял грабительские набеги на русские земли, расширив тем самым арсенал средств .восточноевропейской политики Орды. За походом Булат-салтана в литовсжо-русское Поднепро-вье последовало нашествие Едигея на Северо-Восточную Русь в октябре — декабре 1408 г.384. Татарские войска разорили Переяславль, Нижний Новгород, Городец, Юрьев Польский, Ростов, Дмитров и другие города, овладели Серпуховом и Рязанью. Еди гей пытался даже взять Москву, ведя ее осаду до ¡начала 1409 г.385. На северо-западном .направлении татарские загоны, захватившие Можайск и Звенигород, долж.ны были действовать совместно с тверским князем Иваном Михайловичем, который 'использовал момент для восстановления своего влияния в Кашине386.

    ■Поход Едигея 1408—1409 гг. ¡преследовал главную цель ослабления Московского государства, и цель эта была достигнута. Дело заключалось ¡не только в грабеже и разорении русских земель387, но и в тех политических результатах, которых добилась Орда. Одним из условий мира в 1409 г. Едигей поставил ликвидацию союза Василия со Свидригайло, союза, сулившего перспективу резкого усиления Москвы в недалеком будущем. Да и само превращение Свидригайло из лидера оппозиционной Витовту группировки литовско-русской знати в великого владимирского князя, обладающего стратегически и политически важными центрами Руси, не устраивало ордынских правителей. Недаром основной удар татарской армии был направлен -на города и земли, переданные Свидригайло.

    Лишив Москву единственного союзника388, Орда не упустила возможности вновь подвергнуть территории великого владимирского княжения политическому раздроблению. На нижегородский стол были посажены Даниил и Иван Борисовичи, которые за несколько лет правления (1408—1411) довели (с помощью татарского войска) Нижегородское княжество до полного разорения389 . Противопоставленными Москве оказались и тверские князья390. Вполне вероятно, что‘с ор-• дынским влиянием был связан и уход из Великого Новгорода ! в 1409 г. «промосковского» князя Константина Дмитриевича, которого сменил ставленник Литвы Лугвен391.

    Таким образом, весь комплекс 'военно-политических мероприятий, осуществленных на Руси в 1408 г., обеспечил Орде ряд важных для нее экономических и политических результатов, не только снова устранивших угрозу ликвидации равновесия в Восточной Европе, но и создавших на какое-то время выгодное для Едигея соотношение сил между Ордой, с одной стороны, и восточноевропейскими государствами—с другой. Старая политика ордынской дипломатии еще раз оправдала

    себя. Едигей сумел одержать победу и сохранить ордынское влияние в Восточной Европе.

    Однако влияние это -в начале XV в. 'было уже не столь прочным, 1410—1420-е годы оказались переломными в этом отношении. Весьма показательно, что именно в эти годы в определенных политических кругах феодальной Руси стали более глубоко понимать сущность тогдашней политики Орды в Восточной Европе. Летописцы начала ХУв., проследив основные этапы ордынской политики на Руси и осмыслив тактические приемы ордынских правителей, выдвинули свою трактовку их действий в русских землях, поднявшись при этом на уровень широких и важных для того времени политических обобщений.

    Так, составитель тверского летописного свода начала XV в. (так называемый Рогожский летописец) писал под 1371 г., имея в виду правителей Орды: «Они же дьявольским научением и безбожною своею лестию ввергли мечь и огнь в Русскую землю на крестьянскую погибель, и тако створили мятеж в Русской земли и велику погибель храстианам»392. Запись 1409 г. является в сущности целым политическим трактатом, анализирующим политику Орды и показывающим ее пагубные последствия для русских земель: «В лето 6917 прилучися таково зло... в Руси. Беззаконнии измалтяне лукавенъ миръ со-чинища съ Русскыми князми нашими, наипаче же всих къ великому князю Василию Дмитриевичу, лестно мирующе с нимъ»393. Сообщив о соглашении, вскоре вероломно нарушенном, автор тверского свода дал следующую оценку деятельности ордынской дипломатии: «Никогда же бо истинно глаго-лють къ христианомъ, аще бо когда немнози обретаються, то лестно и злоковарно честьми окладають князии наших и дары украшають, и темъ злохитрьство свое питають и мир глубок обещевають имети со князми нашими, и таковыми пронырь-ствы ближняя от любви разлучають и усобную рать межи нас съставляють, и в тон разности нашей сами в тайне покрадают насъ, самояднии влъци христианьскимъ людемъ обретаються научениемъ отца их сатаны.. .»394.

    Несомненно, что к таким же политическим выводам приходили также в Москве395 и Вильно ,и даже делали успешные попытки перенять опыт Орды. Судя по ряду данных, уже «а рубеже XIV—XV вв. (как московской, так и литовской дипломатии удавалось оказывать известное влияние на ход политической жизни в Орде, используя в своих интересах внутриполитическую борьбу в Ордынской державе.

    Одним из первых проявлений новой тактики восточноевропейских государств была уже известная попытка Витовта утвердиться в русских землях, восстановив на золотоордынском престоле бежавшего в Литву Тохтамыша (90-е годы XIV в.).

    С этого времени использование татарских эмигрантов в политических целях стало весьма популярным приемом б борьбе против Орды. Так, Троицкая летопись под 1393 г. сообщает о крещении трех татарских феодалов — Бахты-ходжа, Хидырь-ходжа и Мамат-ходжа, — превращенном правящими кругами Москвы в событие первостепенной государственной важности02. Есть основания думать, что позже, во время похода Едигея на Москву в 1409 г., московское правительство предприняло попытку произвести переворот в Сарай-Берке, используя опять-таки татарскую политическую эмиграцию. Летописи указывают, что «некий царевич», воспользовавшись отсутствием значительных вооруженных сил в столице Орды, попытался захватить хана Булата и, возможно, сесть на его место396.

    Судя по ряду данных, этим «царевичем» был сын Тохтамыша— Джелал-эд-Дин397, который, как сообщают восточные источники, после смерти отца (в 1405 или 1407 г.) вместе

    с братом Керим-берды находился на территории Московской Руси398. Возможно, именно отсюда он «прииде изгонем на Орду и едва не полонил оставшегося дома хана». Разумеется, Джелал-эд-Дин действовал в своих интересах, мстя за отца и рассчитывая таким путем обеспечить собственную политическую карьеру399. Тем не менее объективно его своевременная диверсия в Орде сыграла существенную роль в ходе весьма важной для Москвы военной кампании, заставив Едигея, стоявшего в Коломенском, спешно увести войска, чтобы восстановить порядок в Сарай-Берке.

    Активизация Тохтамышевичей400 открывала широкое поле деятельности и для Вмтовта. Когда в 1412 г. Джелал-эд-Дин сделал новую, ,на этот раз успешную попытку овладеть ордынским престолом, устранив Тимур-хана401, литовский князь оказал ему помощь. Причиной этого было не только участие ч | Джелал-эд-Дина в Грюнвальдском сражении в составе литов-* ской армии402; опираясь на Тохтамышевича, Витовт рассчитывал осуществить свои старые планы в отношении русских земель.

    И действительно, заняв золотоордынский престол403, Джелал-эд-Дин стал осуществлять откровенно пролитовскую, антимооковскую политику. Стремясь содействовать усилению Литвы, новый золотоордынский хан пытался отделить Нижний Новгород от владимирского княжения, старался столкнуть Тверь с Москвой404.

    Такая политика грозила чрезмерным усилением Литвы, что, несомненно, было опасно для самих ордынских феодалов. Это обстоятельство, видимо, облегчило Едигею задачу устранения Джелал-эд-Дина и возведения на престол нового («своего») хана Керим-берды (август 1412 г.)405. Политика Едигея и (Керим-берды оказалась благоприятной для великого владимирского княжения, Нижний Новгород был возвращен великому »князю Василию406.

    В дальнейшей (борьбе, развернувшейся во втором десятилетии XV в. между Едигеем и Польско-Литовским государством, обе стороны использовали как орудие своих ставленников на ханском престоле. Пролитовского хана Бетсуб-улана407 сменил близкий Едигею Чекри-оглан, который в свою очередь был вытеснен союзником Витовта Иерем-ферденом408. В 1417 г. Едигею удалось возвести на престол Дервиш-хана409. Однако Дервиш-хан в 1419 г. был устранен новым ханом пролитовской ориентации Кадыр-берды410, начавшим при поддержке Литвы и крымских феодалов вооруженную борьбу против самого Едигея411, в которой последний, несмотря на попытку сближения с Витовтом, потерпел поражение и был убит (1420 г.)412.

    Нетрудно заметить, что попытки Едигея и Витовта утвердить в Орде своих -ставленников имели переменный успех. Несмотря на -большую активность литовского князя413, ему редко удавалось закрепить достигнутые результаты. Но и власть Едигея в последние годы была уже не столь прочна, как прежде.

    Такое положение вещей отражало, с одной стороны, начавшееся под влиянием процесса феодальной децентрализации ослабление Орды414, а с другой стороны — наметившееся в то время усиление Польско-Литовского и Московского государств. Это изменение соотношения сил стран Восточной Европы и Орды, ставшее явственным уже во втором десятилетии XV в., определило их дальнейшие взаимоотношения и ордынскую политику.

    Нашествие Едигея 1408—1409 гг., сильно осложнившее экономическое и политическое положение Северо-Восточной Руси, не смогло надолго задержать ее развитие. Правительство великого князя Василия Дмитриевича использовало все находившиеся в его распоряжении средства, чтобы ликвидировать хозяйственную разруху, укрепить внутренние и международные позиции Москвы. Для достижения этих целей были мобилизованы не только армия, административный и дипло матический аппарат, но и церковь. Новый митрополит всея Руси Фотий, приехавший в Москву в 1410 г., стал активно содействовать осуществлению «централизаторской» политики собирания русских земель.

    Это проявилось уже в 1410—1411 г. при назначении им новых епископов в Рязань, Коломну, Тверь: именно Фотий

    поддержал избрание тверским владыкой «московитина» Антония415. По его инициативе в Москве происходили переговоры с епископами ряда русских княжеств, в частности с новгородским иерархом Иоанном416. Фотий стремился подчеркнуть значение Владимира как церковной столицы «всея Руси»417, уделял много внимания идеологическому обоснованию приоритета Москвы в русских землях, руководя созданием специального летописного свода (известный «Полихрон» Фотия 1418 т.)418. Заботясь об укреплении международного положения Московского государства, митрополит посредничал в заключении брака дочери Василия Анны с наследником византийского престола Иоанном Палеологом419.

    Таким образом, (Направленность церковной политики Фотия была совершенно ясной420. Характерно, что уже на первых порах она привлекла внимание тогдашних противников великого владимирского княжения. Наметившееся сотрудничество митрополита и великого князя активизировало а.нтимос-ковокую деятельность Едигея и его нижегородских вассалов, толкнув .их на путь организации похода в район Владимира.

    Главной целью задуманной операции было, по-видимо-му, пленение митрополита всея Руси, что, .несомненно, предполагало его последующее использование в интересах анти-московской политики421. Однако план этот не удался: Фотий своевременно '.покинул Владимир, скрывшись в одном из митрополичьих имений, окруженном труднопроходимыми болотами. Ворвавшиеся в город татары разграбили его, сосредоточив основное внимание на .разорении и разрушении «святынь» кафедрального собора, где находилась тогда знаменитая икона Богородицы422. Автор Симеоновской летописи писал

    об этих событиях: « ..Они же окааннии... на посад пришедше, начата люди сечи и грабити, потом же пригониша к церкви святыа Богородица соборныя... высекша двери святыа Богородица и вшедше в ню, икону чюдную святыа Богородица одра-ша, тако же и прочая иконы и всю церковь разграбиша... Тогда же в том пожаре и колоколы разлишася»423.

    В этих в:нешне беспорядочных, а по существу .весьма целенаправленных операциях нижегородско-татарского отряда нельзя не усмотреть попытки Едигея помешать сотрудничеству нового митрополита всея Руси с московским княжеским домом и предотвратить возможность преобладания Владимирско-Московской Руси в религиозно-политической жизни Восточной Европы. Однако эта попытка ослабления Москвы была последней антимосковской акцией Едигея, встревоженного укреплением Польско-Литовского государства после Грюн-вальда. Уже в августе 1410 г. в Москву прибыло ордынское посольство, положившее начало союзу Едигея с Василием424.

    В дальнейшем, опираясь ,на Едигея и его ставленников — ордынских ханов, московский князь боролся за влияние в «нейтральных» землях. Так, уже упоминалось о том, что «про-москожжая» позиция Керим-берды позволила в 1412 г. Василию Дмитриевичу вытеснить с территории Нижегородского княжества Даниила и Ивана Борисовичей, а также их многочисленное потомство425. Не менее последовательно действовал московский князь и в Твери. Характерно, что он вернулся из Орды426 не с великим тверским князем Иваном Михайловичем (последний намеренно был задержан в Орде, откуда он уехал только в апреле 1413 т.), а с тверским удельным князем про-м-осковокой ориентации Василием Кашинским. Последнего сопровождали татарские войска427, что свидетельствовало о намерении Москвы распространить свое влияние на всю Тверскую землю428. Возникшее в результате установления союза Орды с Москвой новое соотношение сил в Восточной Европе отразилось и на обстановке в Великом Новгороде, который был связан договором с Польско-Литовским государством. Получив возможность опереться на великое владимирское

    княжение, новгородские бояре заняли более независимую позицию, расторгли союзный договор с Ягайло и Витовтом и, став на путь сближения с Москвой, изгнали осенью 1412 г.

    * пролитовского князя Семена Лугвена (брата польского коро-' ля), посадив на его место брата московского князя Василия — Константина Дмитриевича429.

    Использование Москвой союза с Едигеем для осуществления своих централизаторских стремлений продолжалось и при Чекри-оглане, который вел активную политику, .направленную против Витовта и его влияния в «нейтральных» княжествах. Об этом свидетельствовали походы татарских войск на рязанский город Елец (1415 г.), на Киев (1416 г.)430 и в Подолию (1417 г.)431. Действуя в контакте -с Ордой, Василий Дмитриевич снова добился удаления «мятежных» братьев Борисовичей из Нижнего Новгорода и подчинения их власти московского князя (1416—1417 гг.)432. Князь Александр, первым из Борисовичей изъявивший покорность433, получил в 1418 г. из ( рук Василия номинальный титул великого нижегородского князя и был обручен с его дочерью. В те же годы Москва в'ноъь стала добиваться преобладания в Великом Новгороде и Пскове. В марте 1415 г. в Псков прибыл ростовский князь Андрей Александрович, рекомендованный, видимо, великим князем московским. В подчеркнуто торжественной обстановке, свидетельствовавшей о желании Фотия и князя Василия придать этому акту особо важное политическое значение, произошло поставление в Москве в марте 1416 г. новгородским епископом чернеца Спасо-Хутынского монастыря Самсона. На поставлении присутствовали не только великий князь Василий, его братья Юрий и Константин, но также почти все епископы Северо-Восточной Руси434.

    «Общерусская» программа, осуществления которой добивалось таким образом великое владимирское княжение, получила в это время идеологическое выражение и обоснова-•ние в «Полихроне» Фотия, летописном своде, -создававшемся в 1410—1418 гг.435.

    На большое практическое значение работы Фотия указывало уже то, что одной из задач создававшегося им летописного свода -было «придать единообразие епископскому летописанию на местах»436, т. е. обеспечить единый идеологический фронт всех епископий Северо-Восточной Руси. Основная 'концепция «Полихрона» в корне отличалась от основной ■концепции летописи Киприана, одинаково тесно связанного как с московским, так и с вилен-ским двором. Так, если свод Киприана исходил из факта параллельного существования двух объединительных центров Руси — одного в Москве, другого в Вильно, выдвигал общую для них идею антиордын-ского союза, осуждал попутно :все княжеские раздоры далекого и -близкого прошлого, то «Полихрон» Фотия, исходя из факта напряженной политической -борьбы Северо-Восточной Руси с Великим княжеством Литовским, не только не ставил общих для них задач на международной арене, но связывал процесс консолидации русских земель как в прошлом, та-к и в будущем главным образом с деятельностью великого владимирского княжения, давая при этом -новую трактовку некоторым узловым моментам истории Руси. Видимо, не случайно автор «Полихрона» проявлял большой интерес к эпохе Киевской Руси, подчеркивая прямую преемственность Киева и Владимира (Фотий намеренно включил известие о построении Владимира-на-Клязьме киевским князем Владимиром I Святославичем)437, не случайно, переходя к изложению конкретной истории Северо-Восточной Руси, он старался сгладить противоречия между Москвой, Нижним Новгородом, Тверью, Псковом и Великим Новгородом. Так, используя -материал «Летописца великого русского» (1389 г.), Фотий устранял факты раздоров между московскими, нижегородскими, тверскими князьями, убирал оскорбления в адрес Великого Новгорода438. В то же время «Полихрон» не допускал «идеализации» прошлого Литвы, давал ¡новую трактовку поведения тех или иных литовских князей439: если свод 1409 ;г. главную роль в защите Москвы от Тохтамыша (1382 г.) приписывал внуку литовского князя Ольгерда — Остею, заменившему ушедшего в Кострому князя Дмитрия440, то в редакции Фотия не Остей, а сами горожане выступали решающей силой в героической о бор оде Москвы441.

    Антилитонская направленность концепции «Полихрона» была не случайной. Польско-Литовское государство в этот период стало главным соперником и противником Москвы. Его происки в Новгороде и Пскове давали себя знать еще в 1409 г.442, а усиление (после Грюнвальдской битвы 1410 г. было использовано дольским королем и литовским князем для активизации ¡наступательной политики в Восточной Европе.

    Внутриполитическая обстановка в Великом княжестве Литовском и Русском после Грюнвальда сложилась таким образов, что Витовт почувствовал возможность вернуться к прежней «общерусской» '.программе. Поддержанный феодалами Литовской Руси, он стал предъявлять Ягайло ряд территориально-политических требований443, выступал с определенными политическими концепциями на международной арене, устанавливая контакты с венгерским королем и императором Сигизмундом Люксембургом444. Витовт вел переговоры с Великим Новгородом и Псковом и, опираясь на поддержку Джелал-эд-Дина, пытался установить выгодную ему расстановку сил в системе княжеств великого владимирского княжения, противопоставив Москве Нижний Новгород (братья Борисовичи)445.

    Сталкиваясь с такими проявлениями активности н самостоятельности Витовта, правящие круги Польши стали действовать более гибко и вместе с тем более решительно, чем в предшествующие годы. Так, с согласия польских «баронов и прелатов» южнорусские земли, находившиеся после событий 1408 г. под контролем ¡королевских старост, в марте 1411 г. были переданы Витовту в качестве «наследства» Свидригай-ло113. Польские феодалы стремились поставить под контроль внешнеполитическую деятельность литовского князя: весной и летом 1411 г. Ягайло и Витовт совершили совместную поездку по территории всего Великого княжества Литовского (от Жемайтии до Киева). Тогда же польский король вел переговоры с представителями Рязани, Пскова, Новгорода, после чего на Волхов и был направлен в качестве наместника Семен Лугвен Ольгердович. Одновременно Ягайло ‘вступил в переговоры с сыном Джелал-эд-Дина114.

    Стремясь разорвать самостоятельные контакты Витовта с Западом, польская дипломатия предприняла при дворе императора Сипизмунда важные политические шаги, в результате которых в марте 1412 г. в Любовле был заключен особый до-гавор между императором и польским королем115. Договор касался не только политического сотрудничества обоих монархов, но и будущей судьбы таких «спорных» территорий, как Галиция и Подолия, на которые венгерское королевство продолжало претендовать еще с 1387 г.116. Добившись «временного» отказа Сипизмунда от этих территорий в пользу Польско-Литовского государства, Ягайло выступил как бы в роли «защитника» прав Витовта на южнорусские земли, вынудив тем самым литовского князя оставаться пока в роли «благодарного» вассала польского короля.

    Договор в Любовле, к которому Литва вынуждена была присоединиться, делал невозможным использование Империи для осуществления «общерусской» программы Витовта. После гибели Джелал-эд-Дина и прихода к власти Керим-берды литовский князь потерял и поддержку Золотой Орды. Ход политической жизни в Польше и Литве также складывался не в пользу Витовта: преобладание польского короля и стоявших за ним польских феодалов становилось все более заметным; гибкая тактика польской администрации в отношении определенных кругов литовской и русской знати приносила плоды. Все это не позволило Витовту идти на открытый разрыв с Ягайло, вынуждало его .мириться со скромным положением вассала польского короля, отказываться пока от попытки осуществления своей программы-максимум.

    В такой обстановке правящим кругам феодальной Польши сравнительно легко удалось форсировать провозглаше-- v

    113 L. Kolankowski, Dzieje..., t. I, str. 109.

    114 Ibid., str. 110, 142; M. Zdan, Stosunki..., str. 565.

    115 L. Kolankowski, Dzieje..., t. I, str. 11; M. Zdan, Stosunki..., str. 565.

    116 A. Барбашев, Витовт. Последние двадцать лет..., стр. 108—109.

    ,ние еще одного акта польско-литовской унии. 2 октября 1413 г. Ягайло и Витовт подписали в Городло три документа: грамоту польского короля и великого князя литовского, фиксировавшую главные положения унии, грамоту польских панов и соответствующую грамоту панов литовских446. В этих документах подтверждался союз обоих государств, декларировалось сохранение великокняжеского престола в Литве, провозглашалась верность Литвы Польше; вместе с тем в них развивался ряд положений, реализация которых должна была содействовать дальнейшему сращиванию литовской знати с польскими панами, а следовательно, ослабить связи, существовавшие ранее между литовскими и русскими феодалами. Так, городельские грамоты не только заменили старый термин «литовские бояре» новым термином «бароны и нобили», но и утвердили определенный порядок назначения на государственные должности, распоряжения земельными владениями, заключения браков и т. д. Согласно этим грамотам, занимать должности и прочно удерживать в своих руках земельную собственность в княжестве могли лишь те литовские феодалы, которые являлись католиками, были приписаны к польским гербам и находились в браке с католичками (браки с православными запрещались)447.

    Вое эти положения делали очевидным,и как ближайшие, так и более отдаленные цели правящих кругов Польши в Великом княжестве Литовском: вставая на путь сращивания Польши с католической Литвой, польские феодалы сначала добивались только сталкивания литовских феодалов с русскими, их изоляции друг от друга. Позднее эта тактика должна была обеспечить поглощение феодальной Польшей как литовской, так и русской части Великого княжества Литовского и Русского. Городельская уния являлась, почвидимюму, этапом на этом пути, временным компромиссным соглашением, зафиксировавшим тогдашнее соотношение сил Польши и Литвы. Она свидетельствовала, что феодальная Польша еще была не в состоянии полностью поглотить Литву, а Великое княжество Литовское и Русское не могло в тот момент стать на путь решительного разрыва с Польшей.

    Заключение Городельской унии, направленной на подчинение Литовского княжества Польше, привело в то же время к известному усилению позиции Польско-Литовского государства на международной арене, создав, в частности, условия для активизации внешнеполитической деятельности Ягайло и Витовта в Восточной Евр-опе. Именно к этим годам (1413—1414) относятся попытки Витовта укрепить на золотоордынском престоле Бетсуб-улана, Кепека, Иерем-фердена и, опираясь на поддержку Орды, добиться преобладания в Северо-Восточной Руси448. В 1414 г. изгнанные из Нижнего Новгорода братья Борисовичи в,но,вь решили силой оружия вернуть себе власть с помощью татар и Литвы. Эта угроза была настолько серьезной, что московский князь Василий вынужден 'был послать иа Среднюю Волгу Юрия Дмитриевича Галицкого, который и прогнал ставленников Кепека за р. Суру449.

    Одновременно Москве пришлось защищать ,и свои позиции 1в Велико,м Новгороде и Пскове. Расторжение псковичами и новгородцами союзного договора с Польско-Литовским государством в 1412 г. вызвало еще в январе 1413 г. дипломатический демарш Ягайло, Витовта и Лугвена. В начале 1414 г. Витовт прибег уже к военной демонстрации: он сжег Себеж и блокировал Порхов450, заставив тем самым Псков н Новгород пойти на уступки .и заключить с ним новый договор, предусматривавший не столько военный союз против Ордена451, сколько вытеснение московского влияния из северорусских земель. Видимо, с этим договором следует связывать уход из Новгорода летом 1414 г. промосковского князя Константина Дмитриевича452, а также удаление с епископской ;ка.федры новгородского владыки Иоанна453, поддерживавшего тесные контакты с Москвой и митрополитом Фоти-ем454 и противодействовавшего распространению литовского

    влияния ib Пскове. Псковичи не только признали подчинение политической власти литовского князя и его наместника Юрия Носа, но взяли на себя обязательства финансового порядка, обещав платить Витовту и его потомкам ежегодно по 5 тыс. золотых и поставлять большие партии мехов. Что касается Великого Новгорода, то он также должен был -принять литовского ¡наместника Семена Ольгердовича Ольшанского (племянника Витовта) и посылать в литовскую казну 10 тыс. золотых в год вместе с огромным количеством мехов455.

    Характерно, что наступление Витовта в Восточной Европе в этот период проводилось им в тесном сотрудничестве с польским королем. Это было следствием Городельской унии, ослабившей надежды литовского князя на полный разрыв с Польшей и возвращение к самостоятельной «общерусской» политике. Между тем «общерусская» программа не потеряла еще симпатий литовско-русской знати456, о чем свидетельствовал, в частности, факт освобождения ранней весной 1418 г. Свидригайло457. Заточенный с 1408 г. в Кременецком замке, Снидригайло оставался знаменем определенных .кругов западнорусских феодалов, «которые были к нему расположены за то, что о,н благоприятствовал их порядкам и обычаям»458. Прямое содействие этих феодалов — «князей Дашко, Александра, Носа ,и других»459 позволило сопернику Витовта •вырваться из-под бдительного .надзора 460 и установить контроль над большей частью территории Литовско-Русского княжества461, ¡напугав Витовта462 ,и встревожив соседние правительства463.

    Хотя Свидригайло вскоре после освобождения направился к императору Сигизмунду464 (кстати, часто использовавшему «сепаратистские», «антипольокие» настроения феодалов Литовской Руси), тем не менее появление его на политической арене заставило Витовта серьезно задуматься о возрождении «общерусской» политики. Не имея возможности сделать это открыто, литовский князь повел двойную игру. Прежде всего он постарался обеспечить себе союзников. Одним из них в 1418—1419 гг. сделался Едигей, который был встревожен усилением Москвы и освобождением ее бывшего друга Свидригайло и стремился восстановить равновесие сил при помощи ордынско-литовского союза.

    Весьма характерно, что Едигей хотел ослабить Московскую Русь, противопоставив ей не все Польско-Литовское государство, а лишь Великое княжество Литовское и Русское. В Орде прекрасно понимали, что сталкивание великого владимирского княжения с Польшей и Литвой как .целым могло привести в тот период к размежеванию борющихся сил не по государственно-политическим, а по национально-религиозным признакам. Восстановление союза московского князя Василия с князем Свидригайло, разумеется, отнюдь не устраивало ордынскую дипломатию. Орда стремилась столкнуть восточноевропейские государства таким образом, чтобы исключить возможность соглашения между ними, сделать абсолютно нереальным объединение всех русских земель или большей их части вокруг одного центра. Условием столь эффективного с точки зрения Орды сталкивания было наличие у двух борющихся сторон близких если не адекватных, внешнеполитических программ. Поэтому не удивительно, что Еди-гей в 1418—1419 гг. стал сочувствовать возвращению Витов-та к его широким политическим планам 1398 г.

    Это сочувствие выразилось в установлении на рубеже 1417—1418 гг. каких-то контактов между Ордой и Витов-том465. По всей вероятности, следствием сближения правителя Орды с Литвой было и бегство из Москвы нижегородских князей Борисовичей, происшедшее в том же 1418 г.: «В лето 6926 князь Данило Борисович с братомъ Иваномъ Новгородские бежаша съ Москвы от великого князя Василия Дмитриевича»466. Важным 'политическим шагом Едигея, предпринятым в 1419 г., было прямое обращение к Витовту467, содержавшее предложение сотрудничества между Ордой и Великим княжеством Литовским, направленного против Северо-Восточной

    Руси. «Не могу скрыть от внимания пресветлейшего князя,— так передавал Длугош слова Едигея, адресованные Витов-ту, — что оба мы с тобой приближаемся к закату жизни. Не пристойно ли нам провести конец жизни в согласии и мире, чтобы кровь, пролитая в войнах между нами, впиталась в землю, чтобы ветер развеял взаимные упреки и проклятия, чтобы огонь уничтожил гнев и ожесточение [между нами], чтобы пожары, все еще пылающие*© наших странах, были погашены водой»468.

    Хотя некоторые историки относятся к информации польского хрониста с определенным скептицизмом469, она, по-видимому, заслуживает доверия. Факт сближения Едигея с Ви-товтом в 1418—1419 гг. хорошо вписывается в сложившуюся к тому времени в Восточной Европе политическую обстановку. Кроме того, сведения о прибытии посольства Едигея к Витовту в 1419 г. находят подтверждение и в документах Ордена470.

    Правда, все эти сведения как бы вступают в противоречие с фактом скоро наступившего разрыва между Витовтом и Едигеем. В борьбе, завязавшейся в конце 1419 г. между Едиге-ем и сыном Тохтамыша Кадыр-берды, Витовт выступал в поддержку последнего, а после гибели обоих ханов способствовал утверждению на престоле Золотой Орды Улуг-Мухаммеда.

    Однако нельзя забывать, что Витовта в те годы интересовала не персональная дружба с Едигеем, а установление максимально прочного союза с Ордынской державой. С помощью прямых литовских ставленников Кадыр-берды и Улуг-Мухаммеда достичь этой цели было легче, чем с помощью столь ненадежного союзника, как Едигей. Поэтому разрыв Витовта с Едигеем, появление в Орде сначала Кадыр-берды, а потом Улуг-Мухаммеда471 следует рассматривать как раз в качестве таких событий, которые подтверждают сближение Литвы с Ордой в 1418—1419 гг., указывая на известную устойчивость тенденции, наметившейся в развитии ордынско-литовских отношений.

    Укрепив союз с Ордой и получив возможность опереться на ее поддержку, Витовт стал искать новые возможности для осуществления «общерусской» программы, но продолжал действовать осторожно, исподволь накапливая силы для решительных шагов. Характерной в этом отношении была церковная политика литовского князя, претерпевшая большие изменения в связи с его возвращением к старым планам 90-х гс?дов.

    Как известно, Витовт сотрудничал тогда с митрополитом всея Руси Киприаном, который, оставаясь в первую очередь представителем интересов Царьграда472, служил по существу нескольким хозяевам. Живя в Москве и поддерживая самые тесные отношения с московским князем Василием, митрополит всея Руси постоянно посещал Новгород, Вильно. Известно, что перед весьма важными событиями происходили обычно встречи Киприана с Ягайло и Витовтом. В 1405 г., накануне литовско-московской войны, он провел около года в Вильно и Киеве, где расправился с неугодными Витовту иерархами, участвовал в важном совещании Ягайло и Витовта, которое решило начало войны против Москвы473.

    Несомненно, линия поведения Киприана диктовалась стремлением сохранить свое звание митрополита всея Руси при любом исходе борьбы за объединение русских земель. Он поддерживал как самое «общерусскую» программу, так и попытки обоих князей осуществить ее. Что же касается одинаково благосклонного отношения к Киприану литовского и московского правительств, то оно опять-таки было обусловлено близостью внешнеполитических программ этих государств. Готовясь к борьбе с Литвой, Василий нуждался в митрополите, который знал бы хорошо религиозно-политическую жизнь не только Северо-Восточной, но и Юго-Западной Руси.

    То же самое можно было сказать и о Витовте. Подготовляя осуществление грандиозной программы в отношении всех русских земель, литовский князь должен был опереться на такого иерарха, который мог бы ему быть полезен на всех русских землях. И тому и другому князю нужен был «митрополит всея Руси» в буквальном смысле этого слова, поскольку они сами стремились стать в будущем «государями всея Руси»474.

