Юридические исследования - Атомная дипломатия. Хиросима и Постдам. Г. Алпровиц -

На главную >>>

Дипломатическое и консульское право: Атомная дипломатия. Хиросима и Постдам. Г. Алпровиц


    Профессор А. Шлезингер-младший был очень разгневан появлением этой книги. В статье антикоммунистического характера, помешенной в октябрьском номере журнала «Форин афферс» за 1967 год, Шлезингер сурово осудил Г. Алпровица и призвал американских читателей отнестись к книге с «осторожностью». В чем же провинился Г. Алпровиц перед «законодателем мод» американской политической науки? Молодой американский исследователь Г. Алпровиц всего-навсего добавил свой голос к голосам тех на Западе, кто усматривает истоки «холодной войны» в агрессивной внешней политике Соединенных Штатов. Автор отнюдь не принадлежит к какой-либо прогрессивной организации, он лишь попытался применить здравый смысл к проблемам международных отношений на рубеже войны и мира в 1945 году. Одно это привело его к столкновению с избитыми антикоммунистическими концепциями. В результате над головой Алпровица собрались густые тучи критики, вскоре и гром грянул — отрицательное мнение А. Шлезингера по масштабам американской политической науки — событие немаловажное.



    Г. АЛПРОВИЦ

    АТОМНАЯ

    ДИПЛОМАТИЯ

    ХИРОСИМА

    И ПОТСДАМ

    О применении атомной бомбы и о том, как Америка очутилась лицом к лицу с Советским Союзом

    {перевод с английского)

    Издательство

    „Международные отношения“ Москва 1968


    СОКРАЩЕННЫЙ ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО

    В. Э. Петровского, О. JI. Степановой, В. Б. Теплоухова

    1-6-1_

    БЗ № 6—68 № 2

    ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

    Профессор А. Шлезингер-младший был очень разгневан появлением этой книги. В статье антикоммунистического характера, помешенной в октябрьском номере журнала «Форин афферс» за 1967 год, Шлезингер сурово осудил Г. Алпровица и призвал американских читателей отнестись к книге с «осторожностью». В чем же провинился Г. Алпровиц перед «законодателем мод» американской политической науки?

    Молодой американский исследователь Г. Алпровиц всего-навсего добавил свой голос к голосам тех на Западе, кто усматривает истоки «холодной войны» в агрессивной внешней политике Соединенных Штатов. Автор отнюдь не принадлежит к какой-либо прогрессивной организации, он лишь попытался применить здравый смысл к проблемам международных отношений на рубеже войны и мира в 1945 году. Одно это привело его к столкновению с избитыми антикоммунистическими концепциями. В результате над головой Алпровица собрались густые тучи критики, вскоре и гром грянул — отрицательное мнение А. Шлезингера по масштабам американской политической науки — событие немаловажное.

    Шлезингер утверждает, что основной порок книги Алпровица и некоторых других книг американских авторов, вышедших в последнее время, в том, что «в определенной степени... (их взгляды) аналогичны официальной советской точке зрения». Не вдаваясь здесь в разбор этого шлезингеровского утверждения по существу, можно твердо сказать, что дело не в этом. Просто американские исследователи, став на почву фактов, неизбежно приходят к научно обоснованной точке зрения.

    Это отнюдь не значит, однако, что многие высказанные автором положения и оценки неоспоримы. Следует прежде всего отметить, что Г. Алпровиц не может преодолеть так называемый «барьер субъективизма» в освещении исторических фактов, столь характерный для многих буржуазных исследователей. Такой подход, в частности, проявляется уже в том, что Г. Алпровиц явно преувеличивает роль личности в тех или иных событиях, из его поля зрения ускользают основные движущие процессы истории — классовые интересы, классовая борьба.

    Это обстоятельство, безусловно, в известной степени снижает ценность авторского анализа, порой приводит к неубедительным выводам.

    Вместе с тем в целом книга Г. Алпровица несомненно поучительна, поскольку, как отмечалось в советской прессе, она заставляет задуматься о природе американской политики, о ее беспощадности, коварстве и лицемерии.

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    «Президенту Гарри С. Трумэну Уважаемый г-н Президент!

    Мне совершенно необходимо как можно скорее переговорить с Вами по чрезвычайно важному и секретному делу. Я вкратце сообщал Вам о нем уже вскоре после Вашего вступления на пост, но с тех пор не считал возможным беспокоить Вас ввиду тех многочисленных трудностей, с которыми Вам пришлось столкнуться. Однако решение этого вопроса представляется мне столь важным для дальнейшего развития наших международных отношений и столь глубоко занимает мои мысли, что я считаю себя обязанным немедленно ввести Вас в курс дела.

    Военный министр Генри Л. Стимсон 24 апреля 1945 г.».

    Эта записка появилась на свет через 12 дней после смерти Франклина Делано Рузвельта и за две недели до окончания войны в Европе. На следующий день военный министр Стимсон сообщил президенту Трумэну, что «чрезвычайно важное и секретное дело» окажет «решающее влияние» на проведение американской внешней политики в послевоенное время. Затем Стимсон в общих чертах обрисовал ту роль, которую сыграет атомная бомба в отношениях Америки с другими странами. В дипломатии, как доверительно писал он в своем дневнике, атомное оружие станет «козырным тузом».

    Книга эта начинается с описания событий весны 1945 года, когда послевоенные проблемы возникали с такой же быстротой, с какой армии союзников продвигались навстречу друг другу в Центральной Европе. Во

    $

    время боев, предшествовавших капитуляции фашистской Германии, Красная Армия заняла огромную, граничащую с Советским Союзом территорию. Обсуждая последствия этого, американские политики сформулировали целый ряд связанных друг с другом проблем, а именно: по какому политическому и экономическому образцу будет строиться жизнь в освобожденных районах Восточной и Центральной Европы? Будет ли советское влияние доминирующим? И, наконец, самое главное — какой силой, если таковая вообще имеется, обладают Соединенные Штаты и позволяет ли она им окончательно урегулировать все проблемы у самых границ России?

    Рузвельт, Черчилль и Сталин сделали попытку решить спорные вопросы о сферах влияния Востока и Запада в феврале 1945 года на Ялтинской конференции. То обстоятельство, что Красная Армия контролировала огромную территорию, поставило Запад в невыгодную позицию. Важно было прийти к соглашению со Сталиным до того, как Америка начнет запланированный вывод войск с европейского континента. Польша была первой крупной страной, ставшей предметом ожесточенного спора, поэтому решение польского вопроса и приобрело необычно большое значение. Разделение компетенций в польском правительстве между политиками, ориентировавшимися на Советский Союз, и политическими деятелями западного направления могло послужить образцом для установления дальнейших взаимоотношений между великими державами в других странах Восточной Европы.

    Хотя Ялтинская конференция и закончилась подписанием соглашения, предусматривавшего решение вопроса о Польше, уже через несколько недель выяснилось, что взаимопонимание союзников было скорее кажущимся, чем существовавшим в действительности. Такое, до некоторой степени неопределенное, соглашение понималось каждым руководителем государства по-своему.

    Черчилль настаивал на усилении западного влияния, Сталин же, напротив, выступал за его ослабление, Рузвельт, будучи верен своей широко известной политике сотрудничества и примирения, пытался добиться более определенного соглашения по Польше и создать таким образом в Европе некий образец для будущих отношений между Востоком и Западом. Нередко сталкиваясь в последние годы своей жизни с решительностью Черчилля и

    « упорством Сталина, Рузвельт в одних случаях слал гневные телеграммы в Москву, в других — предупреждал Лондон против «каких бы то ни было попыток обойти тот факт, что мы, как это ясно указывается в соглашении, решили сделать упор... в новом правительстве на поляков, ориентирующихся на Советский Союз».

    12 апреля 1945 г., спустя всего два месяца после Ялтинской конференции, Рузвельт умер. Когда военный министр Стимсон встретился с Трумэном для обсуждения вопроса о влиянии, которое окажет атомная бомба на международные отношения, великие державы уже глубоко завязли в жестоком открытом споре, в основе которого лежало различное понимание условий ялтинского соглашения. Польша стала символом всех отношений между Востоком и Западом. Трумэну пришлось принять бразды правления в сложной обстановке, когда он довольно слабо представлял себе особенно трудные проблемы, лежащие в основе этих отношений.

    О том, как новый президент столкнулся с этими трудностями и как подошел к решению главной проблемы послевоенных американо-советских отношений, и написана эта книга.

    Герберт Фейс, известный специалист по этому периоду, писал: «Трумэн решил не сворачивать с курса, проложенного покойным президентом, и не отвергать его пути». Другие утверждают, что «мы пытались решать проблемы мира в тесном сотрудничестве с русскими». Часто можно встретиться с такой точкой зрения, что, дескать, американская политика была направлена на примирение с русскими, по крайней мере, до 1947 года, когда в ответ на их упрямство были приняты «доктрина Трумэна» и «план Маршалла». Что касается меня, то я думаю несколько иначе. Я согласен с замечанием государственного секретаря правительства Трумэна Бирнса, как-то заявившего, что к началу осени 1945 года стало совершенно ясно, что советские руководители не могли не почувствовать того огромного сдвига, который произошел в американской политике после смерти Рузвельта. Сейчас можно с уверенностью сказать, что после своего избрания президент Трумэн, не в пример своему предшественнику, не только не помышлял о продолжении сотрудничества с русскими, но откровенно поставил перед внешней политикой Соединенных Штатов совершенно иную задачу—

    уменьшить, а если удастся, то и искоренить /советское влияние в Европе. Ниже я попытаюсь показать, как я пришел к такому выводу.    /

    Однако основной задачей этой работы Является не исследование вопроса об изменении отношения Америки к России после смерти Рузвельта, а выяснение той роли, которую сыграла атомная бомба в формулировании политики, особенно если рассматривать эту проблему с позиций единственных переговоров между Трумэном и Сталиным на Потсдамской конференции в конце июля — начале августа 1945 года.

    И здесь мои выводы отличаются от выводов Фейса, писавшего, что «свет от взрыва, сиявшего ярче тысячи солнц, дошел до комнат Потсдамской конференции лишь как слабый отблеск». Я считаю, что новые доказательства не только убеждают нас в том, что атомная бомба повлияла на весь ход дипломатических переговоров, но и в том, что она в значительной степени определила поворот Трумэна к политике с позиции силы, ставящей своей целью вынудить Советский Союз согласиться с американскими планами в отношении Восточной и Центральной Европы. Бомба «дала мне совершенно иное ощущение уверенности», заявил президент своему военному министру. К началу Потсдамской конференции Трумэн уже выслушал советы Стимсона и государственного секретаря Бирнса относительно той роли, которую может сыграть атомная бомба. Хотя они придерживались различной тактики, оба настаивали на проведении жесткого курса. На некоторых страницах книги сделана попытка ответить, сколь близко Трумэн следовал хитроумной политике Стимсона и в какой степени принял президент недвусмысленный совет Бирнса, заявившего (по словам самого Трумэна) вполне откровенно, что бомба «позволит нам занять такие позиции, с которых мы сможем после окончания войны диктовать наши условия».

    Изучение политики Соединенных Штатов в ранний период «холодной войны» должно непременно рассматриваться вместе с действиями и контрдействиями советской стороны. Я же хочу подчеркнуть, что эта книга содержит обзор преимущественно американской политики, а отнюдь не является попыткой дать детальный анализ поли1 тики Советского Союза,

    Считать, что Трумэн летом 1945 года коренным образом изменил политику Рузвельта, значит явно предлагать совершенно иную исходную точку зрения для понимания сущности «холодной войны». Находясь в конце 1945 года в Москве, генерал Эйзенхауэр заметил, что, «до того как была взорвана атомная бомба, я мог с точностью сказать, что да, мы можем жить в мире с Россией. Сейчас же я в этом не уверен... Люди напуганы и взволнованы. Каждый вновь почувствовал непрочность мира».

    В какой степени послевоенная политика Советского Союза была порождена неуверенностью, основанной на страхе перед американской атомной бомбой и на перемене Америкой ее политического курса? Этот важнейший вопрос не рассматривается здесь и, следовательно, очевидна необходимость дальнейшего исследования, в ходе которого можно было бы проверить следующее утверждение Стимсона: «Вопрос наших добрососедских отношений с Россией был не просто связан, но, в сущности, целиком и полностью зависел от решения проблемы атомной бомбы».

    Точно так же я полагаю, что понадобятся дальнейшие исследования и большая степень осведомленности, чтобы прийти к окончательному пониманию причин, приведших к применению атомной бомбы. Считается, что вопрос этот решен и что объяснение, данное президентом Трумэном, соответствует истине. Президент сказал: «Применение атомных бомб привело к окончанию войны и спасло миллионы жизней».

    Я думаю, что в настоящее время имеются все основания утверждать, что для окончания войны и для спасения миллионов человеческих жизней совершенно не нужна была атомная бомба — и это уже тогда хорошо понимали американские руководители. Генерал Эйзенхауэр недавно упомянул, что летом 1945 года он сказал военному министру то же самое: «Я заявил, что возражаю против этого по двум причинам. Во-первых, японцы и так должны были вот-вот капитулировать и не было никакой нужды сбрасывать на них эту ужасную штуку. Во-вторых, мне была ненавистна сама мысль о том, что наша страна будет первой страной, применившей такое оружие». Выходить же за рамки ограниченного умозаключения, что бомба не была нужна вовсе, пока не представляется возможным. Тем не менее я попробовал осветить оставшиеся вопросы достаточно полно. Проблема состоит не в том, чтобы определить, почему политические руководители решили применить бомбу, но скорее в том, чтобы уяснить себе, как они пришли к выводу, что необходимо использовать атомную бомбу, и почему у них не возникло никаких сомнений, как, например, у Эйзенхауэра, относительно права принятия такого решения.

    Материал этой книги и рассматриваемые здесь точки зрения во многом противоречат общепринятому мнению. Я не пытался, однако, оспаривать различные более или менее серьезные аргументы, выдвинутые теми, кто касался этой проблемы. По возможности, я пытался избежать спора, сведя до минимума полемику и противоречия.

    Возвращаясь к взглядам, которых я придерживался шесть лет назад, когда я еще только приступил к работе над этой книгой, я не могу не заметить, сколь значительно изменилось мое представление о рассматриваемом периоде и как мои первоначальные соображения вступили в противоречие с новыми фактами.

    Глава I

    СТРАТЕГИЯ ПРОБЫ СИЛ

    Это произошло за две недели до того, как объединенные силы Великобритании, Соединенных Штатов и Советского Союза заставили капитулировать фашистскую Германию, что привело к окончанию второй мировой войны. Со дня смерти Франклина Делано Рузвельта прошло всего лишь одиннадцать дней. Новый президент Соединенных Штатов готовился к своей первой встрече с представителем Советского Союза. Высказывая свою точку зрения на предмет предстоящих переговоров о реорганизации польского правительства, Трумэн заявил, что если русские окажутся несговорчивыми, то «пусть убираются к черту». Через несколько часов президент то же самое повторил и советскому наркому иностранных дел В. М. Молотову, причем таким языком, который, судя по утверждению начальника штаба президента, мало походил на дипломатический.

    Твердый курс

    Хотя те, кто считает, что, дескать, Трумэн желал продолжить политику сотрудничества с русскими, проводимую его предшественником, нередко опускают упоминания об этой стычке, я утверждаю, что горячность и грубость президента не явились результатом случайной вспышки гнева. Новый президент со всей тщательностью изучал возможные пути ведения переговоров с Молотовым. К середине апреля 1945 года он и большинство его главных советников решили, что следует пересмотреть рузвельтов-скую политику сотрудничества и что для данного этапа более разумным будет ведение переговоров с русскими с твердых и решительных позиций.

    Ближайшая проблема касалась реорганизации польского правительства, созданного в то время, как Красная Армия гнала немцев к берегам Одера. Как Рузвельт, так и Черчилль обещали свою поддержку польскому правительству, расположенному «дружески» к Советскому Союзу, правительству, которое не допустило бы в будущем новой германской агрессии. В Ялте было решено, что ориентировавшееся на Советский Союз варшавское правительство, «действующее ныне в Польше», будет преобразовано в новое правительство путем включения в его состав некоторых политических лидеров прозападного направления. После жарких споров, затрагивавших менее значительные вопросы, решение польской проблемы в послеялтинский период свелось, по сути дела, к трехсторонней борьбе за распределение постов в новом правительстве. Каждый из участников «большой тройки» выдвигал своих представителей. Как метко заметил адмирал Леги, в центре спора лежала борьба за власть.

    Незадолго до вступления Трумэна на пост президента Сталин попытался определить точнее пределы проблемы и предложил, чтобы в Польше был применен способ, который в более или менее общих чертах уже использовался для решения югославского вопроса, то есть он предлагал расширить варшавское правительство на одну пятую и свести таким образом соотношения сил в правительстве к пропорции 1 : 5. Это позволило бы полякам, ориентирующимся на Советский Союз, занять доминирующее положение в новом правительстве. Став президентом, Трумэн почти тотчас же отверг предложение Сталина. По этому поводу Черчилль заявил, что он считает «замечательным» то, что новый президент «нашел в себе силы, позволившие ему в столь короткий срок» занять позицию, противоположную позиции русских и весьма близкую взглядам самого премьер-министра.

    Ни Трумэн, ни Черчилль не пожелали связывать себя условиями в отношении реорганизации польского правительства и в совместном послании к Сталину от 18 апреля потребовали, чтобы варшавское правительство встретилось на равных началах с группой польских лидеров, ориентирующихся на Запад. Подобная встреча уравняла бы в правах варшавское правительство и тех политических деятелей, которые не входили в состав польского правительства. Это, в свою очередь, привело бы к тому, что русским пришлось бы отказаться от мысли, что основой реорганизованного польского правительства станет варшавское правительство.

    Борьба за власть в новом польском правительстве в значительной степени объясняется расплывчатостью самих ялтинских соглашений. Советская сторона могла черпать доказательства своих интерпретаций в одних статьях договора, англо-американская — в других. Да и сам язык соглашения был туманным. Начальник штаба при президенте адмирал Леги, возражавший русским в Ялте, был убежден, что принятая на конференции формула как раз и дала русским то, о чем они просили: ее можно было растягивать сколько угодно «на всем протяжении пути от Ялты до Вашингтона, не боясь, что она разорвется». Рузвельт согласился с этим.

    Действительно, язык соглашения скорее играл на руку Сталину, и незадолго перед смертью Рузвельт счел необходимым предупредить Черчилля, что тот не должен забывать о том, что «мы, как это ясно указывается в соглашении, решили сделать упор на поляков, ориентирующихся на Советский Союз».

    Несмотря на то что это послание в общем и целом отражает суть главной идеи Рузвельта, президент не был согласен со Сталиным, полагавшим, что варшавское правительство должно в новом правительстве располагать каждыми четырьмя постами из пяти. К сожалению, перед смертью Рузвельт не смог дать американской политике более точное направление. К середине апреля между Сталиным и Черчиллем уже были заметны весьма значительные разногласия, преодолеть которые казалось невозможным; разногласия между Сталиным и Рузвельтом были не столь большими, но довольно острыми.

    Став президентом, Трумэн очень хорошо понимал, как сдерживают его формулировки ялтинского соглашения. Он даже как-то жаловался государственному секретарю, что расплывчатость формулировок не позволяет ему занять твердую позицию в споре с русскими. Таким образом, отдавая себе полный отчет в том, что он делает, и зная о попытках Рузвельта удержать Черчилля в определенных границах, Трумэн тем не менее последовал совету госдепартамента и занял в вопросе о представительстве в польском правительстве позицию Черчилля.

    Главное в польской проблеме — это даже не детали дипломатического спора. Длительная война с Германией подходила к концу, и, как заявил Трумэн, «если подходить к этому делу шире», польский вопрос стал «символом дальнейшего развития наших международных отношений». Решение его приобрело такую важность, что даже переросло сами детали спора. Он должен был рассматриваться как основной вопрос американской внешней политики, а также, как считали президент и его советники, послужить фундаментом американо-советских отношений.

    Позиция, занятая Трумэном в вопросе о Польше, объясняется в первую очередь новой оценкой тех требований, которые были у американской дипломатии по отношению к Советскому Союзу: все важнейшие советники президента, за исключением двух, считали необходимым символически продемонстрировать силу перед Россией, что должно было бы прояснить отношения и заставить русских относиться более терпимо к распространению американских принципов в странах Восточной и Центральной Европы.

    Таким образом, польская проблема стала главной среди серии других, казавшихся бесконечными, проблем, возникших в ходе переговоров. Объяснение, которое позволит нам лучше понять всю картину, можно найти, обратившись к тем аргументам, которые тогдашний посол Соединенных Штатов в Советском Союзе Аверелл Гарри-ман привел президенту.

    Гарриман настаивал на том, что «нельзя терпеть советское господство в Восточной Европе», Соединенные Штаты, считал он, имеют дело с «варварским нашествием на Европу». Он был убежден, что советский контроль над той или иной страной будет означать определяющее влияние Советского Союза на внешнюю политику данной страны. Столкнувшись с такими фактами, Гарриман считал необходимым определить отношение Америки к этому вопросу. Он настаивал на пересмотре политики Рузвельта.

    Еще раньше Гарриман потребовал, чтобы Соединенные штаты избрали предлогом случай, когда действия Советского Союза были нетерпимыми, чтобы «дать ему понять, что если он будет придерживаться такой же политики и далее, то пострадает от этого в первую очередь сам». Затем он принялся обсуждать с президентом польский вопрос. Посол настаивал на том, что в данном случае Америка должна вести жесткую линию, дабы строить все отношения с Советским Союзом на совершенно новой основе. Жесткий курс был, с его точки зрения, единственной возможностью, которая позволила бы достичь каких-то конкретных, результатов в области сотрудничества двух стран. Однако он не мог не согласиться, что выбор жесткого курса может поставить под угрозу назначенную на 25 апреля в Сан-Франциско конференцию Объединенных Наций для подготовки Устава ООН.

    «Что касается меня, то я... наиболее искренний сторонник установления самого тесного взаимопонимания с Советским Союзом, — заметил он несколькими днями раньше, — поэтому все, что я говорю, имеет перед собой только одну цель: как лучше добиться такого взаимопонимания». Гарриман был абсолютно убежден, что твердая позиция, выбранная американцами, ни в коем случае не приведет к разрыву с Советским Союзом. Подобная уверенность, пожалуй, наиболее удивительная деталь в отношении Америки к этому вопросу, ибо не только Гарриман, но почти каждый крупный правительственный чиновник считал, что отношения с Россией нужно строить именно на такой основе: Гарриман и остальные полагали, что Соединенные Штаты обладают достаточной мощью, позволяющей требовать в отношении Восточной Европы принятия тех условий, которые им выгодны.

    Подобная оценка тогдашнего соотношения сил вытекала в основном из учета экономического положения обеих стран. Гарриман, который в связи с программой ленд-лиза долгое время находился в Москве, часто доносил в Вашингтон об огромных потребностях разоренной вражеским нашествием советской экономики. Русские уже тогда нуждались в большом послевоенном кредите на сумму, как подсчитал Гарриман, до 6 млрд. долл. Он упорно придерживался той точки зрения, что Советское правительство будет вынуждено уступить требованиям Америки, «ибо оно нуждается в нашей помощи, чтобы восстановить свою страну». Поэтому Соединенные Штаты могут следовать жесткой линии в решении важнейших вопросов, «без опасения подвергнуться какому-либо серьезному риску».

    Гарриман также сообщил, что определенные круги в Москве считают, что проблема увеличения экспорта в Россию — поистине вопрос жизни и смерти для американского бизнеса. Это, конечно, как заявил он далее, не соответствует истине, но тем не менее определенное число официальных лиц в России верит этому. Твердая позиция Соединенных Штатов заставит их отказаться от подобных иллюзий. И снова Гарриман повторяет, что взирает без пессимизма на исход подобной встречи, основой для которой послужит твердая позиция, занятая Соединенными Штатами. Здесь не только нет никаких оснований для страха, но такой подход является, по сути дела, единственной возможностью, с помощью которой можно «наладить отношения с русскими на новой, реальной основе».

    Стратегию, предложенную Гарриманом, можно суммировать в нескольких фразах. Действия Советского Союза в Восточной Европе должны были вызвать контрдействия со стороны США. Поскольку Америка обладала подавляющей экономической мощью, а Советский Союз стоял перед лицом огромных восстановительных работ, Соединенные Штаты находились в исключительно выгодной позиции с точки зрения торговли. Политика, которой придерживался Рузвельт, должна была быть пересмотрена. Твердый курс и немедленная символическая проба сил показали бы русским, что их дальнейшее господство над Восточной Европой «обойдется им дорого». А так как русские сильно нуждались в экономической помощи со стороны Америки, то подобная схватка, по всей вероятности, закончится успешно для Соединенных Штатов и заставит русских принять американские условия. Возможность же неудачи, а также разрыва отношений между двумя странами была крайне незначительной.

    Решительный разговор с твердых позиций

    Первая длительная беседа между президентом и Гарриманом — одна из многих в серии проведенных на высшем уровне и затрагивающих вопросы дипломатической стратегии в середине апреля 1945 года — выявляет четыре основных положения новой политики.

    Во-первых, это принципиальное сопротивление советским интересам в Восточной Европе. Обеспокоенное своими представлениями о характере советских намерений, большинство американских советников соглашались с тем, что Соединенным Штатам следует проявить больше настойчивости в предъявлении Советскому Союзу требований с целью вынудить его пойти на установление в Восточной Европе буржуазно-демократических правительств. Благоприятное решение вопроса с организацией польского правительства было, так сказать, текущей проблемой, но это рассматривалось лишь как предпосылка для последующих в скором времени выборов, в ходе которых на демократической основе будет создано правительство страны. Фактически, наиважнейшим требованием в программе политики Соединенных Штатов по отношению ко всем странам Восточной Европы было проведение немедленных свободных выборов.

    Во-вторых, следует помнить, что в начале 1945 года американские политики были заняты преимущественно Восточной Европой. Опасений, что погибнет капиталистический правопорядок в Западной Европе, почти не было — коммунистические партии не только сотрудничали с консервативными режимами Италии, Франции и Бельгии, но и активно помогали им. Не очень беспокоила политиков и возможность военной агрессии в страны Западной Европы. Вопросом дня была организация европейских стран, оказавшихся в тылу Красной Армии.

    Опасения, связанные с этим вопросом, проливают свет и на другие положения, столь типичные для политических кругов Соединенных Штатов в апреле 1945 года. Так, согласно одному из таких положений, считалось, что собственные интересы Америки требуют активного вмешательства в дела Восточной Европы.

    Ко времени вступления Трумэна на пост президента все, что происходило на освобожденных территориях, уже считалось «затрагивающим важнейшие интересы США». Хотя об этом нередко помалкивают, подобный интерес к Восточной Европе означал не что иное, как практический отход в самом принципе от идеи изоляционизма.

    И, наконец, предполагалось, что Соединенные Штаты обладают достаточной экономической и военной мощью, чтобы убедить Советский Союз или даже заставить его уйти с этой территории, или, по крайней мере, принудить его к согласию с принципами американской политики, что в конечном итоге должно было привести к значительному ослаблению советского влияния. Поскольку эта основная задача разделялась почти всеми главными советниками, наиболее существенным оказался вопрос о стратегии — центральным пунктом политики стала оценка реальных возможностей каждой из сторон в споре о Восточной Европе. Именно этому и уделил Гарриман особое внимание, утверждая, что экономическая мощь Америки столь значительна, что дипломатическая проба сил заставит русских уступить требованиям Соединенных Штатов. «Россия, безусловно, опасается нашей мощи или, по крайней мере, относится к ней с должным уважением,— заявил он военному министру Стимсону и далее самоуверенно добавил, что, хотя Россия и может «быть нетактичной по отношению к своим соседям, нас-то она действительно побаивается».

    Посол был не одинок в своем суждении. Мнение его было подкреплено некоторыми деталями не только ввиду очевидной важности аргументов, которые приводил искушенный посол Соединенных Штатов в Советском Союзе, но именно потому, что тщательно сформулированная позиция Гарримана находила в основном поддержку почти у всех сколько-нибудь влиятельных советников из окружения президента. Кроме Гарримана к их числу можно было бы отнести исполняющего обязанности государственного секретаря Джозефа К. Грю, государственного секретаря Эдварда Стеттиниуса, начальника штаба президента адмирала Вильяма Д. Леги, военно-морского министра Джеймса В. Форрестола.

    В целом ряде бесед с каждым из вышеуказанных лиц Гарриман обсудил в течение апреля основы стратегии. Разумеется, его консультации с госдепартаментом были совершенно нормальным явлением. Он убедился, что руководители этого учреждения полностью согласны с тем, что экономическая помощь может и должна быть использована для того, чтобы поставить русских на место в вопросе о Восточной Европе. 21 апреля адмирал Леги был, как он говорит, также «завербован» Гарриманом. Посол нашел, что Леги разделяет все его основные мысли и тоже считает, что отныне экономическая помощь России должна «сводиться исключительно к поставке тех материалов и оборудования, которые необходимы для объединенных военных усилий обеих держав».

    Военный министр Стимсон подобным образом разделял такое понимание стратегии, единственное его возражение— впрочем, весьма существенное—касалось вопросов, связанных с выбором времени и применяемой тактикой. Наконец, за день до встречи с Трумэном Гарриман подробно переговорил с военно-морским министром Фор-рестолом. Последний почувствовал «проявление большей твердости» по отношению к русским. Форрестол был горячим сторонником подобного курса и в действительности уже давно поддерживал контакт с Гарриманом, когда тот еще находился в Москве: его личные дневники были заполнены телеграммами Гарримана и собственными пометками одобрительного характера.

    Но, конечно, самые главные союзники Гарримана сидели в государственном департаменте. Рузвельт при жизни часто игнорировал советы госдепартамента (он даже не удосужился прочесть краткие справки, подготовленные для него этим учреждением незадолго до Ялтинской конференции). Однако в последние недели жизни Рузвельта, когда главный помощник президента Гарри Гоп-кинс лежал в больнице и фактически отстранился от правительственных дел и когда здоровье президента ухудшалось с каждым днем, госдепартамент был привлечен к решению весьма важных политических вопросов. Когда Рузвельта сменил Трумэн, который, по всеобщему признанию, очень плохо разбирался в вопросах внешней политики, чиновников госдепартамента попросили принять участие в вынесении важнейших решений. Джозеф К. Грю становится ведущей фигурой, как исполняющий обязанности государственного секретаря он регулярно посещает Трумэна и вводит его в курс внешнеполитических событий. Государственный же секретарь Стеттиниус почти все время находился в разъездах, и госдепартамент фактически возглавлял Грю.

    Грю был человеком крайне консервативным. Он. не только сомневался в возможности какого бы то ни было сотрудничества с русскими (а кроме всего прочего, вообще недолюбливал людей, подобных Гопкинсу), но уже тогда был твердо убежден, что «война с Советской Россией — дело абсолютно точное, настолько точное, насколько в этом мире вообще что-либо может быть точным». Характерным для политической атмосферы, царившей в Вашингтоне после смерти Рузвельта, был тот факт, что Грю, которому прежде редко предоставлялась возможность высказывать президенту свои соображения, требовавшие применения жестких мер, через какие-нибудь три недели после прихода Трумэна в Белый дом писал своему другу: «Если бы я мог поговорить с тобой о новом президенте, ты вряд ли услышал бы иную оценку, кроме самой благоприятной... Уж он-то не будет излишне осторожничать в проведении нашей внешней политики. Ты не можешь себе представить, что за наслаждение работать с таким человеком».

    Когда после смерти Рузвельта Гарриман возвратился в Вашингтон для консультаций, он увидел, что Грю и другие близкие к Трумэну лица относятся с гораздо большей симпатией к его концепции в отношении России, чем это было у Рузвельта и его главных помощников. Казалось, Гарриман почувствовал те возможности, которые открывает перед ним подобное отношение, ибо он провел раунд запланированных политических бесед с большой энергией. Будучи убежден, что, только следуя жесткой линии во внешнеполитическом курсе, можно строить отношения на прочной основе, посол настаивал на проведении в жизнь своей концепции с присущей ему энергией и рассудительностью. Однако было бы не совсем верным заявлять, что именно усилия Гарримана привели к изменению внешнеполитического курса страны.

    Еще 3 апреля военный министр Стимсон отметил в своем дневнике, что «заметно, как усиливается раздражение в отношениях между нашим правительством и русскими», и почти все, с кем беседовал Гарриман в середине апреля, совершенно независимо пришли к убеждению, что в споре с Россией нужно придерживаться твердой линии. Поэтому будет правильнее заметить, что присутствие Гарримана и его деятельность в Вашингтоне в первые недели прихода к власти правительства Трумэна как бы позволили сосредоточить все внимание на советской проблеме и стимулировали выявление единой и вполне определенной стратегии в отношениях Соединенных Штатов с Россией.

    Таким образом, в короткий срок серией проведенных в Вашингтоне бесед Гарриман как бы подготовил платформу для новой политики, базировавшейся на уже широко распространенных мнениях. Окончательное решение было принято незадолго до встречи президента с Молотовым, состоявшейся 23 апреля. За несколько часов до прибытия советского наркома иностранных дел Трумэн созвал своих главных советников для окончательного уточнения будущей стратегии. Разгорелся короткий спор вокруг интерпретации ялтинского соглашения, касавшегося Польши. Адмирал Леги утверждал, что язык соглашения «позволял интерпретировать текст двояко». Выступая против позиции Советского Союза в отношении Польши, Леги тем не менее считал, что русские соблюдают те условия, которые содержатся в ялтинском соглашении. Что же касается государственного секретаря Стеттиниуса, то тот продолжал настаивать, что единственным возможным путем является путь, предложенный госдепартаментом.

    Однако несравненно более важным, чем все перипетии этой дискуссии, была та общая точка зрения, которая разделялась участниками встречи. Все главные советники, за исключением двух, согласились с президентом и послом Гарриманом в отношении избранной стратегии. По заявлению Форрестола, «трудности с Польшей нельзя рассматривать как частный случай». Их нужно рассматривать с более широких позиций. Вопрос этот символи-чен. Форрестол доказывал: «Лучше устроить пробу сил с русскими сейчас, нежели позже». Как заключил адмирал Леги, «единодушное мнение... было таково, что пришло время показать Советскому Союзу всю твердость американской позиции».

    Почти все считали, что символическая проба сил — шаг разумный и целесообразный. Только Стимсон, который хотя и стоял в принципе за подобную проверку сил, но тем не менее возражал против немедленных действий, заметил, что, когда Гарриман и остальные «высказались за то, чтобы президент не миндальничал с русскими», среди присутствующих нашелся только единственный человек, не считая его самого, который готов был предложить иное решение.

    Такое единодушие не было результатом одной только подготовительной работы, проделанной Гарриманом, и благоприятного отношения к рассматриваемому вопросу со стороны почти всех важнейших советников президента. Не менее важным было и то, что почти с самых первых дней своего правления новый президент дал совершенно ясно понять, что и сам он считает необходимым проведение твердого курса. Даже перед беседой с Гар-риманом, 20 апреля, когда Трумэн уже знал о новом советско-польском договоре, он решил «отложить разговор по этому вопросу» до встречи с Молотовым. Во время длительного обсуждения новой стратегии с Гарри-маном президент прервал посла, прежде чем тот добрался до сути своего предложения, и заявил, что «не боится русских» и «намерен быть твердым».

    В ходе обсуждения он повторил это трижды. Подобно Гарриману и всем остальным, президент считал, что, в случае если Соединенные Штаты прибегнут к демонстрации силы, риск будет невелик. Это ведь были его слова, что «русские нуждаются в нас больше, чем мы в них». Трумэн решил не делать никаких отступлений от американских принципов. Он хорошо сознавал ту силу, которую придавало Америке ее экономическое могущество, и понимал выгодность позиции Соединенных Штатов. Он был глубоко убежден, что опасность разрыва отношений между двумя странами незначительна. Президент рассчитывал высказать Молотову все, что он думает, «буквально в двух словах».

    Таким образом, Трумэн действовал заодно со своими советниками и сам ратовал за проведение жесткого курса. Так, во время встречи 23 апреля он не стал дожидаться, пока все выразят свое согласие, а прямо заявил о своей позиции. Обсуждение он начал со слов, что «наши соглашения с Советским Союзом были до сего времени крайне односторонними и далее так продолжаться не может». Он считал необходимым установить отношения на новой основе, и «это должно случиться сейчас или никогда...»

    Ликвидация последнего препятствия на пути к применению стратегии пробы сил

    На первый взгляд может показаться, что подобная стратегия означает совершенно необъяснимый отказ от политики, проводимой Рузвельтом всего несколько недель назад. Экономическое могущество Америки при Рузвельте было не менее значительно, чем и в первые недели прихода к власти правительства Трумэна, да и возможностей у американской дипломатии было ничуть не меньше. Для того чтобы полностью понять изменения, происшедшие в американской политике в середине апреля, нужно выйти за рамки той дискуссии, о которой мы говорили в предыдущем разделе.

    Во время войны перед теми, кто выступал за проведение жесткой линии по отношению к русским, стояли три основных препятствия. Первое из них—глубочайшая убежденность Рузвельта в возможности сотрудничества — ликвидировалось с его смертью. Трумэн же относился к русским с гораздо меньшей симпатией. Действительно, вспомните хотя бы 1941 год, когда Рузвельт просил поддержать программу помощи русским по ленд-лизу. Тогда сенатор Трумэн сделал следующее предложение: «Если мы увидим, что выигрывает войну Германия, то нам следует помогать России, а если победу будет одерживать Россия—окажем помощь Германии, пусть они таким образом убивают друг друга как можно больше».

    Вторым препятствием на пути проведения твердой политики было опасение, что такая политика разрушит американо-советское сотрудничество и приведет к подписанию сепаратного мира между Германией и Советским Союзом. Этого препятствия не стало после разгрома фашистской Германии. Однако было еще третье соображение, мешающее проведению жесткого курса, — опасение, что подобное отношение к России ослабит советскую помощь в войне против Японии. Ко времени смерти Рузвельта этот аргумент все еще не потерял своего значения во влиятельных политических кругах.

    Пожалуй, необходимость советской помощи в войне с Японией никого столь сильно не раздражала, как генерала Джона Р. Дина, главу американской военной миссии в Москве. Как и Гарриман, Дин был давним сторонником проведения более жесткого курса в отношениях с русскими, подобно Гарриману, он считал, что экономическую помощь Америки можно использовать так. чтобы заставить русских согласиться с американской политикой как в военной, так и в политической сферах. В конце 1944 года Дин сообщал генеоалу Маршаллу, что его «уже начинает тошнить от этойрусской пиши, водки и торжественных заверений в дружбе». Дин подчеркивал огром-

    И

    ное значение американской помощи для измученного войной Советского Союза и сетовал на отсутствие взаимопонимания в решении многочисленных второстепенных вопросов.

    «Мы очутились одновпеменно в позиции дающих и просителей.— писал он.— Это не приносит Соединенным Штатам пользы и подрывает наш престиж». Дин присоединился к усилиям своего друга и коллеги по работе Гарримана, пытавшегося убедить Вашингтон в том. чтобы тот проявил больше твердости. «Я абсолютно убежден. что нам следует быть пожестче»,— писал он Маршаллу.

    Однако, несмотря на настойчивые требования. Дин, равно как и Гарриман, немногого добился при жизни Рузвельта. Комитет начальников штабов, к которому он обратился, был заинтересован в помоши Советского Союза против Японии еше больше президента и думать не хотел о чем-то, что могло бы ухудшить будущие взаимоотношения двух великих держав. Не найдя возражений против такого веского аргумента, Дин в первые недели 1945 года искал способ, который позволил бы Соединенным Штатам меньше зависеть от советской помощи на Дальнем Востоке.

    Вместе с генералом Фрэнком Н. Робертсом он произвел ряд расчетов, убедительно показавших, что наличие американских военно-воздушных баз в Сибири (чего добивались Соединенные Штаты, рассчитывавшие наносить оттуда бомбовые удары по Японии при помощи бомбардировщиков «Б-29») принесет мало пользы; бомбардировщики подняли бы общий вес сбрасываемых на Японию бомб лишь на 1.39% по сравнению с тем, чего можно было бы добиться при использовании тихоокеанских баз. Как говорится, овчинка выделки не стоит. Дину также удалось доказать, что военные поставки, необходимые для удовлетворения всех нужд Советского Союза в случае его участия в войне против Японии, можно осуществлять в Россию и иными способами, причем для этого совершенно не нужно пролагать новые пути через Тихий океан.

    После смерти Рузвельта Дин с Гарриманом возвратились в Вашингтон для консультации. Дин хотел при помоши своих дневников «попытаться убедить начальников штабов в справедливости своих идей». Он настаивал, чтобы Соединенные Штаты «отказались от всех тех совместных действий с Россией, которые не важны для победы, оставили попытки добиться скорейшего принятия русскими наших предложений' и заставили их прийти к нам с протянутой рукой».

    Итак, пока Гарриман требовал от политических советников в Вашингтоне принятия более жесткого курса, Дин трудился в поте лица, пытаясь убелить военное руководство, что Америка менее нуждается в помощи Советского Союза, чем это считалось ранее. И, как только Гарриману удалось добиться одобрения разработанной им стратегии пробы сил, Дин смог доказать справедливость своих доводов. 24 апреля комитет начальников штабов отказался от создания в Сибири баз для бомбардировщиков «Б-29» и отложил в сторону планы, предусматривающие проложение караванных путей, ведущих к Советскому Союзу через Тихий океан.

    Считалось, что советские войска понадобятся и для сдерживания японской Квантунской армии, чтобы та не могла усилить оборону Японских островов, когда начнется вторжение. Однако к середине апреля комитет начальников штабов решил, что может добиться того же результата иными средствами. К этому времени американское господство на море стало подавляющим и появилась возможность предотвратить переброску японских войск с побережья континентального Китая на острова Японского архипелага.

    Разумеется, участие Советского Союза в войне против Японии принесло бы определенную пользу — особенно если учесть психологическое значение объявления войны третьей из великих держав, — но к 24 апреля оперативный отдел доложил комитету начальников штабов, что для успеха вторжения теперь совершенно не обязательно немедленное вступление русских в войну против Японии. Возражений не последовало, и 10 мая такая рекомендация была официально принята комитетом начальников штабов.

    Эти решения окрылили Дина. «Что же касается военного сотрудничества, то решения эти избавили нас от той зависимости, в которую нас ставило русское великодушие»,— отмечал он. Таким образом, 23 апреля во время встречи с президентом Дин смог поддержать требования Гарримана, обратив внимание президента на тот факт,

    и

    что непреодолимые препятствия на пути решения этого вопроса будут, всего вероятнее, устранены. Дин чувствовал, что правительство «очутилось в позиции, когда нужно быть стойким и неприступным», и он сказал Трумэну то, что понял еше в Москве: «Если мы будем бояться русских, мы ничего не добьемся». А в заключение еще раз добавил: «Мы должны быть твердыми».

    Следовательно, общий итог встречи, описанной адмиралом Леги и начавшейся со слов «наступило время, когда Америка должна занять в своих отношениях с Советским Союзом более жесткую позицию», выразился в принятии следующего решения: «Если Россия уменьшит свои военные усилия в Европе и Азии или даже совсем свернет их, это не повредит нашим целям в войне».

    Итак, президент и большинство его главных советников были убеждены, что немедленная дипломатическая схватка не будет большим риском. Все это лишь заставит русских понять, что они более не могут проводить свою политику в Восточной Европе, «кроме как дорогой для себя ценой», и в конечном итоге приведет к возникновению нового сотрудничества на более реальной основе.

    Когда через несколько часов после беседы со своими советниками Трумэн встретился с Молотовым, он прямо дал понять, что Советскому Союзу нечего ожидать экономической помощи от Америки, если дальнейшее рассмотрение польского вопроса будет идти вразрез с американскими предложениями. Трумэн многозначительно намекнул, что вся проблема оказалась в центре внимания общественного мнения страны и что без общественной поддержки меры экономического содействия России не получат одобрения в конгрессе. Советское правительство поступит благоразумно, если учтет эти факторы при рассмотрении американских предложений по Польше'.

    Хотя Трумэн и понимал, что ялтинское соглашение можно трактовать двояко, он тем не менее заявил Молотову, что американская интерпретация договора — это единственно возможный вариант. «Все, что мы просим,

    1 При встрече 23 апреля 1945 г. были выдвинуты два следующих довода, дополнивших главное положение Дина. Гарриман заметил, что прошел уже год, как русские высказались за" сотрудничество на Дальнем Востоке, но ни одно из соглашений до

    гак это чтобы Советское правительство выполнило решение Крымской конференции»,— добавил он. Молотов же ответил, что Советское правительство уверено, что преодоление оставшихся трудностей не составит труда, и тут же приступил к обсуждению общей проблемы сотрудничества между союзниками. Трумэн, однако, резко возразил, указав, что соглашение по Польше было достигнуто и что «единственное, что маршалу Сталину оставалось сделать, это выполнить соглашение».

    Молотов заметил, что в предыдущих посланиях Сталин уже высказал свою точку зрения по вопросу о соглашении, и затем добавил, что лично ему неясно, почему в случае с Польшей нельзя использовать ту же формулу, которая столь успешно помогла правительствам трех великих держав достигнуть решения в вопросе о создании югославского правительства.

    И снова Трумэн «уколол» Молотова, заявив, что-де «соглашение было достигнуто... Советскому правительству нужно было только его выполнять». Тут же опять Молотову пришлось объяснять, что он не может согласиться с тем, чтобы ялтинское соглашение оказалось нарушенным. Трумэн снова, в который уже раз, повторил, что единственное, чего добиваются Соединенные Штаты, так это выполнения Советским Союзом его обязательств. Молотов должен был ясно понять, что американское сотрудничество с Россией может строиться только на такой базе, а не «на одностороннем подходе к решению вопроса».

    сих пор не выполнено. Отсюда следует, что Соединенные Штаты не могут рассчитывать на обязательство Советского Союза вступить в войну. Дин же считал, что русские, «что бы там ни произошло», начнут войну на Тихом океане, как только появится такая возможность, ибо у них на Дальнем Востоке свои интересы, а кроме того, они не могут рисковать, чтобы их измученный войной народ встретился еще с одним разочарованием. Хотя оба аргумента и противоречат друг другу в оценке советских намерений, вывод, к которому приходят их авторы, один и тот же: твердая позиция по отношению к Советскому Союзу не будет иметь серьезных последствий для войны США против Японии. Несмотря на заявление, сделанное Гарриманом при встрече 23 апреля, его собственные взгляды, судя по всему, полностью совпадают со взглядами Дина. В других случаях он «с удовлетворением отмечал решимость русских начать войну против Японии, исходя из требований их ишересов на Дальнем Востоке».

    Экономический рычаг Америки

    Решение Трумэна положить польский вопрос в основу предстоящей пробы сил «было более чем приятным известием» для начальника штаба президента. Адмирал Леги считал, что резкий разговор «окажет благотворное воздействие на советскую позицию». Вместе с президентом и его главными советниками Леги верил, что «русские всегда знали силу Соединенны* Штатов», но «после этой беседы они должны будут познакомиться и с нашей решимостью».

    Обсуждавшийся вопрос был основным вопросом дискуссии, и Леги заключил, что «твердая позиция, занятая президентом >в ходе этой встречи... оставляет перед русскими два выхода: принять нашу политику в отношении Польши или выйти из Содружества Наций».

    Несмотря на уверенность Леги, с которой он произвел оценку сил обеих держав, вовлеченных в символическую схватку, Советский Союз избрал совершенно иной путь. В течение суток телеграф доставил Трумэну и Черчиллю из Москвы послания одного и того же содержания. Сталин сообщал, что «надо признать необычными условия, когда два Правительства — Соединенные Штаты и Великобритания— заранее сговариваются по вопросу о Польше, где СССР прежде всего и больше всего заинтересован, и ставят представителей СССР в невыносимое положение, пытаясь диктовать ему свои требования». Глава Советского правительства подчеркнул ту роль, которую играет Польша в деле обеспечения безопасности Советского Союза: «Вы, видимо, не согласны с тем, что Советский Союз имеет право добиваться того, чтобы в Польше существовало дружественное Советскому Союзу правительство... К этому обязывает... та обильная кровь советских людей, которая пролита на полях Польши...» Сталин заметил, что, «отклоняя югославский пример как образец для Польши, Вы тем самым подтверждаете, что Временное Польское Правительство не может быть рассматриваемо как основа и ядро будущего Правительства Национального Единства». А это означает, что при данном положении вещей не может быть и прогресса. В заключение Сталин сказал, что «есть один выход из создавшегося положения: признать югославский пример как образец для Польши».

    Таким образом, первые результаты применения новой стратегии не могли не разочаровать президента и его со* ветников. Тем не менее в тот же день, когда пришел ответ Сталина, государственный секретарь Стеттиниус вновь попытался заставить Молотова понять, что поставлено на карту. Во время проходившей в Сан-Франциско беседы Стеттиниус еще раз подтвердил американскую позицию и подчеркнул, что возможность будущей экономической помощи со стороны Америки будет целиком и полностью зависеть от настроения и сознания американского народа. Он сказал Молотову, что у того есть последняя возможность доказать, что Россия заслуживает экономической помощи. Однако попытки Стеттиниуса окончились неудачей, и 29 апреля он сообщил Трумэну, что польский вопрос очутился в тупике.

    Кризис обострился, когда в начале мая до Вашингтона дошли вести, что варшавское правительство уже вступило в управление расположенной на западных границах территорией, отошедшей от Германии. Хотя вопрос с этими землями был в принципе решен еще в Ялте, окончательное его утверждение отложили, и посему подобные действия ясно показывали решимость русских поддержать требования варшавского правительства, считавшего, что оно имеет полное и законное право играть ведущую роль в будущем реорганизованном правительстве.

    Молотов вновь возобновляет попытки добиться участия представителей варшавского правительства в переговорах в Сан-Франциско. Он подтверждает сообщения, что шестнадцать руководителей польского подполья, в том числе и некоторые политические лидеры, арестованы по обвинению в диверсиях против Красной Армии.

    Хотя американское и английское правительства и не видели ничего странного в том, что действия некоторых поляков, настроенных крайне враждебно по отношению к русским, вполне могли дать основания для подобных советских обвинений, недостаток информации о происшедших событиях заставил рассматривать эти аресты как средство, направленное на то, чтобы повлиять на решение политических вопросов в Польше. Встревоженные советскими действиями, правительства Соединенных Штатов и Великобритании выступили 5 мая с совместным заявлением, в котором говорилось, что не может быть и

    г?

    речи о дальнейшем обсуждении польского вопроса, пока не последует полное объяснение причин произведенных арестов.

    Итак, жесткий курс был утвержден на практике, как собственно и предполагала совместная стратегия Соединенных Штатов и Великобритании. Основным спорным вопросом по-прежнему оставался югославский пример. 4 мая Трумэн сообщил Сталину, что он полностью разделяет точку зрения, выраженную Черчиллем в его послании, в котором отвергался югославский пример и одновременно ставился ряд процедурных проблем.

    Президент заметил, что не стоит и говорить об участии варшавского правительства в конференции в Сан-Франциско, и сообщал Сталину, что точка зрения Америки остается прежней. Однако и тут Трумэну не повезло. 7 мая госдепартамент довел до сведения официальных лиц последний ответ русских по польскому вопросу. «Нам отказали по всем пунктам,— сообщал исполняющий обязанности государственного секретаря Грю адмиралу Леги,— отказали и в вопросе об учреждении правительства, и в отношении нашего запроса о судьбе шестнадцати польских лидеров».

    Теперь уже было совершенно ясно, что стратегия пробы сил провалилась. Встретившись с препятствием, советники Трумэна пришли к выводу, что необходимо еще сильнее подчеркнуть решимость Америки. Еще 11 апреля посол Гарриман и госдепартамент пришли к соглашению, что Соединенные Штаты «должны сохранять постоянный контроль... над кредитами русским, что даст возможность защищать жизненно важные интересы! Америки в смутный период, непосредственно следующий за этой войной».

    Помощь по ленд-лизу предоставлялась в соответствии с советскими запросами и американскими ресурсами; было задано лишь несколько вопросов, касавшихся обоснованности советских требований. Гарриман считал, что поставки по ленд-лизу необходимо свести к минимальным отгрузкам тех материалов, которые имели самое прямое отношение к совместным военным усилиям. Генерал Дин со своей стороны нажимал на комитет начальников штабов. Любая советская просьба, выполнение которой выходило бы за рамки военного периода, могла быть рассмотрена только после того, как созреют условия для предоставления Советскому Союзу больших кредитов, речь о которых шла на Ялтинской конференции и которые все еще фигурировали среди других мер правительственной стратегии.

    Действительно, ограничение помощи по ленд-лизу логически вытекало из той точки зрения, что американская дипломатия только выиграет, если Советский Союз окажется в большей экономической зависимости от Соединенных Штатов. Это дало бы в руки США более мощное средство экономического давления и, как однажды заявил Дин, «заставило бы русских руководителей пойти на сближение с Америкой».

    Гарриман тоже проводил эту точку зрения во время своих апрельских встреч. К началу мая министры Стим-сон и Форрестол, исполняющий обязанности государственного секретаря Грю, адмирал Леги и комитет начальников штабов одобрили эту стратегию. 8 мая, в день капитуляции Германии, и на следующий день после того, как Сталин отверг предложение президента по польскому вопросу, Грю решил перейти от слов к делу. Вместе с помощником государственного секретаря Вильямом Л. Клейтоном и руководителем управления по ленд-лизу Лео П. Кроули он представил президенту проект приказа, предусматривающего немедленное прекращение поставок России в связи с окончанием войны в Европе.

    Трумэн согласился и подписал приказ. Тотчас же судам, находившимся в открытом море и направлявшимся к берегам Советского Союза, было дано указание повернуть обратно, прекратилась погрузка в портах, товары же, находившиеся на кораблях, стоявших в американских гаванях, были вновь выгружены. Подобный акт американских властей вызвал широкий протест общественности, и 11 мая президенту пришлось издать дополнительно новую инструкцию, которая разрешала судам, находящимся в море, продолжать свой путь и закончить все операции по разгрузке товаров, предназначенных для России. Несмотря на это добавление, Трумэн, однако, не изменил сути приказа от 8 мая 1.

    Неожиданное прекращение поставок по ленд-лизу поставило русских в тяжелое положение, особенно если учитывать, что сделано это было без предупреждения. В результате должен был произойти полный подрыв с таким трудом налаженной скудной военной экономики. Совершенно очевидно, что выбор момента для прекращения поставок — тупик после первого столкновения в вопросе о Польше — не мог рассматриваться иначе, как попытка оказать экономическое давление на русских, чтобы заставить их пойти на уступки в дипломатическом споре. •

    Вся история с ленд-лизом так и не была предана гласности. Именно поэтому не удалось подобрать и убедительные доказательства того, что сокращение поставок по ленд-лизу главным образом предполагало оказание давления на русских. Однако новые факты свидетельстуют, что советники, настаивавшие на таком решении, как раз этого и добивались. Более того, они хорошо понимали, что их действия будут истолкованы не иначе, как давление. То, что президент был не только полностью проинформирован в отношении принятой стратегии, но и принимал непосредственное участие в ее осуществлении, показывают записи бесед его главных советников.

    Трумэн получил дополнительные советы по этому вопросу из двух совершенно различных источников. Государственный департамент еще в ходе консультаций с Гар-риманом согласился с тем, что тщательный контроль над предоставлением помощи Советскому Союзу будет иметь определенную стратегическую ценность. Однако буквально перед самой отдачей приказа руководитель управления по ленд-лизу Кроули позвонил исполняющему обязанности государственного секретаря Грю, дабы еще раз убедиться в неизменности его позиции и заручиться согласием. Он особенно желал, чтобы президент хорошо понял значение такой меры, как прекращение поставок, и даже попросил Грю разрешить ему присутствовать, когда приказ будет разъясняться президенту. Ему хотелось «быть уверенным, что президент полностью уяснит себе ситуацию и что он поддержит нас и не даст никому другому вмешиваться в это дело». Кроули предвидел, что «у нас будут трудности с русскими», и он не хотел, чтобы они подняли шум на весь мир, взывая о помощи.

    В то время как Кроули и Грю готовились объяснить возможные последствия приказа о ленд-лизе президенту, военный министр Стимсон находился в Белом доме. Он тоже хотел быть уверенным, что президент полностью понимает стоящую перед ним проблему. Он даже попросил президента принять его с единственной целью подчеркнуть «необходимость проведения по отношению к русским более реалистичной политики, в том числе и в отношении доставок по ленд-лизу». Стимсон считал, что лучшим выходом из создавшегося положения будет отмена соглашения по ленд-лизу. Президент выразил свое согласие и «с энтузиазмом» поддержал его идею, заявив что это — «как раз то, что ему надо». После беседы Стимсон позвонил Грю и сообщил ему о разговоре. Исполняющего обязанности государственного секретаря «очень обрадовало» отношение президента.

    Двумя днями позже Стимсон обсудил стратегию со своим помощником Джоном Макклоем, объяснив ему, что, «вероятнее всего, русские захватили у нас лидерство, ибо мы слишком много болтали и были слишком щедры». Однако военный министр был по-прежнему убежден, что мощь Америки поставит русских на место: «Они не смогут обойтись без нашей помощи и нашей индустрии...»

    После того как Трумэн одобрил меморандум, Гарри-ман позвонил Грю и сообщил, что с вопросом о ленд-лизе покончено. Как и Кроули, Гарриман не сомневался в реакции Советского Союза на этот счет. Он предсказывал, что «русские дадут нам в ответ хорошего тумака, но хочешь — не хочешь, а мы должны быть готовы к такой встрече». Опасаясь именно такой реакции, Кроули и попросили составить заявление для прессы. 12 мая Кроули по телефону решил узнать мнение Грю о проекте заявле-

    2 Г. Алпровиц ния, в котором, в частности, говорилось, что «в связи с окончанием военных действий в Европе нами произведен тщательный пересмотр программы ленд-лиза, целью пересмотра явилось перераспределение военных материалов в районы, более всего в них нуждающиеся».

    Грю одобрил проект: «...Такое заявление вряд ли даст русским возможность полезть в открытую драку... Это хорошо». Грю предложил не упоминать русских в заявлении, «ибо все оно набито динамитом». Кроули согласился, отметив, что, «пожалуй, это будет неплохая идея, если мы просто ответим, когда русские обратятся к нам, что намерены пересмотреть их требования, потому что поставлены перед необходимостью использовать часть этих материалов на других театрах военных действий». Далее он заметил, что «Белый дом, очевидно, смущает то обстоятельство, что, по мнению руководства, отвечающего за поставки, люди, занятые на погрузке судов, направляющихся в Россию, по получении приказа о прекращении погрузки тотчас же начнут строить всевозможные догадки и могут пронюхать о готовящемся заявлении». Кроули подчеркнул, что его проект «уж так краток, что дальше некуда».

    Как показывают эти разговоры, не приходится сомневаться, что столь неожиданное прекращение поставок по ленд-лизу планировалось после тщательного предварительного анализа возможной реакции русских. Правда, это находилось в полном соответствии с законом, предполагавшим окончание действия программы в Европе в случае разгрома Германии. Но закон было не так просто обойти, ибо он прямо разрешал оказывать помощь тем странам, которые помогают Соединенным Штатам в войне против Японии, а также допускал многочисленные отступления для использования в Европе программы ленд-лиза и после поражения Германии. В действительности приказ о прекращении поставок не приостановил потока материалов, предназначенных для Советского Союза как участника войны против Японии, хотя теперь отбор заявок и производился более тщательно 2.

    Широкое толкование закона позволяло также оказывать помощь вооруженным силам Великобритании в Европе после капитуляции Германии на том основании, что наличие этих войск позволяло высвободить часть ресурсов для войны с Японией. Однако такой подход, хотя он и предусматривался законом, не был применен по отношению к советским вооруженным силам в Европе или где-либо еще. Таким образом, вопреки широко распространенному мнению, закон не требовал немедленного прекращения поставок по ленд-лизу, тотчас же после разгрома Германии. Основной мотив, положенный в основу действий, приведших к прекращению поставок в данный период времени, нужно искать в тех широко распространенных концепциях, которые направляли стратегию пробы сил.

    Несмотря на растущие экономические трудности, созданные американским отказом продолжать поставки, и несмотря на предупреждение, сделанное Стеттиниусом Молотову, русские не уступили в дипломатическом споре. Послание, полученное от Сталина 10 мая, явилось ответом на последнее заявление Трумэна. Сталин отмечал в нем, что в американской ноте по-прежнему содержится отказ принять варшавское правительство за основу реорганизованного польского правительства. В заключение глава Советского правительства писал: «Должен сказать, что такая позиция не дает возможности достигнуть согласованного решения по польскому вопросу».

    Итак, снова стратегия пробы сил оказалась несостоятельной и не принесла ожидаемых результатов. Снова был брошен открытый вызов теории, согласно которой методами экономического давления можно заставить русских плясать под американскую дудку. Большинство американских политиков ответили на вызов не пересмотром положений стратегии, а решением следовать дальше той же дорогой, которую они выбрали после столкновения с первым препятствием. Было принято решение продолжать политику с позиции силы и еще более усиливать давление на русских.

    Советники Трумэна обратились с предложением вновь подтвердить решимость Америки и сделать это на самом высшем уровне в личной беседе со Сталиным. 14 мая Леги заявил Трумэну, что необходима немедленная встреча между Черчиллем, Сталиным и президентом.

    «Польская проблема уже стала' символом ухудшения наших отношений с русскими», — доказывал он. На следующий день исполняющий обязанности государственного секретаря Грю и посол Гарриман вновь указали на необходимость такой встречи. Грю сказал Трумэну, что «все мы, в госдепартаменте, считаем чрезвычайно важным, чтобы встреча «большой тройки» состоялась как можно скорее». Гарриман объяснил, что существование России — «фактор, оказывающий огромное влияние на судьбу мира, а мы теперь фактически отходим все дальше и дальше друг от друга».

    «Затем Гарриман добавил, что считает, что для установления основы будущих отношений с Россией и разрешения неотложных разногласий нужно созвать трехстороннюю конференцию и что чем дальше будет откладываться эта встреча, тем напряженней будет становиться положение. Хотя он и допускает, что мы не готовы к использованию наших войск в Европе в политических целях, тем не менее если встреча состоится до вывода основной массы американских войск из Европы, атмосфера конференции будет более благоприятной, а шансы на успех увеличатся».

    Подобных взглядов придерживался и Лондон. Иден сообщил Черчиллю, что переговоры о Польше прерваны, и потребовал «поскорее вернуть Советский Союз к реальности». Черчилль согласился, что отношения с русскими нужно теперь строить «только на признании ими англо-американской мощи». Премьер-министр считал, что «основополагающие, практические моменты стратегии» требуют «прежде всего, чтобы урегулирование всех важнейших вопросов было достигнуто... до того, как растают армии демократических государств».

    6 мая он предложил президенту договориться о немедленной встрече глав правительств великих держав. 11 и 12 мая он вновь упрашивает Трумэна: «Сейчас очень важно прийти к соглашению с русскими... прежде чем мы фатально ослабим наши армии». Идену же он доверительно сообщает: «Вся надежда на то, что мы немедленно осуществим демонстрацию сил и заключим с русскими соглашение». 14 мая Иден прямо говорит Трумэну, что незачем «ожидать решения польского вопроса до встречи президента, премьер-министра и Сталина».

    Глава II

    СХВАТКА ОТКЛАДЫВАЕТСЯ

    Хотя решение президента продемонстрировать русским свои силы и было принято в отношении конкретного вопроса — вопроса о Польше, оно не имело в виду только данный спор. Польша была выбрана лишь как символ, последствия же схватки в связи с ней, как ожидалось, должны были бы сказаться на всем характере советско-американских отношений. Поэтому нет ничего удивительного, что в конце апреля Трумэн вознамерился занять твердую позицию и при решении дипломатических проблем в Центральной Европе. Однако здесь главную роль играла не американская экономическая помощь, являвшаяся центральным звеном в стратегии жесткого курса, а выгодная позиция американских войск в Германии.

    Советско-американские разногласия в Центральной Европе возникли в результате особенностей той ситуации, при которой произошел крах третьего рейха. Союзники надеялись избежать ожесточенных территориальных споров, которые были столь характерны для последних дней первой мировой войны, поэтому к концу осени 1944 года они предусмотрительно заключили соглашение об установлении в Германии после окончания войны оккупационных зон.

    Однако, после того как соглашения были подписаны, военная обстановка в значительной мере изменилась. Предвидя исход войны, Гитлер ослабил сопротивление на Западном фронте и сконцентрировал все силы против русских на Востоке. Вероятно, он рассчитывал отдать большую часть германской территории войскам тех государств, чьи земли не были опустошены фашистским нашествием, это на крайний случай, ну а если повезет, так можно попытаться посеять семена раздора между союзниками и втянуть их в борьбу за контроль над территорией Германии.

    В результате оказалось, что армии западных государств продвинулсь на Восток гораздо дальше, чем предполагалось, и очутились в глубине советской зоны оккупации. В такой ситуации Эйзенхауэр предложил в начале апреля довольно простое решение: всем командующим союзными войсками в Германии вывести войска в заранее намеченные зоны и тем самым уладить разногласия. Однако Черчилль тут же этому воспротивился. 5 апреля премьер-министр направил Рузвельту телеграмму, требуя издания приказа «не отступать». Он напомнил, что вопрос об оккупационных зонах в Австрии окончательно еще не решен, и, так как Россия, вероятнее всего, займет всю Австрию, он полагал, что «с нашей стороны будет благоразумным, если мы удержим как можно больше территорий на севере». В то же время Черчилль направил указание генералу Исмею, чтобы тот воздерживался от всяких крупных передислокаций войск и передавал каждое предложение об отводе войск на рассмотрение президенту и ему лично.

    Стратегия Черчилля была проста. Несмотря на существующее соглашение, содержавшее вполне конкретные положения, требующие вывода войск после капитуляции Германии, он считал, что, если позиции англо-американских армий будут продвинуты дальше на Восток, это, возможно, заставит русских пойти на дополнительные уступки.

    Понимая относительную слабость позиций Великобритании в этой сделке, он очень рассчитывал, что во время следующих переговоров как раз и удастся с большой пользой использовать вывод войск с захваченных территорий. Хотя в переписке с Рузвельтом Черчилль и связывал этот вопрос с некоторыми нерешенными и относительно второстепенными вопросами о зонах в Австрии, генералу Исмею он доверительно сообщил, что его цели носят гораздо более общий характер: прежде чем будут выведены войска, «главы правительств должны обсудить важнейшие политические вопросы... нужно уяснить себе всю ситуацию и подумать об отношениях, которые установятся между правительствами Советского Союза, Соединенных Штатов и Великобритании».

    Это предложение Черчилль сделал Рузвельту задолго до окончания войны, прежде чем возникла необходимость в передвижениях значительных контингентов войск. Параллельно британский генеральный штаб посоветовал отдать временный приказ, предусматривающий удержание захваченных союзниками позиций. Предложение было принято объединенным англо-американским штабом, а пока вопрос обсуждался между Лондоном и Вашингтоном, Эйзенхауэру приказали удерживать позиции, занятые его войсками. Временный приказ появился 12 апреля, в день смерти Рузвельта, и Черчилль тут же попытался использовать свое преимущество. 14 апреля он вновь подтвердил Исмею свои прежние инструкции, а 18 апреля поднял этот вопрос перед новым президентом.

    Пытаясь добиться своего, премьер-министр готов был пустить в ход довод, который казался ему наиболее убедительным. Однако зная, вне всякого сомнения, о том беспокойстве, с которым Америка смотрит на растущую угрозу голода в Центральной Европе, он оставил попытку связать вопрос вывода войск со спором о разделении зон в Австрии и резко изменил направление атаки.

    «В оккупационной зон£ русских живет меньшая часть населения страны и вместе с тем здесь находится значительно больший процент продовольственных ресурсов...»,— сообщает он Трумэну. «Прежде чем оставить занимаемые нами тактические позиции», нужно заставить русских признать, что «снабжение немецкого населения продовольствием — наша общая проблема и что, следовательно, имеющееся в наличии продовольствие должно быть разделено между оккупационными зонами по количеству населения».

    Когда это предложение дошло до Вашингтона, Трумэн спросил, каково мнение комитета начальников штабов. Военные не проявили особого энтузиазма по поводу использования в политических целях позиций, занимаемых американскими войсками, и воспротивились. Посол США в Лондоне Джон Г. Вайнант докладывал, что попытка заключить сделку по вопросу о продовольствии, используя позиции союзных войск, может затруднить осуществление совместных действий по контролю на территории Германии.

    Не желая менять направление политики Рузвельта сразу же после его смерти, новый президент запросил своих советников (как он обычно и поступал, когда дело касалось военных вопросов) и уже 21 апреля он направил Черчиллю ответное послание: «То обстоятельство, что русская зона включает большую часть сельскохозяйственных районов Германии... было хорошо известно» и до заключения соглашения о зонах. Принятие этого соглашения «никоим образом не ставилось в зависимость от достижения положительных результатов в деле справедливого распределения продовольственных ресурсов Германии». Трумэн предложил наделить Эйзенхауэра полномочиями, которые позволили бы ему на месте решать вопросы, связанные с передислокацией войск, докладывая, однако, если позволяет время, о наиболее важных перемещениях объединенному англо-американскому штабу.

    Пока Трумэн и Черчилль спорили, как нужно действовать, была отдана еще одна временная директива, продолжавшая тормозить вопрос об отводе войск. Так как никаких передвижений войск по-прежнему не было, Черчилль засучил рукава и вновь ринулся в битву. Игнорируя заявление Трумэна, что вопрос о продовольствии не может быть предметом сделки, премьер-министр опять меняет позицию и возвращается к вопросу, поднятому еше при Рузвельте, продолжая таким образом осаждать президента и стремясь убедить того в правильности своей позиции. В послании от 24 апреля он указывает, что «все вопросы о наших сферах влияния в Вене, равно как и решение вопроса о трехсторонней оккупации Берлина, остаются нерешенными». Он просит президента не трогать войска до тех пор, пока все вопросы не будут благополучно решены.