    Поэтому, когда умер Киприан (1406 г.), найти ему «достойного» преемника оказалось очень трудно. Витовт безуспешно добивался в Константинополе передачи митрополичьей кафедры своему ставленнику полоцкому владыке Феодосию греку по происхождению475. В 1410 г. константинопольский патриарх по согласованию с Василием поставил митрополитом всея Руси грека Фотия, который должен был защищать интересы православной церкви в Восточной Европе и, учитывая трудное положение Византийской империи, обеспечить ей финансовую и политическую поддержку.

    Интересно, что первые шаги Фотия на Руси носили характер политической разведки, свидетельствовали о его стремлении найти наиболее эффективный путь реализации инструкций Царьграда. В течение шести месяцев (сентябрь 1409 — февраль 1410 г.476) Фотий пробыл в Киеве, и, видимо, ознакомление с реальной политической обстановкой в Литовской Руси (это было время, когда Поднепровье после инцидента со Свидригайло в 1408 г. даже формально находилось под контролем старост польского короля477) убедило его в невозможности рассчитывать на помощь Великого княжества Литовского и Русского. Между тем из переговоров с князем Василием Фотий знал, что Московская Русь готова пойти на значительно более широкое сотрудничество с митрополитом всея Руси. Поэтому он решился на переезд в Москву и стал активно поддерживать политику Василия Дмитриевича, вызвав тем самым недовольство Витовта, начавшего против митрополита открытую борьбу.

    Если в 1411 —1412 гг. Фотий был еще допущен на территорию Литовской Руси478, то более поздние его попытки проехать через Литву в Царьград и осуществить визитацию южнорусской церкви, предпринятые в 1414 г., были в грубой форме отклонены правительством Витовта479, все более склонявшегося к мысли о необходимости разрыва с митрополитом. В 1414 г. у Витовта, видимо, окончательно созрел план создания независимой от Фотия митрополичьей кафедры, с помощью которой можно было бы вести борьбу против влияния Москвы на всем пространстве русских земель. В качестве кандидата на пост митрополита литовский князь наметил весьма колоритную для своего времени фигуру племянника Киприана, иерарха болгарского происхождения Григория Цамблака480.

    В начале 1414 г. Витовт созвал собор иерархов Литовской Руси, на котором предъявил ряд обвинений в адрес Фотия (пренебрежение к Киеву — «подлинной» столице русской церкви, взимание слишком большой дани, изъятие утвари из киевских церквей и т. д.481). Но имя Цамблака как кандидата на пост митрополита названо еще не было, поэтому известие Супрасльской летописи о поездке Цамблака в Москву в 1414 г., вскоре после неудачного визита Фотия в Поднепро-вье482, представляется довольно достоверным. Это была, видимо, попытка получить у самого митрополита Фотия согласие на создание автономной западнорусской церкви483. Когда выяснилась безрезультатность этого шага, Григорий Цамб-лак вернулся в Литву, где осенью 1414 г. на вновь созванном церковном соборе была выдвинута его кандидатура на занятие киевской митрополии484.

    Однако предпринятая затем поездка в Константинополь в надежде получить благословение патриарха485 не достигла.

    цели486. Находившийся в стесненном положении патриархат очень дорожил своими позициями в русской церкви и, стремясь обеспечить сохранение своего влияния в русских землях, предпочитал иметь дело с одним реальным митрополитом всея Руси — «надежным», преданным интересам Царьграда Фоти-ем. Поэтому Григорий Цамблак, за спиной которого стояли не очень «устойчивый» в церковно-религиозном отношении Витовт и активный католик Ягайло, не только не получил благословения в Константинополе, но «был извержен синодом из сана и отлучен»487. Тем не менее это не остановило Битов-' та: осенью 1415 г. он созвал церковный собор в Новгородке (Новогрудок), где провозгласил Григория Цамблака киевским митрополитом488.

    Характерно, что уже тогда ни Витовт, ни Цамблак не думали ограничивать сферу влияния новой митрополии границами Великого княжества Литовского489 и повели против Фотия ожесточенную борьбу. В первом митрополичьем послании Цамблак допускал не только прямые нападки на Фотия, но подчеркнуто называл его «бывшим» митрополитом. Естественно, что и московский митрополит платил своему противнику тем же490. Он предал Цамблака проклятию, разоблачал его в специальных посланиях псковичам, киевлянам, обвиняя в попытках подкупить патриархию, а также в симпатии к католицизму. Фотий использовал и «Полихрон», чтобы осудить церковное «двоевластие» и показать его тяжелые последствия для Руси491. В том же духе действовали царьградские патриархи Евфимий (ум. в марте 1416 г.) и его преемник Иосиф II: оба они отлучили Цамблака от церкви и предали проклятию492.

    Все это толкало Витовта и Цамблака на полный разрыв с греческой церковью, сближало их с «латинством»493. Не случайно резиденция Цамблака была перенесена из Киева в Вильно. Показательно также, что в мае 1417 г. папа римский Мартин V (1417—1431) утвердил Ягайло и Витовта в звании викариев римской церкви в Жмуди, Пскове, Новгороде и других русских землях494. Дальнейшим шагом на этом пути была поездка Григория Цамблака на Констанцский собор в начале 1418 г.

    Миссия Цамблака представляется весьма сложным и вместе с тем заметным событием эпохи. Если создание киевской митрополии было связано лишь с ходом борьбы Витовта против Василия и Фотия, то поездка нового митрополита на Констанцский собор свидетельствовала уже о стремлении Польско-Литовского государства, с одной стороны, и римско-католической церкви — с другой, использовать вновь созданную киевскую митрополичью кафедру в более широком плане. Речь шла по существу о попытке форсировать с помощью митрополита Цамблака унию православной церкви с католической495, о чем говорила переписка Ягайло с папой Мартином V; в частности, в письме от 1 января 1418 г. польский король не только информировал папу о посольстве «митрополита всея Руси» Цамблака и целях этого посольства, но также выражал радость по поводу «окончания схизмы»496.

    Характерно, что линию Ягайло в отношении Цамблака как будто поддерживал и сам Витовт: об этом свидетельствовала совместная с Ягайло отправка нового митрополита на Констанцский собор, выразившаяся в факте написания близких по содержанию писем от короля и литовского князя к папе Мартину V497, в подборе сопровождавших Цамблака лиц (в его многочисленной свите были гнезненекий архиепископ Николай Тромба, а также представители западнорусской церкви— из Полоцка, Киева, Львова, Перемышля и т. д.)498, в составлении официальной речи Цамблака, которую от его имени прочел магистр из Чехии Маврикий499. Однако поведение на соборе киевского митрополита заставляло заподозрить искренность Витовта. Действуя, несомненно, согласно тайной инструкции литовского князя, Цамблак предложил лишь провести диспут по вопросу об унии, отказавшись участвовать в ее осуществлении500.

    Очевидно, посылая киевского митрополита на собор, Витовт стремился поддержать в Польше иллюзию своей вассальной зависимости от Ягайло и создать видимость максимальной приверженности к католической церкви501. Тем самым литовский князь обеспечивал себе поддержку Рима, императора и всего католического Запада, необходимую ему для осуществления самостоятельной «общерусской» программы. Вместе с тем эго была демонстрация могущества Литвы, призванная произвести впечатление на русские земли, и одновременно демонстрация веротерпимости Витовта, его полного равнодушия к религиозным разногласиям502. Не случайно в состав свиты Цамблака были включены как новгородские и волошские представители, так и татарские наблюдатели503. По-видимому, Витовт хотел в их лице иметь свидетелей сдержанности литовского «митрополита всея Руси» по отношению к римско-католической церкви и таким образом заручиться поддержкой не только западных, но и восточных соседей. Такими свидетелями могли быть также и находившиеся тогда в Констанце представители византийского двора504.

    Тот факт, что глава Литовского княжества вел в этот период двойную игру, готовясь к осуществлению крупных политических замыслов, подтверждается и его дальнейшей церковной политикой. Витовт не мог не видеть, насколько непопулярной в Литве была фигура «самостоятельного» «митрополита всея Руси» Цамблака; акт о «веротерпимости» был результатом неприятия локальной митрополии значительной частью православного населения княжества. Поняв, что программа «собирания» русских земель оказалась несовместимой с церковной автономией Литвы, Витовт в 1419 г. решил изменить церковную политику, порвав с Цамблаком и сблизившись с Фотием505.

    Характерно, что это сближение последовало непосредственно за установлением контакта Витовта с Едигеем. Наметившаяся в результате литовско-ордынского союза перспектива преобладания в Восточной Европе Великого княжества Литовского, возможно, заставила Фотия, стремившегося любой ценой сохранить свое положение в русской церкви, взять на себя инициативу сближения с Витовтом506. Во всяком случае митрополит всея Руси с 1419 г. стал активно сотрудничать с литовским князем507 и хотя, подобно Киприану, не порывал сношений с великим владимирским княжением, тем не менее, выступая в роли своеобразного арбитра между Василием и Витовтом, в большинстве случаев оказывался на стороне главы Великого княжества Литовского и Русского. Характерно, что Фотий обязал великого князя московского в его духовной грамоте 1423 г. «приказать» «сына своего, князя Василия и свою княгиню (Софью Витовтовну. — И. Г.) и свои дети своему брату и тестю, великому князю Витовту»508.

    Знаменательным было и прекращение митрополитом в 1419 г. работы над «Полихроном». Этот летописный свод, созданный в период существования самостоятельной литовско-русской митрополии Цамблака и носивший следы ярко выраженной промосковской ориентации, естественно, не мог удовлетворить литовского князя, который теперь, в новых условиях, счел необходимым создать «свою» летопись. Она должна была сохранить как в фактическом, так и идеологическом отношениях общерусскую основу и стать историческим обоснованием его «общерусской» политической программы.

    Осуществление этой задачи Витовт поручил смоленскому епископу Герасиму, являвшемуся весьма любопытной фигурой з истории западнорусской церкви первой трети XV в.509. Начатая Герасимом в 20-х годах работа над составлением летописного свода на основе переработки «Полихрона» Фотия с широким привлечением летописных материалов Смоленска и Новгорода привела к созданию нового литовско-русского свода 1446 г., дошедшего до нас в виде Супрасльского списка и примыкающих к нему других списков510.

    Несмотря на то что составление свода было закончено уже после смерти Герасима, представляется бесспорным его участие в работе511.

    Об этом свидетельствуют некоторые дошедшие до нас подробности, связанные с литературно-идеологической деятельностью этого иерарха. Известно, что в 20-х годах XV в. один из учеников Герасима, Тимофей, сформулировал определенные идеологические положения, отражавшие настроения как его непосредственного наставника, так и руководителей политических и церковных кругов Литовского княжества. Сделанная в те годы Тимофеем официальная запись о политике Витовта гласила: «Витовт... много лет соущи держаща великое княжение Литовское и Русское и иная великие княжения, спроста рещи вся русская земля». Уточняя свою мысль, Тимофей тут же разъяснял, что он имел в виду под словами «вся русская земля»: «Тогда бяху крепко слоужаху ему вен-лиции князи, великий князь Московский, великий князь Тферьской, великий князь Рязаньский, великий Новгород, великий Псков и спроста рещи весь Роуський язык»512.

    Данный текст настолько точно фиксировал политические замыслы Витовта, что вошел составной частью в последующие редакции литовско-русских летописей в виде особого раздела, получившего наименование «Похвалы Витовта»513. Не удивительно поэтому, что именно те люди, которые сумели четко сформулировать политическую доктрину князя, были привлечены к составлению особого литовско-русского летописного свода. Не удивительно также, что в этом своде нашли отражение элементы «общерусской» программы Витовта, которая в 20-х годах вновь стала на повестку дня.

    В этот период Витовт, стремясь подготовить благоприятные условия для осуществления своих грандиозных замыслов, старался все в большей мере использовать напряженные политические-отношения в Восточной и Западной Европе. В отношении Орды князь умело применял тактику противопоставления одних татарских ханов другим (сначала он противопоставлял враждебным ему Худайдату и Бораку своего ставленника Улуг-Мухаммеда, потом вынужден был действовать против Улуг-Мухаммеда с помощью ханов Девлет-берды и Хаджи-Гирея). Витовт вмешался и в гуситскую борьбу: если в начале 20-х годов он активно поддерживал гуситов, выступая в это время в качестве номинального обладателя чешской короны185, то в конце 20-х годов правитель Литвы стал союзником императора Сигизмунда и магистра Ордена Руссдорфа, надеясь с их помощью осуществить свои планы. Ту же цель преследовала и церковная политика Витовта. Сотрудничая с Фотием и константинопольским патриархом в осуществлении «общерусской» программы, он одновременно убеждал Рим в своей готовности защищать интересы католичества на востоке Европы186.

    Так, используя сравнительно благоприятную международную обстановку, преодолевая активное противодействие польских феодалов во главе с 3. Олесницким и королем Ягайло, Витовт в конце 20-х годов попытался реализовать план превращения Литовско-Русского княжества в самостоятельное королевство. Важными этапами на этом пути должны были явиться съезды в Луцке (начало 1429 г.) и Вильно (осень 1430 г.)187. На Луцком съезде присутствовали император Сигизмунд, Ягайло, магистры Немецкого и Ливонского орденов, папский легат; здесь собрались многие князья «Белой Руси» — Василий II Московский, Борис Тверской, князья Рязанские, Одоевские и др. Присутствовал и митрополит Фо-тий, а также представители Перекопской и Заволжской орд. Съезд в Вильно был столь же представительным. К этому

    18Г) «Ruch luisycki w Polsce», Wroclaw, 1953, str. 67—76.

    186 Такое поведение Витовта порождало двойственное отношение к нему римской курии, которая, с одной стороны, рассчитывала при помощи литовского князя осуществить свои максимальные планы в Центральной й Восточной Европе (в том числе ликвидировать гусизм и реализовать церковную унию), а с другой — боялась в результате коронации Витовта потерять тот минимум влияния в восточнославянских землях, который обеспечивала ей в то время католическая Польша.

    187 J. Dlugosz, Dzieje Polski, t. IV, str. 342—352; ПСРЛ, т. 17, стр. 60 -61, 616.

    времени «Витовт договорился с цесарем о времени доставки короны от папы в Литовское королевство»514.

    Однако коронация Витовта, как известно, осуществлена не была. Польские феодалы, не желавшие потерять литовские и юго-западные русские земли, сделали все, чтобы не пропустить императорских послов, везших в Вильно обещанную корону, и таким образом помешали превращению Витовта в главу Литовско-Русского королевства. Смерть князя, последовавшая в конце 1430 г.515, окончательно похоронила тогдашние планы создания самостоятельного Литовско-Русского государства.

    2. Улусы Золотой Орды и восточноевропейские страны во второй четверти XV в.

    Эпоха, последовавшая после ухода Едигея с исторической арены, была ознаменована резким усилением тенденции распада того государственного образования, которое некогда называлось «Улусом Джучи».

    Во второй четверти XV в. «Улус Джучи» представлял собой несколько фактически самостоятельных юртов516, объединенных лишь номинальной властью хана, находившегося н Сарай-Берке. Борьба этих юртов за преобладание в Орде, борьба претендентов на золотоордынский престол, естественно, вынуждала татарскую феодальную знать не только сократить размах наступательной политики в Восточной Европе, но и искать здесь себе союзников и покровителей.

    Если «централизованная» Орда со времен Батыя и до Едигея чаще всего осуществляла наступательную политику в масштабе всей Восточной Европы, умело используя процессы децентрализации и централизации, то самостоятельные или полусамостоятельные юрты имели возможность вести атаку только против какой-либо одной восточноевропейской страны, опираясь при этом на союз с другой517 и используя лишь их внутриполитические противоречия.

    Между тем усилившиеся Польша, Питва и Московская Русь все более активно пытались оказывать влияние на политическую жизнь Орды. Так, подготовленное всем ходом социально-экономического и политического развития, устанавливалось новое соотношение сил в Восточной Европе, которое и было зафиксировано созданием новой политической карты этой части европейского континента.

    Новое соотношение сил ярко проявилось в событиях, последовавших за смертью Едигея. Характерно, что преемник Едигея — Мухаммед (вошедший в историю под ^менем Улуг-Мухаммеда, или Улу-Махмета) занял золотоордынский престол в 1421 г. при прямой и энергичной поддержке Витовта518 и позднее в наиболее острые моменты своего правления находил убежище в столице Литовского княжества519. Хотя формально Улуг-Мухаммед возглавлял Орду довольно длительное время (до 1437 г.), тем не менее его реальная власть и отдаленно не напоминала власть Мамая, Тохтамыша или даже Едигея. Как сообщают восточные источники, при этом хане «смуты сделались постоянными и дела расстроились окончательно»520. Одновременно с Улуг-Мухаммедом правили, чаще всего как независимые государи, и другие ханы. Так, з начале 20-х годов в волжских и донских степях появились поочередно хан Худайдат и хан Борах, прибывшие сюда из Средней Азии521, в конце 20-х годов в Крыму и Причерноморье властвовал Девлет-берды 522. Между этими ханами и номинальным повелителем Орды происходила то скрытая, то явная борьба.

    В середине 20-х годов верх взял на короткое время хан Борах, вынудив Улуг-Мухаммеда бежать в Литву523. Однако при поддержке Витовта Улуг-Мухаммеду удалось вскоре вытеснить Бораха и снова воцариться в Сарае524, после чего он попытался подчинить себе и Крым. Однако теперь его «великодержавная» политика натолкнулась на противодействие как Витовта, так и самих крымских феодалов, выдвинувших в качестве правителя в 1427—1428 гг. Девлет-берды, а в 1430 г. Хаджи-Гирея525. Но если Улуг-Мухаммед плохо ладил с Витовтом в конце жизни последнего, то с его преемником на великокняжеском престоле Свидригайло, часто конфликто вавшим с Витовтом, он сразу установил тесные контакты526. Характерно, что Улуг-Мухаммед, осуществляя в начале 30-х годов широкую политику в Восточной Европе, поддерживал не только Свидригайло, но и его «побратима» галицкого князя Юрия Дмитриевича, давнишнего антагониста внука Витовта московского князя Василия Васильевича527. Однако перспектива политического сближения «побратимов» и консолидации таким образом русских земель, а также возможность использования этой консолидации Крымом заставили Улуг-Мухам-меда изменить линию поведения. Золотоордынский правитель сначала перестал сотрудничать с крупнейшим представителем крымских феодалов Тягиней, а потом предпочел поддерживать не Юрия и Свидригайло, а Василия II528 и Сигизмунда Кейсгутовича, занявшего в сентябре 1432 г. виленский престол529.

    Дальнейшая политическая деятельность Улуг-Мухаммеда была осложнена созданием в 1433 г. на причерноморских землях между Днепром и Доном нового татарского улуса, во главе которого с помощью могущественного тогда Свидригайло стал хан Сейид-Мухаммед (Сеид-Махмет, Седи-Ахмет) 530.

    Один из многочисленных внуков Тохтамыша, этот хап родился и вырос в Литве. Став главой нового улуса, он сыграл важную роль в политической жизни Восточной Европы 30—50-х годов XV в.531. В ходе борьбы, которую Сейид-Мухаммед вел против своих соперников в системе татарских улусов Золотой Орды, Хаджи-Гирей должен был покинуть крымский юрт в 1435—1436 гг., а позиции Улуг-Мухаммеда были сильно подорваны. Именно в эти годы положение последнего как правителя всей Золотой Орды крайне осложнилось, значительно расширился круг его противников, активизировалась их деятельность532. В результате он должен был сократить масштабы восточноевропейской политики, ограничившись активным вмешательством лишь в дела Северо-Восточной Руси.

    Ослабленный борьбой с Сейид-Муха.ммедом, Гыяс-эд-Ди-ном533, Кучук-Мухаммедом 534, не имея достаточной внутренней опоры, Улуг-Мухаммед в 1437 г. оказался вынужденным покинуть золотоордынский престол и уйти в эмиграцию. Возможно, по инициативе литовского князя Сигизмунда Кей-стутовича он вместе с частью своей орды переселился в московско-литовское пограничье (верховье Оки, район г. Бе-лева) 535. Показательно, что в этом новом положении Улуг-Мухаммед столкнулся с «единым фронтом» князей Северо-Восточной Руси и оказался перед необходимостью заменить политические методы борьбы против Московского государства чисто военными. Выиграв в 1437 г. сражение с. войском

    Василия II, находившимся под командованием галицких князей Дмитрия Шемяки и Дмитрия Красного, Улуг-Мухаммед в дальнейшем участил свои набеги на земли Северо-Восточной Руси: в 1439 г. он чуть было не овладел Москвой536.

    В начале 40-х годов Улуг-Мухаммед переселился с остатками своей орды на берега Средней Волги. Освоившись с новой обстановкой, подчинив себе население, жившее на территории Волжской Булгарии, Улуг-Мухаммед, или, вернее, его сын Махмутек, в середине 40-х годов возглавил новое ханство, ставшее называться Казанским537. Пребывание бывшего золотоордынского хана на Средней Волге было ознаменовано значительной военной и политической активностью, направленной против Северо-Восточной Руси. Это проявилось как в организации нескольких походов татарских войск (в 1444— 1445 гг. на Муром, Рязань, Суздаль), так и в возрождении практики сталкивания московских князей с галицкими538.

    Характерно, что в условиях крайнего обострения отношений Московской Руси с Улуг-Мухаммедом великий князь Василий II счел нужным признать Сейид-Мухаммеда и Кучук-Мухаммеда (последний стал номинальным царем Золотой Орды в 1437 г.539). Эта ориентация Москвы, очевидная из договорной грамоты Василия II с Дмитрием Шемякой540, была обусловлена как логикой борьбы с Улуг-Мухаммедом, так и возросшей мощью нового татарского объединения, созданного Сейид-Мухаммедом. И действительно, вытеснив Хаджи-Гирея из Крыма и сделав невозможным пребывание Улуг-Мухамме-да на Нижней Волге, Сейид-Мухаммед стал активно вмешиваться в дела Польши и Литвы. Наблюдая за настойчивыми попытками польского двора покончить с самостоятельностью Литовско-Русского государства541, Сейид-Мухаммед ‘поддерживал на каждом отдельном этапе именно те силы Великого княжества Литовского и Русского, которые в тот момент наиболее активно выступали против натиска польских правящих кругов. Так, в середине 30-х годов он оказывал помощь Свидригайло, в конце 30-х годов пытался сотрудничать с Си-гизмундом Кейстутовичем, осуществляя набеги на контролируемые польскими войсками территории Поднепровья, Подо-лии и Волыни542, в 40-х годах находился в тесном контакте с 1 сыном Сигизмунда Михайлушкой и домом Олельковичей, ведя борьбу против короля Владислава (1434—1444) и князя Казимира, возглавившего в 1440 г. Великое княжество Литовское543.

    В этой обстановке контроль стратегически важных территорий Причерноморья становился все более трудным для Польши и Литвы. Стремясь найти противовес орде Сейид-Му-хаммеда, польско-литовские правители обращали взоры на Крым как на возможного союзника. Сближение с Крымом облегчалось двумя обстоятельствами: во-первых, влиятельные группировки крымских феодалов, в частности ширинские и барынские мурзы, из страха перед новым вторжением Сейид-Мухаммеда стремились к сотрудничеству с польско-литовским правительством; во-вторых, в Вильно находился сам недавний крымский правитель Хаджи-Гирей, которого правящие круги Литвы рассчитывали вернуть в Крым и ждали только для этого благоприятного случая. В 1443 г. такой случай представился: «Того же лета, — повествует хроника Стрыйковско-го, — татаре перекопские, барынские и ширинские... прислали к Казимиру, великому князю литовскому, с просьбой дать им на царство Хаджи-Гирея, который, бежав из Орды, в то время проживал в Литве, где он владел для прокормления городом Лидою по милости панов литовских. Поэтому Казимир в назначенный день в Вильно, в приготовленном замке возвел с литовскими панами того Хаджи-Гирея на царство татарское и послал его в Перекопскую Орду с маршалком Радзивиллом, который смело посадил его там на трон отцовский»544.

    Однако утверждение Гирея на крымском престоле в 1443 г. не было окончательным. В середине 40-х годов Сейид-Мухам-мед снова вытеснил оттуда ставленника Польши и Литвы. Только в 1449 г. в результате нового соглашения ширинских и барынских мурз с представителями Казимира в Киеве Хаджи-Гирею удалось прочно захватить власть в Крыму545. Утверждение этого хана на крымском юрте, естественно, обострило и без того напряженные отношения между Сейид-Му-хаммедом и Казимиром, результатом чего были разрушительные военные походы татар на польско-литовские территории в 1447, 1449, 1450 гг.546. Ведя борьбу против Казимира, Сейид-Мухаммед опирался на оппозиционные королю элементы Великого княжества Литовского, в частности на тесный союз с Михайлушкой547.

    Естественно, что атаки Сейид-Мухаммеда на Крым и Литву делали союз между Хаджи-Гиреем и Казимиром еще более тесным. В начале 50-х годов Казимиру удалось ликвидировать южнорусские княжения, парализовать литовско-русских партнеров Сейид-Мухаммеда и тем самым ослабить его политические позиции в причерноморских степях. Этим, вероятно, и поспешил воспользоваться Хаджи-Гирей, который зимой 1455/56 г. собрал большие силы и двинулся против своего давнего врага. По-видимому, поддержанный Казимиром, он нанес сокрушительное поражение Сейид-Мухаммеду, орда которого фактически перестала существовать548. Побежденный Сейид-Мухаммед пытался найти убежище у прежних союзников— киевских князей Олельковичей, однако они не могли оказать помощи недавнему партнеру. Внук Тохтамыша был схвачен и отвезен в Ковно, где вскоре умер549. Хозяином Крыма и Северного Причерноморья стал Хаджи-Гирей.

    * *

    *

    Все эти события происходили на территории развалившейся Золотоордынской державы в то время, когда в Северо-Восточной Руси развернулась грандиозная феодальная война. Она была подготовлена всем предшествующим развитием

    Московского княжества и являлась закономерным этапом в процессе становления национального централизованно^ государства550. Вместе с тем она являлась событием если не общеевропейского, то во всяком случае восточноевропейского масштаба, так как затрагивала не только Москву и 'Северо-Восточную Русь, но была тесно связана с интересами Орды и Польско-Литовского государства.

    Феодальная война 1425—1446 гг. не была непрерывной: этапы активной вооруженной борьбы чередовались с периодами затухания борьбы и установления сравнительно долгих передышек551. Начало ее было связано с возникшим после смерти Василия I конфликтом между двумя претендентами на великое владимирское княжение—сыном Василия и Софьи Витовтовны Василием II и братом умершего князя галицким князем Юрием Дмитриевичем. Конфликт- этот был чрезвычайно удобным случаем для вмешательства как литовского князя, который в это время вернулся к «общерусским» планам552 и готовился стать королем Литвы и Руси, так и его ставленника на золотоордынском престоле — Улуг-Мухаммеда. По-видимому, не случайно исход спора Василия и Юрия сразу оказался связанным с позицией ордынского царя. Не случайным было и то обстоятельство, что в момент, близкий к открытой войне, Юрий Дмитриевич передвинул свои войска к Нижнему Новгороду553, на территории, расположенные недалеко от Булгара, Казани и Вятки, т. е. на соседние с Ордой земли. Однако споры 1425 г. не переросли в открытый вооруженный конфликт. В урегулировании их принял участие Ви-товт554, во всяком случае Василий II пытался заручиться его поддержкой в борьбе с Юрием Дмитриевичем. ,В течение ряда лет (с 1426 по 1430 г.) борьба двух претендентов на великое княжение постепенно затихала. В 1428 г. между ними был заключен договор, в силу которого Юрий признал Василия великим князем555.

    Возобновление борьбы произошло только в 1431 г., после смерти Витовта и митрополита всея Руси Фотия. Л. В. Череп-нин показал, что сложившаяся в 1431 г. политическая обстановка позволила галицкому князю вновь начать старый спор и перенести его на обсуждение в Орду556. Дискуссия, развернувшаяся по данному вопросу в Сарай-Берке, чрезвычайно интересна557. Она со всей определенностью свидетельствует о наличии тесной взаимосвязи между политикой Улуг-Му-хаммеда, Московской Руси и Польско-Литовского государства, показывает активную роль московской дипломатии558.

    Переговоры в Орде длились долго. С русской стороны в них участвовали великий князь Василий, его «первый министр» И. Д. Всеволожский и князь Юрий. Представителями Орды выступали сам Улуг-Мухаммед, его помощники Айдар, Минь-Булат и ширинский бей Тягиня559. Уже на первом этапе переговоров вопрос о великом княжении был в сущности заранее решен в пользу Юрия. Именно в связи с этим и следует, по-видимому, рассматривать поездку Тягини и Юрия «зимовать в Крым»560. Весьма вероятно, что за необычной поездкой скрывалось также свидание Юрия с князем Свид-ригайло или близкими ему людьми, имевшее целью уточнить дальнейшую программу действий561. Во всяком случае важное политическое значение этой поездки было очевидно для Всеволожского, который сделал попытку расколоть враждебный Москве союз. Упрекая Улуг-Мухаммеда и других татарских князей в потакании диктаторским замашкам Тягини (правильно ли, что царь Улуг-Мухаммед «не может из Тягина слова выступите» и должен «по его слову дати великое княжение князю Юрию»?562), Всеволожский прямо предупреждал правящую верхушку Орды, что реализация программы Тягини — Свидригайло будет опасна не только для московского князя, но и для самого Улуг-Мухаммеда: «И коли царь по его (Тягини.— И. Г.) слову тако учинит, а въ васъ тогда что будет? Князь Юрий, князь велики будетъ на Москве, а в Литве князь велики побратим его Швитригайло, а Тягиня в Орде и во царе волен, не молвив вас». Летописец сообщает, что речь Всеволожского произвела большое впечатление на окружение хана563. Аргументация московского дипломата оказалась настолько убедительной, что Улуг-Мухаммед принял решение сделать ставку на Василия, а Тягиню, если он будет настаивать на своем, предать смерти. Характерно, что последний, вернувшись весной вместе с Юрием и будучи предупрежден о грозящей опасности, не стал отстаивать кандидатуру галиц-кого князя, но прибегнул к угрозе в адрес самого Улуг-Мухаммеда, намекнув, что в татарском мире существует уже новый кандидат на его место — Кучук-Мухаммед564. Угроза произвела сильное впечатление на Улуг-Мухаммеда. В результате он пошел на компромисс в вопросе о великом владимирском княжении: ни Василий, ни Юрий не получили санкции на занятие великокняжеского престола, однако Юрий Дмитриевич добился права на владение Дмитровом «По Тягинину слову»565.

    Таким образом, хотя с этого времени союз Свидригайло с Улуг-Мухаммедом был разорван566, Орде удалось сделать

    многое для того, чтобы раздуть пламя феодальной войны, которая должна была в конечном счете ослабить экономический, военный и политический потенциал Северо-Восточной Руси в системе восточноевропейских государств. Это вполне подтвердили дальнейшие события.

    Как известно, осенью 1432 г. Василий все же получил великокняжеский стол. В ответ на это Юрий Дмитриевич, категорически отвергнув мирные предложения московского князя, собрал войско и двинулся на Москву. Заняв ее и провозгласив себя весной 1433 г. «великим князем», Юрий перевел Василия в Коломну (по совету боярина С. Ф. Морозова). Но так как значительная часть московских феодалов ушла вслед за Василием, Юрий вынужден был вернуться в Галич, предусмотрительно послав своих сыновей Василия, Дмитрия Ше-мяку и Дмитрия Красного в Кострому. В дальнейшем Кострома, Галич и Вятка оказались арсеналом галицких князей. Это обусловливалось как концентрацией здесь их земельных владений, так и наличием удобных водных путей 567. Используя вятские резервы, сыновья галицкого князя уже в начале 1434 г. разбили войско Василия II и заняли Москву568, тем самым расчистив отцу путь к великокняжескому престолу. Юрий Дмитриевич мог торжествовать полную и окончательную победу, однако в разгар событий он неожиданно умер569. Сын его Василий (впоследствии Косой), став князем, оттолкнул от себя братьев, и те сблизились с Василием II, ожидавшим тогда в Нижнем Новгороде помощи из Орды. Здесь новоявленные союзники собрали войско и двинулись на Москву. Василий Косой должен был бежать. Московский князь Василий II в июле 1434 г. занял престол, пожаловав Дмитрию Шемяке Углич и Ржев570, а Дмитрию Красному — Бежецкий Верх.