    Приблизительно в то же время Эйзенхауэр писал Маршаллу: «Я не совсем понимаю, почему премьер-министр проявляет столько решимости, смешивая политические и военные соображения и пытаясь установить некий образец действий для наших и русских войск к тому моменту, когда произойдет их встреча... Я опасался, что русские могут прийти в Данию прежде, чем мы форсируем с боями Эльбу, и я подыскивал предлог, который позволил бы заставить их уйти оттуда по моей просьбе... Я. право же, не думаю, что русские будут требовать немедленного отвода войск, когда им только заблагорассудится».

    Жесткий курс в Центральной Европе

    Вскоре после встречи Трумэна с Молотовым, состоявшейся 23 апреля в Вашингтоне, были получены послания от Черчилля и Эйзенхауэра. Хотя во время беседы президента с советским наркомом иностранных дел рассматривался только вопрос о Польше, решение продемонстрировать силу перед Россией потребовало коренной перестройки всего курса. Несмотря на то что ранее президент проявлял готовность следовать совету комитета начальников штабов, теперь же он, связав себя с твердым курсом, решил удержать позиции американских войск в советской зоне Германии. Сделав крутой поворот, Трумэн отвергает предложение Эйзенхауэра и соглашается с Черчиллем.

    В телеграмме премьер-министру от 26 апреля он отмечает, что даже при существующих директивах русские не могут требовать отвода войск без одобрения подобных действий главами союзных правительств. Президент предложил направить Сталину совместное послание, которое связывало бы вопрос о выводе войск с удовлетворительным решением австрийских проблем, все еще являвшихся предметом спора' Восторженно приняв известие, что Трумэн согласился с его твердой стратегией, Черчилль одобрил проект плана, и были направлены совместные заявления, показавшие позицию Америки в ее споре с Россией

    Таким образом, несмотря на признание того, что «позиция русских сильна», Трумэн, прибегнув к силе в решении польского вопроса, вновь подошел к решению проблемы сотрудничества в Центральной Европе с той же позиции силы. Он хотел добиться принятия его предложений по управлению Австрией и полагал, что, отказываясь выполнять ранее принятые обязательства по Германии, он тем самым сможет заставить Сталина пойти на уступки. Сотрудничество же с Черчиллем еще раз подчеркивает его желание поставить русских перед фактом создания единого англо-американского фронта против России3.

    * Это еще один факт, когда те, кто подчеркивает готовность Трумэна следовать рузвельтовским курсом в политике, не за-мечают изменений в стратегии после 23 апреля 1945 г.

    2 В своих мемуарах Трумэн оставляет неясным этот эпизод, пы-

    • таясь представить дело так, что он якобц отказался ■ идти

    С другой стороны, многие военные считали, что подобная позиция по отношению к вопросу вывода войск принесет лишь отрицательные результаты. Комитет начальников штабов уже высказал свои возражения. В Англии генерал Исмей, начальник штаба военного министра Великобритании, сказал: «Учитывая, что мы уже договорились с русскими о зонах оккупации Германии, мне кажется, что Уинстон Черчилль совершенно неправ, превращая вопрос о зонах в предмет сделки».

    В Германии Эйзенхауэр считал, что совершенно «не оправданно» добиваться преимуществ в споре об Австрии, втягивая в это дело проблему дислокации войск. Он был убежден, что «начать наши первые совместные действия с Россией с отказа выполнить обязательства, являющиеся как бы проверкой добросовестности нашего правительства, значит подорвать в корне все те усилия, которые направлены на достижение сотрудничества».

    Похоже, что эти оценки были верны, ибо немедленно возникли трудности в Австрии, где советские войска занимали почти столь же выгодные позиции, какие занимали англичане и американцы в Германии. Русские уже дали почувствовать, что они также понимают свою силу в споре: на следующий день после решительного разговора Трумэна с Молотовым Вышинский сообщил представителям Соединенных Штатов и Великобритании, что Карл Реннер, в прошлом социалист и канцлер Австрийской республики, представил план создания временного прави-

    вслед за Черчиллем в этом вопросе. Он опускает текст послания от 27 апреля 1945 г., которое со всей очевидностью говорит об изменении его позиции. Итак, в ходе спора были подняты три различных вопроса. Трумэн дал ясно понять, что англо-американские войска не покинут советскую зону в Германии до тех пор, пока русские не пойдут на уступки, во-первых, в вопросе об установлении оккупационных зон в Австрии; во-вторых,-в пропорциональном разделе зон и получении равных льгот в самой Вене, и, наконец, в учреждении Союзного Совета па контролю над Австрией, состав которого отвечал бы интересам англичан и американцев. Тактика Черчилля и Трумэна была, если так можно сказать, тактикой тяжелого молота, которым пытаются забить в стенку маленький гвоздь, ибо ни по одному из этих вопросов не существовало серьезных разногласий Поэтому вполне уместно задать вопрос, а не хотел ли Трумэн, подобно Черчиллю, попробовать использовать австрийский спор как ширму, которая позволила бы ему держать американские войска на прежних позициях, пока не будут разрешены все пог дктические проблемы, возникшие в ходе спора с русскими.

    тельства. Вышинский заметил, что Советское правительство не может не одобрить такое развитие событий.

    Вскоре после того как Англия и США связали вопрос о выводе войск с решением австрийских проблем, правительства этих стран заявили, что желали бы, чтобы с ними проконсультировались по вопросу создания нового австрийского правительства. Они настаивали, чтобы Советский Союз подождал с признанием Реннера. Русские не обратили на это никакого внимания, и вскоре Реннер объявил о сформировании временного правительства, а 29 апреля радио Москвы заявило: командующий советскими войсками в Австрии признал это правительство.

    Русские армии занимали в Австрии такие позиции, которые позволяли им диктовать ход событий в этой стране, и, разумеется, подобный первый ответ на жесткие действия Трумэна мало обнадеживал. Хотя правительство Реннера, казалось, и представляло все политические круги Австрии, все же его учреждение без консультаций с Западом оставляло в стороне вопрос союзного управления и совместного контроля над страной. Трумэн через американское посольство в Москве обратился к Сталину с протестом, в котором подчеркивалась необходимость совместной ответственности: «Мы считаем, что Советское правительство по-прежнему придерживается той точки зрения, что верховная власть в Австрии должна осуществляться четырьмя великими державами, действующими совместно по принципу равенства... до тех пор, пока не будет создано австрийское правительство, получившее признание со стороны всех этих держав».

    Трумэн, однако, не сопроводил свое послание предложением отвести войска Запада в пределы намеченных соглашением зон, чтобы можно было рассмотреть нерешенные австрийские проблемы отдельно. Вместо этого он настаивал на американском варианте решения спора.

    Ответ Сталина был не менее решителен. В нем он отказывал представителям западных держав в праве доступа в Вену до тех пор, пока не будет достигнуто удовлетворительное соглашение о зонах. Он также дал понять, что Советский Союз не допустит установления союзного контроля над Австрией, пока англичане и американцы не оставят своей тактики.

    Таким образом, в начале мая возникли серьезные опасения, что американский план, предполагавший установление совместного контроля над Австрией, не удастся претворить в жизнь. Несмотря на возобновившиеся протесты Лондона и Вашингтона, переговоры зашли в тупик, и было ясно, что Сталин пойдет на уступки Западу, действующему в Центральной Европе с жестких позиций, не более, чем он сделал это при подобной же ситуации в Польше.

    Черчилль прореагировал, как обычно,потребовав, чтобы англо-американские войска по-прежнему оставались на своих местах даже в том случае, если Советский Союз и примет требования Запада в отношении Австрии. Более того, он был убежден, что необходима немедленная встреча со Сталиным. 4 мая премьер-министр писал Идену: «Союзники не должны отводить свои войска с занимаемых позиций на границы, предусмотренные соглашением об оккупационных зонах, до тех пор, пока мы не будем уверены во временном характере оккупации Германии Россией, пока в странах, подвергнутых русификации или подпавших под контроль России, в долине Дуная, особенно в Австрии, Чехословакии и на Балканах, не будут достигнуты удовлетворяющие нас условия».

    За этим решительным заявлением последовала целая серия посланий Черчилля Трумэну. Тупик в переговорах о Польше и о странах Центральной Европы явился составной частью общего кризиса доверия между великими державами. Так, в послании от 6 мая, где он ратовал за немедленную встречу со Сталиным, Черчилль писал: «Мы должны твердо удерживать как позиции, уже захваченные нами, так и позиции, которые предстоит захватить нашим армиям».

    Трумэн ответил, что он будет «твердо придерживаться принятого Соединенными Штатами курса во всех спор-, ных вопросах». Хотя это и подтверждало сделанное ранее заявление президента, связывающее вопрос вывода войск с решением австрийской проблемы, Черчилль попытался было выудить обязательство, которое отвечало бы его общей идее, то есть задержало англо-американские войска на местах, пока в ходе личной встречи со Сталиным не разрешатся все спорные вопросы.

    11 мая он телеграфирует: «Я искренне надеюсь, что линия фронта американских войск не будет сокращена», а .12 мая вновь обращается к президенту, повторяя тот же довод, что, дескать, необходимо прийти к соглашению с русскими «до того, как мы... вернемся в свои оккупацибн-ные зоны». Ответное послание Трумэна от 14 мая не касалось данного войскам общего приказа «оставаться на местах», то есть президент, исходя из предыдущих решений, продолжал держать войска на прежних позициях.

    Все это не могло не отразиться на положении дел в Центральной Европе. Своими действиями Трумэн, по сути дела, связал себе руки. Поставив вывод американских войск из советской оккупационной зоны Германии в зависимость от решения австрийского вопроса, он тем самым упустил инициативу. Русские отвергли его предложение, а войска тем временем продолжали оставаться на своих местах. Так как Запад отказался выполнить соглашение о выводе войск, Сталин отказался от совместного контроля. Впрочем, и стратегия самого Трумэна также, по-видимому, препятствовала установлению совместного контроля над Германией.

    Теперь возникли новые осложнения.

    В последнюю минуту по настоянию Черчилля полный акт капитуляции Германии, разработанный великими державами, был заменен коротким документом, объявляющим о поражении этой страны 3. Это означало, что не существует и формальной основы для учреждения Союзного Контрольного Совета. Кроме того, в документ о капитуляции не были включены и принципы союзной администрации, как предполагалось ранее.

    16 мая Эйзенхауэр сообщил, что Черчилль отказался от установления совместных процедурных правил для проведения контроля над Германией, так как это позволило бы русским потребовать вывода англо-американских войск в пределы установленных соглашением зон. Эйзенхауэр заметил, что будет трудно выполнить его приказы, пока не достигнуто соглашение о совместном контроле. А спустя неделю он доводит до сведения Вашингтона, что не сможет выполнить до конца свою миссию, если условия капитуляции не будут обнародованы и не будет создан Союзный Контрольный Совет.

    Итак, к середине мая Трумэну пришлось столкнуться с прямым вызовом по отношению к плану совместного контроля в Центральной Европе. Не было никаких признаков, что в Австрии или Германии смогут быть учреждены союзные контрольные советы. Президент поневоле должен был задуматься над дальнейшим планом своих действий.

    Стимсон и стратегия немедленной пробы сил

    Советники, настаивавшие на проведении жесткой линии во всех вопросах, являвшихся предметом спора между Россией и Соединенными Штатами, не видели иного выхода из тупика, в котором очутились обе стороны, кроме как в организации немедленной встречи со Сталиным. В необходимости такой встречи Трумэна убеждали и Черчилль, и почти все важнейшие американские советники, так или иначе связанные с проведением американской политики. Однако официальная точка зрения не была столь единодушной. Так, например, один из влиятельных членов правительственного кабинета не только выступал против немедленной встречи, но и выдвигал при этом весьма существенные возражения против всего образа действий в отношении Польши и Центральной Европы.

    Почти в одиночестве оказался Стимсон 23 апреля на встрече советников президента с Трумэном (здесь-то, кстати говоря, и было принято решение вести переговоры с Молотовым с жесткой позиции), когда он выступил против немедленной пробы сил в польском вопросе. Хотя Стимсон и был сторонником «более реалистичной политики», которая позволила бы с большей для Америки выгодой использовать предоставляемую русским помощь по ленд-лизу, он тем не менее не согласился с общим решением, возражая против времени, метода и предмета предлога, выбранного для схватки.

    Одной из причин, заставивших его выступить против, было убеждение, что русские не намерены уступать в этом конкретном вопросе. Однако гораздо более важным было убеждение Стимсона в том, что можно добиться большего, если на время отложить все дипломатические разногласия.

    На встрече 23 апреля Стимсон представил президенту целый ряд доказательств, пытаясь убедить его, что следует избегать решения вопроса о Польше с позиции пробы сил. Он считал, что очень важно «разузнать, чего добиваются русские» своей интерпретацией ялтинского соглашения. Далее он отметил, что «в решении важнейших военных вопросов» Советское правительство всегда сдерживало свои обещания и военное командование Соединенных Штатов привыкло считаться с этим. «В действительности они часто делали даже больше обещанного». Поэтому он и полагал, что очень важно выяснить, какие цели преследуют русские в граничащих с ними странах и как они понимают свободу и демократию в тех районах, которые являются для Советского Союза жизненно важными.

    Стимсон был одной из главных фигур среди американских консерваторов. Он зарекомендовал себя блестящим юристом Уолл-стрита, был военным министром при президенте Уильяме Тафте, государственным секретарем при президенте Герберте Гувере и, наконец, будучи видным республиканцем, он тем не менее согласился войти в военный кабинет президента Франклина Рузвельта.

    Осторожность Стимсона — отнюдь не результат его симпатии к Советскому Союзу. Скорее, он просто гордился своим реальным подходом к решению международных вопросов, а поэтому-то давным-давно и понял суть советского «требования, говорящего, что, исходя из горького опыта, приобретенного в ходе войны с Германией, Советский Союз считает, что его безопасность... будет зависеть от отношений с такими государствами, как Польша, Болгария и Румыния». Стимсон понимал, что нужно смотреть фактам в лицо.

    «Возможно, русские больше реалисты в вопросе своей безопасности, чем мы, — заявил он Трумэну на встрече 23 апреля. — Не следует забывать, что русские понимают свободу, демократию и свободные выборы совершенно иначе, чем понимаем их мы или, скажем, англичане». Вернувшись после беседы домой, Стимсон сделал в дневнике язвительную запись, осуждавшую горячее желание истолковать ялтинское соглашение сугубо схоластическим языком.

    В основе взглядов Стимсона лежало консервативное убеждение, что послевоенная структура власти в Европе должна получить такое признание, чтобы между Россией и западными державами установился своеобразный модус вивенди. Хотя Стимсон и желал сохранения американских интересов в Восточной Европе, он рассматривал особые интересы Советского Союза в граничащих с ним странах как само собой разумеющийся факт, точно так же, как и считал, что Латинская Америка — это район, где в первую очередь должны учитываться американские интересы. Две эти области и представляют «соответственно наши орбиты». Если бы мы сумели понять аналогичные интересы русских в Восточной Европе, тогда бы, писал Стимсон в своем дневнике, «можно было бы без особого труда примирить позиции Америки в Западном и России в Восточном полушариях». Для этого, полагал он, нужно признать справедливость советских требований. Он критически относился и к тем политикам, которые «были готовы зацепиться за положения доктрины Монро, кстати, весьма преувеличенные, в то же время совали нос во все, что происходило в Центральной Европе».

    Стимсон подробно не говорил об этом с Трумэном. Он признал, что в менее значительных военных вопросах русские доставили нам кучу неприятностей и что иногда волей-неволей приходилось «учить их манерам». Однако, считал Стимсон, если при обсуждении такого серьезного вопроса, как Польша, не подойти к нему с полным пониманием, поскольку здесь затронуты русские интересы, «последствия могут быть очень и очень серьезными». Стимсон был бы не прочь узнать, сколь далеко пойдут русские в своей реакции на занятую Западом в вопросе о Польше позицию. Он считал, что русские не уступят, и настаивал, на том, чтобы президент «не принимал поспешных решений и избегал открытого разрыва».

    Но Трумэн отверг его совет на встрече 23 апреля. В своем дневнике Стимсон писал: «Никто меня не поддержал, пока не наступила очередь Маршалла высказать свое мнение». Маршалл считал, что помощь Советского Союза все еще может понадобиться в войне с Японией, но это была не единственная причина, почему он поспешил на защиту точки зрения Стимсона в вопросе о Польше.

    За две недели до смерти Рузвельта Стимсон почувствовал, как некоторые советники начинают занимать по отношению к России все более жесткие позиции. Еще 2 апреля он заметил, что «все это очень серьезно, ибо мы не можем позволить, чтобы между двумя великими державами появилась трещина в их отношениях, не создав одновременно с этим угрозу делу мира во всем мире». Предвидя трудности, Стимсон попросил Маршалла поддержать его, «чтобы в случае надобности я смог воспользоваться Вашей поддержкой на конференции, возможность созыва которой не исключена». Имея такого союзника, как Маршалл, Стимсон готов был принять участие в политическом споре о Польше. Именно в это время и появилась в его дневнике запись: «Я должен сделать все, чтобы охладить пыл тех господ, которые явно раздражены без меры».

    После беседы с президентом Стимсон уже знал, что Гарриман и Дин обошли его. Их энергичную деятельность он объяснял тем, что «в течение долгого времени им пришлось непосредственно страдать от той формы, в которой русские решали второстепенные вопросы». Его огорчало, что «эти люди, очевидно, находятся под впечатлением прошлых неприятных воспоминаний, когда к ним относились без должного уважения», ибо, как он полагал, победа сторонников жесткого курса ставит советско-американские отношения перед лицом серьезнейших испытаний.

    «Это одна из наиболее сложных ситуаций, в которой я когда-либо бывал с тех пор, как я участвую в работе правительственного аппарата... Предмет, из-за которого мы спорим с Россией, весьма опасен, и мало вероятности, что она пойдет на уступки по существу вопроса... Полагаю, что следует проявить максимум осторожности и попытаться сгладить имеющиеся разногласия, не ввязываясь при этом в открытую драку», — отмечал Стимсон в своем дневнике 23 апреля 1945 г.

    Стабильность Европы и безопасность Америки

    Причиной, столь решительно удерживавшей Стимсона на его позициях, не было, как часто предполагают, простое опасение, что применение жесткого курса в отношении

    Советского Союза лишит Америку советской помощи в войне с Японией.

    В тот период в стратегических планах уже не рассчитывали на советскую помощь, хотя на раннем этапе она и играла немаловажную роль. Правда, некоторые военные все еще продолжали считать, что скорое вступление России в войну будет полезно для всех, но самого Стим-сона этот вопрос, казалось, не особенно занимал в то время, у него были некоторые основания желать, чтобы война закончилась раньше, чем в нее вступят русские.

    Основной причиной, почему Стимсон считал, что наличие трещины в отношениях между двумя великими державами поставит под угрозу «дело мира во всем мире», была его убежденность, что сотрудничество с Россией абсолютно необходимо для стабильности послевоенной Европы: если европейская экономика развалится, начнутся хаос, революция и война. «Это трудная задача, и она потребует координации сил таких держав, как Англия, Америка и Россия, — писал он в своем дневнике 16 мая 1945 г. — В руках России окажется большая часть плодородных земель Центральной Европы... Мы должны найти способ, который убедил бы Россию сотрудничать с нами».

    Таким образом, признание Стимсоном советских интересов, столь важных для безопасности этой страны, усиливалось еще и стремлением заручиться согласием Советского Союза на сотрудничество в послевоенной Европе. Он был убежден, что здесь затронуты уже и американские интересы, ибо, согласно его оценке, безопасность Америки зависела от стабильности положения в Европе.

    Позиция военного министра была совершенно естественной для человека, тесно соприкасавшегося с деятельностью правительства с 1911 года и принимавшего активное участие в руководстве государственными делами. Став на своем веку свидетелем двух европейских войн, в которые оказались втянутыми и Соединенные Штаты, он пришел к выводу, что всеобщий мир — понятие «неделимое». А чтобы избежать новой войны, нужно было заложить основы прочного мира в Европе.

    Стимсон опасался возникновения в Центральной Европе эпидемий и голода, за которыми могла бы «последовать политическая революция». Он считал, что «задачей первостепенной важности» является спасение Центральной Европы от «голода, который может привести ее к революции», в заключение он добавлял: «Экономически стабильная Европа... — одна из наиболее вероятных гарантий длительного мира и безопасности, которые мы (Соединенные Штаты) можем надеяться получить».

    Стимсон также ратовал за «восстановление стабильности в Европе, ибо только таким образом можно вырастить на европейской почве такие понятия, как личная свобода, свободный образ мыслей и свобода слова». Несмотря на некоторое беспокойство, связанное с возможностью революции, министр отнюдь не был настроен пессимистично в отношении будущего. Он полагал, что мудрая политика может убедить русских так организовать послевоенную Европу, что это будет выгодно и для Советского Союза. В связи с этим он сосредоточивает все свое внимание на том, каким способом добиться сотрудничества в Германии и Австрии.

    В течение всей войны Стимсон подчеркивал необходимость создания в Центральной Европе прочных условий для развития экономики. Он возглавил борьбу против плана, предложенного министром финансов Генри Мор-гентау и предусматривавшего уничтожение значительной части отраслей германской промышленности. Его страшили возможные последствия ликвидации столь важного для европейской экономики фактора. Принять совет Мор-гентау, доказывал он, значит «отравить те ручьи, которые, как мы надеемся, принесут исстрадавшемуся от жажды человечеству восхитительный напиток, называемый миром». Стимсон утверждал, что методы «экономического угнетения... не предотвращают, а порождают войны». Вместо того чтобы принимать такой план, гораздо умнее было бы восстановить, при тщательном контроле, промышленность Германии: «Мы не должны лишать Германию способности помочь в деле восстановления стабильного положения как в самой Европе, так и во всем мире».

    Стимсон рассматривал проблемы Германии и Австрии в том же плане, что и более широкие вопросы, стоящие перед континентальной Европой. Так как советские войска будут контролировать плодороднейшие земли, становится очевидным, что для достижения экономической стабильности весьма важно наладить сотрудничество между странами-победительницами. Еще в октябре 1943 года он отмечал, что надо бы заключить соглашение об открытой торговле: «После войны Центральной Европе нужно есть.

    А для этого она должна быть свободной от тарифов». Политики, которые этого не понимают, не имеют, очевидно, «никакого представления и о глубочайшей необходимости привести в надлежащий порядок экономику, чтобы упрочить мир».

    В 1945 году проблема казалась Стимсону столь же важной, как и в 1943 году, на этот раз она к тому же была более неотложной. В середине апреля из инспекционной поездки по Европе возвратился помощник военного министра Джон Макклой, который сообщил о «полном экономическом, социальном и политическом крахе» Германии и Австрии. 20 апреля на заседании кабинета министров Стимсон подводит итог создавшейся ситуации, называя ее «хаотичной» и «близкой к анархии». 16 мая он докладывает обо всем Трумэну, настоятельно требуя санкционировать американское вмешательство, которое способствовало бы созданию стабильного положения. «Восемьдесят миллионов немцев и австрийцев в Центральной Европе неизбежно нарушат соотношение сил на этом континенте, — доказывал он. — Нужно непременно найти выход».

    Пытаться же решить польский вопрос с позиции пробы сил — бесполезное, да и небезопасное занятие: русские не уступят, а разрыв лишит возможности сотрудничать е ними.

    С другой стороны, Стимсон не мог не чувствовать, что примеры военного сотрудничества дают право надеяться на установление добрососедских отношений и в послевоенные годы. В то время как другие советники требовали немедленно пойти на дипломатическую схватку с Россией, Стимсон пытался оттенить тот факт, что «на протяжении полуторавековой истории Россия и Соединенные Штаты всегда жили в мире и дружбе». «Наши орбиты географически не сталкиваются, и я полагаю, что в общем и целом мы великолепно смогли бы обходиться и в будущем без ссор», — писал он в дневнике. Но здесь же замечал, что это «потребует величайшей осторожности, величайшего терпения и огромнейшей работы мысли».

    В таком же духе выступал военный министр и против жесткой линии в решении германских проблем, осуждая попытку использовать позиции англо-американских войск в Германии для достижения политических целей в Австрии. Вместо этого он предлагал осуществить политику сотрудничества с Россией, в ходе которой Германия рассматривалась бы «как единое экономическое целое».

    В более общем плане он настаивал на том, чтобы Соединенные Штаты перестали плестись в хвосте английской дипломатии. Стимсон считал, что «теперь, после смерти Рузвельта, Черчилль стремится играть более активную роль в решении важнейших политических вопросов в Центральной Европе». В конце апреля он прямо заявил Маршаллу, а потом записал в дневнике, что «сейчас, когда в президентское кресло сел новый человек, нам нужно быть начеку и проследить, чтобы до его сведения довели все, что касается тех разногласий, которые существовали по этим вопросам между Великобританией и Америкой в прошлом». Таким образом, как в частных дипломатических эпизодах, так и в общем плане американского сотрудничества с Великобританией Стимсон возражал тем советникам, которые выступали за немедленную схватку с Россией.

    Однако его политика не была такой простой и прямолинейной, как это может показаться вначале, при ознакомлении с вышеприведенными высказываниями. Так, например, 14 мая Стимсон заявил своему помощнику Макклою следующее: «Сейчас такое время, что лучшим методом в наших отношениях с Советским Союзом будет крепко закрытый рот». На слово «сейчас» следует обратить особое внимание, так как важно помнить, что рекомендации Стимсона появились в самый разгар жесточайших дебатов о характере будущей политики и ставили перед собой цель: сдержать натиск сторонников немедленной схватки с Россией. Чтобы понять его политику дальнего прицела, нужно разобраться в тех взглядах, которых министр придерживался в вопросах чрезвычайной стратегической важности.

    Стратегия переноса пробы сил на будущее

    24 апреля, на следующий день после встречи между Трумэном и Молотовым, Стимсон написал президенту: «Мне совершенно необходимо как можно скорее переговорить с Вами... [Атомная бомба] представляется мне столь, важным для дальнейшего развития наших международных отношений и столь глубоко занимает мои мысли, что я считаю себя обязанным немедленно ввести Вас в курс дела».

    Президент тут же согласился принять Стимсона, и 25 апреля Трумэн был подробно проинформирован о содержании программы ядерных исследований. Военный министр представил памятную записку, начинавшуюся словами: «Через четыре месяца мы, по всей вероятности, завершим работы над оружием, ужаснее которого не знало человечество...» Стимсон был весьма уверен в успехе. Он заявил, что бомба типа пушечного снаряда будет готова примерно к первому августа. Для нее не понадобится никаких испытаний. К концу же года появится и вторая бомба. В начале июля в Нью-Мехико будет произведен испытательный взрыв. Если потребуется, до 1 августа можно сделать еще одну попытку. Менее чем через месяц, если испытание пройдет успешно, «толстяк» будет готов к использованию в боевых условиях.

    Сорок пять минут обсуждал Стимсон с президентом вопрос об атомной бомбе. Было сделано предположение, но не решено, что бомба будет применена4. Стимсон сообщил Трумэну, что в течение некоторого времени Япония была тем объектом, для которого предназначалось разрабатываемое оружие. Специальная 20-я военно-воздушная авиагруппа была готова отправиться на заокеанскую базу. Стимсон высказал уверенность, что бомба ускорит окончание войны.

    Хотя после смерти Рузвельта Стимсон однажды и намекнул Трумэну, что «в стадии разработки находится... грандиозный проект — проект, предусматривающий развитие нового взрывчатого вещества, почти невообразимого по своей разрушительной силе», тем не менее ничто не вынуждало его тогда обсуждать полностью этот вопрос с президентом. Только после встречи президента с Молотовым он попросил Трумэна специально принять его.

    Причиной, побудившей его сделать это, был отнюдь не потенциальный эффект применения атомной бомбы в войне против Японии. Главным образом это было сделано потому, что оружие имело «огромное значение для нашей текущей внешней политики и глубокое влияние на весь ход моих рассуждений в этой области».

    Хотя у нас и нет полной информации о том, как протекала беседа Стимсона с президентом, важно попытаться понять концепцию военного министра в отношении роли атомной бомбы в дипломатии. 25 апреля он заявил Трумэну, что бомба «наверняка» окажет «решающее» влияние на отношения с другими странами. Трумэн вспоминает, что дискуссия главным образом была направлена на рассмотрение «того эффекта, который атомная бомба сможет оказать в будущем на ход наших международных отношений», однако весь сорокапятиминутный разговор он сводит к трем коротеньким параграфам. Следовательно, чтобы понять генеральную линию стратегии Стимсона, нужно выйти за пределы данной информации.

    Объяснение позиции министра лежит в укоренившемся мнении, возникшем по крайней мере в середине марта 1945 года, что атомная бомба, как только она появится, значительно усилит американскую дипломатию. Он полагал, что ни один важный вопрос не может реально обсуждаться без учета той роли, которую отныне играет атомная бомба. Стимсон считал преждевременным поднимать какие бы то ни было дипломатические вопросы, затрагивающие интересы Соединенных Штатов на Дальнем Востоке, прежде чем будут проведены испытания атомной бомбы. Точно так же считал он необходимым, чтобы была отложена и дискуссия по европейским вопросам. 16 мая он сказал президенту: «Возможно, что в будущем у нас на руках окажется больше козырей, чем сейчас».

    Как военный министр Стимсон был наиболее важной фигурой в правительстве, имевшей полный доступ ко всему, что касалось столь секретного дела, как программа ядерных исследований. Выступая среди узкого круга посвященных советников за стратегию переноса схватки на будущее, он должен был поразить своих коллег той невероятной мощью, которая, по всей видимости, должна была проявиться в ходе испытаний нового оружия.

    Государственный же секретарь, военно-морской министр и посол Гарриман не только настаивали на безотлагательной стычке по европейским проблемам, но и требовали немедленного лобового решения некоторых дальневосточных дипломатических проблем. Стимсон вспоминает, что ему пришлось провести «накаленное до предела заседание», на котором он требовал отложить встречу, где должны были рассматриваться все эти вопросы. «В таком чрезвычайно запутанном клубке проблем атомный секрет будет играть первостепенную роль, и все-таки мы, возможно, так и не узнаем вплоть до конца его испытаний, до конца той самой встречи, есть у нас это оружие или нет. Мы полагаем, что оно появится вскоре после встречи, но делать такую ставку, не имея в руках козырного туза, — штука в дипломатии чрезвычайно опасная», — отмечал он в своем дневнике.

    Стимсон требовал, чтобы мы нашли «время поразмыслить немного понастойчивее над всеми этими вопросами». Он также имел доверительную беседу с Гарриманом, в ходе которой откровенно высказал свое мнение о проблеме атомной бомбы и о ее влиянии на европейские дела. Приблизительно в это же время Стимсон обсудил значение атомной бомбы и вопросы европейской дипломатии с министром иностранных дел Великобритании Антони Иденом, набросав в общих чертах «картину того прогресса, которого мы достигли в разработке программы, график работ на текущий период и... значение всего этого для решения наших международных проблем». В общем, военный министр постоянно подчеркивает необходимость отложить любое обострение отношений с Россией до тех пор. пока атомная бомба не станет реальностью и пока мощь ее не будет наглядно продемонстрирована.

    Несмотря на то что он подчеркивал ценность бомбы как инструмента дипломатии, Стимсон не верил, что эта новая сила может вынудить русских принять американские условия в спорных дипломатических вопросах. Он считал, что подобная политика неизбежно приведет к развязыванию гонки вооружений. Стимсон считал, и об этом он сообщил Трумэну, что Соединенные Штаты не смогут долго удерживать монополию на бомбу.

    Он объяснял, что «в будущем может случиться так, что подобное оружие создадут в секрете, а затем его разрушительная сила внезапно и эффективно будет использована одной страной или группой стран против ничего не подозревающей другой страны или группы стран».

    Поэтому Стимсон считал, что совершенно необходима какая-то форма международного контроля над новым открытием. Если контроль не будет установлен, последствия могут оказаться гибельными. «Другими словами,— заявил он Трумэну,— современная цивилизация может быть полностью разрушена».

    Таким образом, точка зрения Стимсона, что атомная бомба сыграет в дипломатии решающую роль, не зависела от использования этой бомбы в плане угрозы. Оказавшись между желанием использовать бомбу в качестве инструмента дипломатии и угрозой, что такая бомба приведет «человеческую цивилизацию к бедствиям», Стимсон пытается решить проблему следующим образом: он требует использовать секрет нового оружия как предмет сделки во время переговоров о мирном урегулировании. Еще в декабре 1944 года министр думал о том, что можно было бы спросить с русских в обмен на сведения по атомной энергии и участие в системе международного контроля. Тот же самый вопрос он поставил на рассмотрение перед своими помощниками за два месяца до смерти Рузвельта. 25 апреля, обсуждая с Трумэном эту проблему, он заявил: «Вопрос раздела [атомных секретов]... и... условия их раздела становятся основным вопросом нашей внешней политики».

    Стимсон предложил президенту учредить специальный временный комитет, который бы давал ему советы, как лучше использовать атомную бомбу против Японии и какова политическая значимость нового оружия. После встречи 25 апреля он и Трумэн неоднократно обсуждали проблемы, связанные с бомбой, во всяком случае, они встречались 1, 2, 3 и 4 мая. Стимсон предлагал, чтобы президент имел во временном комитете своего личного представителя, так сказать, свое доверенное лицо. Было совершенно очевидно, что наиболее важные проблемы будут так или иначе связаны с ролью атомной бомбы в дипломатии, и единственным человеком для такого поста был, по мнению Стимсона, Джеймс Ф. Бирнс, которого Трумэн прочил в государственные секретари.

    Хотя дипломатические последствия существования атомной бомбы и занимали главное место в беседах Стимсона и Трумэна, имевших место в конце апреля — начале мая, трудно сказать, когда именно Стимсон посоветовал президенту отложить дипломатическую схватку

    &

    с Россией. Однако, вне всякого сомнения, известно, что свою общую точку зрения министр высказал президенту в последние дни апреля, возможно во время встречи 25 апреля. Но в напряженной атмосфере польского конфликта, в атмосфере все отчетливее вырисовывающегося дипломатического тупика в Центральной Европе общая позиция Стимсона сводилась им к вполне конкретной рекомендации — он советовал отложить встречу глав правительств великих держав до начала июля, когда будут проведены первые испытания атомной бомбы. Он считал, что «наибольшие осложнения могут возникнуть во время встречи «большой тройки», если к этому времени испытания не будут еще завершены».

    Настаивая на таком подходе, Стимсон вступил в открытый конфликт с политиками, придерживающимися жесткого курса. Эти люди опасались, что если не удастся устроить немедленную демонстрацию сил перед русскими, прежде чем большая часть американских войск покинет Европу, то глава Советского правительства не уступит. Будучи вынужден признать решающую роль войск и понимая всю важность их присутствия не меньше, чем Черчилль и все остальные советники, Стимсон предложил специальную информацию военного характера с целью поддержать свою стратегию оттяжек и проволочек.