    Тем временем Василий Косой бежал из Москвы в Орду, затем в Новгород, Кострому и отсюда в нижегородские и вятские земли, где снова стал собирать силы для удара па Москве. В январе 1435 г. он выступил против армии Василия, но был разбит на р. Которосли. Однако это его не обескуражило. Вновь обратившись к неиссякаемому источнику своей силы — Вятской земле571 и собрав новое войско, он опять двинулся в бой. Противники встретились на р. Костроме и здесь весной 1435 г. неожиданно заключили перемирие.

    Судя по всему, это был маневр Василия Косого, боявшегося нового поражения. Уже через месяц он оказался в Костроме, затем совершил погромные рейды в Подвинье, взяв после двукратной осады Устюг. Но в решительном сражении 1436 г. галицкий князь потерпел полную неудачу; он попал в плен и был, как известно, ослеплен (именно с этих пор источники и стали называть его Василием Косым). После этого в ходе военных действий и, пожалуй, в политической жизни Северо-Восточной Руси наступило некоторое затишье572.

    Обзор событий, происходивших в Северо-Восточной Руси с 1434 по 1436 г., позволяет сделать ряд наблюдений. Они касаются, в частности, использования Ордой феодальной войны на Руси в эти годы. Если начало феодальной распри в северо-восточных русских землях второй четверти XV в. было теснейшим образом связано с участием Улуг-Мухаммеда, то источники 1433—1436 гг. весьма редко упоминают о фактах вмешательства Орды. Однако молчание источников вряд ли является доказательством полной непричастности Улуг-Му-хаммеда к событиям в Северо-Восточной Европе. Скорее оно свидетельствует о том, как ловко и искусно умела Орда маскировать свою политику.

    А политика эта в действительности была, по-видимому, более активной, чем обычно принято считать, и преследовала вег ту же тайную цель постоянно разжигать междоусобную борьбу на Руси, поддерживая то одну, то другую сторону. Только скрытой поддержкой Орды можно объяснить риск, на который пошел Юрий Дмитриевич в 1433 г., начиная открытую войну против Василия II, получившего от Улуг-Мухаммеда титул «великого князя». То же самое следует сказать обо всех последующих захватах Юрием и его сыном Василием Косым московского престола, когда они не выхлопатывали у Орды никаких формальных санкций.

    Подозрительным представляется также постоянное использование соперничавшими князьями (особенно галицки-ми) Волжско-Камско-Вятского междуречья в качестве политического тыла и источника материальных и людских ресурсов573. Эта территория, занятая как славянским, так и тюркским населением, передвинувшимся сюда после разгрома

    Волжской Булгарин войсками Булат-Темира в 1361 г. и похода Тамерлана 1395 г.574, находилась в 30-х годах XV в. под влиянием Золотой Орды575. Очевидно, что, если бы Улуг-Му-хаммед практически не знал данной местности, ее ресурсов, водных путей576, не представлял себе ее ключевого значения для Северо-Восточной Руси, он вряд ли бы решился в конце концов осесть именно здесь, в Среднем Поволжье, когда в силу уже известных обстоятельств ему пришлось покинуть прикаспийские и причерноморские степи в самом конце 30-х годов XV в. Нельзя считать случайностью поэтому то обстоятельство, что в ходе феодальной войны обычно терпевший бедствие князь стремился найти на Волге «тихую пристань» и обрести новые силы в поддержке Орды. Так, после понесенного весной 1434 г. в Ростовской земле поражения московский князь «побеже к Новгороду Великому», после взятия Юрием Москвы «князь* великий поиде из Новгорода на Мологу, да к Костроме, да оттуда в Новгород Нижний». Но Юрий продолжал преследовать Василия, и «князю же великому не бысть ни откуда помощи и восхоте в орду поити (курсив мой. — И. Г.)»577. Еще более показательным был маршрут Василия Юрьевича, проделанный им во второй половине 1434 г., когда приближение к Москве Василия II, Дмитрия Шемяки и Дмитрия Красного заставило его быстро покинуть столицу Московского княжества и прямо направиться в Орду [«а князь Василий Юрьевич Косой побеже с Москвы в Орду (курсив мой. — И.Г.)»]578. После короткого пребывания в Орде, где он, видимо, получил новые инструкции, Василий Косой появился в Костроме и Новгороде [«а князь Василей... Косой шед на Кострому и началъ собирати воя на великого князя (курсив мой. — И. Г.) Василия Васильевича». «Того же лета прие-хаша в Новгород Великий князь Василий Юрьевич Косой... из Новгорода... погробя едучи, по Мете»], а после поражения на р. Которосли вновь бежал в Кашин, Вологду, Кострому, Вятку [«А князь Василий Юрьевич Косой убежа в Кашин, а собрався в Кашин не поиде (изгоном к Вологде) и поиде к Костроме и посла по Вятчан и Вятчане приидоша к нему»]579.

    Все эти факты580 косвенно подтверждают наличие связей борющихся сторон с Ордой, главная забота которой заключалась в поддержании равновесия сил противников. Таким образом, несмотря на серьезное ослабление Золотоордынской державы, политика ее оставалась еще тем фактором, который оказывал известное влияние на жизнь русских земель.

    В свою очередь и русские князья использовали в борьбе слабость татарского государства, междоусобные стычки ханов581. Так, Василий II, видимо, был причастен к диверсии Гыяс-эд-Дина, направленной против Улуг-Мухаммеда. Несомненно, что в начале 40-х годов, а может быть и раньше, князь опирался на Сейид-Мухаммеда, политика которого ослабляла Улуг-Мухаммеда и создавала благоприятные условия для подавления галицкой «крамолы» на территории Северо-Восточной Руси. Возникновение нового причерноморского улуса облегчило выполнение задач, поставленных перед Московским государством, хотя главную роль в разгроме галицких князей в 1435—1436 гг. сыграли, разумеется, прежде всего внутренние силы феодальной Руси.

    Последний этап феодальной войны в северо-восточных русских землях был отмечен особенно активным вмешательством Орды. В конце 30-х — начале 40-х годов Василий II вынужден был столкнуться лицом к лицу со своим давним врагом Улуг-Мухаммедом, покинувшим прикаспийские и причерноморские степи. В 1437 г., возможно, с согласия литовского князя Сигизмунда, лишившийся престола хан появился на землях литовско-московского пограничья в районе Белева582. В течение 1438—1439 гг. он совершал неоднократные вторжения в пределы Московского государства583; особенно сильным был налет на Москву в 1439 г. В начале 40-х годов Улуг-Мухаммед перекочевал на хорошо знакомые ему территории Волжско-Камско-Вятского междуречья. Осев сначала в районе Нижнего Новгорода, он возобновил нападения на земли Северо-Восточной Руси с еще большей силой. Набеги эти, видимо, не случайно совпали с операциями Казимира в бассейне Оки (Калуга, Козельск, Серпухов)584 и обострением отношений Москвы с Новгородом и Тверью.

    Военные мероприятия Литвы и Улуг-Мухаммеда пока заметно не отражались на внутриполитическом положении Московской Руси. Улуг-Мухаммед еще далеко не восстановил свои силы, а Василий II обладал слишком прочной властью, чтобы галицкие князья рискнули возобновить спор о великом княжении. Тем не менее весьма показательно, что в эти годы Василий II, хорошо знавший приемы ордынской дипломатии, счел нужным не только «задарить» Василия Косого возвращением ему прав на Дмитров, но и взять с него обещание отказаться от прежней практики сношений с Ордой и не принимать от татарских ханов ярлыки на «великое княжение»585. Предусмотрительность московского князя была не напрасной: уже в 1441 —1442 гг. Дмитрий Шемяка вместе с одним из литовско-русских князей, А. В. Чарторыйским586, сделал попытку выступить против него, но потерпел неудачу и должен был после короткого пребывания в Новгороде вернуться в Москву и заключить мир с Василием II.

    В июле 1445 г. соотношение сил резко изменилось не в пользу московского князя. 7 июля войска Улуг-Мухаммеда нанесли тяжелое поражение московской армии; Василий II был взят в плен, Москва подожжена587. В этой обстановке для галицкого дома снова открылся путь к московскому престолу. Дмитрий Шемяка теперь не считал даже нужным скрывать своих отношений с ордынским ханом. Когда Улуг-Мухаммед «ко князю Дмитрию к Шемяке послал посла своего Бигича», галицкий князь «рад быв и многу честь въздаде ему, желаше бо великого княжения и отпусти его со всем лихом на великого князя». Львовская летопись добавляет к этому рассказу существенные детали: Шемяка договорился с Бигичем о том, «чтобы великому князю убиену быти, а ему сести на великом княжении»588.

    О тесном сотрудничестве Дмитрия Шемяки с Улуг-Мухам-медом в тот период свидетельствует его договор с суздальскими князьями Василием и Федором Юрьевичами о восстановлении автономии Нижегородско-Суздальского княжества в границах 50—60-х годов XIV в.589. Совершенно правильно замечает Л. В. Черепнин: «Принимая во внимание, что Нижний Новгород был пунктом, где в 30—40-х годах XV в. укрепился Улуг-Мухаммед со своей Ордой, можно думать, что проект о реставрации великого Нижегородско-суздальского княжества был с ним согласован»590. Весьма существенным моментом этого договора было предоставление Орде особых прав в Нижегородском княжестве, которые, видимо, не только полностью изолировали нижегородские территории от московских, но и превращали их в земли, подвластные Улуг-Мухам-меду591.

    Шемяка пошел на уступки хану, чтобы получить из его рук ярлык на великое княжение. Однако это не входило в планы Улуг-Мухаммеда. Верный своей практике середины 30-х годов, хан добивался теперь не торжества той или иной группировки князей в Московском государстве, а создания таких условий политической жизни страны, при которых борьба между антагонистическими «партиями» была бы постоянной. Поэтому он готовил одновременно обе группировки к новому туру политических и военных конфликтов. Пообещав через своего посла Бигича великокняжеский престол Дмитрию Шемяке, он тут же вернул его Василию II.

    Таким образом, если в ходе феодальной войны середины 30-х годов можно уловить лишь отдельные намеки источников на подлинную роль Орды в событиях, то в 1445 г. факт сталкивания борющихся сторон ордынской дипломатией совершенно очевиден. Ясна и «техника» этого сталкивания: отпуская Василия II в Москву под условием огромного (около 200 тыс.

    рублей серебром) выкупа, Улуг-Мухаммед по существу заранее обеспечивал возникновение недовольства князем среди московского населения, на плечи которого ложились все тяготы по погашению долга Орде. Это недовольство, связанное с фактом военного поражения, тяжелым положением края, денежными сборами на княжеский выкуп и т. д., использовал Дмитрий Шемяка для достижения своих целей. Зная о крайней непопулярности Орды в широких массах, он стал распространять слухи о намерении Василия отдать Москву Улуг Мухаммеду. Галицкий князь, должно быть, вел агитацию и среди боярства, учитывая его политическую неустойчивость. Все это постепенно приводило к изоляции великого князя. В результате уже через три-четыре месяца после возвращения Василия из плена Дмитрию Шемяке удалось не только организовать против него заговор, но и привести его в исполнение. В середине февраля 1446 г., когда Василий уехал в Троице-Сергиевский монастырь, Дмитрий захватил Москву и объявил себя великим князем, дав приказ схватить и ослепить Василия592.

    Но, достигнув власти, Шемяка сразу же почувствовал на себе действие тех сил, которые он до недавнего времени сам использовал в борьбе против Василия. Хотя Дмитрий старался осуществлять внутреннюю и внешнюю политику в соответствии с общей линией Улуг-Мухаммеда (он признал независимость Нижегородского княжества, заключил договор с Новгородом и Тверью, находившимися в литовской сфере влияния, и т. д.), однако какие-то тайные силы поддерживали авторитет ослепленного и находившегося в заточении Василия, создали в Муроме (ближе всего к резиденции Улуг-Мухаммеда!) центр антишемякинской оппозиции; здесь же оказались и дети великого князя. Летописец был не так далек от истины, когда писал в тот момент, что «все людие негодоваху о княжении его (Дмитрия Шемяки. — И. Г.) и на самого мысляху, хотяще великого князя Василия на своем государстве виде-ти»593. В мае 1446 г. возник боярский заговор против Шемяки, но попытка осуществить его в июне не удалась. Все участники заговора вынуждены были эмигрировать. Тем не менее политическое положение в стране было таким, что сам Шемяка понял необходимость освобождения Василия II. Это произошло в сентябре 1446 г., когда Василию дали в вотчину удаленную от центра Вологду. Однако в Вологде Василий пробыл недолго. В декабре 1446 г. столица Московского государства оказалась в руках преданных ему бояр, а в феврале 1447 г. он выехал в Москву в качестве великого князя594.

    Дмитрий Шемяка не сразу капитулировал, он продолжал собирать силы, тщетно обращаясь за помощью в Вятку и к хану вновь образованного Казанского ханства — Махмутеку (Мамотяку). В 1448—1450 гг. не раз доходило до военных столкновений595, однако ни по своим масштабам, ни по политическим последствиям они не шли ни в какое сравнение с военными действиями 1445—1446 гг. Резкий перелом в ходе борьбы двух группировок летом 1446 г. оказался решающим596.

    Представляется, что этот перелом был связан с важными событиями, происшедшими в начале 1446 г. в складывавшемся тогда на берегах Средней Волги новом татарском ханстве. Речь идет об убийстве Улуг-Мухаммеда его сыном Махмуте-ком незадолго до взятия им Казани или немного времени спустя597. Та же участь постигла младшего сына Улуг-Мухаммеда— Юсуфа. Под угрозой, как видно, находилась жизнь и двух других сыновей — Касима и Якуба, во всяком случае они тогда же бежали в Черкасскую землю, а осенью 1446 г. примкнули к Василию, как раз выступившему из Вологды против Шемяки598.

    Эти трагические события в доме Улуг-Мухаммеда и связанное с ними резкое ослабление Орды и явились тем фактором, который содействовал перелому в борьбе сил на Руси. Вследствие раздоров в правящей верхушке Орды Махму-тек, естественно, не мог сразу стать преемником политики отца во всем ее объеме, не мог поддерживать и направлять антагонизм Василия и Дмитрия599. Ослабление влияния Орды подчеркивалось присутствием в армии Василия татарских частей Касима и Якуба (они участвовали в боях)600. О нем свидетельствовало индифферентное отношение Махмутека к просьбам Шемяки поддержать его. Любопытно, что и Вятская земля перестала оказывать помощь галицкому князю, по крайней мере в прежних размерах601.

    Занятый внутренними делами, Махмутек, видимо, предоставил событиям Северо-Восточной Руси развиваться естественным путем. А это, возможно, во многом обусловило и неожиданную уступчивость Дмитрия Шемяки, и еще более неожиданную решительность Василия II, и активность боярства в пользу Василия. Угроза вспышки классовой борьбы заставила отдельные группировки феодальных верхов стать на путь установления внутриклассового мира. Феодальная война на Руси продолжалась еще несколько лет, постепенно затухая. Таким образом, подходил к концу один из закономерных этапов внутреннего развития феодальной Руси, отмеченный в то же время своеобразными чертами. Одной из этих черт было широкое использование феодальной войны внеш ними силами, в частности ордой Улуг-Мухаммеда. Быть может, есть основания видеть в политике Орды 20—40-х годов XV в. элементы сначала завуалированной, а потом и откры-интервенции.

    * *

    *

    Пока Северо-Восточная Русь была ареной изнурительной феодальной войны, Польша и Литва, связанные унией, продолжали наращивать силы. Однако и здесь развитие происходило в борьбе. Если в сфере международной жизни Польское и Литовское государства, формально возглавленные одним монархом, выступали все чаще единым фронтом, то внутриполитическая обстановка в польско-литовском объединении характеризовалась наличием весьма острых противоречий. Сталкивались два параллельно протекавших противоречивых исторических процесса: с одной стороны, продолжавшееся самостоятельное развитие Польского и Литовско-Русского феодальных государств и, с другой—сращивание этих государств в форме попыток «инкорпорации» Литовско-Русского государства феодальной Польшей602.

    Исторический путь самостоятельного развития Великого княжества Литовского был связан с программой объединения русских земель, закономерно возникшей еще при князьях Ге-димине и Ольгерде. Эта программа не отпала и после Крев-ской и Городельской уний, а в 90-х годах XIV и 20-х годах XV в. Витовт выступал с планом превращения Литовского княжества в самостоятельное Литовско-Русское королевство, противостоящее, с одной стороны, Польше, с другой — Московской Руси. Претендуя на политическое влияние в Литовско-Русском государстве, преемники Витовта также должны были считаться с «общерусской» программой. Так, Свидри-гайло в 1432 г. объявил себя «великим князем русским»603 и создал «своего» «митрополита всея Руси» Герасима604. Видимо, не случайной была попытка Сигизмунда Кейстутовича в 1434—1435 гг. привлечь на свою сторону литовско-русских феодалов Олелько, Носа, Федько, а также переманить Герасима, за что последний, вероятно, и был казнен Свидригай-ло605. Важное значение этой программы учитывал и сын Сигизмунда— Михайлушка606. Такая позиция литовских князей являлась следствием реальной оценки как внутриполитического, так и международного положения Великого княжества Литовского в то время. Осуществляя политику «собирания» русских земель в Восточной Европе, «великие князья литовские, русские и жемайтийские» выражали интересы огромной массы русских феодалов, горожан и всего православного населения Литовского княжества.

    Но тенденция продолжавшегося самостоятельного развития Великого княжества Литовского сталкивалась с энергичными попытками польских феодалов «инкорпорировать» Литву в состав Польского государства. Такие попытки неоднократно предпринимались в конце XIV — начале XV в. и давали все более ощутимые результаты607. Однако натиск польских феодалов хотя и приводил иногда к важным последствиям (недопущение в 1429—1430 гг. коронации Витовта), тем не менее до конца 40-х годов XV в. не ломал традиционной «прорусской» политики литовских князей. Характерно, что ставший в 1440 г. великим князем литовским Казимир, за спиной которого стояли польские феодалы, в первые годы своего правления вынужден был также считаться с этой традицией и по тактическим соображениям «допускать» проявление сепаратизма со стороны отдельных группировок русского феодального класса.

    Известно, что после убийства Сигизмунда (1440 г.) на политической арене Великого княжества Литовского появилось несколько претендентов, желавших возглавить движение за реализацию «программы Витовта». Так, использовать сепаратистские настроения западнорусских феодалов одновременно старались «великий князь русский» Свидригайло (находившийся с 1438 до 1440 г. в эмиграции), киевский князь Олелько Владимирович и сын убитого Сигизмунда — Михай-лушка.

    Направлявшие политику юного Казимира польские феодалы, и прежде всего кардинал Збигнев Олесницкий, желая укрепить власть своего князя на литовском престоле, старались добиться своеобразного равновесия в политической жизни Литовского княжества, а для этого попытались столкнуть друг с другом отдельных претендентов на лидерство в стране608. Так Олелько Владимирович стал киевским князем в 1441 г. «волей» Казимира609. Свидригайло уже в 1441 г. получил поддержку непосредственно из Кракова, а с 1443 г. превратился в пожизненного обладателя Волыни (Луцк, Владимир)610. В результате он не только признал себя вассалом юного Казимира, но и стал своего рода противовесом киевскому князю и главному тогдашнему противнику Казимира на Литве — Михаилу Сигизмундовичу (Михайлушке) 611.

    Когда польский король Владислав Варненчик погиб в 1444 г. и литовский князь Казимир получил польскую корону (1445 г.)612, внутриполитическая борьба в Великом княжестве

    Литовском снова усилилась. Основным противником короля польского и князя литовского оставался Михайлушка613. Поиски союзников и стремление расширить политическую базу в Великом княжестве Литовском привели последнего к сближению с русскими княжатами. Сначала он установил контакт с Юрием Лугвеновичем, находившимся тогда в Великом Новгороде614, а позже, по-видимому, и с Олельковичами615. Но главным союзником Михайлушки в середине 40-х годов стал Сейид-Мухаммед, являвшийся тогда главой Большой Орды. Он поддерживал литовско-русский сепаратизм, направленный против Польши, используя для этой цели Михайлушку616, а потом и других (например, Радзивилла)617. В 1448 и 1449 гг. Михайлушка и Сейид-Мухаммед совершили ряд нападений на литовские владения Казимира, в 1449 г. овладели Киевом. Но это были последние успехи Михайлушки. В конце 1449 г. он оказался уже в Москве, куда в 1451 г. приехал и его союзник Семен Олелькович, сын киевского князя.

    В конце 40-х—начале 50-х годов в жизни польско-литовского объединения произошли важные сдвиги. Если в начале XV в. развитие Польского и Литовско-Русского государств происходило в условиях своеобразного равновесия, то в середине века преобладание польских феодалов в политической жизни Великого княжества Литовского стало уже очевидным618, а «общерусская» программа Витовта начала если не забываться, то внутренне перерождаться.

    Обращает на себя внимание то обстоятельство, что эти перемены совпали по времени с ликвидацией орды Улуг-Му-хаммеда и последовавшей затем постепенной стабилизацией политической обстановки в Северо-Восточной Руси. В таких условиях сотрудничество орды Сейид-Мухаммеда с литовско-русскими князьями Михайлушкой и Олельковичами стало особенно опасным для Казимира, который в связи с этим осуществил в 40—50-х годах ряд важных внешнеполитических мероприятий, отразившихся на развитии польско-литовско-русских отношений.

    В 1449 г. между Казимиром и Василием II был заключен

    известный договор619, который в исторической литературе квалифицируется как «великий акт раздела Руси между Москвой и Вильно»620. Договор действительно фиксировал установление своеобразного равновесия сил и в то же время подчеркивал вынужденное прекращение наступательной политики с обеих сторон. Поскольку для Василия II в течение 30—40-х годов наступление было немыслимо, соглашение 1449 г. являлось как бы декларацией Казимира об отказе от наступательных операций на русские земли, от политики их «собирания»621. Взамен литовский князь получал возможность нейтрализовать союзников Сейид-Мухаммеда, орду которого он позже (в начале 50-х годов) стремился ослабить и разгромить с помощью крымского хана.

    Одновременно Казимир сосредоточил свое внимание на решении ряда внутриполитических проблем. В конце 40-х годов наступил новый этап в его политике, который характеризовался ликвидацией отдельных княжений, устранением с политической арены «династов». Несомненно, что при этом Казимиром руководило стремление уничтожить политическую основу литовско-русского сепаратизма, и эта главная задача его тогдашней политики в Литовском княжестве осуществлялась весьма умело под лозунгом установления формального равноправия русских, литовских и польских феодалов. Как известно, в 1447 г. был издан знаменитый привилей, который должен был провести в жизнь этот замысел Казимира622. Однако дальнейшее развитие событий показало, что привилей 1447 г. оказался не только признанием реально существовавшего неравноправия, но и наиболее надежным средством ополячивания и окатоличивания литовско-русских феодалов. В споре между литовскими и польскими феодалами за свои «права» на волынско-подольские земли Казимир счел нужным стать на сторону Литвы623. Но это было сделано лишь по чисто тактическим соображениям. Временное оставление Волыни и Подолии в составе Великого княжества Литовского позволило удержать всю Литву под контролем правящих кругов Польши, отнюдь не мешая проникновению на эти земли польской шляхты и быстрой полонизации местных феодалов.

    Таким образом, в течение первой половины XV в. западно-русские земли Великого княжества Литовского превратились из базы грандиозных политических замыслов Витовта, стремившегося стать «королем литовским и русским», в окраину Польско-Литовского государства, в «русские воеводства» Польши и Литвы. Правда, местные феодалы не забыли о своих сословных интересах, которые обеспечивались определенной социальной, политической и исторической базой. Вопрос о восстановлении «русского княжества» в Поднепровье поднимался на протяжении всей второй половины XV в. и позднее. В той или иной форме его выдвигал Гаштольд (ум. в 1458 г.) в 50-е годы 624 и киевские князья Олельковичи с 60 по 80-е годы XV в.625. Однако эти выступления не имели уже под собой той прочной базы, на которую опирался Витовт. Умелая политика полонизации края, осуществлявшаяся Казимиром, приводила к тому, что рубежами проектируемого «русского княжения» становились не границы Новгорода на севере и черноморские берега на юге, а всего лишь границы Киевского княжества.

    В дальнейшем местные феодалы должны были силой обстоятельств либо вставать на путь полонизации и окатоличивания, либо идти на сближение с великим владимирским княжением626, где находился митрополит всея Руси, а с 1492 г. и «государь всея Руси». Средний путь — путь создания литовско-русской автономии, защитником которого был Витовт, в середине и во второй половине XV в. стал уже нереальным.

    Борьба двух тенденций в развитии польско-литовского объединения была связана с международными событиями всеевропейского значения. Анализ этой борьбы, в частности, дает ключ к пониманию той роли, которую играл или пытался играть тогда римский престол в Восточной Европе.

    Политика римской курии, разумеется, прежде всего состояла в том, чтобы максимально расширить сферу своего влияния, и в этом отношении православное население Восточной Европы уже давно привлекало особое внимание апостольского престола. Хорошо понимая всю сложность стоявшей перед ней задачи, римская церковь стремилась действовать различными путями.

    Один из них состоял как раз в том, чтобы, опираясь на католическое Польское государство, начать постепенное окатоличивание православного населения Восточной Европы. Однако уже начальный опыт римской церковной политики в Галицкой Руси показывал, что окатоличивание небольшой части православного населения (при условии, что основная его масса оставалась под властью православного митрополита всея Руси) было делом неблагодарным и малоэффективным627. Поэтому в Риме решили одновременно осуществлять наступление и с другого конца, имея в виду борьбу за константинопольский патриархат и киевско-владимирскую митрополию. Хорошо известна предпринятая в 1397 г. не без рекомендации Рима неудачная попытка Ягайло и митрополита Киприана начать переговоры о церковной унии с царьградским патриархом628 и поездка митрополита Григория Цамблака на Кон-станцский собор, где был поставлен на обсуждение, хотя и безрезультатно, вопрос о церковной унии629.

    Характерно, что римский престол, хорошо зная о факте несовпадения политических, этнических и религиозных границ Восточной Европы, правильно рассматривал тогда все православное население Литвы, Новгорода и Москвы как единое целое630. Возможно поэтому «общерусская» программа литовских князей показалась ему достойной внимания. Не исключено, что римский папа Мартин V одно время склонен был поддерживать Витовта в его попытке создать из Великого княжества Литовского самостоятельное королевство, а папа Евгений IV был не прочь использовать митрополита всея Руси Герасима631.

    Вероятно, поддерживая планы Витовта и Свидригайло, римская дипломатия рассчитывала с их помощью распространить потом влияние католической церкви на значительную часть Восточной Европы. В дальнейшем она продолжала искать новые кандидатуры для осуществления своей цели. Наиболее полно планы римской курии в отношении русских зёмель раскрылись в выдвижении на пост митрополита всея Руси Исидора и в деятельности этого прославленного католической литературой632 греческого иерарха, развернувшейся в 30-х годах XV в.

    После того как в 1431 г. умер Фотий, появились две кандидатуры на пост митрополита всея Руси, одной из которых был выдвинутый в 1432 г. московским правительством рязанский епископ Иона 633, другой — ставленник князя Свидригайло смоленский епископ Герасим634. Развернувшаяся в 30-х годах в Северо-Восточной Руси феодальная война закрыла путь в Константинополь московскому кандидату, и митрополитом всея Руси стал Герасим 635. Однако после его смерти в 1435 г. снова возникла перспектива поставления митрополитом всея Руси Ионы. Поездка его в Константинополь состоялась, видимо, в 1435—1436 гг.636. Но к этому времени обстановка там изменилась.

    В 30-е годы XV в. положение Константинополя было уже настолько трудным, что идеи политического и религиозного сближения с Римом начинали находить все большее число сторонников в византийской столице. Желание обрести поддержку против турок заставляло императора Иоанна VIII Палеолога согласиться на унию с Римом, который рассчитывал таким образом подчинить своему влиянию православное население Восточной Европы и укрепить позиции папства, поколебленные борьбой на Констанцском и Базельском соборах637. В деле заключения унии638 значительная роль отводилась Исидору, греку по происхождению, который по рекомендации римской курии был возведен константинопольским патриархом в митрополиты всея Руси639.

    Ни тесные связи нового владыки с Римом, ни его униатские убеждения не были известны в Москве, куда Исидор прибыл 2 апреля 1437 г. Правда, его приезд был неожиданным для Василия II, который не хотел даже сначала принимать незваного гостя640, но опытный дипломат и философ Исидор, видимо, сумел найти общий язык с князем и добился признания своего сана 641. Возможно, что Исидор завоевал расположение Василия II обещанием поддержать его в борьбе с га-лицкими князьями и отстоять интересы православия на предстоящем церковном соборе в Италии642. Как бы то ни было, уже через пять месяцев после приезда Исидора в Москву Василий отпустил его в Феррару (сентябрь 1437 г.), где сначала должен был собраться съезд 643. Московский князь позаботился о том, чтобы миссия Исидора соответствовала достоинству русской земли, снабдив митрополита свитой в 100 человек644. Любопытно, что Исидор, знавший о немногочисленности сторонников унии в Литве и Польше, поехал в Италию не прямым путем через эти страны, Австрию, Швейцарию, а через Тверь, Новгород, Псков, Юрьев, Ригу, далее морем на Любек, а оттуда через Люнебург, Нюрнберг и Иннсбрук645. В Феррару он прибыл в августе 1438 г., когда собор по существу еще не начинал работы. Ждали приезда различных европейских государей или их представителей, но, поскольку ведущие страны Западной Европы поддерживали тогда направленный против папы Евгения IV собор в Базеле 646, ожидания эти были напрасны. В результате работа началась только в октябре 1438 г.

    Хотя религиозные споры заняли много времени в ходе заседаний собора, разумеется, не они решали судьбу унии. Показательно, что Исидор в чисто религиозных дискуссиях не принимал участия, но зато сыграл чрезвычайно важную роль при самом акте подписания унии 26 августа 1439 г.647. И не случайно сразу после закрытия собора Исидор превратился в кардинала и папского легата на землях Литвы, Инфлянт, Руси и Польши648. Это позволило ему возвращаться на Русь уже через Венецию, Хорватию, Венгрию, Польшу и Литву.

    Находясь в Польше и Великом княжестве Литовском, Исидор попытался практически осуществлять якобы уже реализованную унию, выполняя сложные функции папского легата, кардинала и «митрополита всея Руси». Он обратился с пастырским посланием к православному населению Польши и Литвы, стал освящать церкви совместно с католическими епископами, служить в католических храмах. В Кракове ему был устроен прием кардиналом Збигневом Олесницким и самим польским королем Владиславом 649. Около года он провел в русских землях Великого княжества Литовского, посетил Пе-ремышль, Львов, Белз, Грубешов, Холм, Влодаву, Брест, Вол-ковыйск 650.

    Однако, как активно ни действовал Исидор в Литовской Руси, он, видимо, не сумел добиться здесь успеха. «Православные вовсе не хотели принимать унии» 651, — писал Голу-бинский, перекликаясь с хроникой Длугоша652. Литовско-русские феодалы видели в Исидоре лишь митрополита всея Руси, игнорируя тот факт, что он был также кардиналом и папским легатом653. Среди них еще жила программа Витовта, предлагавшая «собирание» русских православных земель вокруг Литвы, и осуществить ее можно было только на базе православия. Известно, что сам Витовт должен был отказаться от идеи унии после неудачного эксперимента с Цамблаком. В то же время занятые венгерско-чешскими планами польские феодалы, хотя они и не допустили создания «королевства Литвы и Руси», еще не имели возможности реально претендовать на все русские земли. Поэтому «уния в Польше и Литве была предоставлена самой себе»654 и провалилась655. Тем не менее ее ретивый сторонник Исидор поплатился за свое рвение. Через три дня по приезде в Москву он был арестован и объявлен еретиком (март 1441 г.)656. От смерти или позорного покаяния его спасло только бегство (сентябрь 1441 г.).

    Таким образом, нужно признать, что римская курия, организуя Флорентийскую унию и предлагая Исидору определенную программу действий в Восточной Европе, означавшую на деле окатоличивание всего православного русского населения, переоценила свои силы657. Выдвинутая Флорентийским собором идея унии не только оказалась абсолютно неприемлемой для Москвы, находившейся в процессе становления централизованного национального государства, но и противоречила политике Великого княжества Литовского, не отказавшегося еще тогда от идеи «собирания» русских земель (начало этого «отказа» падает на 50-е годы). Хотя Витовт, Свидри-гайло часто выступали как активные католики, тем не менее выдвигавшаяся ими «общерусская» программа, опиравшаяся на закономерные тенденции в политическом развитии различных частей Руси, не позволяла им пока использовать церковную унию в качестве орудия практической политики. Религиозная политика литовских князей в этот период не шла дальше борьбы за «своего» православного митрополита всея Руси или «митрополита литовского и русского», ибо именно такой владыка был им нужен для осуществления обширных планов на русских территориях. Поэтому все предпринимавшиеся римской курией в конце XIV и первой половине XV в. попытки навязать церковную унию Восточной Европе оставались безрезультатными.

    65


    73


    97


    ТУРЦИЯ, КРЫМСКОЕ ХАНСТВО И СТРАНЫ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV— НАЧАЛЕ XVI в.

    1. Политика Турции и Крыма в 50—70-х годах

    Процесс распада Золотой Орды совпал по времени с бурным развитием феодального государства турок-османов. Появившись на территории Малой Азии еще в XIII в., турки-османы в течение XIV и начала XV в. постепенно подчинили себе почти всю территорию Византийской империи, вплотную приблизившись к ее столице Константинополю. Завоевания их в эпоху Мурада (1359—1389) распространились на Балканский полуостров658. Как известно, битва на Косовом поле (1389 г.) хотя и стоила жизни самому Мураду, все же не положила конец дальнейшему продвижению турок-османов на север, продолжавшемуся при Баязиде (1389—1402) 659. Вторжение армий Тамерлана на территорию Малой Азии и выигранная им битва при Ангоре в 1402 г. приостановили бурный рост турецкого феодального государства660, но только на время. Уже в период правления Мурада II (1421 —1451) Турция продолжала расширять и укреплять свою власть над Балканским полуостровом661, а эпоха Мехмеда II (1451 —1481) стала временем не только завоевания Константинополя (1453 г.) и напряженной борьбы с Венецией662, -но и дальнейших захватов на

    Балканах (в 1459 г. в турецких руках оказалась Сербия, в 1460 —Греция, в 1463 —Босния, в 1467 г. — Герцеговина и Албания)663 и распространения турецкой власти на Северное Причерноморье (в 1462 г. подчинение Валахии, в 1476— 1484 гг. — Молдавии) 664. Таким образом, именно в XV в. было воздвигнуто в основном здание Османской империи665, которая в дальнейшем продолжала вести воинственную, захватническую политику в Европе, Азии и Африке, постоянно раздвигая свои границы.

    Внешнеполитическая активность Турецкого государства обусловливалась всем ходом внутреннего социально-экономического развития, определялась характером сложившихся здесь феодальных отношений. Крайне замедленное развитие производительных сил, очень 'незначительный рост массы прибавочного продукта, интенсивное наступление феодалов на непосредственного производителя и обострение противоречий внутри господствующего класса — все это способствовало превращению захватнических войн в постоянный источник пополнения доходов широких слоев турецкого господствующего класса, в условие «нормального» существования всей экономической системы султанской Турции, поддержания огромного здания Османской империи. «Военно-феодальное турецкое государство, видевшее в завоеваниях и грабеже населения новых территорий самый главный и наиболее доступный способ получения средств для своего существования, для содержания дорогостоящей армии и султанского двора, а также для обогащения господствующего класса, не могло и не хотело сойти с этого пути» 666.

    Османская Турция стала весьма важным фактором политической жизни Юго-Восточной Европы уже в середине XV в. Именно в это время турецкий султан Мехмед II стал проявлять все больший интерес к делам восточноевропейских государств, в особенности татарских феодальных государств, возникших на Волге и в Крыму.

    Одним из них было Казанское ханство, основанное в 1446 г. Если в первые годы его существования глава государства Махмутек вынужден был только сократить масштабы наступательных операций своего отца Улуг-Мухаммеда, то в 50-х и начале 60-х годов казанским феодалам пришлось совсем отказаться от открытой агрессивной политики в отношении Москвы. Однако борьба возобновилась в период правления хана Ибрагима (1467—1479), когда казанские войска ходили на Галич, Кострому, Муром, занимали г. Вятку -и сажали там своих наместников667. Политика Казанского ханства была предметом постоянных забот Ивана III.

    Вторым, еще более крупным татарским феодальным государством, существовавшим тогда на территории между Волгой и Днепром, была Большая Орда. Сформировавшаяся еще в середине 30-х годов XV в. в ходе борьбы ее главы Сейид-Мухаммеда против Улуг-Мухаммеда, с одной стороны, и Хаджи-Гирея—с другой, Большая Орда играла весьма важную роль в политической жизни Восточной Европы середины XV в. Сейид-Мухаммед то подчинял себе Крым, вытесняя оттуда Хаджи-Гирея668, то распространял свое влияние на Волгу, устанавливая союз с Кучук-Мухаммедом против Улуг-Мухаммеда 669. В конце 40-х — начале 50-х годов он оказался в зените политического могущества и, опираясь на временное объединение татарских улусов, стал воскрешать политическую практику Тохтамыша и Едигея, стремясь к поочередному ослаблению соседей во имя поддержания известного равновесия. Обеспокоенный происшедшим в 1449 г. временным примирением Литвы с Москвой, Сейид-Мухаммед начал наступательные операции не только против Великого княжества Литовского и Русского670, но и против своего бывшего союзника Василия II 671.

    Однако в середине 50-х годов Большая Орда потерпела поражение от войск крымского хана Хаджи-Гирея, поддержанного польским королем и литовским князем Казимиром672. После этих событий центр ее, видимо, переместился с запада на восток, с берегов Днепра и Дона на берега Волги. Во всяком случае осевшие в низовьях Волги и чеканившие монету в Астрахани 673 сыновья хана Кучук-Мухаммеда — Махмуд и Ахмат считали себя ханами Большой Орды и политическими преемниками Сейид-Мухаммеда. По данным М. Г. Сафарга-лиева, Махмуд правил Большой Ордой с 1459 по 1465 г.674, однако его правление осложнялось скрытой оппозицией» брата Ахмата, что роковым образом сказалось в момент решающего столкновения Махмуда с крымским ханом Хаджи-Гиреем. Дело в том, что Крымское ханство после победы над Большой Ордой Сейид-Мухаммеда в 1455 г. не только заметно усилилось, но и стало претендовать на ведущую роль в политической жизни татарских улусов Восточной Европы675. Однако аналогичные расчеты были и у правителя Большой Орды. Политическое соперничество двух крупнейших улусов вылилось уже*в 1465 г. в вооруженное столкновение. Оно произошло где-то на Дону как раз в тот момент, когда Махмуд готовился нанести удар по Москве. Глава Большой Орды был разгромлен 676, чем, видимо, сразу воспользовался хан Ахмат, поднявший восстание против брата и захвативший престол. Махмуд скрылся в Астрахани, основав здесь независимое от Большой Орды Астраханское ханство677, включавшее первоначально главным образом прикаспийские территории до Дербента.

    Таким образом, в процессе закономерно наступившего распада Золотоордынской империи на отдельные улусы, в ходе напряженной борьбы их друг с другом, в условиях крайне сложных и запутанных отношений этих улусов с Северо-Восточной Русью -и Польско-Литовским государством на протяжении 40—60-х годов в Восточной Европе сложилось несколько татарских феодальных государств: Казань, Большая Орда, Крым и Астрахань. Внешняя политика каждого из этих государств не только была непосредственно связана с политикой Московской Руси и Польско-Литовского государства, но и тесно переплеталась с общим ходом международной жизни того времени. В частности, именно в эти десятилетия татарские улусы, как, впрочем, и другие государства Восточной Европы (Молдавия, Валахия), столкнулись с быстро возраставшим политическим могуществом Турецкой империи.

    В 50—70-е годы султанская Турция, продолжая расширять сферу своего влияния в Средиземноморье и на Балканах, стала обращать непосредственное внимание на Северное Причерноморье, в частности на Валахию,. Молдавию и Крымское ханство678. Между Крымом и Портой уже в 50-е годы устанавливались политические и военные контакты. Так, в 1454 г. Хаджи-Гирей пытался штурмовать генуэзскую крепость Кафу, сотрудничая с турецким флотом 679. Однако, поддерживая хорошие отношения с Турцией, крымские ханы стремились сохранить самостоятельность своего юрта680. Поэтому генуэзская Кафа в середине 60-х — начале 70-х годов становится союзницей Хаджи-Гирея, а потом и Менгли-Гирея681.

    Правда, находившийся у власти в 1467—1468 гг. Нур-Дев-лет был, по-видимому, сторонником Турции, точно так же как его брат Айдар и поддерживавшие их тогда ширинские беи (их главой до 1473 г. был Мамак, потом Иминек, сын Мама-ка, а также Кара-мурза и др.682). Именно эти круги крымских феодалов вступили в феврале 1475 г. в соглашение с Портой, которая, разумеется, лишь ждала повода для вмешательства в крымские дела. В результате согласованного выступления ширинских мурз, с одной стороны, и турецкого флота — с другой, летом 1475 г. Кафа и другие крымские города оказались под контролем султана, а Менгли-Гирей был свергнут683. Крым стал вассалом султанской Турции, а крымским ханом сделался брат Менгли-Гирея — Айдар 684.

    Но, поставив на крымский престол одного из сыновей Хад-жи-Гирея, Мехмед II не забывал о существовании и других татарских улусов, прежде всего Астрахани и Большой Орды. Для политики султанской Турции этих лет были характерны, видимо, какие-то колебания и поиски. В эти годы турецкая дипломатия стремилась нащупать наиболее надежные способы проникновения на территорию Восточной Европы, старалась всемерно расширить круг своих союзников и вассалов. Именно в этой связи и находится попытка Мехмеда II установить сотрудничество с Астраханью еще в 1466 г.685, а также попытки посадить на крымский престол хана из правящего дома Большой Орды. Устранив наследника Хаджи-Гирея, турецкие власти в 1476 г. сделали крымским ханом сына Ахмата— Джанибека 686. Характерно, что и при этом хане ширинские феодалы продолжали играть важную роль в политической жизни Крыма, возможно, контролируя деятельность самого Джанибека.

    Турецкий султан довольно скоро понял невыгодность и ненадежность союза с Ахматом, который в это время достиг зенита своего политического могущества в Восточной Европе, добился частичного восстановления ордынской власти над Московской Русью (пребывание посла Бочюка в Москве в 1476 г.687, предоставление ярлыка Ивану III688 в сущности оформляли восстановление некоторой зависимости Северо-Восточной Руси от Большой Орды). Усиление политического влияния Ахмата, а следовательно и Джанибека, почувствовали скоро и ширинские беи; в отношениях между Ахматом и Джа-нибеком, с одной стороны, Турцией и ширинскими беями — с другой, наступило резкое ухудшение. Оно нашло весьма своеобразное отражение в источниках, сохранивших сведения о том, что ширинские мурзы обратились к Мехмеду II с просьбой превратить Крым «в собственность султана», а изгнанного ранее Менгли-Гирея сделать «наместником»689. В результате Менгли-Гирей на переломе 1478—1479 гг. вновь взошел на престол, а условия полной вассальной зависимости Крымского ханства от турецкого султана были точно сформулированы. Турция дала со своей стороны обещание назначать последующих ханов только из дома Гиреев, не вмешиваться во внутренние дела ханства, разрешила хану сноситься с иностранными государствами.

    В то же время правительство султанской Турции потребовало постоянного пребывания в Стамбуле ближайших родственников хана, настояло на сохранении за султаном прибрежной полосы горного Крыма (от Балаклавы и Мангупадо Керчи) с центром в Кафе. Здесь был расположен большой турецкий гарнизон, а также находилась резиденция турецкого паши (шах-заде). Все это давало Порте достаточные гарантии относительно внутренней и внешней политики Крыма.

    Так были заложены основы крымско-турецких отношений, которые в дальнейшем видоизменялись в деталях, но продолжали оставаться неизменными в главном: Крым выступал вассалом Османской империи, послушным исполнителем ее воли, одним из тех орудий, при помощи которых Турция осуществляла свою политику в Юго-Восточной Европе.

    Вопрос о характере взаимоотношений между Крымом и Турцией давно вызывал полемику в исторической литературе690.

    Одни историки считали, что Крым с 70-х годов XV столетия до 1774 г. был не только формально, но и по существу вассалом Порты, являлся на протяжении всего этого времени ее слепым и послушным орудием691. Наиболее четко эту точку зрения сформулировал В. Д. Смирнов в работе «Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты». «Факты чисто внешнего политического свойства, — писал он,— ...почти исключительно были отражением оттоманской политики: перемены в ханском персонале, беспрерывные походы крымских полчищ, даже самые переселенческие движения кочевых элементов сплошь и рядом совершались под влиянием намерений и планов Оттоманской Порты и временных заправил ее, производивших давление на Крым через посредство членов властвовавшей там династии Гераев (так. — И. Г.) и через собственных приставников, сидевших в Каффе и других укрепленных пунктах, железным кольцом оцеплявших центральную территорию ханства»692.

    Но в исторической науке были попытки иначе рассматривать развитие крымско-турецких отношений. Некоторые историки видели в политике Крымского ханства определенную независимость, подмечали самостоятельные замыслы крымских ханов и попытки реализации этих замыслов без согласования с Портой, а иногда и вопреки ей. Подобная точка зрения высказывалась польскими историками (Хованец, Чоловский, Барановский).

    Отзвуки этой полемики слышны и в новейших исследованиях. Так, если в работах Н. А. Смирнова, С. О. Шмидта политика Крыма и Порты рассматривалась как нечто единое, то А. А. Новосельский показал наличие двух тенденций в политике Крымского ханства: одну, связанную с выполнением

    Крымом своих вассальных обязательств перед Портой, и другую, вытекавшую из стремления крымских феодалов стать на путь самостоятельной политики693.

    Само существование разногласий в вопросе о характере крымско-турецких отношений говорит о его сложности и требует конкретного исторического подхода к решению проблемы694, важность изучения которой для раскрытия основных направлений развития международных отношений в Юго-Восточной Европе очевидна. Окончательное решение этого вопроса можно найти только путем параллельного рассмотрения как основных этапов развития турецко-крымских отношений, так и хода экспансии Крыма и Турции на территории Империи, Польши, Литвы и Московской Руси.

    Необходимо хотя бы в общих чертах проследить, как протекала эта экспансия и как исторически складывались в такой обстановке отношения султанской Турции «и Крымского ханства в XV—XVI вв.

    При этом, разумеется, стоит важная задача выяснить характер крымско-турецкой экспансионистской политики в это время, т. е. решить вопрос о том, была ли крымско-турецкая агрессия проявлением стихийного, хаотического натиска феодалов или являлась реализацией хорошо продуманных стратегических планов, результатом умелого использования определенных тактических приемов и традиций, идущих от Золотой Орды, с одной стороны, и от государства турок-оема-нов — с другой. Такая задача требует комплексного анализа взаимоотношений Крыма, Турции, Москвы, Литвы, Польши, Империи Габсбургов и Ватикана, изучения всего сложного исторического процесса, происходившего на территории Восточной Европы в XV—XVII вв.

    Более широкий охват исторических событий позволит не только уточнить некоторые моменты в понимании крымско-турецких отношений, но и осветить ряд други^ существенных вопросов.

    Интересно выяснить, например, насколько обоснован официальный тезис турецких историков о том, что русская восточная политика со времени Василия III и Ивана IV была неизменно наступательной, а политика Турции — оборонительной, насколько справедлива точка зрения некоторых старых польских историков, считавших Речь Посполитую в эту эпоху бастионом европейской цивилизации в «обороне» от таких «варварских», «азиатских» стран, как Крым и Москва. Базой для исследования всех проблем должен явиться «национальный» материал, накопленный исторической наукой в. отдельных странах Восточной Европы.

    * *

    *

    Требование одновременного учета событий, параллельно развивавшихся в Юго-Восточной Европе, заставляет рассмотреть политическую жизнь Московской Руси и Польско-Литовского государства.

    В середине XV в. отношения между Московским государством и Великим княжеством Литовским формально регулировались договором 1449 г., зафиксировавшим установление своеобразного равновесия сил между двумя центрами объединения русских земель. Этим договором завершилось встречное движение Москвы и Вильно на пути «собирания» русских территорий695. После 1449 г. Великое княжество Литовское уже не «собирало» русские земли, а удерживало силой часть их ради дальнейшего освоения польско-литовскими феодалами и католической церковью. Иными словами, оно окончательна превратилось из государства, сохранявшего тенденцию к равноправию литовских и русских феодалов, в государство, подвластное феодальной Польше, в котором русское православное население стало и формально и по существу в подчиненное положение по отношению к польско-литовским феодалам. Чта касается Московской Руси, то для нее договор 1449 г., оградивший часть русских территорий от открытых посягательств Литвы, не только содействовал завершению феодальной смуты в стране, но и обеспечивал дальнейшее развитие централизованного государства на национальной основе, являясь, таким образом, определенной вехой в процессе его становления.

    Разумеется, подлинный смысл происходивших тогда сдвигов в развитии Московской и Литовской Руси вряд ли понимали сами авторы договора. Его значение могло быть осознана позднее, когда середина XV в. стала далеким прошлым. Тем не менее уже первые два десятилетия, последовавшие за этим договорам, были ознаменованы такими событиями, которые ясно указывали, в каком направлении пошло развитие Московской Руси и Польско-Литовского государства. Если в XIV — начале XV в. соперничество между Москвой и Литвой осуществлялось под общими, очень сходными лозунгами, то теперь каждая сторона подымала собственный флаг. Москва продолжала «собирание» русских земель в интересах русских феодалов, опираясь на авторитет митрополита всея Руси Ионы. Литва стремилась удержать или даже захватить ряд русских земель уже в качестве территорий, подчиненных польско-литовским феодалам и католической церкви, ведя борьбу с митрополитом всея Руси. Весьма показательным было выдвижение Казимиром в 1456 г. «своего» литовского митрополита Симеона, а в 1458 г. (после смерти Симеона) приглашение из Рима на пост литовского митрополита грека-униата Григория, являвшегося учеником и последователем «кардинала» Исидора 696.

    Таким образом, в соперничестве между Москвой и Вильно появились новые качественные моменты, и они давали себя знать всюду, где тогда сталкивалось литовское и московское влияние, главным образом в Великом Новгороде, Пскове и других землях. Можно сказать, что уже 50—60-е годы принесли Москве определенные успехи. В 1454 г. был присоединен Можайск, в 1456 г. в сферу московского влияния вошла Рязань, был установлен контроль над Руссой. В том же году Василий II заключил договор с тверским князем Борисом Александровичем и его сыном Михаилом, в силу которого Тверь и Москва должны были стоять «за один» против татар. Литвы, ляхов и немцев697. Тогда же московский князь вышел победителем из конфликта с Новгородом, заключив мир в Яжелбицах, в 1458—1459 гг. установил свою власть в Вятке, причинявшей ему так много беспокойств в смутные годы феодальной войны. В 1464 г. уже Иван III подчинил своему влиянию Псков698.

    Не менее активно вел себя на русских землях в это время и польский король. Чем значительнее были достижения московского правительства, тем энергичнее Казимир подавлял русских князей-династов в Великом княжестве Литовском 699г тем упорнее расширял круг своих сторонников в Новгороде, Пскове и других русских княжествах700. Играя на страхе новгородского боярства перед «единодержавием» великого князя московского, Казимир планировал не только политическую, но и религиозную изоляцию Новгорода от Москвы, рассчитывая добиться этого с помощью «митрополита» Григория701. Весьма характерной для тогдашней политики Казимира была практика «переброски» южнорусских феодалов в Северную Русь в качестве литовской политической агентуры. Так, в Новгороде находилось несколько таких «агентов»: князь Чарторый-ский (с середины 40-х до середины 50-х годов XV в.) 702, князь Ольшанский (в 1459 г.), Михаил Олелькович (в 1470 г.)703. Соблазняя этих князей новой политической карьерой в Новгороде, Казимир не только освобождался от оппозиционных и неблагонадежных элементов в Великом княжестве Литовском и, в частности, в Поднепровье, но и приобретал в их лице ревностных исполнителей замыслов польско-литовской дипломатии в Новгородской земле. А замыслы эти преследовали одну цель и для Новгорода, и для Поднепровья: обе территории должны были стать русской окраиной Польско-Литовского феодального государства.

    * *

    *

    Процессы, происходившие в Юго-Восточной Европе, оказывались 1В поле зрения крымских, астраханских и турецких правителей. Об этом говорила не только вся их практическая политика, но и организация ими информационной службы.

    И во времена Золотой Орды, в период изолированного существования отдельных улусов, и в эпоху становления Османской империи татарские и турецкие политики имели в своем распоряжении разнообразные и порой весьма надежные источники информации. По-видимому, важным центром информа ции .в Золотой Орде была сарайская епископия. Есть прямые указания русских источников о том, что в XIV в. татарские ханы 'использовали греков в качестве политических консуль тантов. Так, автор «Сказания о Мамаевом побоище» утверждал, что Мамай, готовясь повторить батыево нашествие на Русь, «нача испытывати от старых еллин, како Батый плени/ Киев и Володимер и всю Русскую и Словенскую землю» 704.

    Использование греческой церкви, греческих купцов и чиновников было характерно и для султанской Турции705. Великим везирем самого Мехмеда II был Махмуд-паша, человек полусербского-полугреческого происхождения. Показательнс также, что турки, захватив Константинополь, предписали сразу поставить нового патриарха706, а позднее весьма бдительно следили за сменой патриархов в Царьграде707.

    Что касалось крымских ханов, то в их распоряжении находились не только греки Кафы (здесь, в генуэзском городе, они были в меньшинстве), но также обитатели ряда греческих монастырей, сохранившихся на крымской территории708, и жители находившегося в юго-западной части Крыма автономного княжества Мангуп (Манкуп, Феодоро) 709. Главными консультантами крымского правительства являлись сами греческие князья из рода Манкупов, хотя на международной арене они выступали только в исключительных случаях710.

    Факт использования крымскими ханами и турецкими султанами в качестве информаторов греков, т. е. людей, более или менее компетентных в политической и религиозной жизни православной Руси711, ¡представляется весьма существенным. Но, разумеется, этот наиболее важный источник информации не был единственным. Известно, что еще Герберштейн застал в Кремле группу (постоянно живших там татарских наблюдателей. Если такое положение существовало при Василии III, вероятно, оно имело место и при его предшественниках712. Таким образом, внешнеполитическая деятельность правителей Турции, Крыма, Большой Орды, Астрахани базировалась обычно на сравнительно точных и достаточно полных данных713. Поэтому не удивительна быстрая и чаще всего соответствующая обстоятельствам реакция Турции, Крыма и Большой Орды на перемены в расстановке сил Восточной Европы, на появление тех или иных тенденций во внешней политике соседних государств.

    Можно не сомневаться в том, что основатель крымской династии Гиреев — хан Хаджи-Гирей в последний период своего правления (50—60-е годы XV в.) прекрасно знал не только о попытках создания польско-чешско-венгерской унии, но и о фактах продолжавшейся борьбы между Польско-Литовским и Московским государствами. Есть сведения о конкретной внешнеполитической деятельности Хаджи-Гирея, основанной на получаемой им информации. Известно, что Хаджи-Гирей поддерживал в течение более 30 лет самый тесный контакт с правящими кругами Польско-Литовского государства. Этот контакт он сохранил и с Казимиром Ягеллончиком 714.

    Разумеется, основой союзных отношений Хаджи-Гирея и Казимира были не сентиментальные воспоминания о политическом сотрудничестве прошлых лет, а реальная обстановка в Восточной Европе, складывавшаяся в 50—60-х годах XV в. Основным противником Хаджи-Гирея была тогда Большая Орда, претендовавшая на подчинение себе Крымского полуострова, но в то время еще не имевшая сил, чтобы активно выступать против Крыма. Далекая Москва в тот период могла рассматриваться крымскими ханами если не в качестве союзника Орды, то во всяком случае в качестве страны, сохранявшей какую-то зависимость от ордынского хана. Возможно, что первый поход Махмуда на территорию Северо-Восточной Руси, предпринятый в 1460 г., в Крыму квалифицировали как карательную экспедицию, рассчитанную на упрочение власти Орды над «Белой Русью» (так тогда называли Русь, в частности Северо-Восточную)715. Должна была настораживать Хаджи-Гирея и наступательная политика Василия II.

    По-видимому, именно эти соображения препятствовали установлению прямых контактов Хаджи-Гирея с Москвой. Польский король и литовский князь Казимир, который вел войну с Орденом, был втянут в династическую борьбу на Дунае и начинал испытывать первые неудачи в соперничестве с Московским государством, казался хану не только более выгодным, но !и более безопасным союзником. Хаджи-Гирей, видимо, рассчитывал, что трудное внешнеполитическое положение польского короля не только гарантирует безопасность для Крыма со стороны Литвы и Польши, но и обеспечит реальную заинтересованность Казимира в поддержании союзных отношений с Крымским ханством. Выражением этих союзных отношений явилось в 1461 г. йредоставление Хаджи-Гиреем ве-.лпкому князю литовскому ярлыка на владение русскими землями, в том числе Великим Новгородом716. Совершенно очевидно, что этим актом Хаджи-Гирей не только демонстрировал дружбу с королем Казимиром, но противопоставлял свою политику как Московской Руси, так и Большой Орде, претендовавшей на верховную власть над всеми русскими землями. Весьма показательно, что правитель Османской империи Мехмед II, сквозь пальцы смотревший в эти годы на близкие отношения крымского хана с Кафой717, явно не возражал и против контактов Хаджи-Гирея с Польско-Литовским государством.

    Однако менявшееся постепенно соотношение сил в Восточной Европе оказывало влияние на политику Турции и Крыма. Хаджи-Гирей все лучше понимал, что за формой вассальных отношений между Большой Ордой и Москвой кроется все более обостряющийся антагонизм, который мог быть полезен и Крыму.

    В результате, когда Орда предприняла второй поход против Москвы в 1465 г., армия Хаджи-Гирея разбила войска ордынского правителя на Дону718. Этот шаг крымского хана несомненно принес пользу Москве и соответственно ухудшил шансы польского короля. Поэтому можно говорить о том, что уже Хаджи-Гирей наметил ту новую, «промосковскую» линию политики Крымского ханства, которая была характерна для Менгли-Гирея в 70—90-х годах. Это заставило польскую дипломатию искать союза против Москвы в Сарай-Берке719. Источники сохранили сведения о литовско-ордынских переговорах 1469—1471 гг., касавшихся проблемы создания антимо-сковской коалиции53 литовский посол в Орде Кирей Кривой настаивал на осуществлении военных операций против Ивана III в 1470—1471 jr.) 720. Возможно, что переговоры начались еще в 1466 г., сразу после смерти Хаджи-Гирея, результатом чего и явилось, вероятно, выступление хана Ахмата против Москвы в 1468 г.721.

    Разумеется, вступивший на престол в 1468 г. новый) крымский хан Менгли-Гирей722 не мог оставаться простым свидетелем сближения Орды с Польско-Литовским государством. Крым был на стороне Польши тогда, когда против нее была Москва и ее формальный патрон — ордынский хан. Теперь, когда форма вассальных отношений между Москвой и Ордой уступила место открытой войне между ними, а Казимир устанавливал союз с Ахматом, Польша не могла уже рассчитывать на безоговорочную поддержку крымского хана, которого сильно беспокоил также факт распространения влияния Ягелло-нов на Чехию (в 1471 г., как известно, чешским королем стал сын Казимира — Владислав) 723 и связанное с ним усиление Польши в Южной и Восточной Европе.

    В этой обстановке Менгли-Гирей начинает менять реальный курс внешней политики. Сохраняя в начале 70-х годов видимость добрососедских отношений с Польско-Литовским государством 724, он одновременно стал устанавливать прямые контакты-с правительством Ивана III. В 1471 г. крымский хан организовал большой поход на территорию Подолии и Волыни, который некоторые польские историки725 склонны рассматривать как попытку не допустить дальнейшего усиления Ахмата и Казимира и затруднить их совместные действия на международной арене.    *

    Это военное мероприятие было явным симптомом перемены внешнеполитического курса Крымского ханства, показателем его отхода от Польши и Литвы. Организованное же летом 1472 г. вторжение на московские территории войск хана Ахмата726 только укрепило Менгли-Гирея в правильности избранной им линии. В дальнейшем внешняя политика крымского хана характеризовалась его постепенным сближением с Москвой, добивавшейся в это время решающего перевеса в борьбе с Литвой за «нейтральные» русские земли.

    2. Московско-литовские отношения

    и соперничество римского престола с Константинополем в Восточной Европе в 70—80-е годы

    Главной причиной успеха объединительной политики московских князей в XV в. было то, что она опиралась на определенные экономические и классовые предпосылки, что процесс создания Русского централизованного государства в конечном счете отвечал интересам более эффективной обороны русских земель от угрозы со стороны внешних сил727. Наряду с этим на отдельных этапах развития русского общества

    XIV—XVI вв. действовали и второстепенные политические факторы, которые играли иногда довольно значительную роль.

    Установление крымско-московского союза, получившего оформление в середине или конце 70-х годов728, оказалось одним из таких факторов, который во второй половине XV в. облегчил великому московскому князю Ивану III активное противодействие проискам хана Ахмата. Другой фактор был связан с расширением и укреплением в 1467—1469 гг. московского влияния на территориях Средней Волги729, что позволило Ивану III использовать вятские отряды для нанесения отвлекающего удара по Орде летом 1471 г.730.

    Главным противником Ивана III был Казимир, активизировавший натиск на Новгород, Псков, Тверь и Рязань. В борьбе с ним московскому государю предстояло не только внимательно наблюдать за развитием отношений польско-литовского правительства с определенными группировками господствующего класса этих русских земель, но также учитывать всю международную обстановку в Европе.

    Как известно, Европа оказалась тогда перед угрозой дальнейшего наступления турок. После падения Константинополя

    Мехмед II захватал важные территории Балканского полуострова и столкнулся уже непосредственно с Венгрией и Венецианской республикой (война продолжалась с 1463 по 1479 г.)731.

    В этих условиях, когда обозначились перспективы дальнейшего сужения сферы римского влияния в Южной Европе, апостольский престол стал добиваться создания антиту-рецкой коалиции. С таким предложением папа Павел II (1464—1471) обратился к ряду европейских дворов. В самой Италии в 1468 г. он провозгласил примирение между отдельными княжествами и государствами. Но большинство феодальных государств Западной и Юго-Восточной Европы не откликнулось на призыв римского папы732. Что касалось польского короля, то он, занятый планами восточной экспансии, а также увлеченный надеждами на закрепление чешского и венгерского престолов за своими сыновьями, исключал даже мысль о присоединении Польши и Литвы к антитурецкой коалиции,. В 60—70-х годах XV в. Казимир Ягеллончик рассматривался в ряде стран Западной Европы чуть ли не как союзник Турции 733.

    Именно в это время в Риме созрел план привлечения к борьбе против Турции московского великого князя734. Реализуя намеченный план, римская курия выступила в 1468 г. с проектом женитьбы Ивана III на дочери наследника византийского престола Софье Палеолог.