    14 мая вместе с генералом Маршаллом он объяснил Антони Идену роль атомной бомбы. Он уверил министра иностранных дел, что не следует бояться некоторой задержки, так как до конца лета количество выводимых войск не будет превышать установленной нормы: 50 тыс. солдат в месяц, и это при общей массе в 3 млн. Двумя днями позже Стимсон объяснил президенту: «Передислокация наших войск из Европы в район Тихого океана, безусловно, протянется достаточно долго, и у Вас будет гораздо больше времени для необходимых дипломатических переговоров с другими нашими главными союзниками, чем полагают некоторые из наших друзей, слишком спешащих с выводами».

    Это заверение как бы полностью завершало стратегию Стимсона, предусматривающую отсрочку схватки. Хотя на первый взгляд и могло показаться, что Стимсон готов смириться с политическим господством Советского Союза в Польше, в действительности же его стратегия была гораздо более тонкой. Немедленной пробе сил в польском вопросе он противился, полагая, что русские не уступят, когда дело коснется проблем, столь важных для безопасности их страны, особенно если испытание атомной бомбы закончится неудачей, а американские войска, как и предполагалось, в конце концов покинут континент. Но хотя Стимсон и противился немедленному жесткому подходу к польскому вопросу, он не оставлял надежды так или иначе повлиять на ход событий в Польше и в других странах Восточной Европы. По крайней мере, атомная бомба, считал он, скрепит любую договоренность, достигнутую осторожной дипломатией, направленной на достижение взаимопонимания, и вполне возможно, что это окажется гораздо более эффективным.

    Так, еще за два месяца до взрыва бомбы он смотрел в будущее, поверяя своему дневнику наброски вариантов действий, которые должны быть выработаны в обмен за участие русских в системе контроля над новым оружием. В качестве уступок он добивался от Советского Союза удовлетворительного «решения польской, румынской, югославской и маньчжурской проблем». Таким образом, хотя подход Стимсона к решению этих проблем и был более сдержанным, его конечные цели, по существу, не отличались от целей других советников Трумэна.

    Не сомневался он и в необходимости прибегнуть к пробе сил, ибо считал, что русских не удастся одернуть, не продемонстрировав решимости Америки. «Перед нами тот случай, когда мы обязаны вернуть себе лидерство,— заявил он Макклою,— и, может быть, это придется сделать довольно грубым и реалистическим образом». Возможно, произойдет какое-то столкновение с позиции силы, но Стимсон почти не сомневался в отношении окончательного результата этой встречи — «в этой игре у нас на руках все козыри». Действовать осторожно, тонко, не спеша — и успех обеспечен.

    Как сказал он Макклою, позиция, занимаемая Америкой в споре, напоминает ситуацию во время игры в карты, когда тебе достаются «козыри, и нужно лишь быть круглым идиотом, чтобы не выиграть партию... Мы введем в игру оружие, которое будет в своем роде уникальным. Сейчас следует избегать ненужных ссор, возникающих из-за того, что мы слишком много болтаем, тем самым мы только обнаруживаем свою слабость. Пусть за нас говорят наши дела».

    Глава III

    РЕШЕНИЕ ОТЛОЖИТЬ ВСТРЕЧУ НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ

    Тотчас же после беседы 25 апреля со Стимсоном президент Трумэн начал как бы реагировать в ответ на целую серию советов, предложенных ему военным министром. Через несколько дней даже представители Великобритании знали, что будет создан комитет, перед которым поставлена цель «рассматривать все политические проблемы, возникающие в связи» с атомной бомбой. 2 мая Трумэн санкционирует создание временного комитета и утверждает предложенный Стимсоном список его членов, а уже 4 мая рассылаются официальные приглашения на первое заседание комитета.

    Принимая предложение Стимсона, Трумэн заодно называет имя человека, которому суждено было стать личным представителем президента в комитете. Полностью соглашаясь с тем, что атомная бомба будет иметь огромное значение для всего хода дипломатических переговоров, Трумэн следует совету Стимсона, подсказавшего, что это место должен занимать человек, которого президент прочил на пост государственного секретаря. 3 мая согласие Джеймса Ф. Бирнса было получено, и вскоре президент попросил его подготовить свою оценку потенциальных возможностей бомбы.

    Имеется очень немного прямых доказательств, которые позволили бы нам судить о том, как относился сам президент к проблеме атомной бомбы в апреле—мае 1945 года. Поэтому, возможно, особенно важно отметить, что, остановив свой выбор на Бирнсе, президент тем самым облек доверием человека, занимавшего по отношению к роли атомной бомбы в дипломатии крайне жесткую позицию. Бирнс, кажется, уже с самого начала преувеличивал мощь нового изобретения. Именно он, а не

    Стимсон, первый сообщил президенту ключевые моменты атомного проекта. Заявляя об этом на следующий день после смерти Рузвельта, он «с величайшей торжественностью» провозгласил, что Соединенные Штаты «завершают работу над взрывчатым веществом такой огромной силы, что оно в состоянии уничтожить весь земной шар».

    Бирнс был убежден, что атомную монополию удастся сохранить на протяжении семи-десяти лет, поэтому он не опасался, как Стимсон, гонки вооружения. Не стремился он и к дипломатическим вариантам, которые могли бы предложить русские в обмен на право участия в международной программе по контролю над атомной энергией. Вместо этого Бирнс считал, что за годы монопольного владения атомным оружием можно будет заставить русских принять американский план длительного мира. Однажды установленный новый мир устранит все конфликты, которые могут возникнуть в период после монопольного обладания секретом атомной бомбы. В середине апреля Бирнс сказал президенту, что атомная бомба «позволит нам диктовать свои условия после окончания войны».

    То, что Трумэн именно Бирнса назначил государственным секретарем, а также своим личным представителем в комитете по атомным делам, служит лишь косвенным доказательством той симпатии, которую президент питал к общей позиции, занимаемой Бирнсом К Как мы увидим, в последующие месяцы, лишь только на повестку дня ставился какой-либо серьезный вопрос, связанный с атомной бомбой и дипломатической стратегией, президент, если только можно было выбирать между предло-

    1 Бирнс, который вел в Ялте свою стенограмму заседаний, вкратце ознакомил Трумэна со значением ялтинских соглашений. Бирнса чрезвычайно занимали проблемы Восточной Европы, и фактически именно ему обязан неуступчивый Рузвельт теми разделами протокола, которые впоследствии заставили Соединенные Штаты проявить открытый интерес к этому району. Возможно, поэтому очень важным является то обстоятельство, что ко времени решения Трумэна занять в вопросе о Польше твердую позицию, единственный, кто давал ему советы о роли атомной бомбы в дипломатии, восточноевропейских проблемах и взаимосвязи двух этих вопросов, был твердолобый чиновник, которого новый президент к тому же избрал своим государственным секретарем.

    жением Стимсона и предложением Бирнса, почти неизменно следовал совету своего государственного секретаря. Однако в апреле и мае, когда атомную бомбу еще только создавали, президент редко оказывался перед необходимостью такого выбора. По сути дела, единственным важным вопросом, который Трумэну пришлось тогда решать, был, по его собственному убеждению, вопрос, нужно ли откладывать рассмотрение дипломатических проблем до того, как пройдут испытания атомной бомбы. Решения же о методах применения нового оружия могли быть вынесены только после испытаний.

    К концу апреля президент оказался привязанным к стратегии немедленной пробы сил в польском вопросе и повел такую же жесткую линию в вопросе о расположении американских войск в советской оккупационной зоне Германии. Чтобы подчеркнуть решимость Америки, он срезает в начале мая поставки по ленд-лизу. Однако общая линия политики президента так и не привела к успеху.

    Стратегия немедленной пробы сил, по сути дела, зашла в тупик: русские не уступили в споре о Польше и не было никаких признаков, что будет учрежден Союзный Контрольный Совет в Германии. Поскольку Сталин не отступил перед все усиливающимся давлением, американским политикам пришлось задуматься над тем, как действовать дальше.

    Тупик в польском вопросе означал прямой вызов тем, кто настаивал на проведении жесткого курса. Отступление означало не только потерю престижа, но и отказ от главной задачи политики пробы сил, предполагавшей развитие советско-американских отношений на новой основе. Следовательно, уже через три месяца после Ялты сложилась такая ситуация, что, казалось, нет иного выхода, кроме как прибегнуть к очередной встрече на уровне глав правительств и немедленно переговорить с главой правительства Советского Союза. На такой встрече можно было бы обсудить все спорные вопросы и выложить имеющиеся на руках Америки козыри. Об этом говорил и Черчилль Идену: «С польской проблемой можно будет разделаться гораздо проще, если рассматривать ее вместе с другими, стоящими ныне на повестке дня многочисленными важнейшими вопросами, которые нам с русскими нужно непременно уладить...»

    Как раз во время этих споров о создавшемся положении и начал Стимсон интенсивно осуществлять целую серию политических дискуссий, подготавливающих в дипломатическом плане предстоящие испытания атомного оружия.

    Польский вопрос и атомная бомба теперь, когда Стимсон почти каждый день на протяжении всей напряженной первой недели мая обсуждал значение нового оружия, оказались, по сути дела, неразрывно связанными друг с другом. К этому времени Стимсон уже попросил Трумэна попытаться избежать разрыва с русскими в споре о Польше. После встречи Трумэна с Молотовым он решительно потребовал, чтобы президент принял его, учитывая то огромное значение, которое имеет бомба для всего хода текущего кризиса. Стимсон сообщил, что, как только бомба будет взорвана, она станет решающим фактором во всех международных делах. Как раз тогда-то он впервые и познакомил президента со своей идеей, что, мол, следует отложить решающее столкновение с русскими до тех пор, пока всему миру не будет продемонстрирована мощь нового оружия.

    Итак, Трумэн очутился в центре двух противоположных течений, каждое из которых пыталось увлечь президента в русло своей политики. Теперь уже нельзя было идти прежним курсом, не прибегая к новым решительным действиям или же не изменив в корне политику. К концу первой недели мая Сталин дал понять, что он не пойдет ни на какие уступки, если не будут предприняты какие-то дополнительные шаги. И действительно, он уже предпринял целый ряд односторонних действий, среди них признание варшавского правительства путем заключения с ним двустороннего договора, передача польским властям германских территорий и, наконец, объявление об аресте прозападно настроенных руководителей польского подполья.

    Было совершенно очевидно, что, если Трумэн остановится на полпути, новые свершившиеся факты лишат Запад всякой надежды на влияние и на установление западной демократии в Польше. Президент должен был продолжать развивать свою политику, чтобы она не стояла на месте.

    Трумэн благожелательно прислушивался к доводам своих «решительных» советников и полностью разделял общую точку зрения Черчилля по польскому вопросу. Будучи человеком весьма прямолинейным, он вначале принял стратегию пробы сил не только не колеблясь, но и просто с большим энтузиазмом. Его убеждения, равно как и его престиж, решительно требовали доведения избранной стратегии до ее логического финала, а также скорой встречи со Сталиным. Однако этому препятствовало известие о новом оружии, оружии, которое Трумэн охарактеризовал следующими словами: «Почти невероятное изобретение, находящееся в стадии испытаний и обладающее огромной силой, которая вскоре может оказаться в наших руках».

    Можно ли было примириться с мыслью об отсрочке? Президенту пришлось теперь выбирать между стратегией немедленной пробы сил и единственной предложенной альтернативой — стратегией, переносящей эту политику на более позднее время.

    В начале мая Трумэн принимает важнейшее решение, сформулировав его в своем ответе на телеграмму Черчилля. Президент заявил, что он согласен с тем, что трехсторонняя встреча необходима, но в течение двух ближайших месяцев он не сможет оставить Вашингтон. К этому времени энтузиазм Трумэна в отношении немедленной схватки сил уже исчез. Он решил, что не сможет принять участие во встрече до начала июля, пока не будет взорвана первая атомная бомба.

    Несколькими днями позже, в обстановке строжайшей секретности, он обсудил этот вопрос с военным министром Стимсоном. Детальное содержание этого разговора неизвестно, но нетрудно догадаться, что явилось главной темой беседы. Трумэн сообщил Стимсону свои соображения относительно времени предстоящей трехсторонней встречи, и тот ушел полностью удовлетворенный. Позже в своем «схематическом наброске», осторожно суммируя результаты разговора, он писал, что согласен с мнением президента, считавшего, что, не торопя событий, мы почти ничего не теряем, зато можем многое выиграть. Далее, употребляя фразы, обычные для того случая, когда речь заходит о секретном проекте, Стимсон добавляет: «Поэтому я уверен, что ко времени предстоящей встречи, о которой Вы упомянули в нашем разговоре, ход политических событий будет развиваться в благоприятную для нас сторону, а не наоборот. В будущем, возможно, у нас на руках окажется больше козырей, чем сейчас».

    Таким образом, к началу второй недели мая Трумэн принял главный пункт стратегии Стимсона — встреча со Сталиным должна быть отложена. Решение Трумэна было как снег на голову для тех советников, которые считали, что встреча с советским премьером должна состояться как можно скорее: ведь если она будет отложена, может случиться так, что схватка начнется после того, как значительная часть американских войск будет переведена на тихоокеанский театр военных действий. Кроме того, возникнут сомнения в решимости Америки. Да и вообще, какая польза от этого выжидания?5

    Грю, Гарриман и Леги нашли решение Трумэна совершенно необъяснимым — до сих пор президент не только одобрял любой логический шаг в ходе проведения жесткой политики, но и брал на себя инициативу в утверждении американской позиции. Советники буквально умоляли его пересмотреть свое решение. Посол Гарриман предупредил президента, что «через два месяца ему придется столкнуться с гораздо большими трудностями, чем если бы встреча состоялась в течение этих нескольких недель».

    Черчилль тоже был весьма разочарован тем, что встреча перенесена. «Теперь каждая минута на счету»,— говорил он. Он предлагал Трумэну, чтобы главы правительств обеих стран взяли на себя инициативу и пригласили Сталина, кроме того, он просил президента удержать американские войска на занимаемых ими позициях. Тогда же премьер-министр категорически проинструктировал генерала Исмея: «Всякое сокращение бомбардировочной авиации должно быть приостановлено». Затем он попросил генерала Эйзенхауэра не уничтожать захваченные германские самолеты: «В один прекрасный день они нам могут очень и очень понадобиться». 12 мая он вновь телеграфирует Трумэну: «Я чрезвычайно обеспокоен положением в Европе... Нетрудно убедиться, что в скором времени наша вооруженная мощь на европейском континенте будет сведена к нулю... Проблема урегулирования с Россией, прежде чем будут выведены -наши войска, стоит, по-моему, на первом месте по сравнению со всеми остальными проблемами».

    Но Трумэн не желал уступать ни настойчивым просьбам своих советников, ни логике Черчилля6. Отвечая Гарриману, Грю и Болену, президент был по-прежнему тверд — он не сможет покинуть Вашингтон, так как должен подготовить «бюджетное послание конгрессу». 14 мая Трумэн доводит до сведения Черчилля, что хотя он и согласен с тем, что трехсторонняя встреча глав правительств непременно должна состояться в ближайшем будущем, однако предложить точной даты встречи он пока не может.

    В действительности ссылка Трумэна на «бюджетные дела» была чрезвычайно слабым оправданием и предназначалась, очевидно, исключительно для тех, кто, подобно Болену, не имел представления об атомном секрете. Все понимали исключительную важность проблем, поднятых в споре, и непреодолимая логика требовала усиления дипломатического давления путем немедленного созыва совещания. Как только начнется вывод наших войск, доказывал Черчилль, Сталин сразу догадается, что «время будет играть ему на руку, если он будет стоять на своем, тогда как наши силы продолжают таять». Конечно же, бюджетное послание не могло объяснить отказ Трумэна принять во внимание такие существенные возражения, и, по-видимому, числа 10—14 мая Стимсон в общих чертах доверительно набросал контуры этой тонкой стратегии Гарриману и Идену.

    Отложив встречу со Сталиным, Трумэн ослабил давление на русских и заставил тем самым сомневаться в решимости Америки довести дело до открытой стычки. Однако он не отказался совсем от дипломатического нажима. Все основные возражения против задержки намеченных действий объяснялись в первую очередь опасением, что американские войска в скором времени должны будут фактически покинуть Европу. Черчилль постоянно твердил о неизбежном ослаблении позиций Запада во время переговоров в случае ухода союзных войск, поднял этот вопрос и Иден в беседе со Стимсоном 14 мая, наконец, 15 мая Гарриман пытался убедить в том же президента. Трумэн полностью согласился с тем, что вопрос заслуживает самого пристального внимания и всю первую неделю мая, по сути дела, изучал график передислокации американских частей.

    Как мы видели, решив отложить встречу со Сталиным, президент сделал это только после того, как Стим-сон со всей определенностью заверил его, что «передислокация войск из Европы в район Тихого океана, безусловно, протянется достаточно долго и у Вас будет гораздо больше времени для необходимых дипломатических переговоров с другими нашими главными союзниками, чем полагают некоторые из наших друзей, слишком спешащих с выводами».

    Знаменательный поворот Трумэна

    То, что Трумэн отложил встречу со Сталиным, имело весной 1945 года решающее значение. Сделав такой шаг, Трумэн должен был подумать, как действовать дальше во всех важнейших вопросах, являющихся спорными в отношениях с Россией. Он знал, что бесполезно придерживаться политики жесткого курса, не имея в перспективе немедленной встречи с главой Советского правительства. В то же время ему не хотелось и уступать в решении спбрных вопросов. В такой ситуации необходимость подсказала выход: президент должен был найти способ, который уменьшил бы* напряженность предотвратил бы одностороннее решение Советским Союзом польской проблемы и открыл бы двери для проникновения западного влияния. Короче говоря, ему нужно было выиграть время.

    Все это, конечно, соответствовало общей логике стратегии Стимсона, предусматривавшей перенос пробы сил, но метод Трумэна — кстати не отличавшийся особой изобретательностью — был несомненно его собственным детищем. Он решил направить в Москву и Лондон символические миссии, которые должны были заявить о желании Америки разорвать с жестким политическим курсом Черчилля и постараться найти пути для восстановления — пусть хотя бы временного — рузвельтовской политики сотрудничества.

    Очень немного известно о решениях, принятых в начале мая. Хотя Трумэн до конца мая и не менял занимаемой позиции, создается впечатление, что, прежде чем сообщить Черчиллю о том, что встреча должна быть перенесена, он уже начал прощупывать путь, который мог бы привести к примирению. 4 мая Трумэн обратился с просьбой к бывшему помощнику Рузвельта Гарри Гоп-кинсу, который в это время был серьезно болен: не может ли он принять на себя обязанности личного представителя президента и встретиться со Сталиным. И когда двумя неделями позже Трумэн окончательно утвердил миссию Гопкинса — это случилось, когда напряжение, явившееся результатом того тупика, в который зашло решение вопросов о Польше и Центральной Европе, достигло апогея, — его решение имело важные последствия. Как отмечал Галифакс, Гопкинс был «самым выдающимся из живших тогда наследников рузвельтовской политики».

    Перед миссией, по словам государственного секретаря Стеттиниуса, стояла задача «уверить Сталина в том, что смерть Рузвельта не изменит политики Соединенных Штатов, направленной на укрепление дружбы и сотрудничества с Советским Союзом». Не это не исчерпывающая оценка, ибо сам факт посылки в Россию такой миссии означал полнейший разрыв с политикой жесткого •курса — решение послать в Москву официального представителя, который мог бы вести там переговоры, находилось в явном противоречии с англо-американским заявлением, что не может быть и речи о каком бы то ни было обсуждении польского вопроса до тех пор, пока не будут даны удовлетворительные объяснения относительно арестов руководителей польского подполья, г Хотя и говорили, что Гопкинс направляется в Москву с единственной целью произвести «оценку» русского отношения к тем вопросам, «в которых в настоящее время существует опасность острых и глубоких разногласий», тем не менее было совершенно ясно, что специальный представитель президента не был бы послан в советскую столицу, если бы Трумэн предварительно не решил пойти на некоторые уступки. Именно поэтому, когда в самую последнюю минуту спросили мнение государственного департамента, тот категорически возразил против поездки. Такую позицию занял и Бирнс, изложивший Трумэну основные положения ялтинского соглашения. Артур Блисс Лейн, который должен был вот-вот ехать послом в Варшаву, был «полон дурных предчувствий» и грозил подать в отставку.

    Решение Трумэна порвать с жестким курсом было подчеркнуто также и другой стороной миссии Гопкинса: президент не сообщал Черчиллю о своих планах, пока о посылке миссии не было объявлено во всеуслышание. Он также возражал против посещения Гопкинсом Лондона, на чем столь решительно настаивал Черчилль. Вместо этого Трумэн попросил Джозефа Дэвиса отправиться с миссией к Черчиллю. Это решение президента показывало в драматическом и ироническом свете новое направление в действиях Трумэна, ибо бывший посол Соединенных Штатов в России Дэвис был даже в личном плане настроен весьма отрицательно по отношению к жесткой политике Черчилля и, кроме того, был широко известен как сторонник советско-американского сотрудничества. Цель, стоявшая перед миссией Дэвиса, также была сим* волична: посол должен был сообщить Черчиллю, что перед началом конференции «большой тройки» Трумэн желает переговорить со Сталиным один на один.

    Нельзя было лучшим образом подчеркнуть стремление Америки освободиться от влияния Черчилля. Эта миссия означала совершенную перемену настроения. С первого дня своего пребывания на посту президента Трумэн проявлял огромное желание сотрудничать с Черг чиллем и был готов встретиться с ним, как только позволит время. Сначала президент предложил Черчиллю посетить Вашингтон во время похорон Рузвельта, а затем в послании от 22 апреля попробовал убедить его, чтобы он приехал в Соединенные Штаты, когда в Сан-Франциско будет проходить конференция Объединенных Наций. Визит Черчилля планировался на конец мая.

    Обсуждалась также и возможность визита Трумэна к Черчиллю, и президент проявил более чем горячее желание посетить Лондон. Но с посылкой миссии Дэвиса все эти планы были тотчас же отброшены. Трумэн сообщил своим советникам, что встреча с Черчиллем может «заставить русских подумать, что мы вступаем в сговор против них», тем же он мотивировал свой отказ и Черчиллю, попросив Дэвиса все откровенно объяснить премьер-министру. Таким образом, вместо символической беседы с Черчиллем готовилась многозначительная замена планов: предстояла личная встреча президента со Сталиным.

    Хотя о миссиях Дэвиса и Гопкинса не было официально объявлено до конца мая, Трумэн думал о посылке миссий еще задолго до того, как он объявил о своем решении отложить встречу со Сталиным. Стимсон беседовал с Трумэном об атомной бомбе 25 апреля, через два дня после встречи президента с Молотовым. Почти немедленно Трумэн связался с Дэвисом и Гопкинсом. Первые встречи с ними он провел соответственно 30 апреля и 4 мая. Таким образом, он начал подготавливать свою альтернативную политику, продолжая оставаться, по крайней мере публично, сторонником жесткого курса. Очевидно, вплоть до 12 мая он все еще надеялся, что Сталин уступит, и только почти через месяц после обращения к Дэвису и Гопкинсу предпринял свои первые шаги, которые окончательно отдаляли его от стратегии немедленной пробы сил. Лишь 19 и 22 мая, когда стало совершенно ясно, что Сталин не отступит, направил Трумэн в Москву и Лондон короткие официальные послания, в которых предлагал осуществить идею миссий7.

    Трумэн был чрезвычайно немногословен в отношении всего, что касалось подготовки к этим двум миссиям. Почти до самого отъезда хранил президент тайну, не советуясь по этому вопросу ни с государственным секретарем, ни с Грю, исполняющим обязанности государственного секретаря, ни с экспертами государственного департамента по польскому вопросу, ни с адмиралом Леги, а ведь прошел целый месяц после того, как он впервые связался с Дэвисом и Гопкинсом. Как писал Артур Блисс Лейн, назначенный послом в Польшу, все, что было известно в государственном департаменте, это то, что «в конце мая совершенно неожиданно и в обстановке полной секретности Гарри Гопкинс» отбыл в Москву.

    Таким обоазом, получается, что почти все советники, настаивавшие на немедленной схватке, ничего не знали об альтернативном курсе, который подготавливался президентом. Более того, президент приказал, чтобы донесения Гопкинса показывались лишь ограниченному числу старших советников, которые обычно имели доступ к подобной информации. Необычная секретность всех этих мероприятий была еще одним косвенным доказательством той связи, которая существовала между этими миссиями и секретом атомной бомбы. Трумэн, если бы не совершенно особый случай, не мог бы послать Гопкинса для обсуждения наиважнейших, исключительнейших дипломатических вопросов, не обсудив их с государственным секретарем или, по крайней мере, предварительно не уведомив его.

    Попытка предупредить решение Советского Союза о Польше

    Решив отложить встречу со Сталиным, Трумэн направил специальных послов, пытаясь тем самым возместить ущерб, причиненный взаимоотношениям между двумя странами за время кризиса. Общей стоявшей перед странами задачей было уменьшение напряженности между ними, но были у Гопкинса и конкретные задания — он должен был попытаться предотвратить одностороннее решение Советским Союзом польской проблемы, начать серию консультаций по вопросу реорганизации варшавского правительства и открыть, насколько возможно, двери этой страны для западного влияния.

    Первая встреча Гопкинса со Сталиным состоялась 26 мая. Гопкинс немедленно заявил о целях своего визита. «Он хотел сообщить маршалу действительную причину того, почему президент попросил его направиться с визитом в Москву, — это был вопрос взаимоотношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом». Гопкинс сказал, что «хотел бы как можно откровеннее и убедительнее высказать маршалу Сталину свои соображения относительно важности того, что именно он оказался в русле теперешнего хода событий, также хотел бы заметить, что ситуация, по его мнению, может быстро ухудшиться, если мы только не проясним польский вопрос».

    С самого начала было ясно — и это было главным соображением проводимой политики, — что польский вопрос будет иметь огромное значение для основного направления советско-американских отношений. Несколько раз в своих беседах со Сталиным Гопкинс подчеркивал это обстоятельство, акцентируя, что проблема «стала своеобразным символом». Он сказал, что, хотя существует и немало вопросов, которые ему бы хотелось обсудить, польский тупик — главное. Далее он сообщил Сталину, что президент потому решился послать специальную миссию, что почувствовал величайшее беспокойство по поводу сложившейся ситуации, а также потому, что хочет найти выход из создавшегося трудного положения, с тем чтобы продолжить рузвельтовскую политику сотрудничества с Россией.

    Сопровождавший Гопкинса Гарриман также подчеркнул важность этого положения. Он заметил, что. остановив свой выбор на Гарри Гопкинсе, президент тем самым «выбрал человека, который, как известно маршалу, не только был очень близок к президенту Рузвельту, но и сам являлся одним из главных сторонников политики дружбы и сотрудничества с Советским Союзом». Соединенные Штаты, продолжал он, находятся «в очень близких отношениях с Великобританией», но тем не менее считают «весьма желательным, чтобы они и Советский Союз переговорили самостоятельно по вопросам, представляющим для них особый интерес, и это также было одной из причин визита Гопкинса».

    С первого взгляда такие жесты примирительного характера могли показаться подозрительными после жесткого курса, которого придерживалась Америка последнее время. Поэтому Сталин лишь заметил, что «причиной неудачи в решении польского вопроса было то, что Советский Союз хотел иметь рядом с собой Польшу, настроенную к нему дружественно, а Великобритания возымела желание возродить вдоль советской границы систему „санитарного кордона“». Когда же Гопкинс заметил, что у Соединенных Штатов не было подобных намерений, Сталин добавил, что, «если все обстоит действительно так, мы можем легко договориться о Польше».

    На следующий день, 27 мая, Гопкинс попросил Сталина высказаться по тем вопросам, которые беспокоят его. Глава Советского правительства тотчас же привел целый ряд факторов, в которых «шаги, предпринятые Соединенными Штатами», пробудили «некоторую тревогу» Советского правительства. Он сказал, что в советских правительственных кругах создалось «впечатление, что Америка заметно охладела по отношению к Советскому Союзу, как только стало ясно, что Германия побеждена, и теперь американцы как бы говорят, что они больше не нуждаются в русских». Из вопросов, поднятых Сталиным, два наиболее важных непосредственно касались стратегии немедленной пробы сил. Сталин также с горечью отозвался об американской позиции в польском вопросе и заявил, что у него вызывают неприязнь те методы, которые взяла на вооружение американская дипломатия.

    «В Ялте было договорено, что ныне существующее польское правительство должно быть реорганизовано, и... любой обладавший здравым смыслом человек мог видеть, что теперешнему правительству страны надлежит послужить основой нового, — заявил Сталин.— Никакого иного понимания ялтинского соглашения не могло и быть. Хотя русские, в общем, и простые люди, не нужно принимать их за глупцов... кроме того, они не слепые и отлично видят, что происходит вокруг».

    Затем Сталин раскритиковал форму, в которой было проведено сокращение поставок по ленд-лизу: «Если отказ продлить поставки должен был оказать на русских давление, чтобы заставить их пойти на некоторые уступки, это была глубокая ошибка. Он сказал, что должен честно признаться Гопкинсу, что, если к русским подойти с открытой душой, на дружеской основе, можно добиться очень многого, однако подобные репрессивные меры, в какой бы форме они ни выражались, могут вызвать лишь такую же ответную реакцию».

    Это заявление как бы обнажило все главные нерешенные проблемы, и большую часть времени второй встречи

    Гопкинс пытался объяснить позицию Америки по всем спорным вопросам. После долгой дискуссии он вернулся к главной теме — Соединенные Штаты хотели бы найти выход из польского тупика и начать консультации о реорганизации правительства этой страны. Хотя он и надеялся, что доброе начало урегулированию этого вопроса может быть положено уже сейчас, «он не думал, да, откровенно говоря, у него и не было права пытаться решать польскую проблему во время своего визита».

    Позже, касаясь уже специфики вопроса, Гопкинс выделил основные требования американской политики в Польше: обеспечить гарантии, что в самом ближайшем времени будут проведены свободные выборы, предоставить свободу слова, свободу собраний и право передвижения, разрешить всем политическим партиям, кроме фашистских, созывать собрания, свободно пользоваться прессой, радио и всеми остальными атрибутами политического выражения. Все граждане должны пользоваться правом открытого судебного разбирательства, правом иметь своего адвоката и правом неприкосновенности. «Если мы найдем общий язык в отношении общих принципов, являющихся основой будущих свободных выборов, тогда, я в этом уверен, мы сможем найти пути и способы, которые помогут нам уладить все процедурные вопросы...»

    Сталин ответил, что «эти демократические принципы широко известны и их осуществление не встретит никаких возражений со стороны Советского правительства». Он уверил Гопкинса, что правительство Польши будет только приветствовать эти принципы. Сталин сделал лишь две оговорки: «Нельзя в полной мере воспользоваться свободами в военное время и в равной степени невозможно предоставить свободу фашистским партиям, пытающимся свергнуть правительство».

    Придя к согласию в отношении условий, необходимых для проведения свободных выборов, они перешли к вопросам, явившимся причиной того тупика, в котором очутились две великие державы. В начале переговоров Сталин подчеркнул необходимость признать варшавское правительство за основу нового правительства Польши. Он снова потребовал, чтобы в этом вопросе обе стороны пошли по тому пути, каким было достигнуто решение югославской проблемы: к каждым четырем членам правительства должен был добавиться еще один новый. Это означало учреждение четырех новых постов при общем количестве восемнадцати или двадцати министров, именно на этом и настаивал Сталин весной 1945 года.

    До этого времени Соединенные Штаты отвергали советское предложение. Однако создается впечатление, что к тому времени, как Трумэн принял решение послать Гопкинса в Москву, он также решил пойти на уступки и в главном вопросе спора, ибо теперь, 30 мая, Гопкинс заявил, что для президента «не будет неожиданностью, если теперешний варшавский режим составит большинство в новом временном правительстве Польши».

    И лед тронулся, потому что такое заявление означало, что Америка согласна с тем, чтобы существующее правительство легло в основу нового польского правительства. Гопкинс телеграфирует президенту: «Сегодняшняя встреча дала обнадеживающие результаты. Похоже, что Сталин готов... разрешить представительной группе поляков приехать в Москву для консультаций с комиссией».

    Неизвестно, как протекал спор о том, каким конкретно должно быть большинство варшавской группы в реорганизованном правительстве Польши, но в конечном итоге американское обязательство превысило общие предложения Гопкинса по этому вопросу. Сталин представил список кандидатов в новое правительство, и после некоторой дискуссии Гопкинс послал президенту телеграмму, в которой сообщал, что, если Соединенные Штаты хотят добиться прогресса в переговорах, им следует принять советскую точку зрения. Трумэн одобрил эту рекомендацию. Наконец Сталин и Гопкинс пошли на компромисс, заняв промежуточную позицию между американской точкой зрения, считавшей, что варшавское правительство должно иметь около половины мест в новом кабинете, и точкой зрения русских, настаивавших на соотношении «четыре к одному». Когда же. в конце концов польские политические лидеры прибыли в Москву для обсуждения, они поняли, что три великие державы занимают общую позицию в этом вопросе:    им    сказали    что варшавское

    правительство составит костяк будущего правительства. Впоследствии было сделано предположение, что доля варшавского правительства составит в новом кабинете 2/з. Как только роль варшавской группы как ядра нового правительства была признана, Сталин проявил полнейшую готовность пригласить остальных польских руководителей в Москву для переговоров. В действительности же, как замечает Гопкинс в другой связи, было похоже, что Сталин намерен «облегчить Черчиллю выход из неудобного положения». Первоначально Трумэн и Черчилль предложили, чтобы в Москву для переговоров о реорганизации правительства пригласили восемь поляков. Было предложено, что туда войдут четыре человека из варшавского правительства, один независимый и трое представителей польских групп в Лондоне. Это должно было дать Варшаве половину мест в делегации и соответствовало плану, предполагавшему, что варшавское правительство сможет иметь половину мест в новом кабинете.

    Однако к тому времени, как Сталин и Гопкинс завершили переговоры, было решено, что всего в Москву пригласят двенадцать поляков: четверо — из варшавского правительства, пятеро — независимых и трое — из Лондона. Таким образом, чисто внешне Сталин пошел на то, чтобы варшавское правительство играло в консультациях значительно меньшую роль, чем это вначале предлагалось Трумэном и Черчиллем.

    После того как был достигнут этот успешный компромисс, основная цель визита Гопкинса в Москву была выполнена. Было предотвращено одностороннее решение Советским Союзом польской проблемы, скоро должны были возобновиться переговоры о преобразовании правительства Польши. Теперь оставалось решить две задачи: первая заключалась в том, чтобы на практике осуществить реорганизацию польского правительства, вторая включала в себя проведение свободных выборов и выполнение таким образом данного полякам обещания. Конкретное решение этих проблем должно было произойти позже. Прежде же чем покинуть Москву. Гопкинс попытался прояснить и последний аспект польского вопроса. Он попросил освободить шестнадцать арестованных руководителей польского подпольного движения, чтобы, как он сказал, «очистить атмосферу». Сталин отказал ему в этом, но пообещал не проявлять слишком большой строгости 8.