    В историографии существует полемика по вопросу о том, кто был инициатором этого проекта. Пирлинг считает, что инициатива исходила от Москвы735, Голубинский утверждает, будто первое предложение было сделано Римом, а именно папой Павлом II и кардиналом Виссарионом Никейским736. Пока трудно решить окончательно этот спор, тем не менее скорее следует признать, что начал дело все же римский престол. Кажется вероятным, что, находясь в Москве, Иван III мог узнать о существовании столь выгодной партии в Италии от итальянца Ивана Фрязина (Джьян Вольпе) не без участия Ватика-па737. Как бы то ни было, уже летом 1468 г. в Риме появились два итальянца, посланных из Москвы Вольпе. Видимо, они имели поручение сообщить о намерении Ивана III начать серьезные переговоры с римскими политиками738. По сообщению летописи, ответное посольство из Рима с конкретным предложением брака прибыло в Москву 11 февраля 1469 г. Тогда же <из Москвы в Рим был направлен сам Вольпе, после того как вопрос был всесторонне рассмотрен и решен Иваном III: «Князь же великий внять си словеса сиа в мысль, и подума<в о сем с своим отцом митрополитом Филиппом и с матерью своею и с боляры н тоя же весны марта 20 послал Ивана Фрязина к папе Павлу и к тому гардиналу Висариону»739. Дальнейшие переговоры привели к заключению брака в '1472 г.740.

    Обе стороны, ,идя на осуществление проекта женитьбы московского князя на греческой царевне, преследовали реальные цели.

    Что касается римского престола, то, разумеется, им руководили при этом и политические, и религиозные интересы. Римская дипломатия стремилась не только приостановить натиск османской Турции, но и поставить под контроль все православное население Восточной Европы. Речь шла, по-види-мому, о попытке осуществления Флорентийской унии; не случайно проект женитьбы Ивана III на Софье разрабатывал активный участник Флорентийского собора — Виссарион Ни-кейскиц, друг и последователь митрополита Исидора741. Вероятно, последний поделился не только общими впечатлениями о Руси, но и анализом ошибок, допущенных им во время пребывания на митрополичьей кафедре в 1436—1441 гг. Причину овоих неудач Исидор видел, разумеется, не в том, что сама идея унии католичества с православием была нежизненной (нежизненность эта, по-видимому, обусловливалась и тем, что православие, несмотря на всю его косность, было тогда сред* ством защиты национальных интересов Руси), а в неверной тактике — в игнорировании светской власти, слишком быстром темпе введения унии и т. д. Учет этих ошибок Исидора требовал от Виссариона изменения тактических приемов при сохранении главной стратегической цели — подчинения православной Руси Ватикану. Если Исидор действовал по формуле — сначала уния, потом подчинение светской власти через униатскую церковь, то теперь эту формулу решено было перевернуть. Римский папа Павел II рассчитывал, что Софья Палеолог, став женой Ивана III, обеспечит не только подчинение князя Риму и участие Москвы в борьбе с Партой, но и в конечном счете добьется соединения русско-православной церкви с католической.

    Несомненно, Ивану III были ясны цели Рима, но после зрелых размышлений он пришел к выводу, что чисто внешние уступки курии при сохранении в его руках контроля над всей политикой страны не только не грозят Москве, но и сулят ей определенные выгоды. К. В. Базилевич считал, что в данном случае московский князь преследовал главным образом задачи внутриполитического характера, стремился при помощи женитьбы на наследнице византийского престола поднять авторитет великокняжеской власти в русских землях. «Причину благожелательного отношения Ивана III к браку с Софьей Палеолог следует искать не в области внешних, а внутренних отношений»742, — писал он. С этим в известной мере нельзя не согласиться743. Но вместе с тем нельзя игнорировать и другое положение, сформулированное К. В. Базилевичем: «Каждый крупный успех в деле укрепления русского государственного единства вызывал активизацию враждебных ему внут-/)снних и внешних сил (курсив мой. — И. Г.)»744. Действительно, внутриполитическая борьба на Руси в тот период очень тесно переплеталась с борьбой международной, и в связи с этим в женитьбе Ивана III на Софье Палеолог можно видеть проявление и каких-то внешнеполитических расчетов московского государя.

    Для Ивана III было очевидно политическое сотрудничество хана Большой Орды Ахмата и антимосковской оппозиции в Новгороде, Пскове и Твери 'С Казимиром IV, который в 60-х годах выступал в качестве организующего, руководящего центра всех антимосковских сил. Великий князь хорошо знал также, что вдохновителем восточной политики правящих кругов Польши и Литвы, особенно после Флорентийского собора 1439 г., являлся сам римский папа. Ничем иным нельзя было объяснить создание униатской русской митрополии, которую с 1458 г. занимал Григорий. Поэтому в правящих кругах Москвы, видимо, и возникла идея расщепления общего фронта противников Русского государства, появился план использования Ватикана в качестве фактора, способного сдержать на какое-то время внешнеполитическую активность Польши.

    В литературе давно было обращено внимание на то обстоятельство, что в течение 70—80-х годов Казимир Ягеллон-чик вел весьма сдержанную восточную политику, не оказывая активной вооруженной помощи своим союзникам в Новгороде, Пскове, Твери и Большой Орде. Специально занимавшийся этим вопросом К. В. Базилевич, отмечая определенную пассивность восточной политики Казимира в 70—80-х годах, подчеркивал, что данный факт почти не поддается объяснению745. Так же считали и польские историки Папе746, Колянковский и другие, хотя и выдвигали по этому поводу ряд предположений. В частности, Колянковский, использовавший целую систему аргументов для решения этого 'вопроса, перечислил много важных факторов, оказавших влияние на политику Литвы747, но вынужден был все же признать, что они не играли решающей роли. Основная причина выявлена им в такой общей форме, что в равной мере может рассматриваться и как источник, и как следствие пассивности Литвы. Таким образом, вопрос этот нельзя считать в полной мере изученным как в польской, так и в русской историографии. Возможно, при его решении следует принять в расчет и состояние московско-римских и римско-польских отношений в это время.

    Римский престол до определенного момента благоволил к польскому королю. Поддерживая грека-униата Григория на посту литовско-русского митрополита, римская курия по существу проводила в западнорусских землях одну политику с Казимиром748. Однако в конце 60-х годов римский папа Павел II изменил отношение к главе Польско-Литовского государства.

    Причины этой перемены могли быть различными. Тогдашнее поведение Казимира в турецком, венгерском и чешском вопросах явно вызывало неодобрение Ватикана749. Но едва ли не главной причиной, обусловившей перелом в римско-польских отношениях, следует считать достигнутое летом 1469 г. соглашение между Иваном III и римским папой Павлом II. По-видимому, посол московского великого князя Вольпе-Фря-зин вел тогда в Риме переговоры не только о получении портрета Софьи Палеолог, но и об условиях той политической сделки, которой являлся намечавшийся брак750. Есть основания думать, что именно тогда обсуждались такие тесно связанные между собой проблемы, как вопрос о возможности политического и церковного сближения Москвы с Римом, вопрос об ослаблении антимосковекой активности Казимира в Восточной Европе, а возможно, также и вопрос о характере дальнейшей деятельности литовско-русского митрополита Григория.

    То, что переговоры касались примерно такого круга проблем, подтверждается целым рядом прямых и косвенных свидетельств. Так, хорошо знакомый с ватиканскими архивами •историк-иезуит Пирлинг отмечал, что во время переговоров Вольпе-Фрязин характеризовал «перед папою Русь как католическую страну», «изображал, как потомок Мономаха склоняет свою голову и колена перед престолом римского первосвященника», «говорил о чувствах любви и покорности, будто бы питаемых русскими по отношению к Ватикану. В довершение всего он предложил Риму и Венеции союз с татарами против турок» 751. Не удивительно поэтому, что после переговоров Вольпе с Павлом II в Риме утвердилось мнение об Иване III как о стороннике церковной унии, как о государе, расположенном к римскому престолу752. Пирлинг допускал возможность обсуждения московским послом и римским папой и других вопросов753. О том, что в ходе переговоров речь шла также о состоянии римско-польских отношений, о восточной политике Казимира и дальнейшей судьбе митрополита Григория, свидетельствует весь ход политических событий 1469— 1471 гг.

    Не -случайно именно в эти годы происходило заметное ухудшение отношений между апостольским престолом и польским двором 754, а политические контакты между Римом и Москвой становились более тесными755. Характерно, что сближение Ватикана с Москвой осуществлялось через голову польского короля, а это означало, что оно непосредственно задевало интересы Польши756. Представляется не случайным и то обстоя-тс'льство, что польский король, деятельно готовившийся к вооруженной борьбе за чешскую корону757 и Новгород758, так и не смог создать сильных воинских контингентов 759. Одной из важнейших причин этой неудачи была позиция католической церкви в Польше 760, а также нежелание Ватикана содействовать созданию такой армии 761.

    Весьма важным фактом для правильного понимания содержания московско-римских переговоров 1469 г. являются неожиданные «зигзаги» в поведении литовско-русского митрополита Григория, его возвращение в лоно православия и стремление занять пост митрополита всея Руси, став на путь сотрудничества с Иваном III762. Разумеется, обращение Григория к греческому патриарху в 1470 г. с просьбой о «воссоединении к православию» не было проявлением раскаяния «заблудшего» иерарха; вряд ли можно думать, что Григорий, становясь на рискованный путь, действовал по собственной инициативе. Правильнее считать, что он имел санкцию римского престола, а также скрытое одобрение московской дипломатии.

    Если учитывать наличие некоторых общих внешнеполитических установок Рима и Москвы в этот период, то придется признать, что обе эти инстанции были заинтересованы в перемене политической платформы Григория. Для римского престола превращение литовско-русского митрополита в реального «митрополита всея Руси» было средством засылки в Москву своего агента под видом духовного наставника будущей правящей четы — Ивана III и Софьи Палеолог. Это давало Ватикану возможность повторить эксперимент Исидора на более надежной, как ему казалось, основе. При этом переход Григория в православие являлся, разумеется, лишь тактическим приемом, отнюдь не снимавшим планов последующего осуществления унии. Для московского правительства также было важно добиться перемены политической позиции Григория, который, находясь на посту литовско-русского митрополита, играл заметную роль в идеологическом обосновании восточной политики Казимира и на протяжении 60-х годов XV в. содействовал утверждению литовского влияния в Новгороде. Задача Ивана III состояла в том, чтобы перспективой предоставления этому иерарху поста митрополита всея Руси сковать его антимосковскую активность, заставить его хотя бы на время отказаться от политического и идеологического сотрудничества с главой Польско-Литовского государства. Московский князь добился своей цели, лишив Казимира поддержки Григория в решающий момент активной подготовки к осуществлению литовско-польских планов захвата Новгорода. Удовлетворенный таким результатом, Иван III не торопился превращать Григория в реального главу русской церкви, продолжая опираться на московского митрополита Филиппа-

    Таким образом, важное значение московско-римских переговоров 1469 г. для развития отношений Московской Руси с Польско-Литовским государством представляется несомненным763. Тактическое сближение Москвы с Римом принесло Московскому государству большие политические выгоды, улучшив международное положение Руси в целом. Разгадав замыслы римской курии, Иван III противопоставил им свой план политического использования брака с «римлянкой»764 и, искусно ведя дипломатическую игру, добился его осуществления.

    Так политический и дипломатический опыт московского государя, его способность правильно и быстро ориентироваться в складывавшейся внутриполитической и международной обстановке сыграли важную роль на этом этапе соперничества между Великим княжеством Литовским и Московской Русью, приблизив неизбежный исход, предрешенный социально-экономическим и политическим развитием обоих феодальных государств.

    * *

    *

    Роль дипломатического фактора, международных отношений необходимо учитывать и при анализе других важнейших событий той эпохи, в частности при рассмотрении бурных событий 1470—1471 гг. на Волхове, не только решивших судьбу Великого Новгорода, но и повлиявших на развитие отношений между Польско-Литовским государством и Московской Русью.

    Уже отмечалось, что в польской исторической литературе было высказано положение, согласно которому причиной пассивности Казимира в годы присоединения Новгорода к Москве являлось невыгодное для Польско-Литовского государства общее соотношение сил в Восточной Европе 765. Это положение кажется не совсем правильным. Начавшееся в конце 60-х годов сближение Казимира с ханом Ахматом, сравнительно-спокойные отношения с Крымом (Менгли-Гирей выдал ярлык Казимиру на русские земли еще в начале 60-х годов)766, приверженность части правящих верхов Новгорода к Литве и литовскому митрополиту Григорию обеспечивали бесспорный перевес сил на стороне польского короля. Этот перевес оставался на стороне Казимира и после первого похода в Новгород Ивана III (1471 г.). Если учитывать успех Ягеллонов в Чехии в 1471 г., крымские события 1475—1479 гг., которые не только развязали руки хану Ахмату, но и значительно укрепили его положение (в 1477—1478 гг. сын Ахмата — Джанибек был даже правителем Крыма) ш, а также факт вооруженного выступления Ордена против Москвы в 70-х годах, то придется признать, что внешне расстановка сил в середине и в конце 70-х годов была выгодна для Казимира 767.

    Между тем в политической жизни Восточной Европы зрели силы, которые не всегда выступали на поверхность, но за которыми было будущее. Успех политики Ивана III, видимо, и был обусловлен тем обстоятельством, что он опирался на эти скрытые пока тенденции развития Московской Руси, в конце концов обеспечившие ему торжество в соперничестве с могущественным Казимиром. Базой политики Ивана III было поднимавшееся Русское централизованное феодальное государство, в то время не знавшее еще национальных и религиозных противоречий. Ему противостояло также феодальное государство, но значительно менее централизованное, многонациональное, ослабляемое постоянной национально-религиозной борьбой.

    Умелая и энергичная политика московского князя, несомненно, ускоряла закономерное становление Русского централизованного государства. Не обладая абсолютным перевесом сил над Польшей, Литвой и их союзниками (Большой Ордой, Орденом, частью новгородского боярства), Иван III все же сумел найти такой узкий участок общего фронта борьбы, победа на котором определила успех его политики в целом. Накануне решительных столкновений с Польско-Литовским государством великому князю московскому удалось выбить из рук польского короля его главное идеологическое оружие (в лице митрополита Григория) пз. Результат этого сказался уже на ходе политической и церковной борьбы в Новгороде, происходившей зимой 1470/71 г.

    Известно, что в 60-х годах XV в. в Новгороде оформилась группировка бояр во главе с Борецкими, готовая пойти на соединение с Литвой768. В какой-то мере ей удавалось влиять и на новгородского епископа Иону, который лавировал между Москвой и Вильно769. Против этой пролитовской оппозиции в течение 60-х годов вели борьбу Иван III и митрополиты Феодосий (1461 —1464) и Филипп (1464—1473). В 1470 г. эта борьба усилилась: Иван III и Филипп, сообщив новгородцам о переходе Григория в православие, в то же время предупредили их о том, что бывший униат продолжает оставаться иерархом, неприемлемым для русской церкви, ,и что трапезунд-ский патриарх, принявший Григория в «лоно православия», поступил противозаконно770. В такой обстановке 5 ноября 1470 г. умер епископ Иона. Через три дня в Новгород приехал киевский князь Михаил Олелькович 771 (по-видимому, в качестве политического эмиссара Казимира772) с большой свитой. Его приезд был расценен партией Борецких как сигнал к открытому выступлению против Москвы. На вечевых собраниях сторонники Борецких формулировали свою программу в следующих выражениях: «Не хотим за великого князя московского ни зватися отчиною его, но хотим за короля польского и великого князя литовского Казимера»773. В этот период, видимо, был обсужден и в какой-то форме принят известный договор между Новгородом и Казимиром 774°. Тогда же шли разговоры о женитьбе Михаила Олельковича на Марфе Борецкой775.

    Развернулась борьба, в которой принимали участие различные классы и группировки новгородского общества. Если «низы» новгородские выступали за соединение с Москвой, за подчинение московскому митрополиту Филиппу, то отдельные группировки боярства и купечества готовы были передаться литовскому князю, признав власть его политических и духовных наместников в Новгороде. Ставшая у власти партия Борецких направила весной 1471 г. к Казимиру посольство с обращением, которое как нельзя лучше раскрывало сущность происходивших тогда событий: «Вольный есмы люди Великий Новгород, бьем челом тебе, честному королю, что бы еси, государь, нашему Великому Новугороду и нам господин был. И архиепископа вели нам поставити своему митрополиту Григорию и князь нам дай из своее (курсив мой. — И. Г.)державы»776.

    Это обращение было, видимо, послано тогда, когда обстановка в самом Новгороде складывалась явно не в пользу Борецких. Избранный новгородским епископом по жребию (из трех кандидатов) Феофил не оправдывал надежд пролитов-ской группы боярства: он не пожелал стать слепым орудием Борецких и обратился в Москву с просьбой утвердить его на посту архиепископа Новгорода и Пскова. Как сообщает Московский свод конца XV в., Иван III согласился это сделать, но с условием постоянного пребывания Новгорода в сфере влияния великого владимирского княжения 777. Такая перспектива мало устраивала новгородских приверженцев Казимира, решивших теперь стать на путь открытой борьбы против Ивана III. Однако они должны были считаться с настроением широких слоев новгородского населения, решительно выступавших против «латинского» митрополита Григория и всех его возможных ставленников в Новгороде. Когда Пимен, один из кандидатов на пост новгородского епископа, не вытянувший жребий, заявил открыто о своей готовности стать епископом «из руки» Григория, он был по существу подвергнут «остракизму» всеми новгородцами 778.

    Таким образом ощущалось отсутствие .религиозно-политической базы во всех начинаниях казимировского наместника Михаила Олельковича и его союзников — новгородских бояр Борецких. Этим обстоятельством и воспользовался Иван III.

    Митрополит всея Руси Филипп посылал в Новгород одну грамоту за другой против «латинствующих» приверженцев Казимира779. Грамота от 22 марта 1471 г. была прямо направлена против Григория и сил, стоявших за ним на Волхове. Она осуждала «молодых и несмышлешшх» сторонников Григория в Новгородской земле, «которые собираются на сходбища и поостряются на многие стремления и на великое земли неустроение, хотя ввести мятеж и великий раскол в святой церкви»780. Грамота обращалась к «старым» и «опытным» людям, «твердым в православии», с просьбой вразумить молодых людей и обуздать «лихомыслящих».

    Вероятно, такого рода документы производили определенное впечатление на набожных новгородцев, поскольку они исходили от единственного тогда «подлинно православного» митрополита всея Руси и стоявшего за ним великого князя московского. Если попытка Пимена провозгласить себя союзником Григория повлекла за собой его «посрамление» и арест, то умно составленные воззвания Филиппа, в которых бояре, выступавшие за Литву, открыто назывались отступниками от православия, приводили, видимо, и постепенной изоляции группировки Борецких. Во всяком случае уже в марте 1471 г. политическое положение в Новгороде было таким, что наместник Казимира — киевский князь Михаил Олелькович предпочел уехать781.

    В историографии имеется несколько попыток объяснить отъезд Михаила Олельковича из Новгорода, связав его и с последовавшей в ноябре 1470 г. смертью его брата Семена, и с политическими расхождениями Михаила с 'Королем782. Представляется, что Михаил Олелькович, так же как и его тогдашний патрон Казимир, понял уже в марте 1471 г.. что без идеологической поддержки Григория и военной помощи польско-литовских войск сделать что-либо в Новгороде невозможно. Разница состояла лишь в том, что Казимир, видя провал своих замыслов, пытался найти новые средства их осуществления, а Михаил Олелькович, наблюдая непосредственно за ходом напряженной борьбы в Новгороде между «пролитовскими» и «промосковскими» силами и предвидя полное поражение Казимира в Северо-Западной Руси, решил заранее удалиться в Поднепровье. Поэтому, если приезд Михаила Олельковича в Новгород был в полной мере согласован с польским «королем, то отъезд киевского князя, по-видимому, был непосредственным проявлением его собственной инициативы.

    Возможно, это было не столько бегство политического эмиссара Казимира, понявшего бесперспективность продолжения борьбы, 'сколько маневр искушенного политического деятеля, решившего «начать новую карьеру, делая ставку :на новые внешнеполитические ориентиры. Недаром «неожиданный» отъезд Михаила Олельковича из Новгорода весьма напоминал отоль же «неожиданный» переход униатского митрополита Григория в православие. Оба эти события обнаруживали значительную внешнеполитическую активность московского правительства. Не исключено, что последнее, используя присутствие 'Своих наместников в Новгороде, установило какие-то деловые контакты с киевским князем, родственником Ивана III. Такое ¡предположение кажется правдоподобным, если учесть, что, находясь в Новгороде, Михаил проявлял «либерализм» по отношению к новгородским сторонникам общерусского единства, а также к «прямым представителям московских властей в Новгородской земле. Показательно, что в Московском своде конца XV п., весьма враждебном по отношению к «латинствующим» Казимиру и Григорию, фигура их формального союзника Михаила Олельковича охарактеризована в довольно дружелюбных тонах: «Новгородцы же приаша его (Михаила.— И. Г.)честне»783. Типографская летопись также отделяет «латинян» Казимира и Григория от православного князя Михаила, подчеркивая, что «праша его новгородцы с великой честию»784. Обе летописи отмечают и факт оставления киевским князем московских должностных лиц в Новгородской земле: «наместников же князя великого не сослаша с Городища»785, «а князю Ва-сильно, тогда у них, Шуйскому, живущу, и даша ему заво-лоокую землю»786.

    Если принять во внимание эти намеки летописей на особый характер деятельности киевского князя в Новгороде, то сравнительно легко объяснить и его неожиданное удаление с берегов Волхова в середине марта 1471 г.787, и немедленную (HKuiy после его самовольного возвращения в Киевское По-дпепровье 788.

    Таким образом, вел-икий князь московский, по-видимому, выступил здесь еще раз как искусный дипломат, способный своевременно устранить с пути препятствия. Вместе с тем в новгородских событиях он предстал и как умелый и энергичный военачальник, сумевший нанести военное поражение противникам. Уже в декабре 1470 г. в Пскове появился московский посол, чтобы поднять псковичей на «пролитовски» настроенных бояр Новгорода789. Одновременно Иван III готовил две большие армии — для наступления непосредственно на Новгород и для операций на северо-восточных новгородских землях. В мае 1471 г. подготовка к вооруженной борьбе, видимо, была завершена, в июне одна колонна московских войск двинулась к берегам Ильменя, другая—по направлению к двинским владениям новгородцев. Решающее сражение произошло 14 июля 1471 г. на р. Шелони, где наспех собранные силы новгородцев были разгромлены наголову. На Двине новгородское войско также потерпело поражение (27 июля 1471 г.). Характерно, что отряд новгородского епископа не получил указания биться с московской армией.

    После военного разгрома последовала политическая капитуляция: лидеры «пролитовской» группировки были взяты в плен и казнены (24 июля), а сам Новгород резко изменил курс внешней политики, заключив с Иваном III в Коростыни известное соглашение, главными положениями которого были полный разрыв с Казимиром и обещание оставаться «неотступно» при московском великом князе, отказ от приглашения литовских князей в Новгород и на «пригороды» и обязательство ставить новгородских епископов только в Москве790.

    Таким образом, хотя Казимир в 1469—1471 гг. обладал определенным перевесом сил в соперничестве с Московским государством, бо-рьба была им проиграна. Это произошло не только потому, что Великий Новгород — основной объект борьбы того периода—тяготел в силу общих закономерностей исторического развития феодальной Руси к основному центру объединения русских земель, но и потому, что И-ван III -сумел осуществить бол^| тщательную подготовку к решительному столкновению с польским королем и литовским князем на Волхове.

    Добившись успеха в тяжелой борьбе, Иван III сразу постарался закрепить его путем установления еще более тесного сотрудничества со своими прежними -союз,никами — Крымским ханством и римским престолом.

    Что касалось .политического сближения с Римом, то -оно проявилось в реализации соглашения, достигнутого еще весной 1469 г. В самом начале 1472 г. Иван III принял решение форсировать заключение -брака с «римлянкой» Софьей Палеолог. «Toe же зимы,— сообщает Московский свод конца XV в. под 1472 -г.,— князь велики обмыслив с отцом своимъ митрополитомъ и с матерью своею великою княгинею Марьею и з братиею и з ¡боары своими и послаша Фрязина в Римъно царевну Софью .генваря 16 съ грамотами и посольством к папе, да и к гардиналу Висарио.ну»791.

    В источниках сохранилось много сведений не только о второй поездке Фрязина в Рим, но также о приезде в Московскую Русь самой «римлянки», о торжественном бракосочетании Ивана III и Софьи Палеолог. Эти события хорошо освещены и в историографии792. До сих пор, одна-ко, не уделялось достаточного внимания некоторым сопровождавшим их обстоятельствам, представляющимся весьма характерными. Речь идет о резком усилении в Москве «антилатин-ской» пропаганды, с одной стороны, а с другой — о попытках якобы неофициальными документами «пролатинского» характера подкрепить официальную миссию Вольпе-Фрязина в Риме.

    Первая тенденция явственно проглядывает в Московском велико-княжеском своде 1472 -г.793, где выпады против «латинян» -сопровождаются восхвалением «истинного» православия Московской Руси794. Характерно и появление в эти годы «антилатинск-ого» публицистического произведения «Словеса побранные»795, а также попытка тогдашних московских идеологов изобразить Софью Палеолог, прибывшую из Рима с одобрения папы Сикста IV и кардинала Виссариона, в качестве активной противницы «латинской» веры и борца против римской церкви796.

    Эта тенденция усиления «антилатинской» пропаганды была связана с тем обстоятельством, что вся идеологическая и внутриполитическая жизнь Московской Руси строилась на противопоставлении .православия «латинству». Однако, ¡продолжая сотрудничать с Римом на международной арене, поддерживая с Ватиканом те отношения, которые установились еще в 1469 «г., московское правительство одновременно должно было заботиться и о том, -чтобы смазать в глазах римских политиков значение «антилатинских» выступлений, создать в апостольской столице впечатление наличия в .русской церкви двух борющихся между собой направлений — «православного» и «проримского». Попыткой реализовать эту цель, возможно, явилось создание особого документа, известного под названием «Послание папе Сиксту от российских славян, живущих -в северной стране»797.

    В исторической литературе высказан взгляд на это «Послание» как на документ действительно неофициального происхождения, что вытекает будто бы из факта «существования среди какой-то -группы русских церковников (может быть, в Новгороде, в кругах „литовской партии“) униатских .настроений»798. Такой взгляд опирается .на один из тезисов «Послания»: «несть бо разнствия о Христе греком и римлянам и нам сущим российским -словяном, вси едино тоже суть»799. Тем не менее представляется, что «Послание российских славян» было скорее документом, подготовленным самой княжеской канцелярией, а не какой-либо организованной группой «русских униатов».

    Во-первых, бросается в глаза то обстоятельство, что основная идея документа, имевшего якобы неофициальное происхождение, совпадает с одним из главных направлений официальной внешней политики Ивана III, добивавшегося, как известно, установления взаимопонимания с Римом. Во-вторых, нет сколько-нибудь определенных сведений о наличии организованной группы русского духовенства, всерьез интересовавшейся тогда подчинением русской церкви непосредственно римскому престолу. В сущности сам переход литовско-русского митрополита Григория .из унии в православие был в какой-то мере подготовлен чрезвычайными трудностями его униатской миссии :на территории Литовской Руси, а также и Великого Новгорода, обусловлен неудачей его соперничества как униата с московским митрополитом всея Руси800. Правда, позиция новгородских приверженцев Литвы, в частности Борецких, характеризовалась как активно «прорим-ская» целым рядом русских летописей, так или иначе связанных с Московским сводом конца XV в.801. Однако такая трактовка определялась не столько действительным «латинство-м» Борецких, сколько своеобразием тактики Ивана III: упрекая новгородских сторонников Литвы в «латинстве», московский государь не только содействовал еще 'большей их изоляции в Новгороде, но и в известной мере маскировал собственные контакты с римским престолом, придавая им исключительно политический, а не церковный характер. Справедливость такого мнения подтверждают высказывания Борецких, сохранившиеся в актовых материалах того времени и свидетельствующие о том, что они сами считали себя чуть ли ;не ортодоксами православия14*.

    Предположение о том, что «Послание российских славян» составлено ка.кими-то тайными униатами русского происхождения, кажется неп-равдоподобным и в связи с самим характером памятника. Термин «-российские славяне» вряд ли широко бытовал среди тогдашнего .русского общества и духовенства; жители Москвы, Новгорода и других центров русской земли в XV в. не могли думать о себе как о «российских славянах», живущих «в северной стране». Так думать о Руси мог только иностранец, выросший где-то на европейском юге, но к то же время хорошо знакомый с политической и этническом картой Северо-Восточной Европы. Следовательно, сама терминология «Послания» заставляет предполагать, что в составлении его принимал участие человек южного происхождения, находившийся на московской службе. Таким московским дипломатом мог -быть как раз Вольпе-Фрязин, несколько раз ездивший в Рим с политическими установками Ивана III, совпадающими с содержанием памятника802. Если признать эту гипотезу реальной, то своеобразие и тонкость дипломатии -московского князя становятся еще 'более очевидными.

    Московско-римские переговоры 1472 г., так же как и факт женитьбы Ивана III на Софье Палеолог, -несомненно, имели важное значение. Но отношения с Римом были не единственной сферой тогдашней дипломатической активности . московского правительства. Сталкиваясь с фактом быстрого сближения польского короля 'Казимира с правителем Большой Орды ханом Ахматом, Иван III стал настойчиво добиваться установления политических контактов с Крымом.

    Первые шаги в этом направлении были сделаны в 1472— 1473 гг. с помощью некоего кафинца Хозю Кокоса, связанного как-с манкупским князем, так и с Менгли-Гиреем. Последний немедленно поддержал инициативу Ивана III и в 1473 т. прислал в Москву посла Ази-Бабу. Тогда же было заключено предварительное соглашение, в силу которого крымский хан и московский госуда.рь должны были находиться в «братской дружбе и любви, против недругов стоять за одно»803. Вслед за этими переговорами последовали другие: 31 марта 1474 г. из Москвы в Крым был направлен посол Никита Беклемишев804 с просьбой утвердить соглашение с Ази-Бабой, а также расширить сферу московско-крымского сотрудничества, имея в (виду совместную борьбу против хана Ахмата и польского короля. Правда, глава Крымского ханства тогда еще не согласился включить Казимира в число «вопчих» врагов, но контакты с Москвой продолжал поддерживать. В ноябре 1474 г. Беклемишев вер.нулся ,в Москву ■в сопровождении татарского посла Довлетек-мурзы805, который в марте 1475 г. был отпущен «в Крым вместе с московским дипломатом Алексеем Старковым806. Новое посольство имело 'инструкции добиваться заключения военного союза с Менгли-Гиреем, а также вступить в переговоры с манкуп-ским князем Исааком807. Однако миссия Старкова оказалась неудачной. Она была прервана важными для дальнейшей истории Крыма событиями808.

    Свержение Менгли-Гирея и пребывание на крымском престоле сына хана Ахмата — Джанибека в 1476—1478 гг. серьезно изменили международную обстановку. Удельный вес Большой Орды -в системе государств Восточной Европы настолько увеличился, что Иван III счел нужным создать видимость восстановления былой зависимости Руси от ордынской власти. Эта зависимость была оформлена соответствующими переговорами 'московской и ордынской дипломатии, а также предоставлением московскому князю в 1476 г. специального ярлыка809.

    Результатом кратковременного московско-ордынского сближения было не только некоторое ослабление контактов Ахмата с польским королем, но и создание благоприятных условий для активизации политики Ивана III на западных рубежах его /государства, что было особенно важно ib тот период, когда Казимир готовился перейти к наступательным действиям на востоке, в частности на Волхове. Именно в это время не без поддержки польско-литовской дипломатии в «пролитовских» кругах новгородского боярства стали возрождаться планы объединения Новгорода с Литвой. Так, уже во время пребывания Ивана III в Новгороде зимой 1475/76 г. (во время так называемого «Городищенского сидения») были арестованы четыре видных деятеля «литовской .партии», которых обвиняли в том, что они «мыслили датися за коро-ля»1г’7. В дальнейшем антимосковская активность «литовской партии» продолжала нарастать810.