    15 июня, спустя неделю после завершения миссии Гоп-кинса, в Москву для консультаций по реорганизации временного правительства прибыли польские лидеры. Разногласий между членами комиссии, представленной тремя великими державами, не возникло, и к 22 июня было выработано соглашение, предоставлявшее четырнадцать постов из двадцати одного в новом кабинете варшавскому правительству.

    Гарриман сообщил об одобрении, с которым его правительство встретило вести о достигнутом взаимопонимании, и 5 июля Трумэн заявил о признании Соединенными Штатами нового правительства. Президент сказал также: «Новое Польское Временное Правительство Национального Единства письменно информировало меня, что оно полностью признает решения Крымской конференции... Новое правительство в связи с этим подтверждает свои намерения выполнять положения ялтинского соглашения, предусматривающие проведение выборов...»

    Возвращение к политике сотрудничества в Центральной Европе

    Президент имел все основания полагать, что проведенные в недалеком будущем свободные выборы будут способствовать образованию демократической Польши, созданной по западному образцу. Цели, стоявшие перед Трумэном в середине мая, однако, не сводились к пассивной задаче предотвратить сложившееся положение дел в Польше. Так как встреча глав правительств великих держав была отложена, президенту пришлось столкнуться с необходимостью установить хотя бы временное рабочее соглашение, чтобы предотвратить тем самым развал европейской экономики.

    Каждый день весны 1945 года подчеркивал всю важность совместных действий с русскими. Со всех сторон шли сообщения об опасности. Уже 13 апреля — в первый, так сказать, полный день своего президентства — Трумэн получил от госдепартамента срочный меморандум, в котором говорилось: «Политическая стабильность и сохранение демократических правительств, которые окажутся в состоянии выдержать напор экстремистских группировок, зависит от восстановления минимума экономической стабильности». Двумя днями позже ту же проблему затронул и государственный секретарь: «Успешное функт ционирование системы Объединенных Наций будет пЬд-вергнуто серьезной опасности, если даже не сведено к нулю, внутренним хаосом в освобожденных странах».

    20 апреля Стимсон сообщил кабинету, что помощник военного министра Макклой «обнаружил, что в Германии царит хаос, а в некоторых случаях создается положение, близкое к анархии». 26 апреля Макклой докладывает непосредственно президенту: «Центральная Европа находится на пороге полного экономического, социального и политического краха». Помощник военного министра подчеркнул, что Германия срочно нуждается в продовольствии, топливе и транспорте. Он советует: «Мы должны будем наладить практическое взаимодействие с русскими. Потребуется величайший талант, терпение и много ума, чтобы завершить наши цели».

    27 апреля Оливер Литтлтон, министр военного производства Великобритании, сообщил президенту, что не только освобожденные страны, но сама Англия столкнулась с серьезной нехваткой продовольствия и других материалов. Помощник Трумэна, судья Самюэль И. Ро-зенман, возвратившись из поездки, которая ставила целью тщательное изучение экономических и продовольственных проблем в Восточной Европе, доложил о критическом положении с продовольствием и об ужасных условиях, требующих американской помощи. Прошла неделя после капитуляции Германии, и Стимсон предупреждает, что «существует большая вероятность распространения эпидемий и голода в Центральной Европе».

    Хотя вначале президент и придерживался отличной от Стимсона точки зрения в отношении Польши, он тем не менее всегда соглашался со своим военным министром, когда тот проявлял значительное беспокойство по поводу общих европейских проблем. Оба они считали, что стабильность Европы — ключ к установлению всеобщего мира. Трумэн рассматривал экономический хаос в освобожденной Европе как один из наиболее серьезных кризисов, из которого нужно найти выход. Он видел «серьезную опасность такого политического и экономического хаоса для... экономической стабильности, которая является необходимой основой прочного и справедливого мира».

    Как и Стимсон, президент взирал на европейские проблемы через призму американских национальных интересов. Трумэн тоже не мог не заметить, что две европейские войны каждый раз неизбежно втягивали в конфликт и Соединенные Штаты. Исходя из этого факта и делал Стимсон свой обобщенный вывод, что всеобщий мир «неделим». Так же думал и Трумэн, говоривший, что «нарушение мира в любом уголке земного шара угрожает делу мира во всем мире». Желая добиться «мирного урегулирования, которое было бы прочным», президент считал необходимым таким образом организовать экономическую жизнь Европы, чтобы в любом случае предотвратить «приход к власти другого Гитлера». Для Трумэна прописной истиной было то, что, «если мы оставим Европу голодной и холодной», Соединенные Штаты лишатся «основ того порядка, на котором должна зиждиться надежда на всеобщий мир».

    Определив зависимость всеобщего мира от стабильности Европы и, в свою очередь, американской безопасности от всеобщего мира, Трумэн делает далее вывод: «Восстановление Европы было вопросом, касавшимся нас совершенно непосредственно, и мы не могли отвернуться от него, не поставив под угрозу наши собственные национальные интересы». В первую неделю июня 1945 года— за два года до «плана Маршалла» — Трумэн заявил своим советникам: «Мы были вынуждены взять на себя обязательства по восстановлению Европы, и на этот раз мы доведем это дело до конца».

    В целом Трумэн согласился со Стимсоном также и в том, что очень важно объединить восточные и западные страны Европы в единое экономическое хозяйство. Важнейшим вопросом был продовольственный, и нужно было во что бы то ни стало наладить поставки продовольствия из Восточной Европы. Еще до того, как занять пост президента, Трумэн уделял этой проблеме много внимания. 16 мая, во время беседь» с военным министром, он вспомнил задним числом те разговоры, которые он когда-то вел со своим другом, сенатором от штата Юта Элбертом Томасом: «Я смотрел на карту Европы и мысленно очерчивал ее продовольственную базу, с Венгрией— страной крупного рогатого скота и такими зерновыми районами, как Румыния и Украина. А выше, на Северо-Западе, лежали Западная Германия, Северная

    Франция, Бельгия и Великобритания с их углем, железом и тяжелой индустрией. Проблема... заключалась в том, чтобы помочь объединить Европу, связав ее зерновые районы с промышленными центрами».

    Трумэн был также согласен со Стимсоном в том, что для стабильности Европы необходима сильная германская экономика. В отличие от Рузвельта, Трумэн никогда и не помышлял о расчленении Германии. В свою бытность сенатором он выступал против «плана Моргентау», став же президентом, он занял еще более решительную позицию в этом вопросе. 10 мая Трумэн одобрил новую директиву для американской администрации в Германии «ЛСЭ1067/8», значительно смягчившей те жесткие экономические требования, которые налагались предыдущей директивой Рузвельта.

    Более того, хотя Трумэн и подтвердил почти все остальные назначения Рузвельта, он заменил представителя Рузвельта в комитете по репарациям своим доверенным человеком. Рузвельт выбрал на этот пост доктора Исадора Лубина, еврея по национальности, от которого нельзя было ожидать проявления к немцам большой симпатии. Трумэн же остановил свой выбор на кандидатуре Эдвина Паули именно потому, что не желал ослабления германской экономики и знал, что Паули займет жесткую позицию в переговорах с Молотовым о репарациях. Действительно, как мы видим, позиция Трумэна находилась в полном соответствии с основными рекомендациями Стимсона по Германии. Военный министр записал в свой дневник: «Президент... должным образом воспринял все мои усилия в этой области».

    Таким образом, во всех наиболее существенных отношениях Трумэн понимал проблемы стабильности Европы' во многом так же, как и его военный министр. Нужно было как-то усилить европейскую экономику и одновременно с этим выработать способ, который связал бы сельскохозяйственные районы с индустриальными центрами. При подобных предпосылках было совершенно ясно, что основная проблема — это проблема управления сердцем Центральной Европы, главным образом Германией. Но то, что восточная часть этой страны была занята Красной Армией, ставило вопрос в ту же плоскость, хотя и в меньшем масштабе, в какой он стоял в остальных местах европейского континента: без сотрудничества с Советским Союзом не могло быть и речи об экономической стабильности. «Существует опасность полного экономического и социального краха, — выносит резюме Трумэн. — Поэтому необходимо, чтобы в кратчайший срок был учрежден совет, который бы проводил политику для единой Германии».

    Важно понять, что, несмотря на кажущееся несоответствие, беседа Трумэна с Молотовым 23 апреля с позиции пробы сил полностью отвечала главной задаче — достижению сотрудничества с Советским Союзом. В действительности это было лишь средство для достижения цели. Вначале Трумэн считал, что символическая демонстрация сил заставит русских пойти на сотрудничество не только в Восточной Европе, но и, так сказать, в общем плане их отношений с Соединенными Штатами. Отвергая вначале примиренческий совет Стимсона, Трумэн расходился с ним главным образом в области тактики, хотя и имел те же цели. Таким же образом, удерживая американские войска в советской оккупационной зоне Германии, он ожидал не решительных действий с советской стороны, а хотел воспользоваться преимуществом для разумной сделки, которая обеспечила бы политические интересьи, преследуемые Соединенными Штатами в Австрии.

    Однако к середине мая не было заметно никаких признаков того, что Сталин думает уступить в Германии и Польше нажиму союзников. Как мы видели, одна группа советников полагала, что в сложившейся ситуации единственно возможный выход — немедленная встреча со Сталиным. Черчилль же по-прежнему настаивал, чтобы американские армии продолжали оставаться на своих позициях в советской зоре. Тем не менее последствия решения Трумэна отложить встречу со Сталиным, совершенно очевидно, должны были сказаться на его политике в отношении Германии й Польши. Как только президент решил отложить встречу «большой тройки» до тех пор, пока не станут известны результаты атомных испытаний, ему волей-неволей пришлось изыскивать новое направление в своих действиях.

    И государственный секретарь, и военный министр, и военно-морской министр — все они советовали прийти к соглашению и подписать совместную декларацию, содержащую основные принципы союзной администрации в

    Германии, а кроме того, как можно быстрее уладить вопрос с Союзным Контрольным Советом, чтобы тот начал свою работу. Как и в вопросе с Польшей, Трумэн должен был найти формулу, которая бы вызвала Советский Союз на сотрудничество, уплатив .вместе с тем за это наименьшую цену.

    Учреждение административного совета было главным пунктом всей проблемы, и, хотя решение польской проблемы являлось основной задачей миссии Гопкинса, Трумэн поставил перед своим посланником и другую важную задачу: нужно было добиться согласия Сталина на создание в Германии Контрольного Совета. Следуя инструкциям президента, Гопкинс и затронул этот вопрос в начале своих переговоров со Сталиным. Он заметил, что американская сторона уже назвала своего представителя в Совете, им является Эйзенхауэр, и попросил, чтобы Советский Союз назначил своим представителем маршала Жукова.

    Вначале Сталин ответил, что он не слышал о назначении Эйзенхауэра, но тем не менее пообещал, что в скором времени назначит Жукова на этот пост. Прошел день, и Гопкинс снова касается этой же темы: «Было бы весьма желательно, если бы маршал Сталин смог бы как можно быстрее официально заявить о назначении маршала Жукова... чтобы совет как можно быстрее начал функционировать». В то же время, когда Гопкинс обсуждал эту проблему в Москве, были направлены соответствующие инструкции в Лондон американскому представителю в Европейской Консультативной Комиссии — он должен был предложить, чтобы к 1 июня союзная декларация, содержащая основные принципы союзной администрации в Германии, была подписана и опубликована.

    Гопкинс сообщил, что Сталин отнесся весьма доброжелательно к кандидатуре Жукова и согласился с «необходимостью выработать единую политику в отношении Германии... Иначе, сказал он, немцьи попытаются натравить одну страну на другую». Сообщения из Лондона и Франкфурта подтверждали наличие у советской стороны серьезного желания осуществлять совместное управление страной. С точки зрения Советского Союза объединенная администрация должна была наладить обмен крайне необходимых промышленных товаров из западных районов и продуктов сельского хозяйства из районов, расположенных на востоке. Было похоже, что совместный контроль над Германией был ключевым моментом в советских планах, направленных на достижение безопасности в послевоенное время.

    Несмотря на заинтересованность Советского Союза в деле совместного управления Германией, было весьма сомнительно, что Контрольный Совет будет учрежден, пока американские войска находятся в советской зоне оккупации. Эйзенхауэр хорошо это чувствовал, и, когда Гопкинс обсуждал вопрос о назначении Жукова, командующий американской армией запросил у комитета начальников штабов дальнейших инструкций в отношении занимаемых его войсками позиций. Он сказал, что, как только декларация по основным принципам будет подписана, предугадывает, что русские спросят, когда же, мол, американские войска уйдут из советской зоны. «Возможно, что русским удастся обосновать вывод войск как естественное следствие учреждения Контрольного Совета на функциональной основе,— заметил он.— Любой предлог, задерживающий... вывод войск, будет поставлен нам в вину и может вызвать сильную общественную реакцию».

    За неделю до отъезда Гопкинса в Москву Трумэн сообщил Черчиллю, что предпочитает выждать и посмотреть, что получится, прежде чем выносить, решение выводить войска или оставлять их на месте до встречи «большой тройки». По указанию президента комитет начальников штабов отказал Эйзенхауэру в разрешении вывести войска, что могло послужить условием для учреждения Контрольного Совета.

    Однако решение это было вскоре изменено. Гопкинс получил согласие Сталина назначить Жукова в Контрольный Совет, куда от Соединенных Штатов вошел Эйзенхауэр. Когда 5 июня два военачальника встретились в Берлине для подписания совместной декларации четырех великих держав по Германии, американские войска все еще находились глубоко в советской зоне оккупации. Прошел уже месяц после капитуляции Германии, и Жуков тут же дал понять, что соглашение по Контрольному Совету не может быть подписано, пока американские вооруженные силы не уйдут в свои оккупационные зоны.

    Вначале Трумэн пытался связать вопрос о выводе войск с нерешенными проблемами об австрийских зонах. Однако уже к началу июня почти все эти вопросы (которые, во всяком случае, никогда и не представляли особой важности) были разрешены. Единственным спорным местом оставался вопрос о распределении аэропортов в Вене. Таким образом, Трумэн должен был решать, продолжать ли ему удерживать американские войска на занимаемых позициях, хотя вопрос об Австрии был почти что решен.

    Черчилль тут же откликнулся посланием, в котором говорил, что он «с глубоким опасением смотрит на возможный отход американской армии к нашей линии оккупации в центральном секторе, что приведет к проникновению советской силы в сердце Западной Европы». Он выразил надежду, «что этот отход, если уж он должен произойти, следует сопроводить решением многих серьезных вопросов». Министерству иностранных дел Великобритании он, однако, конфиденциально сообщил: «Я все еще рассчитываю, что сдвиг центра американских войск к оккупационной линии удастся отложить до начала встречи „большой тройки“».

    Но в это время из Германии в Вашингтон поступили три совершенно самостоятельные, отличающиеся друг от друга оценки создавшегося положения. Эйзенхауэр вновь посоветовал отвести войска. Роберт Мэрфи, политический советник Эйзенхауэра, поддержал его, добавив, что не видит причин смотреть с разочарованием на перспективу сотрудничества с Советским Союзом: «Наоборот, я нахожу, что достигнут определенный прогресс. Я убежден, что русские уверены в необходимости учреждения Контрольного Совета». И наконец, возвращающийся из Москвы через Германию Гарри Гопкинс телеграфировал, что «создавшееся в настоящий момент неопределенное положение в отношении срока вывода союзных войск с территории, относящейся по договору к русским, наверняка может быть не так понято как в России, так и в нашей стране».

    Где-то около середины июня Трумэн принимает решение. Успешное разрешение Гопкинсом польской проблемы безусловно помогло убедить президента, что со Сталиным можно договориться. Когда до Потсдамской конференции оставался еще месяц с небольшим, он пришел к мысли, что вывод американских войск — это цена за сотрудничество с Советским Союзом в Германии. 12 июня он телеграфирует Черчиллю: «Принимая во внимание условия трехстороннего соглашения... я более не могу медлить с выводом американских войск из советской зоны, пытаясь использовать их в качестве инструмента давления при разрешении других проблем... Меня предупреждают, что подобная задержка будет иметь самые неблагоприятные последствия для наших отношений с Советским Союзом». 14 июня, после того как были внесены некоторые предложенные Черчиллем изменения, Трумэн предлагает Сталину отдать соответствующие приказы и осуществить одновременный вывод войск из Германии и Австрии.

    Это решало все основные пункты проблемы. Жесткая линия, принятая в конце апреля, была отброшена. И хотя вышла небольшая заминка, когда окончательно решался вопрос с зонами в Вене и Берлине, в основном вывод американских войск был завершен буквально в несколько дней в начале июля.

    Приблизительно в это же время было достигнуто и окончательное решение австрийской зональной проблемы. Советские войска были выведены из западных зон Австрии 22 июля, а к концу месяца в Германии уже работал Союзный Контрольный Совет.

    Надежды стратегии проволочек

    6 июня 1945 г. исполняющий обязанности государственного секретаря Грю послал Гопкинсу, готовившемуся к отъезду из Москвы, короткую, но выразительную телеграмму: «Президент, государственный секретарь и я посылаем Вам наши самые сердечные поздравления в связи с успешным завершением Вашего визита». Тогда же помощник военного министра Макклой в разговоре с военно-морским министром высказал мысль, что «визит Гарри в значительной степени уменьшил растущие подозрения Сталина и Молотова». На заседании правительственного кабинета Грю гордо заявил: «Как правило, я не верю в приметы вроде, например, той, что петухи кричат как раз перед самым восходом солнца, но сейчас, пожалуй, могу сказать, что международная обстановка значительно просветлела». Адмирал Леги также не преминул отметить в своем дневнике, что он, как и президент, «считает, что Гопкинсу сопутствовал большой успех, ему удалось развеять те подозрения, которые имелись у русских в отношении мотивов наших поступков».

    Многим, кто тогда рассматривал миссию Гопкинса как победу политики Сталина в Польше и Германии, было бы весьма трудно объяснить, почему официальный Вашингтон считал результаты этой поездки большим успехом. В конце концов, ведь президент пошел на уступки в основных вопросах политики, которой он столь непоколебимо придерживался всего несколько недель назад. Ключ к пониманию этого, конечно же, нетрудно найти, если взглянуть несколько дальше точек зрения Черчилля и польских изгнанников, рассматривавших любой компромисс как поражение, и увидеть ту позицию, которую занимал президент после принятия совета Стимсона. Как только президент решил ждать атомную бомбу, главной задачей его политики стало стремление избежать того, чтобы Советский Союз поставил Запад перед лицом свершившихся фактов, а также попытка наладить рабочее сотрудничество в Германии. Как тонко подметил Леги, обе эти задачи требовали, чтобы подозрения Сталина были рассеяны.

    В действительности миссия Гопкинса полностью соответствовала предложенной Стимсоном стратегии, предусматривающей оттяжку схватки. Как мы видели, военный министр определил целый ряд мер, необходимых для установления в Европе надлежащих взаимоотношений между странами. Во-первых, он предложил отложить спор по главным проблемам до тех пор, пока не будет проведено испытание атомной бомбы. Во-вторых, он посоветовал принять основные требования русских в вопросе о Польше, по крайней мере хотя бы временно. В-третьих, он настаивал, чтобы политика Соединенных Штатов была отделена от личности Черчилля 'и от проповедуемых им принципов.

    Использование Трумэном результатов поездки Гопкинса в любом отношении помогло решить все указанные проблемы. В действительности Гопкинс сделал даже больше, чем от него ожидалось, ибо ему удалось как-то сразу разрешить важнейший конфликт, возникший в ходе рассмотрения вопроса о процедуре голосования в

    Совете Безопасности ООН. В то же время поездка Джозефа Дэвиса к Черчиллю подчеркнула намерение Америки символически порвать с Черчиллем. Эта миссия также успешно выполнила поставленную перед ней главную задачу, и, хотя Черчилль не согласился на предварительную встречу Трумэна со Сталиным, премьер-министр не в силах был заставить президента прибыть вАнглию и лично встретиться с ним. Впрочем, Трумэн обещал, что никаких «заговоров» не будет.

    В духе этой широкой стратегии Трумэн также пересмотрел и свои позиции по другим вопросам. Его первоначальное решение о резком сокращении поставок по ленд-лизу было теперь изменено: в день отъезда Гопкин-са в Москву президент заявил на пресс-конференции, что все материалы, которые предусмотрены соответствующими пунктами существующего соглашения по ленд-лизу, будут обязательно поставлены. Он объяснил, что первоначально опубликованный приказ означал не столько отмену поставок, сколько постепенное приспособление к тем условиям, которые возникли после поражения Германии. А через четыре дня в Москве посол Гарриман любезно сообщил Молотову о готовности Америки возобновить поставки. И уже в течение последовавших дискуссий американская помощь предоставлялась, как и ранее, исходя из полезности усилий России в ведении войны, а не как дипломатическое средство давления, оказанное во время польского конфликта.

    Подобным же образом была сделана уступка и в другом вопросе экономического порядка. Ведь в Ялте приняли решение, что комиссия, состоящая из представителей трех великих держав, встретится для установления размеров репарационных платежей, которые надлежало получить с Германии. Однако после Ялтинской конференции Соединенные Штаты и Великобритания потребовали ввести в комиссию французского представителя. Советский Союз не захотел отступать от ялтинского соглашения, а западные державы, хорошо зная о сильном желании советской стороны получить репарации в виде промышленного оборудования, отказались созвать комиссию до принятия в ее состав Франции. Запад следовал в своих действиях той же логике экономического нажима, которая фигурировала и в самом начале стычки из-за польского вопроса. Еще в начале мая Соединенные Штаты ответили отказом на предложение Советского Союза начать переговоры в комиссии, но когда Гопкинс приехал в Москву, он сообщил Сталину, что американский представитель в комиссии по репарациям прибудет в Москву, не ожидая представителя Франции. '

    Такие же изменения произошли и в позиции по вопросу о захваченном германском флоте. 23 мая Сталин направил Трумэну послание, отмечая, что германский флот отказался сдаться советским вооруженным силам. В этом послании, и тремя днями позже в разговоре с Гопкин-сом, Сталин напомнил о соглашении, по которому германские войска должны сдаваться тому из союзников, против которого они сражались. Он указал, что, когда германские войска, дравшиеся в России, попытались было сдаться армиям Запада, Эйзенхауэр тотчас же направил их к представителям советского командования. Сталин хотел, чтобы Советскому Союзу была передана, как это имело место в свое время в отношении Италии, справедливая доля (7з) германского флота. И снова Трумэн согласился с этим. Гопкинсу было разрешено передать Сталину, что Соединенные Штаты не возражают против подобного распределения. Эйзенхауэр предложил учредить морскую комиссию, которая провела бы соответствующую подготовительную работу. Президент выразил уверенность, что можно будет достичь решения, «полностью приемлемого для всех нас».

    Несмотря на то что Трумэн ослабил давление по этим трем вопросам, уступил он в действительности очень немного. Переговоры о ленд-лизе привели к продлению срока поставок всего лишь до шести месяцев, следовательно, было удовлетворено менее половины новых советских заявок. 21 июня, через четыре месяца после Ялты, в Москве впервые собралась комиссия по репарациям. Главные стоявшие на повестке дня вопросы ей решить не удалось, и она отложила их до середины июля, то есть до начала встречи «большой тройки». То же произошло и с вопросом о германском флоте: хотя реакция Трумэна была благоприятной, никаких конкретных шагов после просьбы Сталина сделано не было, и вопрос этот также отложили до встречи «большой тройки».

    Не удивительно, что Трумэн предпочел сохранить контроль над окончательным решением этих экономически важных проблем. С самого начала президент хорошо понимал, сколь велики насущные нужды разоренной войной советской экономики, и стремился, используя ее слабости, с помощью экономических ресурсов Америки добиться определенных дипломатических выгод. Нет никаких оснований считать, что Трумэн когда-либо отказывался от этой основной своей линии.

    Действительно, готовясь к предстоящей встрече со Сталиным, он попросил конгресс предоставить ему право увеличить ссудный капитал Экспортно-импортного банка до 3,5 млрд. долл. Это дало бы в распоряжение банка добавочную сумму в 2,8 млрд. долл., которую можно было бы использовать в предстоящем году для предоставления займов. Соответственно, на первом месте в повестке дня предстоящих со Сталиным переговоров стоял вопрос о кредитах для СССР.

    Итак, Трумэн смотрел в будущее, надеясь, что экономическая мощь Америки послужит ему большим подспорьем в предстоящих переговорах с Россией. То удовлетворение, с которым он встретил результаты миссии Гопкинса, подтверждало его уверенность, ибо президент чувствовал, что двери для будущего использования этой мощи теперь были открыты. Однако единственное, о чем он не подумал, так это о Советском Союзе. Президент полагал, что американская экономическая помощь окажется достаточно эффективной, чтобы заставить вновь созданное временное польское правительство провести выборы в самом ближайшем будущем. Он считал, что такие выборы приведут к образованию демократической Польши, управляемой по западному образцу и доступной воздействию американского влияния.

    Следует помнить, что Трумэн, направляя Гопкинса в Москву, потребовал от него, чтобы тот добился в отношении новой Польши вполне определенных гарантий демократии. Признавая новое временное правительство, президент подчеркнул, что оно просило поддержки по всем аспектам ялтинского соглашения, включая и создание условий для проведения незамедлительных свободных выборов. Для президента обещание свободных выборов отнюдь не было простым идеалистическим лозунгом— после того, как Гопкинс закончил переговоры со Сталиным, Гарриман принялся обсуждать те условия, на которых американская, экономическая, помощь может

    •»

    быть предоставлена разоренной войной России. Он дал ясно понять, что проведение свободных выборов и предоставление американской торговле и американским инвестициям в Польше разных возможностей обеспечат дружественное отношение Америки.

    В политических кругах никто и не пытался маскировать эту стратегию. Когда последняя стадия переговоров о создании польского правительства была близка к завершению, Гарриман направил в Вашингтон телеграмму, в которой сообщал, что «с политической точки зрения чрезвычайно важно начать переговоры немедленно, с тем чтобы вскоре предоставить полякам небольшой кредит», это «позволит США оказывать прочное и длительное влияние на политическую жизнь Польши и в особенности позволит проконтролировать выполнение последнего пункта крымского соглашения, а именно пункта о подлинно свободных выборах». Гарриман также сообщил, что новое правительство согласилось предоставить американским представителям право свободного передвижения по стране и аккредитовать корреспондентов американских агентств. Он очень надеялся, что выборы, когда они состоятся, пройдут в обстановке полной свободы.

    Рекомендации Гарримана относительно немедленного небольшого займа были приняты в Вашингтоне благосклонно. И хотя закон запрещал такой кредит, американскому послу было разрешено пообещать экономическую помощь, которая должна быть предоставлена из некоторых дополнительных источников. Так как госдепартамент смотрел в будущее, он довольно недвусмысленно обрисовал свои планы: «Чтобы осуществить нашу политику, направленную на создание подлинно независимой демократической Польши, мы должны быть готовы... участвовать путем предоставления кредитов или каким-либо иным способом в реконструкции сельского хозяйства и промышленности Польши». Кроме того, оказывая «помощь кредитами и всем прочим... мы должны добиться от Польши принятия такой политики, которая бы сделала возможным для нас равное участие в торговле, инвестициях и предоставила бы нам доступ к источникам информации».

    В действительности стратегия, основанная на энергичном использовании американской экономической помощи и ставящая своей целью достижение политических целей в Восточной Европе, была не чем иным, как продолжением той обширной политической программы, основы которой были заложены еще во время апрельской беседы с Молотовым. Однако к концу мая Трумэн и его советники пришли к заключению, что экономическая помощь— лишь один вид оружия, и, возможно, наименее эффективный в американском дипломатическом арсенале. Вера в то, что атомная бомба значительно усилит американскую дипломатию, ныне господствовала над умами ведущих американских политиков. 28 мая, когда Гопкинс в третий раз встретился со Сталиным, новый государственный секретарь Бирнс заявил одному из уче-ных-атомников, что, владея атомной бомбой и демонстрируя ее мощь, Америка сделает Россию более уступчивой в Восточной Европе. 4 июня тот же Бирнс выразил адмиралу Леги свою глубокую уверенность в силе атомной бомбы. А 6 июня, в последний день переговоров Гопкинса со Сталиным, военный министр Стимсон сделал в своем дневнике запись, в которой также выражал уверенность, что благоприятное решение польской проблемы будет достигнуто в обмен на предоставление русским права участвовать в системе международного контроля над атомной энергией. Накануне президент Трумэн заявил военному министру, что бомба явится решающим фактором в достижении положительного решения не только польского, но и румынского, югославского и маньчжурского вопросов.

    Таким образом, пока Гопкинс вел переговоры о соглашении, которое в будущем открыло бы двери американскому влиянию, Бирнс, Стимсон и Трумэн с нетерпением ожидали атомной бомбы. Они были уверены, что, как только она окажется у них в руках, позиция Америки значительно усилится. Это, в свою очередь, позволит сдержать обещание в отношении оказания помощи в проведении свободных выборов, а кроме того, будет небесполезно и для достижения других целей как в Польше, так и в других странах Восточной Европы.

    Учитывая все это, Трумэн с большой уверенностью смотрел в будущее. Результаты переговоров Гопкинса он считал не поражением, а успехом, который открывал путь дальнейшей дипломатии, ибо соглашение о Польше было для него только началом. Артур Блисс Лейн, новый американский посол в Польше, ничего не знал об атомной бомбе и, вполне естественно, не мог понять, почему Трумэн отложил встречу и пошел на такие значительные уступки Сталину. В то время как Гопкинс завершал переговоры с главой Советского правительства, Лейн жаловался президенту, что «наше отношение к Советской России в польском вопросе не должно рассматриваться в отрыве от многих других проблем Центральной Европы, в частности следует обратить внимание на то, что Советский Союз установил «затемнение» в Балканских государствах и государствах Центральной Европы». Трумэн успокоил Лейна и сказал, что «разделяет его точку зрения и что этот вопрос будет главным, о чем он намерен говорить во время встречи „большой тройки“». Однако теперь ему не хотелось бы доводить дело до открытого столкновения. Президент объяснил, что, пока Гопкинс ведет переговоры, «было бы желательно не нажимать на русских чересчур». Тем не менее президент, как записал Грю, не оставил «никаких сомнений относительно своих намерений заставить Советский Союз в конечном счете покончить с „затемнением“ в упомянутых странах».

    В общем, президент и его советники рассматривали дипломатическую миссию Гопкинса как своего рода отсрочку, но не как поражение. И особой роли тут не играет тот факт, что стратегия, в конце концов, провалилась. Важно другое — в мыслях американских политиков окончательное решение польского и других вопросов в Восточной и Центральной Европе зависело от результатов атомных испытаний. Немедленная схватка не удалась, ну что же, возможно, следующая будет более удачной, если в ней возникнет необходимость. В таком духе, кстати, и высказался посол Гарриман, заявив, что «этот этап мы закончили наилучшим для данного времени образом». Исполняющий же обязанности государственного секретаря Грю в письме к другу доверительно сообщил: «Если мы когда-либо и идем на компромисс с нашим принципом, это всего лишь временная мера, направленная на успешное завершение в конечном итоге наших главных задач».

    Глава IV

    ДАЛЬНИЙ ВОСТОК И ДВЕ СТОРОНЫ В СТРАТЕГИИ ОТТЯЖЕК И ПРОВОЛОЧЕК

    Хотя польская проблема и отзвуки разногласий о Центральной Европе занимали весной 1945 года основное место в официальны« отношениях между Советским Союзом и Америкой, убеждение в необходимости изменения подхода к России объяснялось в политических кругах Соединенных Штатов не только европейскими делами. Рекомендуя применение силы в решении польского вопроса, советники президента высказались также и за пересмотр американской политики в отношении Дальнего Востока.

    В Ялте, где советская помощь рассматривалась как важнейший фактор во время предстоявшего вторжения в Японию, Рузвельт пообещал, что Америка поддержит некоторые советские интересы в Азии, в частности в Маньчжурии и Северном Китае. В свою очередь, Сталин заявил, что через два-три месяца после поражения Германии Советский Союз объявит войну Японии. Красная Армия вступит в войну при условии, что будут восстановлены «принадлежащие России права, нарушенные вероломным нападением Японии в 1904 году». В частности, Советскому Союзу должна быть возвращена южная половина острова Сахалин; превращен в международный порт Дайрен (где соблюдались бы в первую очередь советские интересы); передана в аренду военно-морская база Порт-Артур, а проходящие по территории Китая Южно-Маньчжурская и Китайско-Восточная железные дороги, обеспечивающие выход к Дайрену, управлялись бы советско-китайской смешанной компанией (с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза). Вдобавок Рузвельт пообещал американскую поддержку в сохранении статус-кво Внешней Монголии. И, наконец, к Советскому Союзу должны были перейти Курильские острова.

    Железные дороги и порты Маньчжурии имели для русских большое значение, так как открывали для Транссибирской магистрали выход к теплым водам Тихого океана. Поскольку было ясно, что заключение соглашения, затрагивающего все эти вопросы (включая и вопрос о Внешней Монголии), потребует согласия Чан Кай-ши, Рузвельт, по совету маршала Сталина, пообещал принять меры, чтобы заполучить это согласие на бесспорное удовлетворение советских требований после поражения Японии.

    Рузвельт почти без колебаний подтвердил соглашение. Он считал сделанные уступки весьма приемлемыми— все это означало лишь немногим больше, чем восстановление прав, имевшихся у России в этом районе до 1905 года. Посол Гарриман считал, что ялтинское соглашение весьма удобно обрисовало и ограничило советские требования: «Для русских было бы проще простого пойти навстречу народным требованиям и основать народные республики Маньчжурии и Внутренней Монголии». Так как этот район уже давно выпал из-под влияния Чан Кай-ши, адмирал Леги считал, что Сталину, в обмен на советскую помощь в войне, были сделаны лишь «кажущиеся» уступки.

    Действительно, соглашение казалось весьма выгодным для Соединенных Штатов. Сталин проявил полную готовность выполнить свое обещание и объявить войну Японии. 5 апреля Советский Союз официально объявил о намерении денонсировать советско-японский пакт о ненападении. Даже самые недальновидные обозреватели признавали, как отмечала «Нью-Йорк геральд трибюн», что «Россия готовится вступить в войну на Дальнем Востоке». Десятью днями позже Сталин в разговоре с американским специальным представителем и послом в Китае генералом Патриком Дж. Хэрли вновь подтвердил свои обязательства. Председатель Совнаркома СССР сообщил о своем намерении вступить в войну месяца через два-три после поражения Германии. (Приблизительно такое количество времени требовалось для переброски войск и техники из Европы по Транссибирской магистрали к дальневосточным границам.) Ввиду того что советский план требовал строжайшей тайны в целях охраны его от японской разведки, Сталин и Хэрли обговорили тщательнейшим образом все детали, необходимые для выполнения соглашения. Было решено, что президент устроит так, чтобы к 15 июня министр иностранных дел Китая Сун Цзы-вень приехал в Москву. Здесь и будут рассмотрены условия договора о признании китайским правительством решений Ялтинской конференции в отношении Внешней Монголии и Маньчжурии. Затем Сталин должен был объявить о вступлении Советского Союза в войну.

    В первые дни своего президентства Трумэн не предпринимал ничего, что могло бы изменить обещание Рузвельта. 19 апреля, через неделю после вступления на пост президента, он сообщил Сун Цзы-веню, что тому следует направиться в Москву, и причем «как можно быстрее, чтобы способствовать установлению прочных, добрососедских отношений между Китаем и Россией». А еще через три дня президент в беседе с Молотовым подтвердил дальневосточные обещания Рузвельта. Он сказал, что «намерен выполнить все соглашения, подписанные президентом Рузвельтом».

    Однако уже тогда, когда Трумэн давал эти обяза-тёльства, американские специалисты по проблемам Советского Союза начали настаивать на необходимости пересмотреть рузвельтовские соглашения. Одновременно генерал Дин доказал комитету начальников штабов, что помощь русских для вторжения в Японию более не понадобится и что их участие в этой войне лишь повлечет за собой возникновение целого ряда политических проблем. 24 апреля отдел стратегического планирования комитета начальников штабов сделал следующее заявление: «Если Россия вступит в войну, ее армии, возможно, окажутся первыми в Маньчжурии. Это потребует присутствия в Азии, по крайней мере, символических войск Соединенных Штатов». И наконец, Дж. Кеннан, временный поверенный в делах США в Москве и хороший друг Гарримана и Дина, привел тогда же важные аргументы в поддержку новой жесткой линии.

    Эти точки зрения стали известны президенту, как раз когда он решил пойти на схватку по польскому вопросу. Его предупредили о неблагоприятных политических последствиях, которые могут возникнуть, в случае если русские начнут военные действия в Китае. Одновременно он узнал и о том, что вступление Советского Союза в войну более не является необходимым условием успеха вторжения. Перед президентом возникли как бы два вопроса: должны ли Соединенные Штаты способствовать тому, чтобы Россия объявила войну, или полезнее затянуть время, отказываясь выполнять условия ялтинских- соглашений?

    Такая позиция могла бы на неопределенный срок отбить у русских охоту ввязываться в эту войну или, по крайней мере, позволила бы выждать до тех пор, пока Сталин не даст твердых заверений, что он будет уважать национальный суверенитет Маньчжурии и Северного Китая.

    Телеграмма, полученная от Хэрли 10 мая, ускорила решающее обсуждение этого вопроса. Хэрли доносил, что он имел беседу с Чан Кай-ши об общем положении дел на Дальнем Востоке. Посол был уверен, что Чан Кай-ши известно большинство условий ялтинского соглашения и что китайский лидер в принципе согласится со всеми его положениями. Единственная трудность, которая может возникнуть, заключается в наличии в тексте таких слов, как «преимущественные» и «аренда», с которыми в Китае связаны нехорошие воспоминания. Хэрли сообщил, что Чан Кай-ши уже получил сведения о проводимой в крупном масштабе переброске советских войск через Транссибирскую железную дорогу. Он доложил Трумэну, что теперь, когда Чунцин полон слухов, настало время объявить условия ялтинского соглашения, и просил президента позволить ему сделать это.

    Телеграмма Хэрли требовала незамедлительного решения: способствовать ли тому, чтобьи Советский Союз вступил в войну, или нет? Гарриман, который вскоре возвращался в Москву, настаивал на том, что Соединенные Штаты не должны выполнять условия ялтинского соглашения или должны хотя бы отложить их выполнение до тех пор, пока у русских не удастся выудить новых обязательств.

    На следующий день Гарриман уже доказывал свою точку зрения в государственном департаменте. Перед тем как возвратиться в Москву, он хотел со всей определенностью представить себе позицию Америки по отношению к вступлению Советского Союза в войну. Он перечислил интересующие его вопросы: «1. Ялтинское соглашение: подлежит ли оно пересмотру?.. 2. Сколь велика необходимость скорейшего вступления России в войну?..» Кроме того, Гарриман хотел знать, будет ли принята оккупация Японии советскими войсками, какие подготовительные мероприятия должны быть осуществлены для установления опеки над Кореей и, наконец, каким образом намерены Соединенные Штатьи разрешить целый ряд других более мелких дальневосточных проблем.

    В госдепартаменте решили, что вопросы Гарримана должны быть сформулированы для беседы с президентом более четко.

    Находясь в связи с предстоящим возвращением Гарримана в Москву в страшной спешке, исполняющий обязанности государственного секретаря Грю 11 мая составил официальное изложение позиции Соединенных Штатов, дававшее ответ на все поставленные Гарриманом вопросы. В аналогичных письмах к военному и военно-морскому министрам Грю сообщал, что, прежде чем приступить к выполнению ялтинского соглашения, было бы желательно, по мнению государственного департамента, добиться от Сталина дополнительных обязательств, а также прояснить некоторые спорные места. Советское правительство должно вновь заявить о своей поддержке суверенитета Китая в Маньчжурии, а также подтвердить свое согласие на установление четырехсторонней опеки над Кореей. Наконец, Советское правительство должно предоставить гражданской авиации союзников право приземляться в случае крайней необходимости на Курильских островах.

    Грю заявил, что государственный департамент считает полезным помедлить с выполнением условий ялтинского соглашения, использовав эту тактику в целях сделки, что, возможно, позволит добиться от русских новых обязательств. Понимая, что подобный подход будет означать нарушение рузвельтовских соглашений, Грю хотел знать, были ли с военной точки зрения какие-нибудь возражения против такой позиции: «Является ли вступление Советского Союза в войну... столь существенным для соблюдения интересов Соединенных Штатов, что оно может помешать всякой попытке... добиться принятия Россией некоторых желательных для нас политических условий?.. Должны ли ялтинские решения, касающиеся политических интересов России на Дальнем Востоке, быть пересмотрены либо выполнены полностью, либо они могут быть выполнены частично?» И наконец, считаться или не считаться с требованием Советского Союза о предоставлении ему права участия в оккупации Японии?

    Трумэн не стал ждать заключения специалистов о военных последствиях выступления России на стороне союзников против Японии. Симпатизируя Гарриману и всем остальным, кто предсказывал последствия военных действий Советского Союза на территории Китая, Трумэн, разумеется, не стал бы поощрять .подобных планов Советского Союза, если бы это зависело в первую очередь от него. 12 мая он направил Хэрли телеграмму, где сообщал, что сейчас неподходящее время для выполнения договора. 14 мая в беседе с Сун Цзы-венем Трумэн не стал раскрывать содержания ялтинского соглашения и воздержался от ответов на расспросы по поводу роли Советского Союза на Дальнем Востоке.

    Сун Цзы-вень поделился с президентом мыслями о «целесообразности визита в Москву для обсуждения с советскими властями создавшегося положения». Но на сей раз Трумэн воздержался от подтверждения данного ранее согласия, чтобы Сун Цзы-вень «выехал по возможности скорее». По предложению Грю было решено отложить рассмотрение вопроса о предлагаемой поездке. Грю резюмировал обсуждение этой проблемы следующим образом: «Вопрос остался открытым».

    Таким образом, Гарриман добился своей главной цели— он не допустил немедленного выполнения ялтинского соглашения. Пока в высших кругах обсуждались дальнейшие действия, Соединенные Штаты не хотели отказываться от выгодных позиций в переговорах, которые они занимали, поскольку оказывали значительное влияние на китайское правительство. Больше того, решение президента показывало, что он, конечно, не стремился поощрять вступление Советского Союза в войну. Были все основания ожидать, что его можно по-прежнему убедить воздерживаться от указаний завершить выполнение американских обязательств по ялтинским соглашениям.

    Решение Трумэна 14 мая отложить выполнение дальневосточных обязательств США также неизбежно давало возможность претворить в жизнь стратегию оттяжек Стимсона, который немедленно ответил на запрос государственного департамента: «Вопросы эти чрезвычайно серьезны... На мой взгляд, они в значительной степени связаны с нашими успехами в области атомной бомбы». Аргументация Стимсона вытекала из его советов по польской проблеме — было бы благоразумно затягивать любые переговоры, пока атомная бомба не усилит американских позиций. Сейчас самое время, как сказал он Макклою 14 мая, «придерживать язычок за зубами». На следующий день, рассматривая «вопросы о нашем отношении к Ялтинской конференции и России, выдвинутые Грю на наше суждение», Стимсон всячески пытался убедить Гарримана, Макклоя, Форрестола и Грю в необходимости проведения политики оттяжек и проволочек. Он пространно изложил доводы в пользу этого в своем дневнике:

    «Я старался лишь указать на существовавшие трудности, мне казалось преждевременным ставить эти вопросы, в конечном счете мы не были еще в состоянии дать на них ответ. Несчастье заключается в том, что президент только что, по-видимому, пообещал встретиться со Сталиным и Черчиллем 1 июля. К тому времени эти вопросы станут неотложными и, возможно, необходимо будет прямо объясниться с Россией относительно ее намерений в Маньчжурии, Порт-Артура и других областей Северного Китая, а также выяснить позицию Китая к нам. Над всеми этими запутанными проблемами будет доминировать секрет атомной бомбы; возможно, что и после встречи мы еще не узнаем, будет это оружие в наших руках или нет. Очевидно, в скором будущем оно у нас будет, но все-таки слишком рискованно ставить так много на карту дипломатии, не имея главного козыря. Лучшее, что мы могли бы сделать сегодня,— убедить Гарримана не возвращаться на свой пост, пока мы не обдумаем эти проблемы несколько глубже».

    Пересмотр дальневосточных проблем отложен

    На повестку дня встал все тот же вопрос: следует ли Соединенным Штатам ставить деликатные политические проблемы на переговоры немедленно или сделать это позднее? Хотя оружие, которое могло значительно усилить американскую позицию на переговорах, было еще не испытано, государственный департамент считал, что лишь влияние США на Чан Кай-ши твердо обеспечивает американские позиции на переговорах. Переговоры должны были состояться прежде, чем Россия вступит в войну. С другой стороньи, военное министерство высказывалось за то, чтобы и не пытаться «вести игру с Россией, пока из ее рук не выбит главный козырь».

    Вопреки общепринятому мнению, военное министерство не возражало против постановки политических вопросов и не опасалось, что это может отразиться на советской помощи в войне против Японии. Хотя некоторые представители военного командования все еще желали скорейшего вступления России в войну, к концу апреля политика Трумэна в польском вопросе установила новый принцип — американские политические цели были намного дороже, чем советская помощь в осуществлении стратегии вторжения. Это мнение было подтверждено, когда военный министр так ответил на вопросы Грю: «Военные соображения... не исключают попытку правительства Соединенных Штатов добиться согласия Советского Союза на достижение желательных политических целей на Дальнем Востоке». Официальная точка зрения военного министерства, сформулированная Стимсоном, была поддержана Маршаллом, Форрестолом, Макклоем.

    По этой причине Стимсон более весомо аргументировал свои доводы в пользу оттяжки не мрачными предупреждениями относительно последствий утраты помощи Советского Союза в войне, а теми соображениями, что при сложившихся обстоятельствах американские дипломатические позиции значительно слабее. Он ясно показал, что без мощи нового оружия соотношение сил на Дальнем Востоке складывалось намного благоприятнее в пользу Советского Союза по сравнению с Соединенными Штатами. «Уступки... в целом сводятся к тому, чего Россия в состоянии добиться сама, опираясь на свою военную мощь, независимо от действий США, за исключением обращения к войне». Его официальный вывод был изложен в сдержанных выражениях: «Ничего хорошего не выйдет из нового обсуждения в это время».

    Хотя «новое обсуждение», вызывавшее угрозу отказа от выполнения ялтинских соглашений, было бы бесплодным, Стимсон не возражал против зондажа советской позиции. Он соглашался, что желательно заручиться обязательствами и получить разъяснения, а также выступал против чересчур сильного нажима с американской стороны. Наконец, Стимсон не преминул отметить, что преждевременно ставить вопрос об участии Советского Союза в оккупации Японии.

    Поскольку государственный департамент требовал немедленно провести новое обсуждение, а военное министерство стояло за оттяжку, решение вопроса теперь зависело только от президента. Каждая сторона снова настойчиво изложила свою точку зрения. Гарриман накануне отъезда в Москву высказал Трумэну 15 мая свои соображения о важности полного понимания американской позиции перед встречей с русскими. Трумэн в общем согласился с ним, однако не уточнил своего отношения к спорным проблемам. На другой день Стимсон встретился с президентом для обсуждения очередности дипломатических действий. Нет почти никаких сомнений, что во время этой встречи он также высказал глубокое беспокойство, уже выраженное в его записи в дневнике накануне вечером; он понял, что если встреча глав правительств произойдет в первую неделю июля, то это случится на несколько недель ранее, чем будут известны результаты испытаний атомной бомбы.

    По открытым к настоящему времени архивным материалам нельзя судить, насколько упорно военный министр отстаивал свою точку зрения, заключавшуюся в том, что «слишком рискованно ставить так много на карту дипломатии, не имея на руках козырного туза», то есть в какой-то степени он настаивал не только на основном принципе оттягивать решение, но конкретно делал все, чтобы встреча не состоялась в июне. Документы, однако, показывают, что все опасения военного министра рассеялись к концу его беседы с президентом. Он ушел от Трумэна уверенным, что президент полностью согласился с ним по вопросам стратегии, и в меморандуме, написанном позднее, он одобрил замысел Трумэна. Последующие действия Трумэна показали, что, как и в польской проблеме, президент предпочел совет Стим-сона совету Гарримана и согласился на новую отсрочку.

    Трумэну почти ничего не нужно было делать для выполнения стратегического плана оттяжек на Дальнем Востоке, сущность взглядов Стимсона сводилась к нецелесообразности предпринимать что-либо до испытаний атомной бомбы. Ранее, когда Трумэн согласился изменить свое первоначальное решение по польскому вопросу, оказалось необходимым направить миссию примирения, дабы усыпить подозрительность, вызванную преждевременной пробой сил. Теперь, однако, Стимсон просил лишь одного — чтобы «мы придерживали язычок за зубами», то есть чтобы президент помалкивал. Таким образом, с одной стороны, Трумэну нужно было всего-навсего продолжать воздерживаться от указаний о выполнении ялтинских условий вступления России в войну, а с другой— он должен был только продолжать отклонять рекомендации госдепартамента, смысл которых заключался в том, чтобы угрозой «пересмотра» добиться новых уступок от советской стороны.

    Президент, с величайшей точностью следуя совету Стимсона, абсолютно ничего не предпринимал. Хэрли не получил никаких указаний информировать Чан Кай-ши о ялтинском соглашении, а государственному департаменту было запрещено проявлять какую-либо новую инициативу. Через две с половиной недели Трумэн еще раз рассмотрел стратегические планы с военным министром. Встретившись со Стимсоном 6 июня, президент подтвердил свое согласие не затрагивать сложных политических проблем до тех пор, пока атомная бомба не будет взорвана, выразив при этом надежду, что тогда русские предложат сотрудничество в Маньчжурии как одну из дипломатических сделок за возможность принять участие в контроле над новым атомным оружием.

    На протяжении этих недель Трумэн сдерживал посла Хэрли и государственный департамент, а Стимсон пытался ускорить работу над атомной бомбой в лабораториях Лос-Аламоса. «На нас оказывалось невероятное давление, с тем чтобы завершить работу над атомной бомбой до Потсдамского совещания»,— свидетельствовал директор лаборатории Дж. Роберт Оппенгеймер. Что касается президента, то он со своей стороны еще раз попытался оттянуть встречу со Сталиным. Изменив свое прежнее предложение о том, что главы правительств могут встретиться в любое время после 30 июня, он во второй половине мая телеграфирует Черчиллю и заявляет, что еще не может назначить дату встречи, добавив: «В ближайшие две недели у меня, возможно, будет боль« ше информации относительно назначения даты». Подрядчики, поставлявшие взрыватели и формы для ядер-ного заряда, запаздывали против графика на две недели, и испытания должны были состояться поэтому двумя неделями позднее, чем предполагалось сначала. Получив эти последние сведения, 28 мая Трумэн поручил Гопкинсу сообщить, что встречу глав трех великих держав следует назначить на 15 июля. Таким образом, спустя неделю Стимсон предупредил «о величайших осложнениях» в том случае, если бомба не будет сброшена на Японию ко времени встречи. Трумэн заверил его, что он отложил «встречу до 15 июля, чтобы иметь в запасе больше времени».

    Еще одна отсрочка встречи в Потсдаме привела Черчилля в ярость. Премьер-министр и без того не понимал, почему президент бесконечно тянул, и, все еще желая оказать давление на русских, он положительно был в бешенстве. Черчилль телеграфировал Трумэну и Сталину, настаивая провести встречу «в самом ближайшем будущем... около середины июня». 30 мая Сталин ответил, что 15 июля предложил не он, а Трумэн. Ответ Черчилля был пронизан нетерпением: «Я считаю, что 15 июля, повторяю — июля, месяц, идущий вслед за июнем, является очень поздней датой... Я предложил 15 июня, повторяю— июня, месяц, идущий перед июлем, но если это невозможно, почему не 1 июля, 2 июля или 3 июля?» Сталин лаконично ответил: «Хочу еще раз сказать, что дата 15 июля была названа Президентом Трумэном...» Только перед лицом единой позиции Трумэна и Сталина Черчилль уступил нарушающей его планы стратегии оттяжек и проволочек.

    Как предотвратить установление Красной Армией контроля над Маньчжурией

    Хотя Стимсон выступал против «нового обсуждения», основывавшегося на угрозе не выполнять ялтинского соглашения, он не возражал против зондирования советской позиции по дальневосточным проблемам. Поскольку между государственным департаментом и военным министерством не было разногласий по этому узкому вопросу, Трумэн поручил Гопкинсу выполнить третье задание во время пребывания в Москве. 28 мая Гопкинс и Гарриман попытались выяснить советскую позицию по поводу будущих отношений с Китаем, Маньчжурией и Кореей. В докладе президенту Гопкинс подвел итог благоприятным результатам обсуждения:

    «Сталин подтвердил все свои заявления в Ялте относительно его желания видеть Китай объединенным и стабильным... контролирующим всю Маньчжурию. Он категорически заявил, что не имеет никаких территориальных притязаний к Китаю, особенно выделив в этой связи Маньчжурию и Синьцзян, и что китайский суверенитет будет соблюдаться во всех районах, куда вступят советские войска...»

    Были получены все заверения, о которых можно было только просить. Эти 'переговоры, носившие характер зондажа, достигли искомых целей, и, даже с точки зрения государственного департамента, немедленное «новое обсуждение» ялтинского соглашения стало излишним. По чисто дипломатическим соображениям теперь было значительно меньше причин размышлять об отсрочке выполнения ялтинского соглашения. Как Гопкинс, так и Гарриман были настроены оптимистически. «Нас очень ободрила конференция по делам Дальнего Востока»,— телеграфировал Гопкинс, а Гарриман добавил: «Беседы... были действительно ценными, особенно согласие Сталина поднять... политические вопросы, касающиеся Китая... а также его согласие разрешить представителям китайского правительства вступить в Маньчжурию вместе с русскими войсками».

    Трумэна обрадовали эти сообщения, хотя он понимал, что окончательное разрешение спорных вопросов, касавшихся Маньчжурии, не может быть достигнуто до взрыва атомной бомбы. В своем дневнике в эти дни Стимсон записывал: «Президент спросил меня, знаю ли я об успехах Гарри Гопкинса в Москве. И когда я сказал, что не знаю, он сообщил мне, что было получено письменное обещание... что Маньчжурия останется целиком китайской, за исключением сдачи в аренду на 99 лет Порт-Артура и Дайрена, который мы раньше удерживали» 9.

    1 Очевидно, это преувеличение. Не было найдено никаких следов письменного соглашения. Такое соглашение не фигурировало и в позднейших переговорах по этому вопросу.

    В то же время, когда Гопкинс обрадовал президента своим сообщением о дальневосточных делах, он также телеграфировал, что Сталин подтвердил обязательство о готовности Красной Армии выступить к 8 августа, но войска не вступят в дело, пока не будет достигнуто соглашение с Китаем на основании ялтинского соглашения. Сталин предложил, чтобы Сун Цзы-вень прибыл в Москву как можно скорее. Гопкинс советовал: «С нашей точки зрения, этот образ действия наиболее желателен... Сталин не оставил у нас никаких сомнений в том, что он намеревается начать войну в течение августа, поэтому важно, чтобы Сун Цзы-вень приехал бы сюда не позднее 1 июля».

    Трумэн согласился направить Сун Цзы-веня в Москву, чтобы он до начала июля вступил в переговоры со Сталиным. Несмотря на это решение, однако, он не помышлял выполнять обязательства Рузвельта, данные в Ялте2. 4 июня Трумэн в общих чертах информировал Хэрли, что ряд проблем, касавшихся создания демократического правительства в Китае, будет рассмотрен на встрече глав правительств. И, как мы увидим, он продолжал следовать стратегии проволочек, отказываясь пойти на окончательные переговоры до испытаний атомной бомбы. Хотя это решение первоначально следовало довольно простой логике о том, что новое оружие будет «козырным тузом» и конечным дипломатическим средством, теперь была другая причина для оттяжки переговоров. Ныне становилось очевидным, что с помощью атомной бомбы можно будет завершить войну до перехода Красной Армией границ Маньчжурии. Таким образом, атомная бомба не только оказала бы воздействие на переговоры, но, что было значительно важнее, дала бьи возможность предотвратить установление военного контроля со стороны Советского Союза над этим районом.

    В сущности, миссия Сун Цзы-веня теперь стала тесно связана с вопросом применения атомной бомбы и стремлением не допустить вступления Красной Армии в Маньчжурию. Этот деликатный и сложный вопрос будет рассмотрен позднее. Однако для должного понимания американской стратегии следует прежде всего уяснить, что, вопреки мнению некоторых историков10, примирительное на первый взгляд решение президента направить Сун Цзы-веня в Москву (и его последующее отношение к этой миссии) диктовалось главным образом не необходимостью проявить величайшую осмотрительность из боязни, что Советский Союз вступит в войну с задержкой. Напротив, в середине мая это опасение (которое действительно прежде существовало в Вашингтоне) исчезло. Отныне почти все были согласны, что Красная Армия начнет наступление в середине августа.

    По иронии судьбы схватка Трумэна с Советским Союзом по польскому вопросу явилась наилучшей проверкой советских намерений на Дальнем Востоке. Хотя генерал Маршалл предупреждал, что твердый подход может поставить под угрозу скорейшее объявление войны Японии, события показали, что он был неправ. Даже когда напряжение по поводу Польши достигло кульминационного момента, были все признаки, что Россия вступит в войну по завершении переброски достаточного количества войск по Транссибирской железной дороге. До выезда Гопкинса в Москву и до того, как наступила разрядка в напряженной атмосфере, Стимсон отметил в своем дневнике (15 мая), что больше нет никаких сомнений в том, что Сталин собирается вступить в войну по возможности скорее.

    Действительно, некоторое время Маршалл, по-видимому, находился почти в одиночестве в своей осторожной оценке намерений Сталина. Он отражал осторожный взгляд армии (как отметил адмирал Леги), которая осмотрительно и скептически относилась к любой помощи, которую можно было получить во время вторжения. Однако как до, так и после стычки по польскому вопросу, опасения, что Сталин может затянуть вступление в войну, как видно, не довлели над мышлением никакого другого руководящего политического деятеля. В течение всей второй половины войны Сталин в Тегеране, в Москве и в Ялте обещал присоединиться к войне против

    Японии через два-три месяца после разгрома Германии. После октября 1944 года Черчилль не испытывал никаких сомнений, что Сталин объявит войну Японии, как только Германия будет разбита. Сам Рузвельт сказал Гаррима-ну: «Я никогда нисколько не сомневался относительно намерений Сталина».

    Даже сомневавшиеся были значительно успокоены советским заявлением, сделанным в апреле, о намерении денонсировать пакт о ненападении с Японией. Как мы уже видели, в середине апреля Сталин решительно и недвусмысленно подтвердил свое намерение объявить войну Японии спустя два-три месяца после капитуляции Германии. 22 апреля Молотов ясно заявил Трумэну, что Россия не потеряла интереса к договоренности, достигнутой в Ялте. Оба американских представителя в Москве, посол Гарриман и генерал Дин, неоднократно доносили, что Россия, руководствуясь собственными интересами на Дальнем Востоке, вступит в войну как можно скорее. Форрестол, Грю, Стимсон — все были согласны с этой оценкой.

    Непрерывно поступали сообщения о переброске советских войск на Дальний Восток, и в середине мая даже Маршалл, по-видимому, склонился к этой точке зрения. После беседы с осторожным генералом Стимсон записал в дневнике, что «мы отныне считаем», что Россия очень скоро вступит в войну. Спустя неделю Маршалл согласился со Стимсоном, что выдвижение спорных политических вопросов не поставит под угрозу объявление Россией войны. Отныне доклад Гопкинса от 28 мая, что Сталин «не оставил у нас никакого сомнения в своем намерении выступить в течение августа», лишь подтвердил уже сложившееся у всех мнение.

    Таким образом, с середины июня американский подход к вопросу о вступлении Советского Союза в войну с Японией больше не определялся опасениями, что Сталин может пойти на задержку, пока не будет закончена вся «грязная работа», как того опасался раньше Маршалл. Военно-морской министр Форрестол был, вероятно, ближе к истине, когда он впоследствии комментировал, что «и 50 дивизий было бы недостаточно, чтобы не пустить их». Суть вопроса отныне сводилась к тому, может ли война быть закончена до того, как Красная Армия, а неизбежно и советское влияние хлынут из Сибири через маньчжурскую границу. Когда американские политики размышляли над этим вопросом, они должны были принять в расчет способность Японии к дальнейшему ведению боевых действий и вынести решение, могли или не могли Соединенные Штаты обойтись без объявления войны Советским Союзом.

    С любой рациональной военной точки зрения Япония уже потерпела поражение. К началу лета большая часть императорского флота была потоплена, а императорские военно-воздушные силы не были способны на большее, чем случайные атаки с использованием камикадзе. Бомбардировщики «Б-29», наносившие удары по своему выбору, встречали лишь ограниченное сопротивление. С 9 марта по 15 июня состоялось почти 9 тыс. вылетов бомбардировщиков, сбрасывавших зажигательные бомбы на города. Во время этих налетов потери составили только 136 самолетов, то есть всего лишь 1,9% всех самолето-вылетов. Моральный дух японского народа надломился в результате непрерывных бомбардировок, в ходе которых делом рук человеческих оказалась величайшая катастрофа в истории — во время налета на Токио 10 мая было убито 124 тыс. человек. Наводившее ужас хвастливое заявление генерала Лимэя, что бомбардировки «отбрасывают японцев к каменному веку», едва ли было большим преувеличением. Однако то было лишь начало. После капитуляции Германии стало очевидным, что отныне вся мощь Соединенных Штатов и Англии будет сосредоточена против одной цели.

    Японии, промышленный потенциал которой составлял примерно 10% промышленного потенциала Америки, предстояло подвергнуться ударам совершеннейшей военной машины, созданной во время войны в Европе. Совершенно очевидно, что поражение было неизбежным. Лидеры Японии уже пришли к этому выводу, они продолжали борьбу в надежде изменить жесткую формулу безоговорочной капитуляции. Они надеялись, что, заручившись посредничеством Советского Союза, а также имея под своим контролем часть ресурсов Китая, можно будет смягчить условия капитуляции. Однако и в этом отношении уже были мрачные предзнаменования — денонсация Советским Союзом пакта о ненападении вызвала серьезные сомнения в осуществимости этой слабой надежды.

    В этой обстановке американские руководители понимали решающую роль, которую сыграет объявление войны Россией. В результате японские лидеры лишатся едва ли не последней надежды, ради которой они и продолжали войну. Больше того, в условиях, когда Япония утрачивала свою мощь, а моральный дух японцев падал, сохранение Советским Союзом видимости нейтралитета было той пресловутой соломинкой, за которую хватается утопающий. Как военные, так и политические руководители Японии по разным причинам возлагали свои надежды и строили свою стратегию в зависимости от последующих действий Советского Союза. Военные считали возможным, что Россию удастся даже склонить к союзу с Японией, но при более реалистическом подходе к делу они полагали, что можно рассчитывать на ее нейтралитет. Политические лидеры надеялись на возможность сохранения нейтралитета России, полагая, что посредничество России может привести к окончанию войны на менее жестких условиях капитуляции.

    Хотя Япония приступила к зондажу в отношении условий мира уже в начале сентября 1944 года (а к Чан Кай-ши обратились касательно возможности капитуляции в декабре 1944 г.), серьезные усилия положить конец войне были приложены только весной 1945 года. В апреле было сформировано новое японское правительство, во главе которого встал умеренный адмирал Судзу-ки. Особое внимание было уделено выбору министра иностранных дел, которым стал Сигенори Того. Раньше он был послом в Москве, и его хорошо знали как противника войны и человека, дружески настроенного к Советскому Союзу. Того занял пост с тем условием, что будет действовать самостоятельно в интересах окончания войны. Новое правительство немедленно провело важный дипломатический демарш, явившийся компромиссом между различными японскими политическими и военными группами, в нем осторожно выразилась последняя надежда Японии — зондаж позиции России.

    Настоящее исследование не ставит своей целью анализ различных японских маневров, основывающихся на надежде на помощь со стороны России. Эти маневры проводились с апреля до конца войны, а поскольку значительно раньше в ходе войны Соединенные Штаты раскрыли японские шифры, они были известны высшим американским руководителям. Для наших целей важно указать, что возраставшая зависимость Японии от позиции Советского Союза имела серьезные последствия для американской политики. Хотя доклад от 24 апреля о том, что советская помощь больше не нужна для вторжения, был 10 мая одобрен комитетом начальников штабов, теперь представлялось, что объявление войны Советским Союзом само по себе могло заставить Японию капитулировать задолго до начала вторжения.

    Черчилль давно признал политическое и психологическое значение вступления России в войну, в отличие от чисто военных соображений. Уже в сентябре 1944 года он доказывал, что Япония капитулирует, как только станет перед лицом объединенной мощи трех держав. Однако американские политики не слишком полагались на панику,, которую могло вызвать вступление России в войну. В течение ряда месяцев, ушедших на тщательную подготовку к вторжению, они воздерживались от чрезмерно оптимистических ожиданий возможности капитуляции. Но в конце весны 1945 г. нельзя было не считаться с возможностью окончания войны без вторжения.

    В середине апреля объединенный разведывательный комитет доложил, что японские лидеры ищут способа изменить условия капитуляции. Государственный департамент был убежден, что император активно изыскивал пути положить конец боевым действиям. 24 апреля объединенный оперативный комитет предположил, что к безоговорочной капитуляции может привести одна только угроза вторжения. Изменение позиции Японии произвело впечатление и на военное министерство. В конце апреля руководители оперативно-штабной службы армии США начали изучение вопроса о том, «что нам делать, если Япония пойдет на капитуляцию в день победы в Европе». Адмирал Леги был также убежден, что война может быть закончена задолго до начала вторжения. Форрестол и Грю считали, что заявление, заверяющее японцев, что безоговорочная капитуляция не означает низвержение с трона императора, возможно, приведет к окончанию войны. Стимсон даже полагал, что капитуляция может последовать и в результате серьезного предупреждения. Он добавлял, что гарантии сохранения на троне императора значительно улучшат перспективы на скорейшую капитуляцию.

    В самой Японии уничтожение остатков флота и потеря Окинавы — первого крупного острова метрополии усилили позиции умеренных элементов, настаивавших на заключении мира. В середине июня шесть членов верховного военного совета тайно поручили министру иностранных дел Того обратиться к Советскому Союзу «с целью закончить войну, по возможности, к сентябрю». К началу июля Соединенные Штаты перехватили телеграммы от Того к японскому послу в Москве, из которых следовало, что отныне этим делом занимается лично император и что он дал указание обратиться к Советскому Союзу с просьбой помочь окончить войну11. Вмешательство императора подтвердило прежние оценки разведки и безусловно свидетельствовало о готовности Японии капитулировать. Форрестол квалифицировал эти телеграммы как «действительное доказательство желания Японии выйти из войны». Грю подтвердил важность вмешательства императора. Американские лидеры, по словам Леш, «были убеждены, что микадо мог остановить войну своим словом».

    В связи с ухудшением положения Японии Стимсон 21 мая отмечал, что объявление войны Россией будет иметь «громадное военное значение». Он приказал провести новое исследование этой проблемы. Тем временем Сталин сообщил Гопкинсу, что получены! новые японские обращения с целью заручиться помощью СССР для окончания войны. В начале июня Стимсон получил доклад от оперативного отдела военного министерства, в котором содержались следующие выводы:

    «Подобно немцам, японцы продолжают сопротивление, надеясь добиться капитуляции на определенных условиях... Возможно, потребуется вступление России в войну вместе с вторжением или с непосредственной угрозой вторжения, чтобы убедить японцев в безнадежности их положения».

    В середине июня даже чрезмерно осторожный генерал Маршалл сообщил президенту, что «воздействие вступления России в войну на уже потерявших надежду японцев может наверняка явиться решающим средством побудить их к капитуляции либо сразу, либо вскоре после того, как мы высадимся в Японии». В начале июля объединенный разведывательный комитет сформулировал еще более определенные выводы: «Вступление Советского Союза в войну окончательно убедит Японию в неизбежности полного разгрома»12.

    Различные оценки значения объявления войны Россией как потрясения для Японии основывались, конечно, на предпосылке, что японцы будут вынуждены пойти на безоговорочную капитуляцию. Однако к концу мая все крупные американские политики, включая президента, решили, что в случае необходимости жесткая формула капитуляции будет существенно изменена, дабы заверить японский народ в том, что император сохранит свой трон. Как отметил 29 мая Грю, теперь только «вопрос выбора времени значил все». Уже 18 апреля объединенный оперативный комитет доложил, что разъяснение условий капитуляции окажется достаточным для ее осуществления. В течение мая эта оценка непрерывно подкреплялась, и к июню американским руководителям стало ясным, что либо заявление России о вступлении в войну, либо изменение в условиях капитуляции, возможно, приведут к капитуляции. Было почти очевидно, что сочетание этих двух факторов вызовет немедленное прекращение боевых действий.

    (В мою задачу не входит рассмотрение вопроса, один ли из этих факторов или оба могли действительно привести к окончанию войны. Я стремлюсь доказать, что американские руководители верили, что такой результат возможен. Отсюда следует, что они решили использовать атомную бомбу в то время, когда самые квалифицированные военачальники и разведчики указывали, что существовали иные пути окончить войну без вторжения. Как будет показано, атомная бомба была использована не потому, что не было никаких альтернатив, а именно в связи с тем, что американские политики стремились избежать политических последствий этих альтернатив.)

    Таким образом, с каждым днем уходящей весны становилось все более и более сомнительным, что для принуждения Японии к капитуляции потребуется вторжение. Конечно, было существенно важным продолжать планирование вторжения, особенно в связи с тем, что генерал Маршалл не хотел подрывать моральный дух армии, возбуждая ложные надежды, однако это планирование приобретало отныне условный характер. Готовиться было необходимо, но вторжение намечалось лишь в том случае, если потерпят неудачу все остальные способы покончить с войной. Как подчеркнул адмирал Лети, «само вторжение никогда не было одобрено». Осмотрительность, а не необходимость, довлела над военными соображениями. Первоначальная подготовка вторжения, которое в любом случае не началось бы раньше 1 ноября (три месяца спустя после ожидавшегося объявления войны Россией), следовала логике рекомендаций адмирала Эрнеста Кинга президенту:

    «Что касается подготовки вторжения теперь, то нашей целью должна быть Токийская долина, в противном случае мы никогда не сможем осуществить его. Если подготовка не начнется сейчас, вторжение нельзя будет провести позднее. Однако если подготовка идет, ее всегда можно прекратить в случае необходимости».