    В этих условиях Иван III, укрепив свои позиции на юго-востоке соглашением с Ахматом, счел необходимым при,нять превентивные меры ib отношен™ новгородских .приверженцев Казимира. Видимо, с одобрения великого князя новгородские бояре московской ориентации направили . к Ивану посольство с просьбой форсировать политическое сближение Новгорода с Московским государством. Пребывание новгородских .послов при дворе великого князя, вероятно, и явилось тем (поводом, которым воспользовались приверженцы Литвы для открытого выступления против Ивана III и осуществлявшейся им политики общерусского единства. Апелляция Борецких и .их сторонников к вечу, казнь вернувшихся из Москвы новгородских послов, настойчивые попытки передачи Новгорода Казимиру— все это заставило московского князя действовать весьма решительно. Осенью 1477 г. к Новгороду с разных сторон были .направлены московские войска, а также тверские и псковские отряды. Стянутые к Волхову армии Ивана III простояли здесь до февраля 1478 г., воздерживаясь от военных действий большого масштаба. В сущности война как средство достижения определенных политических целей в данном случае была излишней. «Пролитовская» группировка новгородского боярства оказалась теперь в еще большей внутриполитической и международной изоляции, чем в 1471 г. Казимир опять не пришел на помощь своим приверженцам в Новгороде. В результате Ивану III сравнительно легко удалось одержать «мирную» победу над противником, лишить боярский Новгород его автономии, парализовать деятельность веча, увезти знаменитый колокол в Москву811.

    Но, проиграв схватку с Иваном III на Волхове, Казимир отнюдь не думал складывать оружия. После того как Турция подчинила себе Крым зимой 1478/79 г., изгнав при этом Джа-нибека и посадив на крымский престол Менгли-Гирея, польский король стал быстро восстанавливать отношения с ханом

    Ахматом, а вместе с тем попытался использовать политический конфликт, 'возникший в правящих кругах Московской Руси, в частности выступление против Ивана III его братьев— Бориса и Андрея Большого. Установившееся ib 1479—1480 гг. политическое сотрудничество .между Ахматом, Казимиром и жнязьями московского правящего дома, факт которого был очевиден для летопиоцев-современников812, поставило Северо-Восточную Русь перед угрозой новой феодальной войны. Знаменитый поход хана Ахмата на Угру был совершен при активном -содействии как Казимира, так и братьев Ивана: «Того же лета, — записано в Московском своде конца XV в. под 1480 г., — злоименитый царь Ахмат Болыния Орды по совету братьи великого князя, князя Андрея и князя Бориса, поиде на православное христианство, на Русь... похваляся разо-рити святые церкви и все православие пленити и самого великого князя, яко же при Батые бяше»813.

    В этой обстановке Москва постаралась ускорить сближение с Крымом, начавшееся еще в первый период правления Менгли-Гирея. Переговоры между Русью и Крымским ханством возобновились в Москве (1479 г.) и Бахчисарае (1480 г.), причем вопрос о военном союзе приобрел в это время еще большую актуальность814, чем в 1473—1475 гг. Не случайно договор, заключенный московским послом Звенцом в Крыму в 1480 г., носил оборонительно-наступательный характер по отношению к Казимиру и оборонительный по отношению к Ахмату815. Связи между Крымом и Москвой становились настолько тесными, что Менгли-Гирей не возражал против пребывания на московской территории бывшего правителя Крыма Джанибека и даже просил перевезти из Литвы в Москву двух своих политических конкурентов — братьев Нур-Девлега и Айдара816, рассчитывая в дальнейшем переправить их в Крым817.

    Таким образом, та тенденция развития -крымской политики, которая была намечена в 1471 г. походом Менгли-Гирея на территорию Литовской Руси и давала себя знать -во время м-осковскськрымских переговоров 1473—1475 гг., тенденция, в силу ряда внешних обстоятельств «замороженная» в 1475— 1478 гг., снова явно обозначилась. В октябре 1480 г. Менгли-Гирей организовал новый поход ка литовско-русские земли818, который оказался теснейшим образом связанным с борьбой Ивана III против Ахмата и Казимира.

    * *

    *

    Имея четкую информацию о сотрудничестве орды-нского хана с польским королем, великий князь московский старался создать равноценный противовес этой коалиции. Он продолжал поддерживать отношения с Римом, добился установления союза с Крымом. Но была еще одна область дипломатической деятельности Ивана III, непосредственно связанная о продолжением той политики, которая дала себя знать уже в новгородских событиях 1470—1471 гг. Закономерная тенденция становления Русского централизованного государства после присоединения Новгорода выдвигала задачу присоединения древнерусского Поднепровья819. Иван III хотел превратить номинальный тогда уже титул «митрополита киевского и всея Руси» в реальный, уподобив этому церковному титулу и титул главы светской власти. Такой шаг был им сделан, как известно, только в 1492 г., когда о,н стал называться «государ-ем всея Руси»820.

    Поскольку задача присоединения Киева в 1480—1481 гг. оказалась нереализованной, а подготовка к ее реализации осуществлялась втайне, источники сохранили мало сведений об этих замыслах Ивана III и киевских князей Олельковичей. Тем не менее факт существования подобных планов как в Москве, так и в Киеве не вызывает сомнения. Отъезд из Новгорода Михаила Олельковича в марте 1471 г. дорого стоил казимировскому наместнику: он был лишен Киевского княжества, получив в удел мало значивший в то время Слуцк. В Киев был посажен в качестве наместника Марти.н Гаш-тольд821. Резкая перемена в положении князя Михаила не могла, разумеется, не усилить его контактов с московским правительством, которые были установлены, по-видимому, еще в Новгороде в 1471 г. Среди обиженных Казимиром оказались и другие русские князья, в частности Ольшанские, которые также были в Новгороде822. Недовольство политикой Казимира росло в кругах русско-украинских феодалов Подне-провья.

    Становясь на путь разрыва с Казимиром и сближения с Московской Русью, Михаил Олелькович, Иван Ольшанский и другие князья не могли не учитывать «опыта» новгородских событий 1470—1471 гг., когда, выступая в качестве наместников литовского князя в Новгородской земле, они по существу оказались изолированными, противопоставленными массе новгородцев. Поэтому в Поднепровье они действовали в качестве киевско-русских князей, опираясь на стремление широких слоев местного населения оградить себя от натиска польских феодалов и католической церкви. Базой заговора Олельковичей и Ольшанских являлись, по-видимому, и определенные круги местных феодалов, у которых в это время окончательно исчезли старые иллюзии о создании Литовско-Русского государства, существовавшие в эпоху Ольгерда и Витовта. В условиях интенсивного наступления польской шляхты и католической церкви для феодалов русско-украинского происхождения оставалось два пути: путь ополячивания и окатоличивания и путь ориентации на поднимавшееся Русское централизованное государство с его программой собирания русских земель, поддержанной московскими митрополитами всея Руси. Ориентация на Москву в этих условиях была настолько обычным явлением среди местных феодалов 823, что Вильно понадобилось

    осуждение подобной практики. Лишение Олельковичей киевского княжения было использовано в качестве поучительного примера: «Дед их князь Володимер бегал на Москву, — говорили тогда в литовской столице, — и тем пробегал отчину свою Киев» 824.

    Только наличием широкой оппозиции польско-литовской власти в Поднепровье можно объяснить настойчивое стремление Казимира поднять авторитет назначенного им митрополита Мисаила 825, а также конкретные меры, предпринятые польским королем в целях ограничения политического влияния самих Олельковичей и Ольшанских. О том, что влияние это было велико, свидетельствовало недовольство киевлян назначением Гаштольда наместником в Киеве826. Не было ничего удивительного в том, что в такой обстановке широкое антиправительственное движение в Поднепровье приняло форму «княжеского заговора», причем он не носил династическо-родового характера, несмотря на наличие родственных связей Михаила Олельковича с Иваном III827. Последнее явилось просто важным дополнительным фактором в наметившемся сближении Поднепровья с Московской Русью накануне событий 1480 г.828.

    Интересно, что источники сохранили сведения о прямых переговорах Олельковичей с Иваном III, происходивших под предлогом посредничества в намечавшейся женитьбе сына Ивана III на дочери молдавского господаря Стефана.

    Все это привело к открытому выступлению оппозиции в Киеве в 1480 г. В Софийской летописи записано: «Того же лета бысть мятеж в Литовской земле: восхотеша вотчичи — Ольшанской да Олелькович, да князь Федор Вельский по Бе-резыну £еку отсести на великого князя (московского. — И. Г.)»829. Есть сведения также о том, что Олельковичи претендовали и на значительно большие территории Польско-Литовского государства830. Сообщение русских источников подтверждается свидетельством и польского хрониста (Гдан-ский хронист) 831.

    «Заговор князей» действительно имел место, в 1480 г. для его осуществления не хватало только одного звена: начала военных действий между Литвой и Московским государством. По-видимому, Казимир располагал информацией об общих настроениях в Поднепровье, хотя, может быть, и не знал конкретно о сговоре князей. Понимая, что в случае начала войны с Иваном III в Киеве могут повториться новгородские события 1470—1471 гг., он решил отказаться от совместных с Ордой операций против Москвы в октябре—ноябре 1480 г. 18°. Летопись сохранила сведения о том, что Ахмат шел на соедине-mit' с войсками Казимира: «И поиде безбожный царь Ахмат тихо иелми, ожидая короля с собою, уже пошед послов его отпусти к нему, да и своего посла послал с ними же»832. Чтобы облегчить вступление в борьбу Казимира, «царь поиде в Литовскую землю хотя преитти через Угру» 833, однако и эта мера не заставила короля действовать более активно. В такой обстановке 11 ноября 1480 г. хан Ахмат после длительного «стояния» на Угре вынужден был начать отступление на юг 834, продолжая ожидать помощи от Казимира:' «Царь же со всеми своими татары поиде по Литовской земли мимо Мченск и Любутеск и Одоев и, пришед, ста у Воротынски, ожидая к себе королевы помощи. Король же не поиде к нему, ни посла рати, быша бо ему свои усобицы (курсив мой. — И. Г.). Тогда бо воева Мен-Гирей царь Перекопьский королеву Подольскую землю, служа великому князю». Таким образом, для летописца причины пассивности Казимира были очевидны: это диверсия Менгли-Гирея в Подолию и политические «усобицы» в самом Великом княжестве Литовском. Отказавшись от борьбы с Иваном III в 1480 г., Казимир получил возможность предотвратить осуществление заговора, а 30 августа 1481 г. отправить на эшафот видных его участников.

    Неосуществленный заговор в источниках выглядит обычно скромнее, чем заговор удавшийся. Это в полной мере относится и к документам, сохранившим сведения о событиях 1480— 1481 гг.

    Но как бы ни скромны были эти указания источников, все же они, взятые в совокупности, позволяют предполагать и широкую основу в борьбе киевско-русских феодалов за сближение с Москвой, и деятельную дипломатическую подготовку Ивана III и Олельковичей к присоединению Поднепровья к Московской Руси. О том, что «заговор князей» 1480—1481 гг.

    в случае удачи должен был иметь важные международные последствия, свидетельствовал дальнейший ход событий. Неслучайно предпринятый Менгли-Гиреем в сентябре 1482 г. по настоянию московского посла835 поход на Киевщину был не просто грабительским, но имел черты карательной экспедиции против тех, кто предал князей. Во время похода Менгли-Ги-рей, как известно, сжег город, захватил замок, взял трофеи и увел большое число пленных во главе с воеводой Иваном Ходкевичем 836, который тогда считался чуть ли не основным виновником «разоблачения» князей 837. Любопытно также, что Мепгли-Гирей понимал, видимо, характер намечавшейся в 1480 г. операции Ивана III и Олельковичей в Поднепровье и счел нужным после набега на Киев в 1482 г. направить московскому князю дары-«символы» — золотую чашу и тарель (потир и дискос) из собора св. Софии 838.

    «Усобицы» в Литовском княжестве в 1480 г. и «заговор князей» 1481 г. некоторые историки (Папе839, Галецкий, Колян-ковский840, Базилевич 841°) считают главной и единственной причиной пассивности Казимира на востоке в 1480—1481 гг. Однако, отмечая значительность этих событий, они подчеркивают их якобы локальный характер842. Такая трактовка дала возможность Грушевскому, а вслед за ним и Преснякову вообще поставить под сомнение значение киевских «усобиц» 1480 г.

    в ходе борьбы Казимира с Иваном III843. Больше того, отметая «усобицы» и их «общерусский характер» как объяснение бездеятельности Казимира, Грушевский главной причиной пассивности считал просто... глупость польского короля 844, что позволило ему трактовать достижения Ивана III как легкую победу над «недалеким» и «незадачливым» противником.

    Разумеется, с такой трактовкой трудно согласиться. Борьба, развернувшаяся во .второй половине XV в. между Москвой и Вильно, была очень сложной, она потребовала от обеих сторон значительного политического опыта и большого дипломатического искусства 845. Положение осенью 1480 г. было настолько серьезным для той и другой стороны, что элементы «пассивности», некоторые колебания проявлял и сам московский князь846.

    В 1480 г. Казимира остановили не его политическое убожество, не мелкие усобицы фамильно-династического характера, а перспективы повторения в Поднепровье новгородских событий 1471 г. Вновь превратить польского короля в пассивного наблюдателя мог только действительно широкий размах подготовлявшегося движения, а в этом большую роль сыграла политическая и дипломатическая деятельность московского государя Ивана III.

    3. Московско-литовские отношения и международная обстановка в Восточной Европе в конце XV — начале XVI в.

    В течение последних двух десятилетий XV и в начале XVI в. происходило постепенное изменение расстановки сил в Восточной Европе. Именно в этот период Московская Русь стала добиваться некоторого преобладания в соперничестве с Польско-Литовским государством. Важной вехой в этом соперничестве явились события 1480—1481 гг., когда Казимир сумел сохранить за собой Киев, но лишился наиболее могущественного союзника — :хана АхМата и фактически потерял возможность продолжать совместное с Ордой наступление на Московское государство. После гибели Ахмата, в 80—90-х годах XV в., Орда внешне оставалась все еще сравнительно большим государством, с влиянием которого на политическую жизнь Восточной Европы так или иначе продолжали считаться и в Вильно, и в Москве, и в Бахчисарае, но процесс ее дальнейшего ослабления все больше давал себя зНаТь. «Дети Ахматовы» реально не обладали уже'тем политическим влиянием в Восточной Европе, которым располагал их отец.

    В начале 80-х годов польский король настойчиво добивался установления союзных отношений с Ахматовичами — Мурта-зой и Сеид-Махметом. Так, уже в 1482 г. велись переговоры о возобновлении союза, направленного против Москвы и Крыма. В 1482 г. Иван III через своего посла Ю. Шестака сообщал Менгли-Гирею о новой угрозе со стороны Большой Орды. Как утверждал Иван III, король «в Орду послал... подымает на меня моих недругов»847. Такая же информация поступила в Крым в 1484 г.; московский посол в Бахчисарае В. Ноздрева-тов сообщал Менгли-Гирею, что к Ивану III «приехали... люди из Орды, а сказывают, что де в Орде у царя у Муртазы и у Седехмата царя королевы послы...» 848. От имени Ивана III Ноздреватое просил учитывать деятельность королевских послов в Орде и советовал перехватить их при возвращении в Литву, чтобы затруднить дальнейшее сотрудничество между Ордой и Польско-Литовским государством 849.

    Результат установления союза между наследниками хана Ахмата и польским королем не замедлил сказаться. Уже в 1484 г. Ахматовичи начали наступление на Крымский полуостров 850. Возможно, в связи с голодом в Орде хан Муртаза перекочевал в Крым, вероятно, имея в виду в дальнейшем захватить и политическую власть над крымским юртом. Менг-ли-Гирей его арестовал, после чего последовало вооруженное вторжение в Крым войска другого сына Ахмата — Сеид-Мах-мота 851. В этой обстановке на помощь Менгли-Гирею пришла Порта852. Операции против Большой Орды вели и находившиеся тогда .на московской службе татарские отряды под командой Нур-Девлета, брата Менгли-Гирея 853. В результате попытка Ахматовичей захватить Крым не удалась, хотя блокада Крымского полуострова со стороны Орды продолжалась еще долго854. Отразив натиск детей Ахмата, крымский хан сосредоточил усилия на борьбе с их союзником — Польско-Литовским государством. Уже в 1484 г. Крым отверг попытки Казимира добиться соглашения. Менгли-Гирей потребовал тогда определенных территориальных уступок в Поднепровье и крупной суммы денег на строительство татарской крепости в Очакове 855. Не дождавшись этих «уступок» со стороны Казимира, крымский хан начал осуществлять систематические набеги на территории Литвы и Польши 856.

    Борьба Менгли-Гирея против Казимира и Ахматовичей совпала по времени с новой волной турецкого наступления в Юго-Восточной Европе. В 1484 г. Баязид II (1481 —1512) перешел Дунай и совместно с крымскими частями захватил Килию и Белгород (Днестровский). Угроза турецкого наступления возродила проекты создания антитурецкой коалиции. По расчетам Рима, на этот раз в ней должны были принять участие не только Империя Габсбургов, Венгрия, Москва, но и Ягеллоны. Римская курия тогда же выслала деньги на восстановление киевской крепости 857. В той же связи нужно рассматривать и ее попытку в 1482—1483 гг. предложить Ивану III королевскую или императорскую корону 858. Но Казимир и император Фридрих III не хотели ослаблять Турцию ценой усиления Московской Руси. Они считали, что превращение Ивана III в короля или императора будет угрожать «всему христианству», и, чтобы воспрепятствовать этому, выдвинули идею созыва съезда представителей Польши, Чехии, Империи и электоров. Однако съезд этот не состоялся, а Габсбурги постепенно стали отходить от Казимира и сближаться с Москвой859.

    Изменение международной обстановки не изменило политической линии Казимира в отношении Корвина и Ивана III. Ягеллоны по-прежнему считали главной задачей овладение венгерским престолом и ослабление Московского государства860. В своей антирусской политике Казимир стремился все более широко использовать Большую Орду Ахматовичей, а также оппозиционные Москве элементы в отдельных русских землях, в частности в Твери, а возможно, и в Новгороде861. Весьма характерной в этом отношении была и внутренняя политика Ягеллонов в Польско-Литовском государстве.

    В конце XV — начале XVI в. происходило дальнейшее «сращивание» Польши и Литвы, осуществлявшееся в виде подчинения литовских и русских земель Великого княжества Литовского польским феодалам и католической церкви. Если до 1480—1481 гг. еще существовал полулегальный путь ориентации на Москву и митрополита 'всея Руси, то после казни киевских князей этот путь был крайне затруднен862 и тенденция ополячивания и окатоличивания литовско-русских феодалов еще больше усилилась863. В 1478 г. Казимир заставил литовских панов присягнуть его сыну Александру как наследнику великокняжеского престола864. Участились случаи совместных заседаний коронного сената о литовской радой865, при этом более влиятельными в политическом отношении оказывались, естественно, польские сенаторы. Если процесс реального «сращивания» Польши и Литвы при Казимире не получил еще юридического оформления (возможно, Казимир стремился избегать ненужных трений с литовскими и русскими феодалами на формально-юридической почве), то при его преемнике Александре были сделаны попытки зафиксировать фактические сдвиги в политической жизни Польско:Л'итовско-г<> государства специальным юридическим актом.. ..

    Знаменитый привилей 1492 г. несколько ограничивал власть великого князя литовского866, приближая^ его положение к статусу польского короля. Вместе с тем он уравнивал польских, феодалов с литовскими, ^сближал всю политическую структуру Литовского княжества с политическим строем магнатско-шляхетской Польши. Таким образом, процессы слияния господствующих классов Польши и Литвы развивались параллельно процессам дальнейшего сращивания двух государственных организмов в одно целое. В этих условиях западнорусские земли с православным населением превращались в объект интенсивной полонизации и окатоличивания. У русских феодалов Польско-Литовского государства по существу не оставалось иного выхода, как отказаться от своей национальности и религии, иначе им «закрыты были пути к большой политической карьере в Литве в силу католического склада всей придворной среды»867.

    О той же тенденции свидетельствовало стремление Казимира и Александра обеспечить существование если не униатской, то особой независимой от московского митрополита православной церкви в Великом княжестве Литовском. Так, Ягеллоны в конце XV — начале XVI в. выдвигали из Полоцка и Смоленска «своих» «митрополитов киевских и всея Руси» — Симеона (1481 —1488), Иону Глезну (1492—1494), Макария Чорта (1495—1497), Иосифа I (1498—1501), Иосифа II (1507—1521) и т. д.868. Хотя эти митрополиты вследствие особых исторических обстоятельств и сохраняли некоторую автономию в Великом княжестве Литовском, тем не менее они не могли остановить наступления польских феодалов и католической церкви на русские земли.

    Такая политика правящих кругов Польши и Литвы, разумеется, вызывала протест со стороны местных православных феодалов, проявлявшийся, между прочим, в форме перехода на сторону «государя всея Руси», но чем чаще происходили такие случаи, тем настойчивее польские феодалы добивались инкорпорации Литвы в состав Польского государства. Результатом этих усилий было известное соглашение 23 октября 1501 г.869, в силу которого произошло слияние польского сената и литовской рады панов, была провозглашена необходимость общей политики, общего войска, общей монеты870. Это соглашение, вызвавшее возражения со стороны части литовских феодалов, явилось важной вехой на пути к Люблинской унии 1569 г.

    * *

    *

    Характер внутренней и внешней политики Ягеллонов оказывал воздействие и на политическую деятельность Ивана III. Дипломатия московского великого князя в 80—90-е годы XV 'в. заметно расширила сферу своих политических интересов. В этот период Иван III не только продолжал поддерживать связи с Римом, но и установил контакт с венгерским королем Матвеем Корвином871. Московский посол Федор Курицын вел важные переговоры с венгерским королем в Буде в 1482—1483 гг.872.

    Несколько позднее московская дипломатия завязала отношения с Габсбургами. В Москву дважды приезжал Николай Попель (в 1486 и 1489 гг.) и во время своего второго визита от имени императора Фридриха III предложил Ивану королевскую или императорскую корону873. Делая это предложение, Габсбурги рассчитывали на использование Москвы не только против Турции, но и против усилившего претензии на Венгрию и Чехию Казимира. Поскольку реализация плана Фридриха должна была превратить великого князя в вассала Империи, Иван III отверг предложение о короне; тем не менее факт установления дипломатических отношений с Габсбургами имел определенное значение в соперничестве Москвы с Польско-Литовским государством в Восточной Европе874.

    После присоединения Новгорода к Москве .в сферу политических интересов Ивана III прочно вошла балтийская пробле-мл; Швеции, Ливонии и Ганзе противостояла тогда сильная Дания. В 1493 г. московский князь заключил с датским королем договор о взаимной помощи875 и тогда же закрыл Ганзейский двор в Новгороде876.

    Постоянно ощущая результаты союза Казимира с Ахматовичами, а также наблюдая за энергичными попытками Ягел-лонов распространить свое влияние на Дунае, Иван III продолжал поддерживать союзные отношения с молдавским господарем Стефаном877 и с крымским ханом Менгли-Гиреем. Во время частых поездок московских дипломатов в Крым и крымских в Москву уточнялись общие планы борьбы с Большой Ордой и Польско-Литовским государством878. А в 1488 г. московская дипломатия поставила перед Менгли-Гиреем вопрос о посредничестве в установлении прямых дипломатических отношений с султанской Турцией879.

    Расширяя арену деятельности в Юго-Восточной Европе, поднимавшееся Русское централизованное государство, разумеется, не упускало из вида того, что происходило в непосредственной близости от его тогдашних границ. В середине 80-х годов Ивану III пришлось сосредоточить внимание на событиях в Тверском княжестве880. В 1483 г. Казимир навязал тверскому князю Михаилу Борисовичу договор о «взаимной помощи», ставивший Тверь в зависимое от Литвы положение. Походом на Тверь Иван III аннулировал этот договор, превратив Михаила Борисовича из равноправного князя в своего «младшего брата». Попытка нового сближения с Литвой, предпринятая тверским князем в 1485 г., привела к полному подчинению Твери Московскому государству, а князя Михаила вынудила бежать к Казимиру881.

    В течение 80—90-х годов власть московского князя распространилась так или иначе на Рязань, Псков и другие земли, продолжала укрепляться в Новгородском княжестве. Одновременно Иван III повел борьбу со старой политикой перехода княжат и бояр из Московского государства в Литовское. Запрещение переходов коснулось прежде всего выходцев из Литвы — князей Холмских, Острожских, Вельских, Воротынских, Мстиславских и др.882. Эта мера, так же как и депортация ненадежных элементов из окраинных русских земель (Новгорода, Вятки) в глубь страны883, оказалась тесно связанной с превращением вассалов великого князя — княжат и бояр в его подданных, с созданием новых групп феодального класса — служилого дворянства.

    Такое направление внутренней политики Ивана III в сочетании с внешней активностью великого князя свидетельствовало о дальнейшем развитии Русского централизованного государства.

    * *

    *

    Когда Казимир IV и Иван III добились относительной консолидации внутренних сил в своих государствах и достигли известного предела в распространении политического влияния на территории Восточной и Юго-Восточной Европы, между Москвой и Великим княжеством Литовским фактически началась война, продолжавшаяся с 1487 по 1494 г.884. Основным театром военных действий в эти годы была область верховья Оки (Козельск, Мещовск, Одоев), а также район Великих Лук, Ржева, Торопца885. Борьба сопровождалась массовым переходом князей и бояр на сторону Москвы886. В ходе войны в 1492 г. умер Казимир. Его преемник Александр должен был в 1494 г. заключить мир с Иваном III, признав все «отъезды» «верховских» князей. Литва отказывалась «на вечные времена» от своих «прав» на Великий Новгород, Псков, Тверь, Рязань; район верховья рек Оки и Вязьмы также вошел в состав Русского государства. Литовско-польская сторона официально признала новый титул Ивана III — «государя всея Руси»887.

    Естественно, что в этом новом титуле раскрывалась программа всей последующей политики московского князя. Уже договор 1494 г. предусматривал заключение брака между дочерью Ивана III Еленой и литовским князем Александром. Если последний рассчитывал этим браком сдержать московскую политику «собирания» русских земель, то Иван III хотел облегчить себе присоединение литовско-русских земель к Московскому государству888. Тактика и стратегия Ивана III очень скоро стали давать результаты. Непоследовательная политика Александра, характеризовавшаяся то уступками православию, то усилением национального и религиозного гнета в Великом княжестве Литовском889, приводила к тому, что все более широкие круги русских феодалов становились сторонниками московской ориентации. Так, уже в конце 90-х годов на сторону «государя всея Руси» снова перешли многие русские князья вместе со своими «отчинами», в частности Семен Вельский, Семен Можайский, Василий Шемяка (их отцы эмигрировали из Москвы в Литву в 60-е годы), Трубецкой и др. Под властью Ивана III оказались такие города, как Новгород-Северский, Чернигов, Любеч, Стародуб, Рыльск, Гомель, Трубчевск890.

    К концу века отношения с Литвой достигли такой напряженности, что возобновление войны стало неизбежным. Военные действия продолжались с 1500 по 1503 г.891. Результатом явился новый мирный договор, в силу которого к Русскому государству были присоединены Чернигов, Новгород-Северский, Гомель, Брянск, Путивль, Стародуб, Мценск892. Программа, сформулированная в новом титуле Ивана III, постепенно начинала претворяться в жизнь. В этом плане весьма характерной была реакция Ивана III на попытку римской курии вмешаться в борьбу, развернувшуюся между Московским и Литовско-Польским государствами. Как известно, «государь всея Руси», отвечая римскому папе, писал: «Надеюсь, папе хорошо известно, что короли Владислав и Александр имеют дедичные права от своих предков на Польское королевство и литовские земли, а Русская земля от наших предков издавна наша отчина»893. Это положение еще более четко было сформулировано во время переговоров с представителями короля Александра -в 1504 г.: «Не только то наша отчина— те городы, что тяжой у нас, и вся Русская земля: Киев, Смоленск и иные городы, которые он (Александр. — И. Г.) имеет у себя»894. Другими словами, великий князь заявлял: «Отчиной Александра является Польша и Литва, вся же русская земля должна по праву принадлежать московскому государю»895. Выдвигая этот тезис, Иван III опирался на достигнутые им в предшествующий период бесспорные политические успехи и открыто провозглашал свой будущий политический курс.

    * *

    *

    Таким образом, в течение второй половины XV — начала XVI в. в расстановке сил Восточной Европы произошли важные перемены. Если в первый период правления Казимир, имевший союзниками сначала Крым, а потом Большую Орду, обладал некоторым перевесом в борьбе с Иваном III, то с 80-х годов XV в. соотношение сил постепенно изменялось в пользу «государя всея Руси». «Изумленная Европа, — писал К* Маркс, — в начале царствования Ивана едва замечавшая существование Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была поражена внезапным появлением на ее восточных границах огромного государства, и сам султан Баязет, перед которым трепетала Европа, впервые услышал высокомерные речи Московита»896.

    Основная причина этих важных сдвигов, видимо, состояла в том, что путь развития феодальной формации, осуществлявшийся на части русских земель и завершившийся созданием Русского централизованного государства, в конце концов оказался более эффективным, чем тот путь, по которому пошло развитие феодализма на землях, охваченных польско-литовской государственной организацией. Московская Русь развивалась в основном как национальное государство, не знавшее национальных и религиозных противоречий897, а Великое княжество Литовское, особенно после унии с Польшей, развивалось как государство многонациональное, в котором польско-литовские феодалы постепенно брали верх над русскими, а католическая церковь все более энергично наступала на православное население. И чем значительнее в этих условиях были успехи полонизации и окатоличивания русских земель Великого княжества Литовского, чем в большей мере глава Литовско-Русского государства превращался в польского короля, тем полнокровнее становился титул «государя всея Руси», тем легче протекало «собирание» русских земель вокруг Москвы.

    Таким образом, сам характер развития Московского и Литовского государств в известной мере предопределял исход соперничества Казимира и Ивана III. Но, кроме этих внутренних причин, определявших успехи Московской Руси и неудачи Литвы, были еще и факторы международного порядка, которые оказались использованными Казимиром и Иваном III далеко не одинаково. Важную роль в тогдашней международной жизни Восточной Европы сыграли своевременно установленные Иваном III контакты с римским престолом и Крымским ханством. Временная нейтрализация курии и союз с Крымом усилили позиции Московской Руси и соответственно ослабили внешнеполитические шансы Польско-Литовского государства.

    4. Реформационное движение, московско-новгородская ересь и международные отношения в Восточной Европе в конце XV — начале XVI в.

    В сложной борьбе феодальных государств Восточной Европы, происходившей во второй половине XV в., весьма важная роль принадлежала церкви. Для того чтобы глубже понять характер деятельности многочисленных церковных иерархов в этот период, вернее выявить значение церкви в ходе напряженной политической борьбы, следует учитывать, что XV век был временем начавшегося реформационного движения в Европе.

    Разумеется, исторические пути, пройденные различными феодальными государствами Западной и Восточной Европы, не были тождественными, тем не менее главные тенденции в социально-экономической и политической жизни всех феодальных стран были общими. Это положение подтверждается и историческими судьбами христианских церквей в Европе, и ходом реформационного движения во всех частях европейского континента.

    Известно, что движение за реформацию церкви, подготовленное социально-экономическим и политическим развитием отдельных феодальных стран, обусловленное в значительной мере ходом антифеодальной борьбы «низов» против «верхов» феодального общества, осуществлялось в трех главных направлениях, одним из которых было так называемое «соборное» движение, характеризовавшееся стремлением национальных церквей противопоставить себя политически зарубежным церковно-религиозным центрам. Другой линией реформации являлась борьба за противопоставление локальных церквей вселенским центрам не только по политической, но и по идеологической линии. Это «евангелическое» направление реформации, связанное на Западе с именами Лютера, Цвингли и Кальвина, не выходило за рамки борьбы внутри господствующего класса. Третье, самое революционное направление реформации, так называемое «еретически-сектантское», выражало непосредственно классовый протест «низов» общества против церкви как части всей феодальной надстройки898.

    Как бы своеобразно ни протекало реформационное движение в разных европейских странах, как бы причудливо ни переплетались различные тенденции классовой и политической борьбы феодальных государств XV—XVI вв., все три направления реформации, по-видимому, существовали не только в странах Западной Европы, но и в странах Восточной Европы, в частности на Руси, хотя отношения последней к константинопольскому патриархату, разумеется, не являлись буквальным повторением отношений западноевропейских католических стран к Риму.