    Когда Трумэн одобрил планы, изложенные комитетом начальников штабов 18 июня, он заметил абсолютно ясно, что «решение о конечных действиях будет вынесено позднее». Как подчеркнул помощник военного министра Макклой, президент указал, что не примет окончательного решения, пока не наступит время, «когда не будет никаких возможностей для свободного выбора».

    Пока американские штабные работники намечали альтернативы на все возможные случаи, президент и его основные гражданские советники сосредоточили свое внимание на неотложных делах. Все основные политические деятели США, включая президента, серьезно опасались русских военных операций в Маньчжурии. Некоторые, подобно адмиралу Леги (желчно относившемуся к русскому влиянию в этом районе), конечно, никогда не считали, что следует подталкивать Россию к объявлению войны. Если бы этого удалось добиться, то Гарриман, Макклой, Грю, Форрестол, Стимсон, Бирнс и Трумэн — все предпочли бы покончить с войной без России или по крайней мере до того, как Красная Армия далеко продвинется в Маньчжурию. Следовательно, они больше не прилагали усилий добиться капитуляции до 1 ноября, на которое было намечено вторжение, а стремились достичь этого до 8 августа, то есть до намеченного срока вступления в войну Советского Союза. «Я должен откровенно признать... что был бы удовлетворен, если бы русские решили не вступать в войну,— осторожно заметил государственный секретарь Бирнс в 1947 году.— Я считал, что атомная бомба окажется успешным средством и заставит японцев принять капитуляцию на наших условиях».

    Тот факт, что все внимание было приковано к 8 августа, а не к 1 ноября — дате вторжения, вновь и вновь подтверждается совершенно ясно: «Хотя была достигнута договоренность о том, что Советский Союз вступит в войну через три месяца после капитуляции Германии,— недавно признался Бирнс,— президент и я надеялись, что Япония капитулирует до этого». И еще более ясно: «Мы хотели покончить с войной с Японией до вступления в нее русских» 13.

    В докладе военного министерства, представленном Стимсоном в то время, это важнейшее соображение формулировалось в более общих терминах:

    «Ранняя капитуляция Японии будет выгодной для Соединенных Штатов как потому, что будет достигнуто громадное сокращение издержек войны, а также в связи с тем, что даст нам лучшую возможность урегулировать дела в западной части Тихого океана до того, как слишком много наших союзников примут в ней участие и внесут существенный вклад в разгром Японии».

    Бирнс конкретно указал, что он хотел завершить войну до вступления России, ибо он «боялся того, что случится, когда Красная Армия вступит в Маньчжурию». Это заявление заслуживает самого пристального внимания, так как оно подчеркивает важное положение — Япония была настолько ослаблена, а Россия имела такие ничтожные возможности для морской высадки, что никогда не было никакой опасности развития советских операций на островах самой метрополии14. Таким образом, стремление закончить войну до вступления в нее России основывалось главным образом не на том, как иногда думают, чтобы не допустить оккупации Советским Союзом Японии. Дело, скорее, заключалось в том, что американские политики, знавшие, что Россия способна разбить японские армии в Китае менее чем за два месяца, безосновательно надеялись положить конец боевым действиям, прежде чем советские победы проложат путь влиянию СССР в Маньчжурии и Северном Китае.

    Имея в виду эту дипломатическую цель, американские политики вновь рассмотрели политическую ценность атомной бомбы. Вопреки их последующим утверждениям, они больше не заботились о необходимости предпринять дорогостоящее вторжение в Японию. Они считали, что уже объявление войны Россией, по всей вероятности, приведет к быстрому окончанию войны. Они были также готовы изменить условия капитуляции, чтобы покончить с войной до начала вторжения15. Следовательно, главная цель теперь носила не военный, а политический характер — можно ли закончить войну до 8 августа?

    Трумэн уже пришел к решению или стал допускать, что атомная бомба будет использована против Японии. Даже в беседе со Стимсоном 24 апреля никогда не возникал вопрос о целесообразности применения нового оружия, когда оно будет готово. В конце апреля Маршалл передал фельдмаршалу Вильсону информацию об оперативной ценности новой бомбы, указав, что она будет использована где-то в августе. Больше того, сам президент подчеркнул: «Пусть в этом отношении не будет никакой ошибки, я рассматривал атомную бомбу как военное оружие и никогда не сомневался, что оно должно быть использовано».

    Таким образом, единственный вопрос теперь заключался не в том, применять или не применять атомную бомбу вообще, а как ее применить. Первоначально, примерно во время Ялтинской конференции, атомная бомба рассматривалась как новое тактическое оружие необычайной силы. Маршалл предполагал применять его во время вторжения. Предусматривалось сбросить 9 атомных бомб в момент, когда с разных направлений на остров Кюсю высадятся три армии. Намечалось использовать по две атомные бомбы в поддержку каждой высадки и по одной против японских резервов. С этой точки зрения мысль о том, что немногие готовые бомбы могли бы быть применены против гражданских или полувоенных целей, представлялась, по-видимому, бессмысленной растратой бесценных ресурсов, столь необходимых для вторжения. Однако ухудшение военного положения Японии и падение морального духа японского народа позволили пересмотреть эти планы.

    Американские политики отныне усматривали в объявлении войны Россией и в атомной бомбе политический и психологический эквиваленты. Первоначально онй сЧи1Н-ли вопрос вступления России в войну важным главным образом с точки зрения обеспечения вторжения. Вскоре они пересмотрели свою оценку, решив, что уже одно объявление войны Россией окажется достаточным, чтобы вызвать потрясение в Японии и заставить ее капитулировать. Аналогичным образом, хотя они первоначально рассматривали атомную бомбу как средство тактической поддержки во время вторжения, теперь решили, что это оружие обладает такой силой, что само по себе может вынудить Японию к капитуляции. Таким образом, к концу мая специальный представитель президента Бирнс «был убежден, что, когда атомное оружие будет готово, оно быстро положит конец войне на Тихом океане».

    По этой причине временный комитет серьезно не рассматривал вопрос, следует ли применить атомную бомбу вообще или ее нужно использовать для поддержки вторжения. Япония находилась в таком тяжелом положении, что американские ответственные деятели сочли разумным рассматривать бомбу как оружие террора. Поэтому, когда 31 мая временный комитет собрался для рассмотрения всей проблемы, то встал лишь один важный вопрос — как надлежит применить атомную бомбу для скорейшего окончания войны, то есть как ее можно использовать с наилучшим психологическим эффектом. Впоследствии Стимсон был вынужден признать: «Чтобы побудить японцев, стоявших на краю пропасти, пойти на капитуляцию, был необходим всего-навсего „колоссальный шок“ или, по словам генерала Маршалла, „ужасающий шок”».

    Временный комитет рассмотрел этот вопрос сначала на объединенном заседании с ученым советом. Член ученого совета Артур X. Комптон писал: «Вопрос о применении атомной бомбы казался предрешенным. Были расхождения лишь по поводу деталей стратегии и тактики». В сущности, комитет даже не получил новой информации относительно связи атомной бомбы с войной. Альтернативные методы покончить с войной почти не обсуждались. Хотя Гопкинс только что сообщил о том, что нет никаких сомнений о намерении Сталина вступить в войну в августе, по всей вероятности, ничего не было сказано о последствиях объявления войны Россией или о применении бомбы в сочетании с этим заявлением. Дж. Роберт Оппенгеймер свидетельствовал: «Мы не знали решитель-йб ничего о военном положении Японии. Мы не зналй, можно ли было заставить Японию капитулировать другими средствами». Единственный вопрос, обсуждавшийся тогда: как использовать бомбу, чтобы добиться самых драматических и ужасающих последствий?

    Сначала специальный представитель президента спросил одного ученого, что тот думает о предложении убедительно, но без вреда продемонстрировать Японии мощь бомбы, перед тем как применить ее, что вызовет громадные людские потери. Примерно 10 минут это предложение было предметом всеобщего обсуждения. Оппен-геймер не думал, чтобы какая-нибудь демонстрация, пусть самая драматичная, убедит японцев в безнадежности дальнейшего сопротивления. Другие возражали, доказывая, что бомба может не взорваться или японцы могут сбить несущий ее самолет, или собрать американских военнопленных в районе, намеченном для взрыва. Если демонстрация не приведет к капитуляции, тогда будут утрачены шансы на оказание максимального внезапного психологического воздействия.

    После некоторых споров Стимсон подвел итоги, поддержанные всеми: последствия будут куда более значительными, если бомбу сбросить без предупреждения. Хотя и неразумно избирать в качестве цели район только с гражданским населением, психологически было бы желательно произвести глубокое впечатление на максимальное количество людей. Джеймс Конант предложил, и Стимсон с этим согласился, что наилучшей целью явился бы важный военный завод с большим количеством рабочих, окруженный их жилищами. На следующий день на пленарном заседании временного комитета Бирнс официально внес предложение о том, что комитет рекомендует применение бомбы с максимальной быстротой и без предупреждения по японскому военному заводу, окруженному жилищами рабочих. Комитет одобрил это предложение 16.

    Разумеется, конечная ответственность за рекомендации по применению атомной бомбы лежала на военном министре, но различия между его взглядами и взглядами комитета были незначительные. Имелась в виду одна цель: самая драматическая и ужасающая демонстрация нового оружия. Стимсон и комитет согласились, что наилучший подход — это внезапный удар по крупному городу. «Любое другое действие... ставило под серьезную угрозу вопрос достижения главной цели: добиться быстрой капитуляции Японии».

    Стимсон сделал все, чтобы обеспечить максимальную эффективность этого удара. Опасаясь, что налеты бомбардировщиков «Б-29» могут нанести такой ущерб Японии, что для атомного оружия не останется подходящей цели, Стимсон переговорил с президентом и командующим военно-воздушными силами генералом Генри Арнольдом по этому вопросу. Они согласились запретить бомбардировки ряда городов, чтобы к окончанию работы над бомбой имелись бы еще не разрушенные цели.

    1 июня Бирнс доложил рекомендации временного комитета президенту. Так как Трумэн уже решил применить атомное оружие и поскольку он усматривал в бомбе прежде всего возможность положить конец войне до вступления в нее России, ему оставалось только выяснить, обеспечивают ли рекомендации комитета наибольший эффект при применении бомбы. Он сказал Бирнсу, что, как это ни огорчительно, он не видит другого разумного выхода, кроме как сбросить атомную бомбу. А Стимсону президент заявил, что бомба «должна быть сброшена по возможности ближе к какому-нибудь центру военного производства». Трумэн одобрил рекомендации комитета, и в начале июня командир специальной группы бомбардировщиков «Б-29», дислоцировавшейся на Тихом океане, получил известие, что одна атомная бомба будет готова для применения по врагу б августа 1945 г.

    бы избежать вторжения; 2) войну следовало кончить очень быстро. Поскольку ни ученый совет, ни комитет не обсуждали альтернативных путей покончить с войной без вторжения, такая рекомендация не вызывает удивления. Отметим, что даже эта оценка появилась спустя две недели после того, как временный комитет доложил президенту о наилучшем способе использовать бомбу, и через два месяца после того, как Трумэн решил применить ее в войне Мнение ученых так и не было доложено президенту.

    „Деликатная сторона“ стратегии оттяжек и проволочек

    Таким образом, расчеты Стимсона, что атомная бомба будет господствовать над запутанными политическими дальневосточными проблемами, стали основными в американской политике. Когда Стимсон первоначально предложил свою стратегию оттяжек, он подчеркивал главным образом, что бомба в конечном итоге укрепит позиции США в дипломатической сфере; однако отныне проявился второй аспект этой политики: атомная бомба могла дать и политические дивиденды, завершив войну с Японией до вступления в нее России. Очевидно, тем самым удастся предотвратить господство России над Маньчжурией. Вместе с тем возникнут важные последствия и для политических проблем в Европе: быстрое окончание войны даст возможность сохранить здесь крупные контингенты войск на время первых послевоенных переговоров.

    Трумэн и в самом деле считал политически чрезвычайно важным иметь крупные силы в Европе, поэтому 6 июня (через месяц после капитуляции Германии) он заявил своим советникам, что «будут переброшены лишь те войска, которые мы можем позволить себе вывести из Европы ради войны на Тихом океане». В действительности к этому времени он надеялся, что атомная бомба даст ему возможность покончить с войной не только до начала вторжения, а намного месяцев раньше, то есть до массовых перебросок войск, для завершения которых требовалось 4—б месяцев. Он неотступно думал о том, «как скоро мы можем покончить с войной». Так, например, в беседе со Стимсоном, касаясь атомной бомбы, Трумэн подчеркнул необходимость ускорения действий на Тихом океане, одновременно доказывая необходимость сохранения войск в Европе по политическим причинам.

    Хотя Стимсон успешно доказал, что атомная бомба будет неоценимой в политическом отношении, ибо даст возможность быстро положить конец войне, нерешенная важная проблема по-прежнему препятствовала проведению стратегии оттяжек. Как Стимсон отметил в своем дневнике 15 мая, «величайшая неопределенность» заключалась в том, «когда и как покажет себя атомная бомба». Этот вопрос был также поднят 18 июня во время обсуждения у Трумэна вопросов военной стратегии. До тех пор все планирование обычных военных операций в комитете начальников штабов велось изолированно от обсуждения вопроса об атомной бомбе. На этом совещании, однако, помощник военного министра Макклой заявил, что план вторжения носит фантастический характер. Он был убежден, что войну закончит атомная бомба. Как он позднее заявил Форрестолу, бомба «касалась не только вопроса вторжения на Японские острова, но также и вопроса о том, нуждались ли мы во вступлении в войну России, чтобы оказать нам помощь в разгроме Японии». Хотя президент согласился с аргументацией Макклоя, на совещании были одобрены планы военных, ибо все были согласны: нельзя быть абсолютно уверенным в том, что бомба взорвется. Президент должен был вынести окончательное решение позднее.

    Несмотря на величайшую уверенность Стимсона и других ответственных лидеров, американские политики все еще имели дело с неиспытанным оружием. Простая осмотрительность требовала не полагаться полностью на его неизвестные возможности. Как мы увидим, несомненно по этой причине, несмотря на желание покончить с войной до вступления Красной Армии в Маньчжурию, Трумэн не желал отказаться от объявления войны Россией как альтернативного метода не доводить дело до вторжения. Больше того, Трумэн заявил своим военным советникам, что главная причина его поездки в Потсдам заключалась в том, чтобы добиться твердого обещания о вступлении России в войну.

    Если бы атомная бомба не сработала, Трумэн, в сущности, ничего бы не потерял, поощряя скорейшее вступление России в войну, потому что без бомбы Соединенные Штаты едва ли могли воспрепятствовать политическим целям Сталина в Азии. Стимсон отмечал, что русские смогли бы «подождать, пока США практически завершат уничтожение японской военной мощи, а затем достигнуть своих целей ценой относительно значительно меньшей, чем им пришлось бы заплатить, если бы они вступили в войну раньше».

    Поскольку скорейшее объявление войны Россией все же могло оказаться полезным, были все основания по-прежнему полагаться на психологический эффект акта для завершения боевых действий. Тем не менее проблема, стоявшая перед Трумэном, была в высшей степени

    деликатной, ибо если бомба сработает, то тогда нежелательно настаивать, чтобы русские начинали наступление в Маньчжурии. Решение Трумэна в конце мая направить Сун Цзы-веня в Москву заставило его быть осмотрительным в своих поступках. Трумэн понимал, что по прибытии Сун Цзы-веня в Москву в конце июня его попросят подтвердить ялтинские соглашения как условие вступления России в войну. Должны ли Соединенные Штаты выполнить обязательства Рузвельта принять меры к тому, чтобы русские претензии были безусловно удовлетворены?

    Взвесив все соображения, комитет начальников штабов 13 июня высказался за то, что вопрос объявления войны Советским Союзом является настолько важным, что выполнение ялтинских соглашений оправданно. Отныне, коль скоро решили, что психологическая ценность вступления СССР в войну перекрывает вопрос о полезности Красной Армии для вторжения, комитет начальников штабов отказался от своего решения от 24 апреля о том, что ни одна из коммуникационных линий снабжения на Тихом океане не будет проложена до тех пор, «пока Советский Союз не обратится по собственной инициативе с такой просьбой». Комитет пересмотрел также решение о том, что будут проведены лишь те «дополнительные операции, которые важны для подготовки вторжения». Вместо этого комитет начальников штабов 29 июня распорядился составить новые планы, с тем чтобы проложить пути к русским портам на Тихом океане. Генерал Дин получил указание сообщить русским военачальникам, что комитет начальников штабов хотел бы обсудить вопросы взаимодействия в этой войне, и впервые повестка дня Потсдамской конференции была расширена, с тем чтобы включить в нее обсуждение проблем военного сотрудничества в войне против Японии.

    Тем не менее комитет начальников штабов, за исключением Маршалла, сдержанно относился к помощи со стороны Советского Союза. Во время обсуждения военных вопросов на совещании 18 июня президент получил такую оценку военного положения:

    «Адмирал Кинг сказал, что ему хотелось подчеркнуть то положение, что, независимо от желательности вступления в войну России, оно не является абсолютно необходимым, и он не считает, что нам следует просить русских о вступлении. Хотя в таком случае за поражение Японии нам придется заплатить большую цену, нет никаких сомнений, что Соединенные Штаты могут добиться этого сами. Он полагает, что понимание факта значительно усилит позиции президента на предстоящей конференции» ,0.

    Несмотря на все оговорки, сдержанная рекомендация о том, что следует выполнить условия, поставленные Советским Союзом в Ялте в связи с его вступлением в войну, расходилась с аргументацией Стимсона о необходимости отложить переговоры по вопросу о Дальнем Востоке. Трумэн вновь высказался в поддержку военного министра. Хотя Трумэн и был вынужден направить в Москву Сун Цзы-веня, чтобы избежать впечатления, что он не собирается выполнять обязательства Рузвельта, данные в Ялте, он теперь решил, что нельзя позволить министру иностранных дел Китая закончить переговоры со Сталиным. Как впоследствии писал Бирнс, выполнение стратегии оттяжки требовало величайшей осторожности.

    «Наша цель заключалась в том... чтобы поощрять китайцев продолжать переговоры... Продолжение переговоров между Сталиным и Чан Кай-ши затянуло бы вступление в войну СССР, а японцы тем временем могли бы капитулировать. Президент разделял эту точку зрения».

    Таким образом, Трумэн продолжал одновременно проводить два политических курса. Он по-прежнему пытался отсрочить вступление Советского Союза в войну, надеясь на атомную бомбу. А, с другой стороны, пока у него не было твердых доказательств правильности таких действий, он избегал любых поступков, которые могли бы сорвать объявление войны Россией, в случае если атомная бомба не сработает.

    Вероятно, учитывая пресловутую способность китайцев разбалтывать тайны, Трумэн не раскрыл сути своей стратегии перед Сун Цзы-венем. Вместо этого он различными косвенными путями дал понять, что стремится к затяжке китайско-советских переговоров, по крайней мере,

    10 Среди профессиональных военных Маршалл, по-прежнему считавший, что вступление России в войну важно, в сущности, был в одиночестве. Мнение Кинга приведено выше, а Леги никогда не хотел, чтобы русские вступали в войну. На следующий день генерал Арнольд сообщил свое мнение о том, что военно-воздушные силы могут сами завершить войну.

    до середины июля, а возможно и дольше. Встретившись 9 июня с Сун Цзы-венем, Трумэн рассказал ему о ялтинском соглашении и в общих чертах сообщил, что будет выполнять обязательства Рузвельта. Однако когда спустя два дня Сун Цзы-вень встретился с Грю для обсуждения деталей, то исполняющий обязанности государственного секретаря отказался четко определить американскую позицию. Китайский министр иностранных дел хотел выяснить, что означало обязательство поддерживать статус-кво Внешней Монголии и что означали «преимущественные интересы» России в Дайрене и на Маньчжурской железной дороге. Туманные ответы Грю заставили Сун Цзы-веня насторожиться, Грю не хотел давать определенного ответа. Вместо этого он заявил, что, по его мнению, конечное соглашение не будет достигнуто до рассмотрения проблемы «большой тройкой» в Потсдаме.

    Такое заявление, исходившее от исполняющего обязанности государственного секретаря, было очень многозначительным: Соединенные Штаты не были заинтересованы в скорейшем завершении китайско-советских переговоров. Однако не добившись ничего определенного у Грю, Сун Цзы-вень попросил новой аудиенции у президента. 14 июня Сун Цзы-вень вновь зондировал позицию Трумэна, стремясь получить более конкретные ответы, но Трумэн ограничился заявлением, что хочет поскорее получить помощь России в войне и в то же время «стремится заверить доктора Сун Цзы-веня, что не сделает ничего, что могло бы повредить интересам Китая, поскольку Китай — друг Соединенных Штатов на Дальнем Востоке». Спустя два дня, 16 июня, Грю и Трумэн согласились в конфиденциальной беседе, что некоторые части соглашения в Ялте не могут быть выполнены до встречи «большой тройки». Вскоре Грю включил проблемы Дальнего Востока в рекомендованную повестку дня конференции в Потсдаме.

    Одновременно со встречей с Сун Цзы-венем президент дал указание послу Хэрли информировать Чан Кай-ши об обязательствах, принятых в Ялте. Хэрли узнал, что советский посол уже сообщил Чан Кай-ши об этой договоренности. Учитывая, что Китай не контролировал районы, где Россия стремилась получить уступки, Хэрли был уверен, что выполнение соглашения, достигнутого в Ялте, окажется нетрудным делом.

    Таким образом, когда Сун Цзы-вень на американском военном самолете в конце июня прибыл в Москву, уже произошло удивительное изменение ролей. Соединенные Штаты, которые первоначально согласились оказать давление на Чан Кай-ши, чтобы тот принял ялтинское соглашение, к этому времени утратили интерес к завершению переговоров между СССР и Китаем. Больше того, Трумэн, очевидно, желал затянуть разрешение этого вопроса и не торопился выполнить условия, поставленные Советским Союзом для вступления в войну. С другой стороны, Чан Кай-ши был готов заплатить цену, установленную в Ялте, за районы, где в течение многих лет не существовало никаких китайских властей. Ему нечего было терять, ибо, как только Красная Армия пересечет границу Маньчжурии, он ничего не сможет сделать для ликвидации там влияния Советского Союза.

    Таким образом, как свидетельствовал Гарриман, когда Сун Цзы-вень прибыл в Москву, он «ясно заявил мне, что китайское правительство было заинтересовано в достижении соглашения с Советским Союзом, и в этих целях готов сделать уступки, которые, на наш взгляд, далеко выходили за рамки договоренности, достигнутой в Ялте». В самом деле, как только начались переговоры, американский посол обнаружил, что ему приходится вместо принятия мер для убеждения Сун Цзы-веня удерживать его от готовности выполнить многие претензии Сталина.

    Предложения Сталина сводились к следующим четырем пунктам: заключение договора о дружбе и союзе; соглашение о признании независимости Внешней Монголии; соглашение относительно маньчжурских портов Дайрена и Порт-Артура и соглашение, касающееся железных дорог в Маньчжурии. Вопросы, по которым могли возникнуть разногласия, не имели большого значения. Они, конечно, касались интерпретации ялтинского соглашения сохранять статус-кво Внешней Монголии и обеспечить «преимущественные интересы» Советского Союза в маньчжурских портах и на железных дорогах.

    Китай не осуществлял контроля во Внешней Монголии с 1911 года, и Сталин понимал формулировку соглашения как требование признания Китаем этой страны • де-юре и подтверждение ее независимости де-факто. Сталин также настаивал на том, что советские «преимущественные интересы» требуют установления советского административного контроля вместо международного режима в порту Дайрен, совместного китайско-советского владения железными дорогами при управлении их советскими органами и. Эти претензии были меньшими, чем права России до 1905 года, которые Рузвельт обещал поддержать, а Чан Кай-ши серьезно не возражал против существа ялтинских соглашений. Однако сначала он хотел избежать признания независимости Внешней Монголии, что повлекло бы за собой политические трудности. Он также предпочитал, чтобы в Дайрене была китайская администрация и Китай владел железными дорогами на условиях совместного советско-китайского контроля и смешанного управления.

    Как видно, ни по одному из этих вопросов не могло быть серьезных разногласий. Сталин и Сун Цзы-вень уже начали договариваться, но тут решительно вмешались Соединенные Штаты. Несмотря на рекомендации государственного департамента, что для Чан Кай-ши было бы «очень разумно» признать независимость Внешней Монголии, 4 июня Трумэн поручил Гарриману неофициально сообщить Сун Цзы-веню, что, по мнению президента, ялтинское соглашение не обязательно предусматривает признание правительства Монголии. Бирнс, только что вступивший в должность государственного секретаря, «опасался, что Сун Цзы-вень... сделает дополнительные уступки, если будет испытывать сомнения относительно нашей позиции». В результате было направлено новое послание в Чунцин, требовавшее, чтобы Чан Кай-ши не расширял американской интерпретации ялтинских соглашений.

    Трумэн впоследствии квалифицировал эти усилия как «сильную дипломатическую поддержку Китая во время переговоров Сун Цзы-веня в Москве». Однако это заявление вводит в заблуждение. В действительности Трумэн пытался не поддержать, а сдержать Чан Кай-ши. К это-

    11 Впоследствии утверждалось, что требования Сталина «далеко выходили за рамки ялтинской договоренности». В то время, однако, государственный департамент придерживался мнения, что претензии Сталина были, «очевидно, более выгодны Китаю», чем условия, требовавшие полного восстановления прав,. которые имела Россия накануне русско-японской войны, с чем согласился Рузвельт.

    му времени было ясно, что переговоры можно затянуть до испытаний атомного оружия и Потсдамской конференции. Таким образом, 6 июля, то есть в день, когда Трумэн отбыл в Потсдам, Гарриман получил новые инструкции: теперь ему надлежало заявить русским и китайцам, что Соединенные Штаты не хотят достижения окончательного соглашения до Потсдамской конференции. Соединенные Штаты также стремились обеспечить заключение «в надлежащее время» соглашений, предусматривающих недискриминационный режим в отношении третьих держав при использовании портов, железных дорог и возможностей для торговли в этом районе. Это обеспечило бы проведение традиционной американской политики «открытых дверей». Наконец, Гарриману сообщалось, что Соединенные Штаты не могут согласиться с требованием Сталина относительно преимущественных советских интересов в портах и на железных дорогах. В соответствие с этими указаниями американский посол добился от Сун Цзы-веня обещания, что до консультации с Трумэном не будет заключено никакого соглашения. Гарриман затем посоветовал ему прервать переговоры со Сталиным.

    Пока происходили эти события на дипломатическом фронте, в планировании военных операций Советскому Союзу отводилось все меньше и меньше места. 3 июля комитет начальников штабов приказал генералу Арнольду наметить для атомной бомбардировки четыре японских города. 4 июля Англия официально одобрила применение нового оружия против Японии. 11 июля комитет начальников штабов рекомендовал, чтобы поставляемые по ленд-лизу материалы России для возможного использования их в войне с Японией выделялись лишь после удовлетворения других заявок, а накануне конференции в Потсдаме адмирал Леги отверг предложение «по возможности скорее обсудить с президентом вопрос о поставках России по ленд-лизу». Он считал, что этот вопрос «был связан с датой, когда Россия могла вступить в войну против Японии, а ее нельзя определить на этой конференции, поскольку дата может зависеть от соглашений между Россией и Китаем».

    Если правительство США в своих планах исходило из предпосылки, что между Китаем и Советским Союзом не может быть достигнуто соглашение, Чан Кай-ши и Сун

    Цзы-вень делали все новые и новые усилия для завершения переговоров. «Несмотря на мои попытки, Сун Цзы-вень для достижения своих целей уступил по некоторым вопросам», — свидетельствовал позднее Гарриман. Чан Кай-ши направил своему министру новые инструкции. Ему поручалось пойти на уступки советским требованиям в вопросе о Внешней Монголии и предложить провести там плебисцит, обещая, что Китай признает де-юре новый независимый статус Монголии по завершении войны.

    Сталин был тоже заинтересован в завершении переговоров, и 10 июля он принял предложение Чан Кай-ши. Теперь оставалось разрешить лишь маловажные вопросы о контроле и управлении Дайреном и железными дорогами в Маньчжурии.

    В этот момент Гарриман и Сун Цзы-вень обсудили свои следующие шаги. Министр иностранных дел Китая уже согласился не завершать переговоров до консультаций с Трумэном. До начала конференции «большой тройки» и испытаний атомного оружия оставалось меньше недели. Гарриман сообщил, что если Соединенные Штаты и впредь будут придерживаться своей интерпретации ялтинского соглашения, то можно затянуть переговоры, по крайней мере, на этот срок. Трумэн и Бирнс, находившиеся в то время на борту крейсера «Августа» в водах Атлантики, дали по радио Гарриману указание заявить, что, хотя Соединенные Штаты не желают брать на себя роль толкователя соглашения, они считают, что китайцы не должны соглашаться с позицией России в отношении порта Дайрен и железных дорог. Гарриману также было поручено подтвердить американское требование о том, чтобы окончательное соглашение между Советским Союзом и Китаем не заключалось до консультаций с Соединенными Штатами. Это послание вместе с предшествующими заверениями Сун Цзы-веня не дало возможности достигнуть окончательного соглашения. Министр иностранных дел Китая последовал совету Гарримана и, несмотря на протест Сталина, прервал переговоры, а 14 июля выехал в Чунцин. Гарриман доложил, что Сун Цзы-вень намеревался передать дело завершения переговоров в руки Трумэна.

    Таким образом, стратегия оттяжек была полностью выполнена. Трумэн взирал на будущее с громадным оптимизмом, ибо полагал, что атомные испытания 16 июля

    Иридадут силу обойм направлениям в его дипломатии: теперь переговоры по вопросу о Маньчжурии будут закончены лишь после демонстрации «козырного туза», а если повезет, то войну можно закончить, пока Красная Армия находится по ту сторону границы Маньчжурии.

    Под влиянием новой стратегии американская военная политика в первые месяцы президентства Трумэна претерпела коренные изменения. От первоначальной оценки, заключавшейся в том, что вступление России в войну являлось бы «предпосылкой для вторжения на Японские острова», в конце апреля пришли к выводу, что «скорейшее вступление России... не нужно». Наконец, Трумэн сформулировал конечный вывод: «Если испытания окончатся неудачей, для нас будет вдвойне важно добиться капитуляции до вторжения».

    Соответственно действовала и американская дипломатия. В Ялте Рузвельт обещал принять меры по «совету маршала Сталина» добиться согласия Чан Кай-ши на советские условия вступления в войну. Ныне американский посол получил категорическую директиву: «Мы не должны допустить, чтобы у китайского правительства сложилось впечатление, что мы готовы взять на себя ответственность «советчика» в его отношениях с СССР».

    Трумэн, таким образом, пересмотрел договоренность Рузвельта и в середине мая решил отложить выполнение обязательств своего предшественника. К середине июня его политика претерпела изменения на 180 градусов: теперь американский посол наставлял министра иностранных дел Китая на каждом шагу. А миссия Сун Цзы-веня, первоначально предназначенная для того, чтобы побудить Советский Союз скорее вступить в войну, стала служить другой цели. Завязав спор по малозначительным проблемам, касавшимся железных дорог и порта, американская дипломатия использовала эту миссию для выполнения тщательно задуманного плана оттяжек и проволочек.

    Глава V

    ТАКТИКА НА ПОТСДАМСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ (ЧАСТЬ I)17

    Первоначально в политике Трумэна в отношении Маньчжурии и тесно связанного с ней вопроса об участии СССР в войне против Японии личная встреча со Сталиным не играла никакой роли. Несмотря на высказывание президента в июне о том, что важно встретиться с главой Советского правительства для обеспечения скорейшего объявления войны Россией, решение провести встречу глав правительств вскоре после Ялтинской конференции было продиктовано совершенно другими соображениями. Сначала эту встречу диктовало стремление сохранить курс на немедленную демонстрацию силы, а главной заботой было ослабить или ликвидировать влияние Советского Союза в Восточной и Центральной Европе.

    Решение президента отложить столкновение со Сталиным никоим образом не означало отказа от существа его замыслов. Хотя примирительная позиция Трумэна в мае и июне побудила многих наблюдателей заключить, что он стремится следовать курсу сотрудничества Рузвельта, в действительности твердая линия, начатая в апреле, была отложена в сторону лишь как временный тактический маневр: президент ожидал исхода испытаний атомного оружия. Разрешение Гопкинсом польского вопроса лишь устранило повод, избранный президентом, но не внесло никаких изменений в его главные намерения. Польский вопрос приобрел особое значение главным образом потому, что, как казалось, устанавливался прецедент для всех освобожденных от фашизма стран, отныне же на первый план вновь выдвинулись основные вопросы.

    Таким образом, даже во время переговоров Гопкинса в Москве президент и его советники готовили возвращение к твердому курсу по политическим и экономическим проблемам Восточной и Центральной Европы. Трумэн заявил Грю, что это будет главным предметом обсуждения во время встречи со Сталиным. 15 июня президент дал указание адмиралу Леги подготовить повестку дня конференции. Сдержанный подход отныне мог быть отброшен. Настало время, как заявил Трумэн, «перейти в наступление».

    Первоначально три главных соображения придавали президенту уверенность, что его твердый подход к Советскому Союзу окажется успешным. Считалось, что советская помощь больше не нужна для вторжения в Японию: американская армия достигла вершины своей силы в Европе, американская экономическая мощь представлялась преобладающей как раз в момент, когда Советское правительство начало изучать свои громадные потребности для послевоенного восстановления. Эти основные соображения не изменялись в течение двух месяцев политики проволочек и оттяжек.

    Несмотря на прежние опасения Черчилля, обещание Стимсона, что переброска войск, по сути дела, не ослабит американскую мощь в Европе, было выполнено. К началу Потсдамской конференции в Европе находилось более трех миллионов американских и английских солдат18. Перспективы на будущее также представлялись блестящими, и комитет начальников штабов доложил, что в Европе будет более чем достаточно войск на протяжении большей части 1946 года.

    5 июля, за день до выезда Трумэна на конференцию, специальный комитет палаты представителей по вопросам военной политики в послевоенный период одобрил предложение о введении в мирное время воинской повинности и осуществлении программы подготовки, что давало надежду на то, что американские обычные вооруженные силы не будут свернуты немедленно по завершении боевых действий. 3 июля государственный секретарь Бирнс, не пробыв и 24 часов в новой должности, напомнил президенту, что наличие американских войск в Европе будет иметь громадное значение с политической точки зрения. Бирнс тем самым официально поддержал сложившееся всеобщее мнение, которое, по словам Грю, сводилось к следующему: без достаточной силы «наша дипломатия слаба и неэффективна».