    В течение почти всей первой половины XV в., в ходе Кон-стапцского и Базельского соборов, представители национальных церквей на Западе спорили с главой апостольского престола по поводу того, кто из них является решающей силой в католической церкви. Как известно, этот спор был завершен своеобразным компромиссом, в результате которого часть стран (Империя Габсбургов и др.) продолжала признавать римского папу религиозным и политическим главой католичества, в то время как другая часть сумела противопоставить себя Риму по политической линии. Такой страной была, например, Франция, добившаяся своеобразной политической автономии для своей, «галликанской», церкви (Прагматическая санкция 1438 г.).

    Русская церковь в 40-х годах XV в., по-видимому, стала именно на этот, «французский», путь реформации899, хотя и решила для себя вопрос об ослаблении связей с Константинополем не на длительных «соборных» дискуссиях, а явочным порядком. Можно говорить о наличии на Руси «соборного» направления в реформационном движении, понимая его как попытку церкви Русского централизованного государства противопоставить себя Константинополю прежде всего по политической линии.

    Правда, этот закономерный в своем существе процесс был значительно осложнен особыми внешнеполитическими обстоятельствами, существовавшими в XIV—XV вв. в Восточной Европе. Когда русские земли находились под властью Орды, а Византия оказалась перед реальной угрозой вторжения турок с востока и политического наступления Рима с запада, между константинопольским патриархом и теми силами на Руси, которые начали борьбу с Ордой, установились довольно тесные, временами союзные отношения. В XIV в. Константинополь, как известно, неоднократно поддерживал тех кандидатов на пост митрополита всея Руси, которые осуществляли политику великого владимирского княжения. Однако позже факторы, диктовавшие сближение Москвы с Царьградом, стали действовать в совершенно обратном направлении. Усиление влияния Рима, выразившееся, в частности, в авантюре с «митрополитом всея Руси» Исидором в 1437—1439 гг., и окончательная утрата Константинополем самостоятельности в связи с захватом его турками в 1453 г. делали все более необходимым политическое отдаление от него Москвы.

    Первое назначение митрополита без участия Константинополя состоялось на Московском церковном соборе 1448 г.

    Именно тогда рязанский епископ Иона стал первым собственно московским митрополитом всея Руси900. Собору предшествовало два послания великого князя Василия II к константинопольскому патриарху Митрофану (1441 и 1443 гг.) с просьбой о разрешении поставить русского митрополита собором русских епископов901. Поскольку формального разрешения не последовало, Василий решил выдвинуть своего митрополита без санкции Царьграда. Вспышка феодальной войны 1444— 1446 гг. отодвинула осуществление этого замысла на несколько лет (до 1448 г.)902.

    Несмотря на отдельные неудачи, митрополит Иона сыграл весьма важную роль в политической жизни русской церкви: не случайно он был канонизирован почти сразу после своей кончины903, не случайно значительно позднее (в 1547 г.) митрополит Макарий перенес его мощи ;в новый Успенский собор и в связи с этим событием ввел церковное празднование в общерусском масштабе904. Следующие московские митрополить всея Руси — Феодосий (1461 —1464) и Филипп (1464—1473) также поставлялись без санкции Константинополя. Деятельность митрополита Феодосия ознаменовала «новый период от ношений русских митрополитов к Константинопольским пат риархам — период фактической независимости... фактическое автокефалии»905. Феодосий, а вместе с ним и великий князе рассматривались в Москве как преемники традиций самогс греческого императора. Это было довольно определенным по казателем сдвигов, происшедших в отношениях Москвы  Царьграда.

    Борьба с влиянием Константинополя шла тем боле* успешно, что в этот период католический Рим пытался осуще сгнить унию с греческим патриархатом. Еще в обращении вновь избранного митрополита Ионы к западнорусским князьям, боярам и епископам (конец 1448 г.) прямо говорилось о том, что Царьград отступил от православия255. В эти же годы или несколько позднее на Руси появилось произведение «Слово избрано от святых писаний еже на латыню», которое имело не только антиримскую, но и антиконстантино-польскую направленность. В «Слове» восхвалялась деятельность Василия Васильевича, подчеркивалось, что «благочестие» стало выше на Руси, чем в поверженной греческой земле. Прославляя «большее православие и вышьшее христианство Белой Руси»906, памятник осуждал связи греческого патриархата с «латинским» Римом (между прочим, используя эти «связи» в качестве одного из оправданий разрыва Москвы с Константинополем).

    «Слово на латыню», независимо от его точной датировки907, отражало факт существования в 40—60-х годах как ан-тиримских, так и антиконстантинопольских настроений в правящих кругах Московского государства. О том же свидетельствовали грамоты Ивана III и митрополита Филиппа к Новгороду, открыто декларировавшие, что греческое «ся уже православие изрушило»908 и что постановления греческого патриархата для русской национальной церкви не имеют никакого значения. Таким образом, разрыв с Царьградом обосновывался как доводами конъюнктурно-политического характера (подчиненность туркам, связь с Римом), так и соображениями богословско-идеологического порядка.

    Совершенно естественно, что подобная позиция московского правительства и московской церкви вызывала недовольство греческого патриархата. Это недовольство, вероятно, предвидели в Москве еще в 1448 г. Характерно, что составленное тогда «извинительное» послание в Константинополь по поводу избрания митрополита Ионы так и не было отправлено адресату909. И действительно, устами патриархов Григория Маммаса, а потом Дионисия (1469 г.) царьградская церковь осудила практику поставления московских митрополитов без своей санкции, отказав им по существу в признании910, и потребовала восстановления прежних отношений между Константинополем и Русью.

    Борясь против тенденции отдаления Москвы от греческой церкви, правящие круги Константинополя с конца 60-х — начала 70-х годов стали действовать весьма активно. В частно сти, греческая церковь рассчитывала использовать для укрепления своего влияния на Руси вернувшегося в «лоно православия» в 1470 г. митрополита-униата Григория. Поскольку надежды эти не оправдались, а сам Григорий умер в 1472 г., в Царьграде возник план выдвижения нового митрополита для русских земель. В 1474—1475 гг. Мехмед II дал указание константинопольскому патриарху Рафаилу поставить на этот пост русского монаха тверского происхождения Спиридона Сатану911. По-видимому, это назначение с начала и до конца было делом светских и духовных властей Константинополя: ни Иван III, ни Казимир с такого рода просьбами не обращались в бывшую византийскую столицу. Облеченный властью «новоизбранный» митрополит в 1476 г. прибыл в Литву912, однако Казимир отказался его принять. Как сообщала Софийская летопись, «король же ять его и посади в заточение», где он находился до 1482 г.913.

    Таким образом, хотя эта попытка турецкого правительства не удалась, она ясно показала цель, которую преследовала Порта. Для правящих кругов Турции было очевидно значение греческой церкви в политическом развитии Восточной Европы, и, начиная с 70-х годов XV в., они все чаще пробовали поставить под контроль важнейшие рычаги политической жизни русских земель. При этом наряду с открытыми, лобовыми атаками Константинополь прибегал и к завуалированным методам идеологического и политического воздействия на русскую церковь. В этом отношении привлекают внимание какие-то особые контакты, установленные Царьградом и Афоном с московским митрополитом всея Руси Геронтием (1473—1480).

    Это был уже новый этап во взаимоотношениях русской церкви с Константинополем, этап, тесно связанный с внешней политикой султанской Турции. Вместе с тем данный этап совпал по времени с развитием реформационного движения в русских землях, в частности с возникновением новгородско-московской ереси 70—90-х годов XV в.

    * *

    *

    Верное своей основной стратегической задаче в Восточной Европе—поддерживать любыми средствами равновесие сил в ходе борьбы между ведущими восточноевропейскими государствами, турецкое правительство не могло «беспредельно» содействовать успеху Ивана III. Порта понимала значение союза великокняжеской власти с русской православной церковью, отделившейся от Константинополя и выступавшей в поддержку политики собирания русских православных земель вокруг Москвы. Она видела в этом союзе опасность и потому, при содействии Крыма продолжая сотрудничать с Иваном III в чисто политической сфере, в то же время начинала вести скрытую борьбу против Москвы в церковно-религиозной области. Именно в 70—80-е годы правители Турции стали усиленно поддерживать попытки константинопольского патриархата «воссоединить» греческую и русскую церкви, вернуть московскую церковь в лоно «истинного» греческого православия. Одновременно они стали все больше обращать внимание на положение дел в православной церкви Великого княжества Литовского.

    Здесь турецкая дипломатия неожиданно встретила сочувственный прием. Обеспокоенный ходом борьбы с Москвой, усиливавшимся натиском Крыма, а также происшедшим в конце 60-х годов разрывом с римским престолом, Казимир в 70—80-е годы стремился восстановить отношения с Ватиканом и в то же время найти почву для сближения с Турцией.

    Добиваясь восстановления контактов с Римом, литовский князь пытался использовать «медлительность» Ивана III в выполнении взятых им на себя «обязательств» перед Ватиканом. Когда в 1473 г. папский нунций Антонио Бонубре проездом из Москвы в Рим появился в Польско-Литовском государстве 914 и сообщил здесь об отказе московского князя немедленно осуществить унию, Казимир инспирировал послание ряда западнорусских епископов к папе Сиксту IV. В 1476 г. было организовано еще одно письмо в Рим915. В 1477 г. Казимир направил в Италию Каллимаха, итальянца по происхождению, тогда видного польского дипломата916. Именно к этому времени относятся и переговоры Казимира с римским папой по поводу предоставления Литве денег для восточного похода.

    В 70-х годах Литовская Русь оказалась «разбитой, не имея своего духовного вождя»917. Стремясь ликвидировать это положение, Казимир выдвинул в 1476 г. «электом» на должность «митрополита киевского и всея Руси» Мисаила и хотел добиться его утверждения Римом и Константинополем. Однако поездка Мисаила в Рим не дала результатов918, так же как и другие шаги, предпринятые Казимиром. Польско-литовско?»ту правителю не удалось восстановить контакты с римским престолом и лишить Москву поддержки Ватикана. Несмотря на фактическую бездеятельность Ивана III на почве московско-римского «сотрудничества», московский государь, по-видимому, продолжал пользоваться некоторым «расположением» не только Сикста IV (1471 —1484), но и его преемников — Иннокентия VIII (1484—1492) и Александра VI (1492— 1503)919.

    Так же неудачны были попытки Казимира сблизиться с Константинополем и Портой: политические шаги середины 70-х годов не имели успеха. Мисаил не был одобрен Царьгра-дом, а выдвинутого турками на пост митрополита Спиридона Сатану не принял глава Польско-Литовского государства.

    Сдвиг в отношениях между Казимиром и Константинополем произошел лишь в начале 80-х годов, когда предложенная Литвой кандидатура Симеона была «неожиданно» одобрена греческим патриархатом920.

    Скромный результат усилий короля польского и князя литовского объяснялся, по-видимому, все той же умелой тактикой правителя Московского государства, который, произнося «проримские» декларации, в то же время осуществлял контакт с крымско-турецкой дипломатией. Представляется, что этот контакт государь всея Руси устанавливал не только в форме союза с Менгли-Гиреем, направленного против Орды и Польско-Литовского государства, но и в весьма своеобразной форме «заигрывания» с константинопольским патриархатом.

    Отвергнув еще в 1470 г. попытку последнего восстановить власть над русской церковью, Иван III в дальнейшем вынужден был занять более гибкую позицию в данном вопросе. По-видимому, в течение 70-х годов он сделал ряд таких шагов, которые должны были свидетельствовать о его лояльном отношении к Константинополю. Разумеется, эти шаги отнюдь не ликвидировали того положения, которое было создано митрополитами Ионой, Феодосием и Филиппом, — русская церковь продолжала оставаться по существу независимой от Царьгра-да, — тем не менее создавалась видимость сближения между московской и греческой церквами.

    В обстановке довольно натянутых отношений между патриархатом и московской митрополией особое значение должна была приобрести та или иная кандидатура на ставший вакантным после смерти Филиппа в 1473 г. пост митрополита всея Руси. По-видимому, не случайным было посгавление в митрополитыТеронтия, имевшего репутацию иерарха, весьма лояльно относящегося к константинопольской церкви. Возможно, выбор пал на Геронтия именно потому, что Иван III считал этого иерарха способным добиться сближения с Константинополем, не жертвуя, естественно, при этом политическими интересами Московской Руси. Однако сравнительно немногочисленные сведения о деятельности Геронтия позволяют предполагать, что митрополит действовал, пожалуй, чересчур энергично и без должной гибкости выполнял поставленную перед ним задачу, порой вступая в конфликт с главой государства.

    Весьма показательным было столкновение Ивана III с митрополитом Геронтием по поводу Кирилло-Белозерского монастыря, который в 1478 г. по указанию митрополита перешел из ведения ростовского архиепископа Вассиана и, следовательно, в какой-то мере из ведения самого великого князя и официальной церкви в распоряжение верейско-белозерского князя Михаила Андреевича. Этот шаг Геронтия и Иван III и Вассиан стали рассматривать как выпад против великокняжеской власти и сложившихся союзных отношений между церковью и государством. Характерно, что имеющееся в летописях «Сказание о брани Геронтия с Вассианом» приписывает инициативу изъятия монастыря из сферы влияния великого князя и официальной церкви новопришлому игумену Нифонту и каким-то «прихожим смутам»921.

    Если спор о подчинении монастыря не выходил за рамки внутреннего дела Московской Руси, то возникшая при освящении Успенского собора в 1479 г. дискуссия по поводу порядка движения крестного хода922приняла уже в начале 80-х годов международный характер. Весьма показательно, что в дискуссию включился молдавский епископ, естественно, находившийся в сфере влияния константинопольского патриарха. Когда московские послы в 1482 г. прибыли к молдавскому господарю Стефану, они встретились там с епископом Романова Торга — Василием, который взяв на себя роль арбитра в споре Геронтия с Иваном III, начал доказывать правоту митрополита ссылками на соответствующий порядок освящения церквей в Греции, в частности на Афоне923.

    Создается впечатление, что разногласия относительно порядка движения крестного хода использовались только в качестве повода для споров между митрополитом и великим князем, а причины их были значительно более важными и

    носили, видимо, в основном политический характер. Поражает тот факт, что на протяжении ряда лет споры то затухали, то разгорались с новой силой (1479,    148 1 924,

    1484 гг.925). При этом дискуссии носили настолько серьезный характер, что митрополит вынужден был сказываться больным и даже ставить вопрос об отставке. Характерно, что Иван III намеревался, как сообщает летопись, заменить Геронтия иерархом также «проафонской» ориентации, а именно Паисием Ярославовым926, но тот отказался от заманчивого предложения, сохранив тем самым Геронтия на посту митрополита. Представляется, что факт поддержки Геронтия Паисием свидетельствует о наличии между этими двумя иерархами какой-то солидарности, явной в организационных вопросах и скрытой в вопросах идеологических927. Тем более интересной является попытка Ивана заменит? одного «греко-фила» другим. Она ясно указывает на onpi. оленный политический курс князя, рассчитанный на известное поощрение «грекофильства», на сотрудничество с иерархами «прокон-стантинопольской» ориентации.

    а д

    *

    «Заигрывание» с константинопольским патриархатом шло не только по линии терпимости к «проафонским» настроениям. Весьма характерным для политики Ивана III 70—90-х годов было его подчеркнуто терпимое отношение к новгородско-московской ереси.

    Возникновение в русских землях XIV—XV вв. ересей — этой наиболее радикальной формы реформационного движения — представляло собой естественный результат закономерного развития феодальной Руси. Выступление против церкви, являвшейся «высшей санкцией и обобщением феодального строя», было одним из проявлений социального протеста против феодального гнета вообще. Уже борьба против симонии в русской церкви XIV в. наметила симптомы антицерковного движения, но выступлением еретического характера было стригольничество, с особой силой проявившееся в Новгороде и Пскове, двух крупнейших и наиболее развитых в социально-экономическом отношении городских центрах феодальной Руси.

    Стригольничество было прогрессивным общественно-религиозным движением, заставившим феодалов и феодальную церковь вести интенсивную борьбу против его участников. Известно, что стригольничество находилось под обстрелом официальной церкви928 (с осуждением его выступали митрополит всея Руси Фотий, епископ Стефан Пермский, константинопольский патриарх Нил). В 1375 г. в Новгороде против стригольников была применена смертная казнь929.

    Опираясь в борьбе против феодалов главным образом на широкие слои посадского населения, стригольничество не смогло охватить феодально-зависимое крестьянство, что, разумеется, значительно ослабило движение930. Но, несмотря на классовую ограниченность и религиозную оболочку, оно знаменовало собой появление элементов нового гуманистического мировоззрения, представляло одну из форм революционной оппозиции феодальной церкви и феодальному строю931.

    Ересь стригольников конца XIV— начала XV в. была первым звеном в цепи других антицерковных еретических выступлений, среди которых особое место занимала новгородско-московская ересь 70—90-х годов XV в.

    Этот важный этап в развитии реформационного движения на Руси представляется тесно связанным с борьбой русской «национальной» церкви против Константинополя, борьбой, развивавшейся по «французскому» пути.

    Если в Чехии период становления национального государства и национальной церкви последовал за героической борьбой гуситов, если в имперских землях созданию независимых от Рима княжеств и лютеранской церкви предшествовала крестьянская война и евангелическая стадия реформации, то по Франции сравнительно раннее (30-е годы XV в.) политическое отделение галликанской церкви от Рима значительно ослабило последующие стадии реформационного движения, в какой-то мере предопределило относительно скромный размах движения гугенотов.

    Развитие реформационного движения в русских землях

    XV—XVI вв. во многом напоминает ход реформации во Франции. Политическое отделение русской церкви от греческой в 40-х годах XV в. не только усилило союз великокняжеской власти с русской «национальной» церковью, но и поставило последующее новгородско-московское еретическое движение 70—90-х годов XV в. в несколько особые условия, при которых эта антифеодальная в своей основе ересь, -во-первых, не получила должного размаха, а во-вторых, оказалась тесно связанной со сложной политической борьбой, происходившей тогда на международной арене.

    Иван III знал, что Царьград стремился всеми средствами восстановить те отношения греческого патриархата и русской церкви, которые существовали до 1448 г. Имея сведения о развитии ереси в Новгороде, о критике официальной московской церкви, осуществляемой некоторыми еретиками с позиций «истинного» греческого христианства, московский князь понимал, что деятельность этих критиков используется Константинополем в политических целях. Не желая, конечно, подчинять русскую церковь политическим и церковным кругам Константинополя, но понимая необходимость считаться с ними, Иван III стал на путь своеобразного «заигрывания» с еретиками, рассчитывая таким образом доказать патриархату свою готовность сблизиться с греческой церковью, а следовательно, находиться в политическом союзе с Портой и Крымом. Разумеется, Иван III видел социальную опасность, исходившую от ереси в целом, но в то же время считал целесообразным установить контроль над деятельностью еретиков. В связи с этим он не только намеренно затягивал борьбу с ересью, сознательно вел ее крайне вяло и нерешительно, но и по существу в 70—90-х годах XV в. становился на путь прямого сотрудничества с верхушкой еретиков.

    Сведения о начальной стадии еретических выступлений в Новгородской земле весьма запутанны. Составленные на два-три десятилетия позднее «обличительные» материалы («Просветитель» Иосифа Волоцкого932, послания новгородского архиепископа Геннадия933), по-видимому, создавали неверную.

    искаженную картину зарождения еретического движения934, Ересь, возникшая в результате обострения социальных противоречий в феодальном Новгороде, была искусственно связана с иудаизмом, возможно, по каким-то не вполне ясным пока полемическим или пропагандистским соображениям. Однако частные факты, призванные служить обоснованием этого главного обвинения, выдвинутого Геннадием Новгородским и Иосифом Волоцким в адрес еретиков, являются вполне достоверными и находят подтверждение в более ранних источниках.

    К сожалению, неизвестны многие подробности развития еретического движения в Новгороде на протяжении 70-х годов. Косвенным доказательством преуспевания ереси в Новгородской земле в это время может служить послание Иосифа Санина о Троице, написанное до 1479 г.935. Трудно сказать точно, догадывался ли в 70-х годах Иван III о причастности новгородских иерархов Алексея и Дениса к ереси (позднее великий князь раскаивался в том, что часто прикрывал своим авторитетом деятельность еретиков936). Как бы то ни было, в 1479 г. -состоялся их перевод из Новгорода в Москву: Алексей был назначен протопопом главной кафедральной церкви Москвы— Успенского собора, а Денис стал служить в великокняжеском Архангельском соборе937. Таким образом, Иван III по существу содействовал возникновению кружка еретиков в Москве.

    В 80-е годы деятельность еретиков в Новгороде стала предметом прямых и частых нападок новгородского епископа Геннадия, тем не менее Иван III не спешил расправиться с ними, так же снисходительно относился он и к московской ереси. Весьма характерно, что участники московского еретического кружка оказались связанными не только с правительственным «•нитратом Русского государства938, но и с определенными внешнеполитическими сферами.

    Так, еретиками были тогдашний руководитель внешней политики России Федор Курицын, ездивший в 1482—1484 гг. к венгерскому королю Матвею Корвину и молдавскому господарю Стефану. Из Венгрии вместе с Курицыным прибыл в Москву угрин Мартынко, ставший активным участником еретического кружка939, в конце 1483 г. из Молдавии приехала дочь Стефана, тогда уже'турецкого вассала940, — Елена Волошан-ка, ставшая женой наследника престола в январе 1484 г.941. Несмотря на полную неискушенность в церковно-богословских спорах, она вскоре также примкнула к московскому кружку еретиков942.

    Хотя великий князь московский знал о размахе ереси, об участии Курицына и Елены в еретическом кружке, тем не менее он оставлял первого на посту «министра иностранных дел», а Елену Волошанку ставил почти на одну ступень со своей супругой Софьей Палеолог943. Не случайно после присоединения Твери Иван III сделал Елену «великой тверской княгиней», а сына Ивана — «великим князем тверским»944.

    Все это свидетельствовало о том, что московский государь, реально отдавая себе отчет в определенной внешнеполитической ориентации части еретиков, связанных с Константинополем, терпимо относился к ереси и даже в известной мере покровительствовал еретикам. Подтверждением может служить тот факт, что после смерти Геронтия в 1489 г. Иван III сделал митрополитом Зосиму945, принадлежность которого к ереси подтверждается не только прямыми указаниями источников («Просветитель» Иосифа Волоцкого), не только его терпимым отношением к еретикам, обнаружившимся на церковном соборе 1490 г., но и систематическим противопоставлением в документах эпохи этого митрополита его предшественникам — митрополитам Петру, Алексею, Ионе, олицетворявшим интересы русской национальной церкви. Иван III энергично поддерживал Зосиму, а когда стало необходимым устранить его с поста митрополита, обеспечил этому иерарху возможность весьма почетной отставки. Хотя преемником Зосимы оказался враг ереси митрополит Симон (1495—1511), тем не менее и он смог начать развернутое наступление на еретиков по 'идеологической и политической линиям только в 1502—1504 гг., когда сложились соответствующие внутриполитические и международные условия.

    Таким образом, терпимость Ивана III к новгородским и московским еретикам на протяжении 80-х и даже 90-х годов является совершенно бесспорным фактом. Не без основания одни историки говорят о сотрудничестве Ивана III с еретиками946, а другие утверждают, что ересь была инструментом его внутренней политики947. Это парадоксальное на первый взгляд явление заставляло исследователей серьезно задумываться над его причинами.

    Решить вопрос об основе сотрудничества еретиков (в какой-то мере носителей антифеодальных идей) с главой Русского централизованного феодального государства пытались в своих работах Казакова, Лурье, Клибанов, Зимин948

    Предложенные ими ¡решения вопроса интересны, но довольно противоречивы и в конечном счете не являются исчерпывающими. Несомненно, рассмотрение проблемы сотрудничества Ивана III с ересью следует осуществлять на более широком фоне внутриполитической жизни Московской Руси и международных отношений в Восточной Европе того времени. Представляется, что в новгородско-московском еретическом движении следует различать два направления не по территориально-географическим, а по политическим признакам. Одно из них нужно связывать с антифеодальной борьбой народных масс («’низы» еретического движения), другое — с борьбой внутри господствующего класса феодальной Руси, с попытками того или иного решения вопроса о московско-константинопольских отношениях («верхушка» еретиков). Необходима учитывать, что «верхи» московской и новгородской ереси находились в тесном контакте и по идеологической, и по организационной линии, в то время как «низы» еретического движения при всем единстве антифеодальной направленности их идеологии все же оставались разобщенными в организационном отношении. Признание двух тенденций в еретическом движении позволяет выявить «объективные» и «субъективные» его стороны, объяснить антифеодальный характер новгородско-московской ереси и в то же время без элементов идеализации показать политическую основу сотрудничества некоторых еретиков с великокняжеской'властью. При этом представляется чрезвычайно важным выяснение идеологической и политической сущности самой ереси949 и оценка ее в свете тогдашних внутренних и международных событий.

    Исследователи вопроса уже отмечали тот факт, что позитивная богословская программа еретиков не отличалась последовательностью и цельностью, — это была эклектическая смесь ряда положений, провозглашавшихся в разное время в христианской литературе950. Политическая направленность ереси раскрывалась в критике официальной русской церкви. Здесь сравнительно редко проявлялись прямые антифеодальные настроения951, основы феодальной религии, фундамент феодального строя не затрагивались952, чаще звучали ноты недовольства в связи с недостатками церковной организации и злоупотреблениями церковников (поставление иерархов «по мзде», элементы «стяжательства» в жизни монастырей и т. п.953).

    В этом отношении характерны высказывания «чернеца» Захара, который не без основания считается одним из идеологов новгородско-московской ереси954. Эти критические высказывания, воспроизведенные в посланиях новгородского епископа Геннадия (1490 г.), видевшего в Захаре «ересем начальника»955, были направлены не против христианства и православия, а против того порядка в 'русской церкви, при котором епископы и митрополиты ставились «по мзде» светскими властями.

    Судя по изложению Геннадия, Захар утверждал, что отделение русской церкви от Константинополя ничего ей не дало, изменив положение только к худшему. Если раньше русская церковь зависела от Царьграда, то теперь, по его мнению, ее судьба определялась волей бояр: «Коли, деи, в Царьград ходил есть митрополит ставится и он, деи, патриарху денги давал, а ныне, деи, он боярам посулы дает тайно, а владыки, деи, митрополиту дают деньги»956.

    Выступление против «мзды» представляется началом борьбы со «стяжательством» церкви и монастырей, объективно оно являлось попыткой ослабить политический и экономический союз, существовавший тогда между церковью и великокняжеской властью957. По-видимому, так же следует рассматривать м критику некоторыми еретиками института монашества30* («Рассуждение об иноческом жительстве»958, а также 11-е «слово» «Просветителя»)959.

    Еще одним документом, отражающим в известной мере взгляды еретиков, является «Изложение пасхалии» митрополита Зосимы960. Поскольку положение митрополита обязывало Зосиму оставаться в рамках официальной церковности, нельзя, разумеется, ждать от этого памятника утверждений слишком еретического характера. Тем не менее определенная тенденциозность документа все же чувствуется, в нем Зосима выступает, с одной стороны, как защитник идеи преемственной связи между Константинополем и Москвой, а с другой — как апологет Ивана III, которого он рассматривал в качестве «государя и самодержца всея Руси, нового царя Константина».

    Представляется совершенно не случайным тот факт, что Зосима называет Москву новым, вторым градом Константина, но отнюдь не «третьим Римом». Это позволяет видеть в формуле «Москва — новый град Константинов» не прообраз будущей теории «Москва — третий Рим», а прямое указание на существование соперничавшей с ней самостоятельной доктрины: подчеркивая историческую преемственность Москвы и Константинополя, автор «Изложения пасхалии» не столько сталкивал эти два центра православия, сколько противопоставлял их вместе католическому Риму. Утверждая, что Москва является «новым градом Константина»961, митрополит тем самым делал скрытый комплимент греческому православию, оказавшемуся достойным подражания в Москве.

    «Изложение пасхалий» Зосимы свидетельствовало, что за выступлениями верхушки еретиков скрывались отнюдь не антифеодальные настроения. Внешнеполитическая ориентация «верхов» еретического движения проявлялась здесь достаточно ясно и убедительно. Связь этого направления ереси с международными силами находит подтверждение и в факте борьбы двух политических группировок правящего класса феодальной Руси того времени — «партии» Софьи Палеолог и ее сына Василия, с одной стороны, и «партии» Елены Волошан-ки — с другой.

    * * *

    Задача поддержания хороших отношений с Царьградом, Портой и Крымом требовала от Ивана III укрепления контактов с ними. Известно, что уже в 1479—1481 гг. московский государь начал переговоры с турецким вассалом воеводой Стефаном Молдавским о выдаче замуж его дочери Елены (от первого брака с манкупской княжной Марией) за наследника московского престола. Этот шаг был сделан в тот период^ когда, с одной стороны, становилась все более явной тенденция распространения турецкого влияния не только на Крым, но и на Придунайские княжества, а с другой — разворачивалось сепаратистское движение в Поднепровье.

    На важное политическое значение намечавшегося брака Елены Волошанки и великого князя Ивана Ивановича сразу обратили внимание как глава Польско-Литовского государства, так и крымский хан. Если Казимир пытался помешать заключению брака, то Менгли-Гирей явно содействовал ему. Под 1482 г. в Львовской летописи записано: «еще же сватался князь великий «с Волошским воеводою Степаном, взяти дщерь его Олену за своего сына, а ездил Андрей Плещеев, да Иван Зиновьевич... король же пути не хоте дати... Князь же великий посла к Мен Гирею Крымскому, повеле воевати королеву землю. Менг Гирей же с силою своею взя Киев»962.

    Таким образом, очевидно, что сватовство наследника московского престола и Елены Волошанки происходило вопреки воле Казимира и при прямом сочувствии и поддержке Мен-гли-Гирея963; очевидны и определенные внешнеполитические расчеты Ивана III, связанные с этой женитьбой. Но у Ивана III были планы использовать новую великокняжескую чету и во внутриполитической жизни страны: уже отмечалось, что в 1485 г. московский государь передал ей только что присоединенное Тверское княжество.

    Есть основания думать, что к этому шагу Иван III стал готовиться еще в 1483—1484 гг., когда он решил передать своей снохе какие-то драгоценности («сажения»), принадлежавшие

    р.'нкт его первой дсене — тверской княгине Марии964. Хотя ннечппе передача тверских драгоценностей, как и само предоставление Волошанке и ее мужу тверского княжения, не выходили за рамки обычного великокняжеского «пожалования», по существу эти акты имели особо важное значение в политической жизни Руси того времени, помогая Ивану III вести борьбу против Твери, давней соперницы Москвы965. Дело в том, что возведение на тверской престол константинопольской ставленницы Елены Волошанки парализовало традиционные связи тверского правящего дома с Царьградом, содействовало изоляции тверского князя Михаила Борисовича как на международной арене, так и внутри его княжества966. В дальнейшем оно, возможно, ускорило и само-присоединение Твери к Русскому государству.

    Выдвижение на первый план наследника престола, женатого на дочери турецкого вассала, естественно, задевало интересы супруги Ивана III, воспитанницы Рима Софьи Палеолог. Противоречия, существовавшие тогда между Константинополем и Римом в Европе, как бы распространялись теперь и на московские придворные круги. Ушедшая на второй план группировка Софьи и Василия не хотела мириться со своим положением. В 1490 г. наследник престола великий князь Иван Иванович неожиданно умер в результате «лечения» лекаря Леона, приехавшего в Москву из Венеции. То, что эта смерть не была случайной и рассматривалась в Москве как результат происков, идущих из той страны, откуда явилась великая

    княгиня московская, свидетельствует как казнь Леона, так и почти полное устранение от политической жизни Софьи и Василия в начале 90-х годов XV в.967.

    Но группировка Софьи Палеолог не складывала оружия: в 1497 г. она организовала заговор, направленный против Елены Волошанки, ее сына Дмитрия, а в какой-то мере и против самого Ивана III968. Заговор кончился провалом. Софью и Василия постигла опала, а «партия» Елены Волошанки значительно усилилась. 4 февраля 1498 г. в небывало торжественной обстановке произошла коронация Дмитрия: «великий князь Иван Васильевич всея Руси благословил и пожаловал великим княже’нием Володимирским и Московским всея Руси внука своего князя Дмитрия Ивановича», «по благословению митрополита Симана... всего священного збора Русския митрополия возложиша на него бармы Мономаховы и шапку». Летописный рассказ был повторен в более развернутом виде в специальном памятнике «Чин венчания»969, где Дмитрий назывался «царем» и также фигурировали «шапка Мономаха» и «бармы».

    Весьма характерно, что автором «Чина венчания» и «Послания о Мономаховом венце» был не кто иной, как явный ставленник Порты, неудачливый «митрополит всея Руси» Спиридон Сатана, живший в Московском государстве с 1482 г.970. Использование для теоретического обоснования коронации Дмитрия такого иерарха-богослова, как Спиридон, интересно во многих отношениях. Показательно, что именно, сын Елены Волошанки, тесно связанной через своего отца с Турцией, стал объектом защиты и прославления со стороны человека, который еще в 1476 г. был поставлен турецким правительством в «митрополиты всея Руси». Любопытна также и «протвер-ская» тенденция «Послания», которую Я. С. Лурье связывает с использованием тверичанином Спиридоном каких-то не дошедших до нас тверских памятников971. Интерес к Твери объ-чтился, по-видимому, прежде всего тем обстоятельством, что I'.'kmui Волошанка и Иван Иванович еще в 1485 г. приняли тверской великокняжеский титул, который, вероятно, перешел к их сыну972. Вместе с тем нельзя забывать, что сочинение Спиридона Сатаны было написано в те годы, когда еще живы были воспоминания об активных попытках Казимира (1483— 1485 гг.) закрепить Тверь за собой, а это обязывало провозгласить «прочность» московско-тверского объединения.

    «Венчание» Дмитрия в 1498 г. оказалось наивысшей точкой возвышения Волошанки и ее сына; торжество их «партии» продолжалось недолго. Как только определились перспективы резкого ухудшения отношений с Турцией и Крымом после разгрома Орды в 1502 г., «заигрывание» Ивана III с проту-рецкой группировкой становилось бесцельным. В 1502 г. Елена Волошанка и князь Дмитрий были отстранены от власти, руководящее место прочно заняла враждебная им группировка Софьи Палеолог и князя Василия973.

    Естественно, что Стефан и Менгли-Гирей, уведомленные об опале Елены и Дмитрия литовским князем Александром, восприняли ее как крупное политическое поражение974. Не случайно перед московскими послами стояла задача смазать значение этого события или хотя бы преуменьшить его масштабы, показав в то же время, что виновником перемен является не Иван III, а сам Дмитрий, Елена Волошанка и ее помощники: «Внука своего государь наш было пожаловал, а он стал государю нашему грубить, но ведь жалует всякий того, кто служит и норовит, а который грубит, того за что жаловать?»975. В инструкции направлявшемуся в Крым московскому послу Ивану Беклемишеву от октября 1502 г. было сказано: «А вопросят его (посла. — Я. Г.) про внука и Ивану (Беклемишеву. — И. Г.) молвити: «внука был своего государь наш пожаловал великим княжеством, и он да и мати его великая княгиня Алена перед государем преступили, не по-пригожу учинили; и государь наш, за ту их проступку, у своего внука великое княжество взял да пожаловал всеми кня-жествы сына своего великого князя Василия»976.

    * *

    *

    ч,.

    Положение, создавшееся во внутриполитической жизни Московской Руси (борьба внутри господствующего класса двух группировок, одна из которых была тесно связана с ересью), оказывало известное влияние на обстановку в церковных сферах, на развитие отношений еретиков с ортодоксами православия. При этом характерно, что Иван III, терпимо относившийся к еретикам и создававший благоприятные условия для их деятельности, не оставлял без поддержки и официальную церковь, в частности таких ортодоксальных ее представителей, как Геннадий, а затем Иосиф Волоцкий.

    Создается впечатление, что Иван III вполне сознательно стремился «поднять» деятельность верхушки еретиков до уровня деятельности одной из политических группировок правящих кругов Московской Руси, в то же время стараясь поставить сторонников ортодоксального православия па положение другой политической группировки, вынужденной вести борьбу с первой главным образом в форме идеологической полемики и богословских дискуссий. Дошедшие до нас документы позволяют выявить некоторые детали этой особой тактики Ивана III.

    Прежде всего бросается в глаза то обстоятельство, что государь всея Руси не только следил за стихийно возникшей ересью и пытался ее использовать в определенных политических целях, но и умело оказывал влияние на характер деятельности некоторых еретиков. Не чувствуя поддержки Ивана III, Елена Волошанка и Федор Курицын не смогли бы активно участвовать в ереси, а такие идеологи еретического движения, как Захар, не осмелились бы называть новгородского архиепископа Геннадия «еретиком»977. Между тем именно Захар вел острую полемику с Геннадием, считая еретиком не себя, а новгородского епископа; именно Захар, формально осужденный, предпочел все же ехать >не в монастырскую ссылку, а в Москву978, надеясь здесь получить помощь от митрополита Зосимы, а возможно, и от самого Ивана III.

    Iк*;* поддержки «державного» еретики не смогли бы вести себя столь развязно и во время церковного собора 1490 г., когда они не только не признали своей вины, но и перешли в наступление на Геннадия, обвиняя его в злоупотреблении властью при расследовании дела о ереси979. Последнее обстоятельство носило тем более серьезный характер, что план наступления был явно согласован с Еленой Волошанкой, Зоси-мой*, Курицыным. Сам Геннадий прекрасно знал (в частности, от допрошенного еретика Самсонки), что многие новгородские еретики постоянно «поучалися» у Курицына и что сам «Курицын начальник тем всем злодеем»980. Все это заставило новгородского архиепископа перейти к обороне и раскрыть подлинную картину расследования, в котором, как выяснилось, сам Иван III играл весьма активную роль. Так, в оправдательном послании к собору 1490 г. Геннадий подчеркивал, что он вел расследование дела новгородских еретиков не один, а в составе целой комиссии: «А се яз святитель, да два боярина великого князя (здесь и далее курсив мой. — Я. Г.), да мой боярин, да опрочь того неколико детей боярских великого же князя, да к тому игумены да священники». Указав на большой круг лиц, занимавшихся расследованием, Геннадий сокрушался по поводу того, что теперь все сваливают только на пего одного: «Ино тому не верят, да мимо всех тех (участников расследования.—Я. Г.), да на меня со лжою. А яз ли того Самсонка мучил? Ведь пытал его сын боярский великого князя, а мой только сторож, чтоб посула никто не взял»981.

    Таким образом, становится очевидным, что Иван III выступал одновременно в двух лицах: союзника еретиков и их активного обличителя. Но характеристика Ивана III как политика будет неполной, если не учесть того обстоятельства, что государь всея Руси одновременно был «противником» «латинства» и «союзником» римского папы.

    На последнее указывает факт разрешения Геннадию сотрудничать с представителями римско-католической церкви982. Известно, что в кружок Геннадия входили монах-доминиканец «поп Вениамин, родом Словении, а верою латинянин», братья Дмитрий и Юрий Траханиоты, выполнявшие функции дипломатов и переводчиков, братья Герасимовы, один из которых, Дмитрий, был переводчиком, а позднее дипломатическим представителем Московского государства в Риме (1526 г.).

    Этот кружок занимался не только распространением церковных книг среди своих единомышленников (Геннадий посылал книги Иосифу Волоцкому и другим), но и вел полемику с еретиками (по вопросу о конце мира, церковном земле владении), обсуждал проблему введения инквизиции для' борьбы с ересью. Весьма симптоматичным было появление в 1947 г. «Слова кратка», приписываемого Вениамину983. Доминиканца не случайно привлекла в «сей пресветлой русской стране» проблема законности церковного землевладения. Не случайными, по-видимому, были и его декларации о «близости» Константина и Карла Великого и о якобы существовавшей исторической преемственности между «грецы, русь и латыни»984.

    Чрезвычайно важным результатом деятельности кружка был перевод Библии, сделанный в 1499 г. с латинского текс-

    336

    Связи кружка Геннадия с «латинством» были настолько заметными, что послужили основанием для утверждений некоторых историков о направляющем воздействии доминиканцев на ъсю деятельность «обличителей»985. Хотя такая оценка является явным преувеличением, тем <не менее сам факт сотрудничества с «латинами» не вызывает сомнений. Важно отметить, что это сотрудничество было известно Ивану III и в определенной форме санкционировано им (в своих посланиях Геннадий, например, прямо ссылается на латинскую информацию об испанской инквизиции).

    Все это рисует государя всея Руси фигурой чрезвычайно сложной и в политическом отношении многогранной, свидетельствует о том, что его стратегия и тактика определялись весьма запутанной политической обстановкой как в самом Московском государстве, так и на международной арене. Эта своеобразная тактика довольно долго маскировалась видимостью колебаний Ивана III между Геронтием, Зосимой, Еленой Волошанкой, с одной стороны, и Геннадием, Иосифом Во-лоцким, Софьей Палеолог — с другой, но умело осуществлявшаяся маскировка отнюдь не меняла самой сущности политики, важным элементом которой было создание двух конкурировавших группировок московской знати, ориентировавшихся одна на Рим, другая на Константинополь.

    Политический эффект такой тактики состоял не только в том, что Рим и Константинополь, рассчитывая на успех «своей» партии, осуществляли в целом весьма сдержанную, если не дружелюбную, политику по отношению к Москве, но и в том, что обе эти группировки внутри страны выступали с весьма близкими по своей идеологической сущности программами дальнейшего усиления Русского централизованного государства. Разница состояла лишь в том, что идеологи, примыкавшие к Елене Волошанке, приветствовали процветание Москвы -в качестве «нового Константинополя», а идеологи, близкие Софье Палеолог, готовы были славить сильную Москву в качестве «третьего Рима». Основные идеи таких памятников, как «Изложение пасхалии» Зосимы, «Чин венчания» и «Послание о Мономаховом венце» Спиридона Сатаны, с одной стороны, и «Сказание о князьях Владимирских», «Повесть о новгородском белом клобуке»986, сочинения Филофея987— с другой, настолько близки, что исследователи считают даже возможным говорить о литературном заимствова-

    Mini друг у друга авторов этих произведений, вышедших из тух соперничавших лагерей988.

    Представляется, однако, что идеологическая близость >гих памятников говорит не столько о литературном заимствовании, сколько о том, что сама борьба двух группировок и их литературная деятельность регулировались одной политической инстанцией в лице государя всея Руси. Ведь и ориентация Елены Волсшанки на Константинополь, и ориентация Софьи Палеолог на Рим в сущности были чисто внешними, так как могли опереться лишь на словесные декларации Ивана III. Дипломатическое искусство Ивана III, видимо, в том и заключалось, что он с помощью словесных деклараций, подкрепленных существованием двух конкурировавших группировок, добивался весьма важных политических результатов как на международной арене, так и внутри страны.

    Какими значительными ни казались бы внешне колебания московского князя между ориентациями на Рим и Константинополь, по существу государь всея Руси оставался выразителем политических интересов одного центра— Москвы. В конкретной дипломатической деятельности Иван III исходил из задач, стоявших перед Русским централизованным государством, перед теми или иными институтами этого государства. В этом отношении весьма характерен любопытный документ, свидетельствующий о стремлении Ивана III противопоставить московскую церковь как Риму, так и Константинополю. Присяга епископов Московского государства, которую должны были произносить русские иерархи при постав-лении их на епископские кафедры в конце XV — начале XVI в., гласила: «Отрицаюсь — Исидора... Григория болга-ра, Спиридона, нарицаемого Сатана, взыскавшего в Царь-граде поставления в области безбожных турок поганого царя, такожде и тех всех отрицаюсь, еже по нем, когда случится приити на Киев от Рима латинского или от Царьграда турецкой державы»989.

    Эти слова присяги как нельзя более ясно выражали основную линию политики Ивана III по отношению к Риму и

    Константинополю. Отстаивая интересы Русского государства, великий князь сумел использовать борьбу «партий» при московском дворе для нейтрализации антимосковской активности двух важнейших политических и религиозных центров Европы. Если учесть при этом, что сама ситуация борьбы двух группировок была создана при деятельном участии государя всея Руси, то нужно признать, что в данном случае великий князь осуществил хорошо задуманный политический маневр, который обеспечил благожелательный нейтралитет (если не союз) Рима и Константинополя в годы решающих схваток Ивана III с Польско-Литовским государством.

    ГЛАВА IV

    КРЫМ, ТУРЦИЯ и ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА В ПЕРВОЙ ТРЕТИ XVI в.

    1. Крымско-турецкая политика в Восточной Европе в начале XVI в. и некоторые особенности ее тактики

    Ликвидация Большой Орды в 1502 г. и значительное территориальное расширение Русского государства при Иване III создали новую расстановку сил в Восточной Европе, которая повлекла за собой постепенное изменение внешнеполитического курса Крыма.

    Уже в первые годы XVI в. Крымское ханство стало относиться к Москве с постоянно возраставшей враждебностью. Именно тогда начали устанавливаться особенно тесные контакты между Бахчисараем и Казанью990, а также связи Крыма и Казани с литовским князем и польским королем991. В ходе литовско-русских войн первых десятилетий XVI в. Крым чаще всего выступал союзником Сигизмунда I (1506—1548). Менгли-Гирей, а затем его преемник Мухаммед-Гирей (15.14—1522) заключали договоры с польским королем о совместных выступлениях против Москвы в 1507,    1513,

    1520 гг992.

    Есть основания считать, что уже в это время Крым и Казань действовали отнюдь не самостоятельно, а выступали в качестве исполнителей широких политических замыслов Турции. Несмотря на то что главное внимание турок в первой половине XVI в. было сосредоточено на ближневосточных н'М.'1их Балканском полуострове и прилегающих территориях Средиземноморья993, правящие круги Порты не отказывались от экспансии в восточноевропейские страны, но осуществляли эту экспансию весьма своеобразными методами, используя отношения, исторически сложившиеся между Стамбулом и Бахчисараем.

    Известно, что уже в XV в. внутриполитическая и внешнеполитическая жизнь Крымского ханства оказалась под контролем турецкого правительства. О важном значении такого контроля для Порты свидетельствовал тот факт, что турецким пашой в Кафе в течение нескольких лет был сам Сулейман, впоследствии знаменитый султан Османской империи (1520—1540)994. Но постоянное присутствие в Кафе авторитетного представителя правящих кругов Турции было далеко не единственным средством держать Крымское ханство в повиновении. Добиваясь максимального послушания ханов-на-местников, Порта широко использовала практику частой смены правителей крымского «юрта». В ее распоряжении всегда находилась целая группа кандидатов на ханский престол из дома Гиреев995. Кроме того, султанское правительство опиралось также на оппозиционные по отношению к правящим ханам группировки крымских феодалов (беи Ширинские, Барынские, мурзы Мансурова родства, Манкит-беи и т. д.)996, а также на соседние с Крымом орды (сначала Большая Орда, потом Астраханское ханство и, наконец, Большие и Малые ногаи)997.

    Все эти средства помогали турецкому султану держать в повиновении своего вассала, а сложившийся таким образом характер турецко-крымских отношений позволял Османской империи маскировать свое активное участие в политической жизни восточноевропейских стран, создавая возможность осуществлять политику, формально отличную от крымской. Мели на Ближнем Востоке, Балканах и Средиземноморье правители Порты выступали с открытым забралом, вели прямое вооруженное наступление на государства, расположенные в тех районах, то в Восточной Европе они осуществляли экспансионистскую политику, тайно опираясь главным образом на Крымское ханство, выступавшее то в качестве тарана, то в качестве политической силы, с успехом использующей дипломатическую игру.

    Ставя перед собой задачу расширения и упрочения сферы влияния на восточноевропейских территориях, крымско-турецкая дипломатия прибегала к самым разнообразным приемам. Здесь можно указать как на умелое и тонкое завуалированное вмешательство во внутренние дела восточноевропейских государств, так и на использование противоречий между ними. Поддерживая контакты с Москвой и Краковом998, она настойчиво стремилась не допустить установления мирных или союзных отношений между Московским и Польско-Литовским государствами, разжигала антагонизм между ними, что достигалось часто путем одновременной поддержки их стремлений к гегемонии в Восточной Европе.

    2. Крым и «восстание» Глинского

    Стремясь ослабить усилившуюся при Иване III Московскую Русь, крымско-турецкая дипломатия рассчитывала не столько на свои вооруженные силы, сколько на форсирование московско-литовского вооруженного конфликта, который подготовлялся весьма завуалированными методами. Одним из средств подстрекнуть Сигизмунда к началу военных действий было заключение в 1507 г. мира и союза между ним и Менгли-Гиреем999 и выдача крымским ханом польскому королю ярлыка на русские земли1000. Одновременно правящая верхушка Крыма постаралась, чтобы встревоженное этим сою-пом московское правительство не стало на путь отказа от шкчннеполитической активности.* Крымско-турецкая дипломатии сделала все, чтобы развязать инициативу Василия III, создав перед ним перспективу сравнительно легкой и в то же время ощутимой по своим возможным результатам победы над противником.

    Имея в виду эту цель, крымский хан, несмотря на заключенный с Сигизмундом союз, не только не собирался предоставить Польше значительную военную помощь против Москвы, но и не отказывался от организации татарских набегов на польско-литовское Поднепровье1001. Более того, уже давно поддерживавший контакты с главой «русской» партии Великого княжества Литовского Михаилом Глинским1002, он по существу предложил московскому правительству оказать этому влиятельному политическому деятелю совместную до-мощь:    ...

    Такая тактика крымско-турецких политиков, характеризовавшаяся одновременной поддержкой двух конкурирующих сторон, приводила к тому, что противники не только не думали уступать друг другу, но и готова были решать все спорные вопросы на поле брани. «Не удивительно- поэтому, что «мирные» дипломатические переговоры, происходившие между ними в марте — апреле 1507 г. в Москве, зашли в тупик. В сущности вопрос о войне против Московской Руси был решен уже на Виленском сейме, еще в начале февраля 1507 г.1003, а посольство польского короля, приехавшее ¿1 марта 1507 г. в Москву, имело целью выведать «расположение тамошнего двора»1004 и предъявить Василию III явно неприемлемые требования об уступке Литве всех городов, присоединенных к Московской Руси Иваном III. Резкий тбн польско-литовских дипломатов объяснялся тем, что они возлагали большие надежды в это время на союз с Крымом, а также на сотрудничество с Казанским ханством. Но поскольку Василий III также имел основания рассчитывать если не на союз, то на нейтралитет Казани и Крыма, русское правительство заняло в переговорах столь,же решительную позицию. Подчеркнув, что требования Сигиз.мунда не обоснованы, что «вся русская земля наша отчина»-, Василий III заявил о готовности вести войну против Литовского княжества1005.

    Решимость Москвы подтвердило выступление отрядов Холмского и Захарьина в сторону Смоленска уже в конце апреля — начале мая 1507 г.1006. Правда, эта кампания носила, видимо, разведывательный характер, ибо войска вскоре вернулись на московскую территорию. Летом военные действия на западном фронте не происходили. Крымский хан не выполнил своего обещания и не прислал в распоряжение короля татарских войск1007.

    В этих условиях Сигизмунд решил приостановить вооруженную борьбу, направив в Москву специальное посольство с предложением начать мирные переговоры при посредничестве самого крымского хана1008. Однако установление мира между Москвой и Польско-Литовским государством не входило в'намерения правящих кругов Крыма. Именно летом и осенью 1507 г. они стали еще более энергично поддерживать Глинского, который появился в Поднепровье осенью 1507 г. после загадочного пребывания в Венгрии и начал вести интенсивные переговоры с московским правительством.

    О так называемом «восстании» Глинского известно сравнительно мало, но и эти немногие данные определенным образом характеризуют и само движение, и отношение к нему со стороны Крыма, Полыни и Москвы.

    Несомненно, что Михаил Глинский был политическим авантюристом большого масштаба; Родившись в семье православных феодалов (далекие предки их были татарскими колойи-стами в Литве), он очень рано начал службу при различных европейских дворах. Длительное время он находился при дво^ ре императора Максимилиана, служил у Альбрехта Саксонского, много лет провел в Италии, где принял католичество. В начале 90-х.годов’. Глинский вернулся в Литву и здесь быстро Завоевал расположение великого князя Александра. Уже в 1493 г. он едет во главе польско-литовского посольства в Крым, затем получает ряд земельных пожалований, в 1500 г. становится маршал ком надворным литовским. Глинский был настолько влиятельным человеком при дворе Александра, что Менгли-Гирей обращался к королй) через него1009. - J

    По-видимому, уже в это время у Глинского родилась идея создания автономного русского княжества на русско-литовских землях. Для осуществления своих планов он рассчитывал, вероятно, использовать благосклонность Александра. Характерно, что ему удалось добиться некоторого ослабления власти литовского сената и устранения от правительственной деятельности ряда видных литовских магнатов. Когда после смерти Александра литовским князем и польским королем стал Си-гизмунд, Михаил Глинский оказался в ином положении1010. Отстраненный от власти, он отнюдь не отказался от честолюбивых замыслов, но решил теперь добиваться своих целей в борьбе с Сигизмундом.

    Готовясь к выступлению против нового польского короля, Глинский имел возможность опереться на русские элементы господствующего класса Литовского княжества, а также на Крым, который, по-видимому, поддерживал его и его «русскую» программу еще в конце XV—начале XVI в., стараясь таким путем ослабить эффект московской политики собирания русских земель1011. Пожалуй, у маршалка Великого княжества Литовского Яна Забжезинского были основания называть своего противника Глинского «изменником»1012. В устах литовского магната-католика это обвинение означало, что еще до возникновения открытого конфликта с Сигизмундом Глинский, опираясь на русские, православные элементы княжества, выступал и против литовской правящей верхушки, и против католической церкви. Таким образом, когда в 1507 г. московское правительство установило контакт с Глинским1013, программа последнего уже давно выкристаллизовалась, и московские дипломаты могли только поддержать ее в силу политической необходимости.

    Переговоры Москвы с Глинским не остались не замеченными польско-литовским правительством. Сигизмунд попытался парализовать эти 'переговоры с помощью авторитета княгини Елены Ивановны. В письме к брату, великому князю Василию III, Елена просила прекратить войну и отказаться от поддержки Глинского. Но появление на политической арене Глинского, казалось, давало Василию III большие шансы на легкую победу. Поэтому он решительно отклонил просьбы сестры, подчеркнув прц этом, что речь идет не об одном Глинском, а о широком движении «православных» элементов Великого княжества Литовского1014.

    Таким образом, «мирная» инициатива Сигизмунда ни к чему не привела, и война продолжалась: в ноябре московские войска снова перешли литовскую границу и осадили города Мстислав и Кричев. Однако наступившие холода приостановили военные действия до весны 1508 г.1015.

    Тем временем Глинский стал активно осуществлять свою программу. Несомненно, что он попытался использовать сепаратистские настроения русских феодалов Великого княжества Литовского. Источники сохранили намеки па то, что Глинский хотел стать либо великим князем литовским, либо великим князем русским. Последнее кажется более вероятным. Прежде всего об этом говорит район самого «восстания» Глинского — области современной Белоруссии (Минск, Слуцк, Мозырь, Бобруйск, Гомель) и территория Правобережно,й Украины (Житомир, Овруч, Киевщина)1016. Об этом свидетельствуют также энергичные попытки самого Глинского захватить Слуцк, где тогда находилась вдова Семена Олельковича Анастасия; в планы Глинского входило жениться на ней и тем елмым подкрепить сваи претензии на киевское княжение1017. На стремление Глинского опереться на русских феодалов указывала и его постоянная борьба с собственно литовскими феодалами. Еще при жизни Александра Глинский благоволил к русским феодалам, раздавая «имения и воеводства своей русской родне»1018.

    В конце января 1508 г. Глинский совершил поход в район Гродно и Ковно. Здесь он расправился со своими давними политическими противниками, в частности с литовским маршал-ком Яном Забжезинским1019. В дальнейшем боевые операции развернулись в Белоруссии и на Украине. Стремясь овладеть Слуцком, где находилась вдова Олельковича1020, Глинский надеялся получить помощь от Василия III. Однако московское правительство, обеспокоенное связями претендента на киевское княжение с Крымом, уклонялось от прямой поддержки операций в районе Слуцка; возможно, это объяснялось также тем, что в Москве не хотели дальнейшего политического усиления Глинского и превращения его в главу особого «русского княжества». Поэтому совместные боевые действия против польско-литовских войск развертывались преимущественно в районе Минска и Орши1021, где сражались полки Василия Ше-мячича.

    В разгар «восстания», когда братья Глинские намеревались овладеть древней русской столицей Киевом, произошла резкая «перемена» в политике Крыма. Видя, что Глинский не сможет возглавить самостоятельного политического организма, противопоставленного Польско-Литовскому и Московскому государствам, и считая, что «восстание» уже сыграло свою роль в возобновлении войны между Василием III и Сигизмун-дом, правящие круги ханства решили отказаться от поддержки Глинского и в своем стремлении ослабить Москву стали ориентироваться главным образом на польского короля. Летом 1508 г. Менгли-Гирей предупредил польско-литовское правительство о намерении Глинского взять Киев1022, а также предложил королю военную помощь для борьбы против Москвы и ее союзника1023. Сигизмунд, правда, поспешил отказаться от татарской «помощи» в районе Киева и Вильно, но энергично настаивал на выступлении татар в районах Брянска, Стародуба, Новгорода-Северского и других московских «окраин». Вместе с тем король требовал полной реализации данного еще год назад ханского ярлыка на русские земли. «Ты нам, — писал Сигизмунд Менгли-Гирею, — ярлыки подавал на города, что были за нашими предками, ты сам посмотри, какой нам прибыток от твоих ярлыков, коли те города и земли Московской [князь] держит в своих руках и сбирает с них дани»1024.

    Новое сближение Сигизмунда с Менгли-Гиреем летом 1508 г. позволило польско-литовским войскам активизировать наступательные операции против Глинского и действовавших в Белоруссии московских полков, которые отступили за Днепр, уклоняясь от большого сражения с противником. Но и польско-литовская армия в этот момент была неспособна на генеральную битву, тем более что Сигизмунд имел основания ожидать нового татарского удара с юга. В этих условиях обе стороны пришли к мысли о целесообразности заключения мира1025. 19 сентября 1508 г. был подписан договор о «вечном мире» между двумя государствами, который признавал окончательными границы, возникшие в правление Ивана III, а также гарантировал Глинскому свободный выезд из Литвы в Москву1026. Кроме того, Василий и Сигизмунд обязались «быть заодно на всех недругов» и на татар, исключая крымского хана Менгли-Гирея1027.

    Реакцией Крыма на «вечный мир» 1508 г. явился новый татарский набег на польско-литовские окраины, совершенный глубокой осенью того же года1028. Этот факт делает еще более очевидной двойственную роль Крыма в развитии тогдашних политических событий на территории Восточной Европы. Умело поддерживая честолюбивые планы как Василия III, так и Сигизмунда, стремившихся к установлению политической гегемонии на восточноевропейских землях, Крымское ханство постоянно сталкивало Московское и Польско-Литовское государства, оставаясь при этом одинаково «дружественным» со седом по отношению к ним.

    Такая тактика широко применялась Крымом и в годы нового вооруженного конфликта между Польшей и Русью, продолжавшегося около десяти лет (1511 —1521). В этот период борьбы за Смоленск1029 крымская дипломатия продолжала использовать традиционные политические приемы: стремясь укрепить свое влияние на территории Восточной Европы, не допустить создания антитурецкой коалиции, крымские политики разжигали борьбу между ведущими восточноевропейскими государствами, концентрируя главные усилия наступательной политики против той стороны, которая в данный момент оказывалась наиболее могущественной1030.

    3. Усиление политического влияния Порты на татарские феодальные государства Восточной Европы и создание антимосковской коалиции

    Рост могущества султанской Турции, происходивший при Баязиде II (1481 —1512), Селиме (1512—1520) и в первые годы правления Сулеймана, оказывал прямое и косвенное воздействие на политику всех татарских феодальных государств Восточной Европы, стимулировал активизацию анти-московских настроений не только в Крыму, но в Астрахани и Казани. Если в период правления хана Мухаммед-Эмина (1502—1518) Казань формально находилась в сфере влияния Московского государства1031, то по существу здесь все более усиливалась антимосковская феодальная группировка. Когда умер Мухаммед-Эмин, последний представитель рода Улуг-Мухаммеда, эта группировка сделала попытку посадить на ханский престол одного из Гиреев. В 1518 г. с этой целью из Казани в Крым было направлено специальное посольство1032.

    Правда, оперативное вмешательство московского правительства отодвинуло реализацию этого плана на четыре года: с 1518 по 1521 г. на казанском престоле сидел ставленник Василия — касимовский'царевич Шах-Али (Шагалей)1033. Однако в 1521 г. он был свергнут братом крымского хана Мухам-мед-Гирея — Сахиб-Гиреем, который овладел казанским престолом, опираясь на вооруженную помощь отрядов крымских войск, а также на политическую поддержку Порты.

    Появление в Поволжье в начале 1521 г. Сахиб-Гирея и его военная активность против Нижнего Новгорода, Владимира и Рязани1034 находились в определенной связи с походом самого Мухаммед-Гирея на Москву в июле — августе 1521 г.1035. В широкую антимосковскую коалицию входили тогда не только Крым, Казань и замаскированно Порта, но также и Польско-Литовское государство1036. В 1521 г. Мухаммед-Гирей действовал согласованно с Сигизмундом как по военной (против Московского государства был послан отряд литовских войск Остафия Дашкевича1037), так и по политической линии (была сделана попытка отделить Рязанское княжество от Московской Руси, а также спровоцированы «мятежи» в отдельных русских городах1038).

    Широта политического и стратегического замысла, хорошая координация крымских, казанских и литовских войск в ходе его тактического осуществления заставляют видеть в этой сложной комбинированной операции направляющую руку турецкого султана Сулеймана, хорошо знавшего политическую ситуацию в Восточной Европе благодаря многолетней службе в Кафе1039.

    Дело в том, что если Турция официально предпочитала держаться в тени, то реально она выступала гегемоном в системе вассальных татарских государств Восточной Европы уже в первые десятилетия XVI в., направляя и координируя всю внешнеполитическую деятельность Крыма, Астрахани, Казани. Эту позицию турецкой дипломатии можно проследить и в московско-турецких отношениях52. Так, когда в 1513 г. в Москву из Стамбула приехал турецкий посол, он обратился к Василию с рядом требований и, в частности, настаивал на отпуске в Крым бывшего казанского хана Абдул-Латифа. Тогда же московские бояре упрекали турецкого посла за набеги «азовцев» на «украины», указывая на то, что от «азовских казаков (турок. — И. Г.) великого князя украинам много лиха чинитца», и требовали, чтобы турки «нашим украинам лиха никаторого не чинили». Естественные нарекания вызывали и набеги крымских татар, в частности набег Мухаммед-Гирея.

    Однако эти упреки, как правило, отводились турецкими дипломатами. В переговорах с Москвой и Польско-Литовским государством турецкое правительство чаще всего отказывалось от причастности к действиям татарских ханств, подчеркивало свою полную неосведомленность и высказывало предположение, что подобные эксцессы могли 'быть вызваны лишь безответственными действиями «лихих людей». Оно осуждало эти действия, а иногда даже предлагало свои услуги «арбитра». О стремлении Порты замаскировать факт руководства крымской политикой по существу говорила и практика частой смены ханов. Устранение того или иного хана, выполнившего возложенную на него задачу, было весьма удобной формой, обеспечивавшей турецкому султану среол правителя, не только не поддерживающего, но и карающего «лихих» вассалов53.

    Стремясь дезориентировать московское правительство в отношении своей подлинной роли в международной жизни Восточной Европы, Турция использовала характерный прием предоставления Москве заведомо ложной информации. Посылая через Азов своих послов в Турцию, правительство Василия установило неофициальные контакты с некоторыми представителями турецкой администрации в этом городе. Через них оно рассчитывало получать важные сведения о

    52 В. Д. Смирнов, Крымское ханство..., стр. 416.

    53 Обсуждая в переговорах с русскими дипломатами вопрос о набегах, совершенных крымцами, прав