    Равным образом по мере приближения Потсдамской конференции американская экономическая мощь, на которую можно было опереться во время переговоров, нисколько не уменьшилась, больше того, преимущества, которыми располагал президент в этом отношении, значительно увеличились. Трумэн намеревался предложить экономическую помощь Сталину, и, как мы видели, первым пунктом его повестки дня значилось «кредиты Советскому Союзу». Однако, если в апреле президент мог только выразить надежду, что конгресс предоставит в распоряжение правительства эти ресурсы, необходимые для переговоров, теперь его позиции были значительно сильнее. Одновременно с отъездом президента на встречу со Сталиным комитеты сената и палаты представителей, рассмотрев вопросы предоставления кредитов в послевоенный период, чрезвычайно доброжелательно отнеслись к официальным предложениям правительства, внесенным руководителем управления по ленд-лизу Лео Кроули. Против его предложения принять закон, увеличивающий кредитные возможности экспортно-импортного банка с 700 млн. до 3,5 млрд. долл. в первый послевоенный год, почти никто не возражал. Даже чрезвычайно консервативный сенатор Роберт Тафт согласился с предложением Кроули, что Россия получит в первый послевоенный год кредит в размере около 1 млрд. долл. По мнению Тафта, то была «справедливая сумма».

    Такая поддержка, несомненно, усилила уверенность Трумэна в том, что он сможет подкрепить свои позиции в спорах со Сталиным обещаниями крупных кредитов. Кроме того, президент знал, что он будет иметь контроль над другими ресурсами, несомненно, имеющими громадное значение для Советского правительства. Сталин уже проявил большую заинтересованность в репарациях с Германии в форме промышленного оборудования и в разделе германского флота, а контроль над ними был в основном в руках Запада. Больше того, для переговоров имелись и другие козырные карты. Было известно, что Сталин постарается получить согласие США и Англии на изменение конвенции, заключенной в Монтрё и регулирующей проход через Дарданеллы, на участие Советского Союза в опеке над бывшими итальянскими колониями и признание правительств в Балканских странах.

    Однако все эти соображения, конечно, перевешивала уверенность Трумэна, что атомная бомба почти наверняка придаст его дипломатии громадную силу. В сущности, только необходимость отложить начало спора по дипломатическим вопросам со Сталиным до испытаний и демонстрации нового оружия являлась решающим фактором на протяжении всего лета. Конференция в Потсдаме откладывалась по этой причине дважды. Теперь, в начале июля, как писал Трумэн, «в тот момент, когда я был вынужден выехать в Европу, подготовка к испытанию атомного оружия в Аламогордо, в штате Нью-Мексико, проводилась с максимальной быстротой, и во время поездки в Европу я с нетерпением ожидал сообщений о результатах». Накануне первой встречи с советской делегацией президент доверительно сказал одному из своих ближайших помощников: «Если она взорвется, а я думаю, что так и случится, у меня, конечно, будет дубина для этих парней!»

    Располагая таким арсеналом средств, президент, очевидно, надеялся, что, хотя первая схватка ни к чему не привела, новое «наступление» может оказаться успешным.

    Главная задача заключалась в том, чтобы добиться создания в целом представительных и ориентирующихся на Запад правительств. Так же как и в Польше, объяснил конгрессу Кроули, экономическое давление будет одним из средств для достижения такой цели в каждой стране. Однако прежде всего необходимо ослабить или ликвидировать господствующее в этих странах советское влияние. Американская дипломатия надеялась, что Советский Союз согласится создать представительные правительства во всей своей зоне военного контроля, а скорейшие свободные выборы ликвидируют оставшееся со времен войны влияние Советского Союза в этом районе.

    Ныне, когда прошло столько времени с начала «холодной войны», чрезвычайно трудно восстановить предпосылки и концепции американской дипломатии 1945 года. Поэтому можно лишь подчеркнуть, что в то время оптимистические американские оценки вовсе не были продиктованы желанием принимать воображаемое за действительное.

    Американские дипломаты, изучая европейские проблемы в конце лета 1945 года, не слишком беспокоились о судьбе Запада и испытывали определенную уверенность в том, что их планы создания демократических правительств могут быть осуществлены почти во всех странах Европы. Однако в отношении Юго-Восточной Европы положение представлялось иным. Сталин по отношению к этому району придерживался иной позиции. По этой причине основное внимание Соединенных Штатов было приковано к Балканам19.

    Спорные вопросы непосредственно возникли из-за того, что в ходе войны Советскому Союзу удалось распространить свое сильнейшее политическое влияние на Венгрию, Болгарию и Румынию. Американские политики признавали, как сообщил президенту 28 июня Грю, что «сферы влияния существуют на деле и это положение сохранится в течение некоторого времени». Грю продолжал:    «Учитывая    существование восточноевропейской

    сферы и блока в Западном полушарии... нам едва ли удобно выражать недовольство проведением мер, предназначенных для обеспечения безопасности наций в других районах мира». Несмотря на это суждение, Грю и другие деятели, не колеблясь, настаивали на проведении активного курса для достижения американских политических целей во всех районах, контролировавшихся Советским Союзом.

    Создание нового политического и экономического порядка внутри сферы советского влияния было очень трудным делом. Понимание американцами того, что сферы влияния существовали, отражало не только очевидный факт, что Красная Армия заняла весь этот район, не меньшее значение имело и то обстоятельство, что позиция Советского Союза в каждой из этих стран была признана, больше того одобрена, Соединенными Штатами и Англией в отдельных соглашениях, заключенных в последние месяцы войны.

    В самый канун Ялтинской конференции государственный департамент доказывал, что на Балканах можно восстановить влияние Запада лишь в том случае, если там будут созданы прозападные правительства и проведены свободные выборы. Государственный департамент настаивал, чтобы президент предложил создать новый консультативный орган, обладающий реальной властью для оказания помощи странам «в создании правительственных властей, широко представляющих все демократические элементы населения».

    Рузвельт, однако, не был готов ставить под сомнение недавно одобренные им прерогативы Советского Союза. Бирнс отмечал, что президенту не понравилось предложение государственного департамента. А незадолго до конференции Стеттиниус рассказал Идену об опасениях Рузвельта. В результате значительного давления со стороны собственной делегации (в которой находился Бирнс, считавший предложение государственного департамента «очень разумным») во время конференции в Ялте Рузвельт неохотно согласился предложить значительно измененный текст Декларации об освобожденной Европе. В соответствии с новым текстом державы обязывались консультироваться, «когда условия... сделают такие действия необходимыми» для создания демократических правительств. Требование единогласия еще до начала консультаций, конечно, признавало влияние и право вето Советского Союза во всем этом районе. Однако Рузвельт дал новое и куда более конкретное определение своего понимания договоренности о сферах влияния. Президент, не колеблясь, выбросил главное предложение государственного департамента, вычеркнув те пункты, в соответствии с которыми создавался бы орган, обладавший властью проводить в жизнь общие принципы. Более того, государственный секретарь Стеттиниус получил указание вычеркнуть даже немногие фразы из общей декларации, обязывавшие державы «создать надлежащий механизм для выполнения совместной ответственности, установленной декларацией».

    Равным образом, в Ялте Рузвельт не сделал никакой попытки пересмотреть конкретные условия подписанных им соглашений о перемирии, и из переговоров до и во время конференции вытекает, что президент рассматривал декларацию, составленную в общих выражениях, главным образом как средство против критики внутри страны по поводу признания де-факто договоренности о послевоенном устройстве. Специальный представитель Трумэна на Балканах впоследствии комментировал: «Неразборчивое использование без разъяснений таких противоречивых терминов, как «демократические элементы», «свободные'выборы» и т. д., было достаточным основанием, чтобы поставить под сомнение разумность документа в качестве основы для совместных действий».

    И действительно, спустя две недели после Ялты, когда Советское правительство осуществило свои полномочия в соответствии с соглашением о перемирии с Румынией, Рузвельт и Черчилль ограничились сдержанными жестами и предложили всего-навсего провести консультацию. Когда Советское правительство отвергло эти предложения, указав, что действует в рамках соглашения о перемирии, Рузвельт, к немалому удивлению государственного департамента, никак не реагировал. Американские представители остались на своих постах в Румынии, а президент сказал своим сотрудникам, что сложившуюся обстановку нельзя рассматривать как «проверку» отношений с Россией.

    Пересмотр тактической линии

    Со смертью Рузвельта государственный департамент нашел для себя новую возможность выступить в пользу активного обеспечения американских интересов в советской зоне влияния. Теперь, казалось, можно было предпринять действия для выполнения общих принципов ялтинской декларации. 10 мая Стимсон, узнав о попытках государственного департамента связать инициативу нового президента и опасаясь последствий этого, отметил: «Пришло время принять меры предосторожности против опасного изменения нашей тактики, а именно не ввязываться в свалку на Балканах». В тот же день он советовал Трумэну: «Мы согласились в целом, что неразумно впутываться в неразбериху на Балканах, даже если будет представляться, что подрывается политика, правильная в глазах государственного департамента». Он напомнил новому президенту, что «мы следовали этой политике с самого начала. Ее формулировал или принял в этом участие сам Рузвельт».

    Сначала Трумэн, по-видимому, был склонен согласиться с мнением Стимсона. Однако непосредственно перед миссией Гопкинса, будучи верным своему основному взгляду, что Соединенные Штаты жизненно заинтересованы в проблемах всей Европы, президент согласился с государственным департаментом, связав себя с активной политикой вмешательства в районы, находившиеся под контролем Югославии. К концу мая Трумэн распорядился перебросить пять дивизий к Бреннерскому перевалу и, передислоцировав часть Адриатического флота к северу, провел маневр, который вынудил Тито признать контроль Запада над важным портом Триест. Эти твердые действия, однако, были предприняты в том районе Балкан, который не входил в сферу жизненных интересов Советского Союза. Даже в тех районах Балкан, в которых Советский Союз был заинтересован больше, Трумэн первоначально проявил такой же энтузиазм в пользу твердой американской политики. Однако скоро его действия стали более осторожными, подчиненными общей стратегии оттяжек.

    В первые дни мая Трумэн, дабы продемонстрировать свою заинтересованность, предложил отозвать американских представителей в знак протеста по поводу обстановки, сложившейся в Румынии и Болгарии. Хотя президент быстро изменил свое мнение и отказался от этого предложения, он не утратил интереса к балканским делам. Даже планируя примирительную миссию Гопкинса в Москву, президент приказал государственному департаменту провести новое исследование балканских проблем. Трумэн согласился сомнением государственного департамента: ялтинская декларация — основа для американской политики в освобожденных районах. Поэтому с начала мая до начала июля Трумэн уделял много времени, изучая методы, при помощи которых он мог бы отказаться от решений Рузвельта и добиться выполнения общих целей декларации по завершении временного периода примирения.

    В каждой стране обстановка была различной, хотя ни в одной из них коммунисты не находились у власти. Государственный департамент докладывал, что в Венгрии власть осуществляло «коалиционное правительство, возглавлявшееся консервативным генералом, в которое входили представители пяти главных партий центра и левого крыла... Не было никаких попыток... заменить нынешнее коалиционное правительство чисто левым режимом». Однако государственный департамент считал, что политическая сила коммунистов возрастала из-за пребывания в стране Красной Армии. Были также, хотя и не серьезные, жалобы на то, что американские представители в Союзной Контрольной Комиссии страдали от ограничений из-за советской интерпретации принятых правил процедуры.

    В Болгарии обстановка была несколько менее благоприятной для Запада. Через четыре дня после подписания перемирия в октябре 1944 года в результате государственного переворота, поддержанного народом, у власти встало правительство Отечественного фронта во главе с полковником Кимоном Георгиевым. Новый премьер, которого представитель государственного департамента характеризовал как «настоящего консерватора», и четыре других члена правительства состояли в умеренно консервативном союзе «Звено». Еще четыре поста в кабинете находились в руках Земледельческого союза, четыре— у коммунистов и три — у социал-демократов. Хотя Отечественный фронт имел значительную популярность в стране, государственный департамент считал, что в нем господствуют коммунисты. Опасаясь, что скорые выборы под контролем правительства могут привести к одобрению существовавшего разделения власти, государственный департамент предложил установить наблюдение трех держав для обеспечения свободных выборов еще в течение войны. Однако, когда это предложение было отвергнуто, вопрос больше не поднимался.

    В Румынии правительство Гроза укрепило свои позиции. Молотов публично заявил, что Советский Союз не имел никаких намерений «изменить существующий там социальный порядок». Русские военные власти не запрещали широкую публикацию речей членов правительства с нападками на коммунистов. Однако, как и в отношении Болгарии, государственный департамент считал, что в правительстве Гроза доминируют коммунисты. Государственный департамент был также обеспокоен и тем, что Советский Союз уже заключил с этими двумя странами двусторонние торговые соглашения, в которых почти не обращалось внимания на желание Соединенных Штатов заключить открытые многосторонние торговые соглашения.

    В мае и июне, то есть в период своего примиренческого курса, Трумэн не предпринимал серьезных усилий прямо вмешаться в дела Балканских государств. Единственным проявлением его интересов была попытка использовать условия перемирия с Венгрией и Болгарией, в которых содержался намек, что число американских представителей в союзных контрольных комиссиях увеличится после капитуляции Германии. Президент попытался до конца использовать эти небольшие промахи в соглашениях, зафиксировавших статус представителей Советского Союза в этих районах. Хотя степень представительства на «вторую фазу» не была определена и не было оснований для таких изменений в тексте условий перемирия с Румынией, Трумэн поручил Гарриману предложить, чтобы Соединенные Штаты и Англия получили право вето в отношении действий командующих советскими войсками во всех трех странах.

    Это предложение было скептически встречено в Лондоне. Задолго до этого министерство иностранных дел Англии заключило: попытка оказать давление на русских в Юго-Восточной Европе поставит под угрозу надежду на сотрудничество в послевоенные годы. Считалось, что, поскольку в этом районе никогда не существовало режима западной демократии и поскольку война «пролетаризировала» население, там, возможно, будет больше нужды во внутренней стабильности, чем потребности в западных политических институтах. Сопротивление Советскому Союзу в жизненно важном для его безопасности районе не принесет пользы английской политике. Больше того, до смерти Рузвельта никто не помышлял бросить прямой вызов советскому влиянию на Балканах. Теперь лишь один Трумэн хотел действовать. Итак, американский посол в Лондоне сообщил, что ми-нистерс'гво иностранных дел Англии считает бесполезным обращаться к русским: «Москва никогда не позволит, чтобы ее поставили в такое положение, когда британские и американские представители смогут наложить вето на решения советских представителей».

    Трумэн игнорировал эту точку зрения и пошел напролом, обратившись к Москве. Несомненно, к удивлению английского министерства иностранных дел, американская инициатива нашла в Москве благожелательный отклик. Сталин согласился уступить на Балканах, изменить условия перемирий, включив право вето западных стран в положение о Союзной Контрольной Комиссии в Венгрии, и учитывать мнение американских и английских представителей в Болгарии и Румынии. Он внес эти предложения после уступок Гопкинса по польскому вопросу, как раз в то время, когда генерал Дин считал, что в Москве в общем дружеская атмосфера. Однако через несколько недель (во время Потсдамской конференции) глава Советского правительства пошел еще дальше. Он целиком согласился с американским предложением о том, что западные представители в Болгарии получат такое же право вето, как и в Венгрии.

    Успешная попытка Трумэна усилить полномочия своих представителей в Балканских странах была лишь временной мерой. Он преследовал значительно более важные политические цели — установление ориентирующихся на Запад правительств, которые должны были провести вскоре свободные выборы. Хотя президент не сомневался в необходимости реорганизации правительств Румынии и Болгарии, он не выдвинул этого предложения перед Москвой в мае и июне. По вопросу о Польше президент был вынужден отказаться от поспешно подготовленной пробы сил, согласившись с более тонкой стратегией Стимсона. Трумэн избег ошибки, отказавшись от попытки преждевременно пойти на обострение отношений в балканском вопросе, Трумэн просто хранил молчание.

    Хотя президент официально не предпринимал никаких действий, он не утратил интереса к проблеме. Например, когда 10 мая Грю зачитал пространную телеграмму от временного поверенного в делах США в Москве Кен-нана, предостерегавшего о серьезных последствиях советской политики на Балканах, Трумэн, чрезвычайно заинтересовавшись документом, сказал Грю, что уже «полностью осознает» опасность. Равным образом, когда в начале июня он заявил Грю и послу Лейну, что нежелательно оказывать чрезмерное давление в момент, когда Гопкинс ведет переговоры, президент недвусмысленно дал понять, что в свое время он примет решительные меры с целью ликвидировать советское влияние на Балканах, равно как в Центральной и в Восточной Европе.

    Хотя летняя стратегия оттяжек и проволочек требовала терпения и сдерживания американской инициативы на Балканах, были серьезные признаки, очевидные даже лицам, не очень близким к Трумэну, что президент не согласится со статус-кво. Решение не признавать правительства Георгиева и Гроза было выполнено: после поражения Германии Трумэн снова отказался признать их. Поскольку оппозиционные политические лидеры на Балканах уже обращались к американским представителям, пытаясь заручиться поддержкой Соединенных Штатов против Советского Союза, отказ в дипломатическом признании приобретал все большее значение во внутренней политике каждой страны. Отныне можно было надеяться, что Соединенные Штаты не согласятся с существованием созданных правительств. Бездействие Трумэна серьезно подрывало стабильность положения сразу по завершении войны, когда как раз выбирались политические позиции. Как отмечал представитель президента на Балканах Марк Этридж, «задержка признания стала важным американским инструментом давления».

    Сталин, понимая, что непризнание Соединенными Штатами этих правительств подрывало их положение, писал: «Прошло более 8 месяцев с того времени, когда Румыния и Болгария разорвали с гитлеровской Германией, заключили с союзными государствами перемирие и включились в войну на стороне союзников... Советское Правительство считает в связи с этим правильным и своевременным теперь же восстановить с Румынией и Болгарией дипломатические отношения». Однако стратегия оттяжек на Балканах, как и в других местах, сводилась к умышленному бездействию. Хотя Трумэн не считал своевременным настаивать на своих требованиях, он не хотел уступать ни по одному важному вопросу. Его ответ на просьбы Сталина был получен в Москве 2 июня, еще во время визита Гопкинса.

    Но посланец президента, опасаясь, что такой ответ может подорвать примирительные переговоры, рекомендовал вручить его только после своего отъезда из Советского Союза. Поэтому лишь 7 июня Сталин получил жалобу Трумэна, что указанные правительства «не представляют воли народа и не отвечают ей». Трумэн не скрывал своего требования изменить состав этих правительств. Неопределенно пообещав: «Я искренне надеюсь, что вскоре наступит время, когда я смогу аккредитировать официальных дипломатических представителей в этих странах», Трумэн предложил всего-навсего провести обсуждение «для более эффективного согласования нашей политики и действий в этом районе».

    Сталин в ответ прямо обратил внимание на отсутствие свободных выборов в западноевропейских странах и прислужничество местных правительств перед американскими и английскими войсками: «В Румынии и Болгарии имеются не меньшие возможности для демократических элементов, чем, например, в Италии, с которой Правительства Соединенных Штатов Америки и Советского Союза уже восстановили дипломатические отношения». Он вновь требовал немедленного дипломатического признания. 19 июня Трумэн ответил: «Я продолжаю изучать этот вопрос. Поэтому я считаю, что наиболее целесообразным способом достичь соглашения было бы обсуждение нами этого вопроса на нашей предстоящей встрече». Последнее послание Сталина накануне Потсдама было кратким: «Я все же придерживаюсь своей прежней точки зрения, что дальнейшее откладывание возобновления дипломатических отношений с Румынией и Болгарией ничем не может быть оправдано».

    Позиция Трумэна беспокоила англичан. Как раз накануне Потсдама в беседе с-помощником государственного секретаря Джеймсом Данном сэр Александр Кадо-ган «выразил несогласие с тем, что мы не хотим заключить мир с Болгарией, Румынией и Венгрией, и подтвердил мнение Англии о том, что мирные договоры разрешат наши трудности в этих странах». Несмотря на возражения Англии, Трумэн, как и прежде, просто игнорировал этот совет. Таким образом, до конференции в Потсдаме президент, с одной стороны, отказывался признать эти правительства, а с другой — воздерживался повторить свои требования об их изменении. Что касается Дальнего

    Востока, то он также отложил принятие действий по этому важнейшему вопросу.

    Как уже отмечалось, стратегия оттяжек и проволочек в целом была сформулирована в расчете на ту мощь, которую атомная бомба, в конце концов, должна была придать американской дипломатии. С самого начала решение Трумэна отложить схватку проистекало из убеждения, что атомная бомба окажет воздействие не только на проблемы Дальнего Востока, но и на европейские дела. И военный министр Стимсон, и государственный секретарь Бирнс поддерживали эту точку зрения, причем Бирнс, считая, что это оружие может дать Соединенным Штатам возможность продиктовать собственные условия, особо подчеркивал, что оно сделает Россию более сговорчивой в отношении Восточной Европы. Поэтому нет ничего удивительного, что собственные взгляды президента по поводу балканских дел следовали логике такого подхода.

    Более того, 6 июня Трумэн конкретно отметил в беседе со Стимсоном, что, как только будет проведена демонстрация нового оружия, оно будет полезно для достижения удовлетворительного разрешения проблем как на Балканах, так и в Польше и Маньчжурии. Он сказал, что, по его мнению, в отношении Балкан можно будет достигнуть соответствующего соглашения с русскими в обмен за допуск их к. сотрудничеству в международном контроле над атомной энергией.

    В те же дни, когда президент высказал это суждение, он обсудил с военным министром наилучший образ действий в разрешении общих проблем. Как мы уже видели, Стимсон говорил Трумэну, что возникнут «величайшие осложнения», если не удастся провести убедительную демонстрацию возможностей атомного оружия до встречи со Сталиным. Хотя Трумэн уже отложил Потсдамскую конференцию, чтобы дать ученым побольше времени, Стимсон указал, что «может последовать новая оттяжка». Он также заявил президенту, что временный комитет, изучавший вопрос о применении ядерного оружия, рекомендовал, что «не следует сообщать России или какой-либо другой стране о нашей работе [над атомной бомбой], пока первая бомба не будет успешно сброшена на Японию». Стимсон полагал, что, если этого не сделать к открытию конференции и «если русские поднимут этот вопрос и попросят нас допустить их к сотрудничеству», тогда Соединенные Штаты «должны занять такую позицию... чтобы просто дать понять, что мы еще не готовы пойти на это».

    Во время обмена мнениями Стимсон подчеркнул новое и важное положение. Хотя в середине мая он настаивал лишь на том, чтобы Трумэн «не выяснял этого с Россией» до тех пор, пока он не будет знать наверняка, «имеем ли мы оружие в наших руках или нет», при обсуждении во временном комитете стратегия оттяжек приняла куда более конкретный характер. В первую неделю июня Стимсон признал, что простого знания об успешном проведении испытаний атомного оружия будет недостаточно для оказания воздействия на политику. Необходимо прежде всего публично продемонстрировать бомбу, «сбросив ее на Японию», только тогда можно было ожидать, что это произведет на Сталина громадное впечатление. Если конференция глав правительств состоится до демонстрации боевых возможностей нового оружия, тогда возникнут «величайшие осложнения».

    Согласие Трумэна с новой рекомендацией повлекло за собой любопытные последствия. На протяжении всего месяца, предшествовавшего встрече Трумэна со Сталиным, опасения Стимсона, что бомбу не удастся публично продемонстрировать до начала переговоров, оказались совершенно правильными. Хотя, как указывал Роберт Оппенгеймер, «я не думаю, что мы когда-нибудь работали быстрее, чем в период после капитуляции Германии», к концу июня было очевидно, что бомбу не удастся сбросить на Японию до начала августа. Таким образом, хотя Трумэн дважды откладывал конференцию, она все равно должна была состояться несколькими неделями раньше, чем атомная бомба укрепила бы дипломатические позиции. Стимсон даже советовал президенту не говорить о новом оружии Сталину, пока оно не будет драматическим образом продемонстрировано как практическое боевое средство.

    Президент теперь не мог не поехать на конференцию глав правительств, назначенную на середину июля. Тем не менее было очевидно, что он не мог выдвинуть свои дипломатические требования во всем объеме и довести дело до решающей схватки. По иронии судьбы логика этой позиции влекла за собой то, что его широко распропагандированная демонстрация сил перед Сталиным могла оказаться лишь измененным продолжением стратегии оттяжек! Несомненно, путы, которые теперь наложили на дипломатию президента затруднения технического порядка, были крайне огорчительными: он обязался участвовать в конференции, открывавшейся всего на две недели раньше, чтобы оказаться решающей. В письме семье, написанном 3 июля, Трумэн не пытался скрыть своего разочарования: «Я готовлюсь встретиться со Сталиным, Черчиллем, и это противно... Как бы мне хотелось не ехать на конференцию, но я должен, и теперь дело нельзя переиграть». По пути в Европу он вновь жаловался: «Мне бы хотелось, чтобы эта поездка была уже позади. Мне она противна, но приходится ехать».

    Потсдам

    Несмотря на глубокую иронию сложившегося положения. когда Трумэн неизбежно не смог бы в переговорах со Сталиным довести дело до схватки, теперь перед президентом не было никаких препятствий, чтобы окончательно сформулировать американскую позицию. Ко времени встречи глав двух правительств Трумэн знал о результатах атомных испытаний, а боевая демонстрация нового оружия должна была произойти через считанные недели. Не было никаких оснований сомневаться, почему президенту не воспользоваться бы возможностью лично предъявить претензии Соединенных Штатов. Поэтому Трумэн взял с собой документ, сформулированный в решительных выражениях и имевший в виду круто изменить условия соглашений о перемирии и решение Рузвельта в Ялте. В день, когда Трумэн отплыл из Норфолка (штат Виргиния) исполняющий обязанности государственного секретаря Грю сообщил американскому послу в Лондоне, чго отвергнутая позиция государственного департамента отныне стала официальной. Хотя Рузвельт в свое время вычеркнул из ялтинской декларации все постановляющие положения, Грю теперь телеграфировал: «Вы можете сообщить министерству иностранных дел, что ...во время предстоящих переговоров на высшем уровне мы намереваемся оказать сильное давление, чтобы выполнить эти предложения».

    Решение полностью изложить американскую программу в Потсдаме, то есть в то время, когда нельзя было ожидать, что произойдет решающая схватка, вызвало забавное сочетание твердых требований, бескомпромиссного несогласия с советскими предложениями с прежним желанием отложить разрешение всех спорных вопросов. Совершенно очевидно, что все сложные перепитии таких переговоров нельзя понять, не имея в виду атомной бомбы. Равным образом, их нельзя объяснить, не признав, что тогда не было причин изменять стратегию оттяжек. В то время английские дипломаты сочли американский подход в высшей степени противоречивым, они терялись в догадках, пока не узнали подробностей об атомном оружии. Нет ничего удивительного и в том, что ученые, изучавшие проблему и не имевшие доступа к пока засекреченным документам, также были в недоумении. Несомненно, что нехватка материалов и тот факт, что американская политика в конечном счете потерпела поражение, объясняют низкий уровень исследований этих вопросов. Насколько я знаю, американская политика в отношении Восточной Европы и Балкан во время единственной встречи Трумэна со Сталиным не была должным образом изучена.

    Государственный секретарь Бирнс писал, что он и президент считали, что попытка ослабить или полностью ликвидировать советское влияние в Юго-Восточной Европе являлась одной из самых главных целей американской дипломатии в Потсдаме. Действительно, как только началась конференция, американские предложения в отношении этого района вызвали первую длительную дискуссию. Трумэн позднее охарактеризовал обмен мнениями со Сталиным по этому вопросу «самым ожесточенным спором». Таким образом, нет никакого сомнения в том, что американская делегация придавала величайшее значение своим предложениям, касавшимся советской сферы влияния.

    Поскольку американская делегация считала их значительно более важными, чем современные ученые, занимающиеся этой проблемой, а также принимая во внимание характерный, но деликатный подход Трумэна к вопросам Балкан, все это дает великолепную иллюстрацию стратегии оттяжек в действии. Поэтому полезно рассмотреть день за днем позицию и маневры президента и его советников, связав их с сообщениями о состоянии дел в работе над атомной бомбой, которые непрерывно поступали из Нью-Мексико и Вашингтона в Берлин.

    Трумэн прибыл в Потсдам во второй половине дня в воскресенье 15 июля. Как обещал Стимсон, в понедельник 16 июля в 5 час. 30 мин. утра по местному времени состоялось первое успешное испытание атомного оружия на полигоне в Аламогордо. К вечеру в тот же день военный министр получил загадочное сообщение: «Провели операцию этим утром. Диагноз еще не окончателен, но результаты представляются удовлетворительными и уже превзошли ожидания». Донесение было немедленно доложено президенту и государственному секретарю. «Трумэн и Бирнс... конечно, были очень заинтересованы,— отмечал Стимсон,— хотя информация пока носила крайне общий характер».

    На следующий день, когда Сталин предложил Трумэну председательствовать на первом пленарном заседании конференции, президент не упустил возможности полностью изложить свою позицию. «Ухватившись за долгожданную возможность начать наступление,— писал адмирал Леги,— Трумэн немедленно изложил, не допуская, чтобы его перебили... предложения, подготовленные нами». Поразительно отличаясь от Рузвельта, который обычно позволял Сталину и Черчиллю вести встречи, Трумэн уверенно изложил подробные американские предложения по широкому кругу спорных вопросов, которые он намеревался обсуждать на конференции. Коснувшись Восточной Европы, президент прямо заявил, что обязательства трех правительств, взятые в соответствии с ялтинской декларацией, не выполнены. Он процитировал заявление, подготовленное государственным департаментом, в котором излагались меры, необходимые для выполнения декларации, потребовав:

    «1) немедленной реорганизации существующих правительств в Румынии и Болгарии;

    2) немедленной консультации... с целью включения представителей всех значительных демократических элементов;

    3) помощи трех держав в проведении свободных и ничем не воспрепятствованных выборов».

    В сущности, эти требования были как раз теми претензиями, которые Трумэн выдвинул во время первой пробы сил по поводу Польши — реорганизация правительства и немедленные свободные выборы.

    Первое пленарное заседание, разумеется, было посвящено лишь обсуждению вопросов, выносившихся на повестку дня. Три министра иностранных дел получили указание рассмотреть предложенные пункты и дать соответствующие рекомендации главам правительств. До обсуждения предложений президента министрами иностранных дел пришло новое сообщение из штата Нью-Мексико об атомных испытаниях. Как и прежнее, это шифрованное сообщение было изложено в общих терминах, однако в нем указывалось, что атомное оружие оказалось куда более мощным, чем ожидалось. Из сообщения явствовало, что взрыв был слышен на расстоянии 50 миль, а вспышку можно было увидеть на расстоянии 250 миль. «Я немедленно передал сообщение президенту, который был очень обрадован, — записывал Стим-сон. — Президент, по-видимому, почувствовал, что его позиция очень укрепилась... и сказал, что крайне рад моему приезду на конференцию».

    На следующий день, 19 июля, на совещании министров иностранных дел Бирнс потребовал, чтобы предложение президента о выполнении ялтинского соглашения было внесено в повестку дня совещания глав правительств. С этим предложением согласились, но на пленарном заседании Сталин попросил отложить рассмотрение предложения, потому что советская делегация имела собственное предложение касательно этих же дел. В результате обсуждение проблемы вновь было отложено на короткое время. Однако накануне в личной беседе с Черчиллем Сталин уже сообщил, как он реагировал на американское предложение в целом. По словам премьер-министра, Сталин заявил, что обижен американским требованием изменить составы правительств Румынии и Болгарии. Он не вмешивается в греческие дела, поэтому американское требование несправедливо.

    Когда Молотов стал разбирать этот вопрос, перенесенный на заседание министров иностранных дел 20 июля, он конкретизировал это положение. Молотов выступил с новым советским заявлением, в котором вместе с отклонением американских предложений содержались сильные нападки на обстановку в Греции. В советском документе обращалось внимание на тот факт, что пра-

    вительства Болгарии и Румынии выполняют соглашений о перемирии. Отклонив американское предложение реорганизовать эти правительства, советская сторона указала, что Москва не видела никаких причин для вмешательства трех великих держав во внутренние дела Болгарии и Румынии. Молотов повторил требование восстановить дипломатические отношения в ближайшие дни. Затем, перейдя в наступление, он заявил:    «Есть одна

    страна — Греция, в которой до сих пор не существует должного порядка, где не уважают законы, где свирепствует террор против демократических элементов». Молотов заключил, что необходимо предпринять действия для установления демократического правительства в Г реции.

    Несмотря на попытку использовать вопрос о Греции, основное внимание было обращено на сложившееся положение в болгарском и румынском правительствах. Общая дискуссия по поводу их признания, начатая в мае и июне Трумэном и Сталиным, достигла кульминационной точки на совещании министров иностранных дел. Молотов потребовал немедленного признания правительств Георгиева и Гроза. Бирнс заявил, что Соединенные Штаты не могут признать их в данное время. Государственный секретарь повторил требование Трумэна реорганизовать эти правительства и провести выборы под наблюдением союзников. Он также настаивал, чтобы представителям американской печати была разрешена свобода информации об обстановке, существующей в этих странах. Молотов упорно отказывался изменить статус-кво или согласиться на введение контроля над выборами. Однако он заметил, что не возражает против улучшения положения американских корреспондентов, и предложил рассмотреть письменные предложения относительно выборов и свободы печати.

    Пока составлялись эти предложения, специальный курьер привез третье известие об испытании атомного оружия. То было подробное, полное описание испытаний, сделанное руководителем работ генералом Лесли Гроувсом. Краткое извлечение из донесения передает дух этого документа:

    «В отдаленной части военно-воздушной базы Аламогордо в штате Нью-Мексико было проведено первое испытание бомбы, действующей на принципе расщепления атома. Впервые в истории произведен атомный взрыв... Испытание превзошло все самые оптимистические ожидания... Я полагаю, что, по самой скромной оценке, энергия, выделенная при взрыве, равнялась взрыву 15— 20 тыс. т тринитротолуола. Все присутствовавшие пришли в состояние глубокого благоговения».

    21 июля, день, когда было получено это известие, явился психологически поворотным пунктом конференции. «Это был очень впечатляющий документ, ясно и хорошо написанный, к которому были даны приложения величайшей важности,— отмечал Стимсон,— в нем содержался почти полный и красноречивый доклад о громадном успехе испытаний и рассказывалось, что разрушительная мощь нового оружия превысила ожидавшуюся». Далее в дневнике Стимсона отмечается:

    «Затем я пошел в «малый Белый дом» и повидался с президентом Трумэном. Я попросил его вызвать государственного секретаря Бирнса, а затем прочитал весь доклад, после чего мы обсудили его. Оба были чрезвычайно рады. Президент был необычайно возбужден и вновь и вновь говорил со мной о докладе, когда мы виделись». Военный министр заключил: «Он сказал, что это придало ему совершенно новое чувство уверенности и поблагодарил меня за приезд на конференцию и за то, что я своим присутствием оказал ему такую помощь».

    Тот факт, что сообщение об испытаниях атомного оружия действительно помогло придать новое ощущение уверенности президенту в возможности достичь своих дипломатических целей, очевиден из поведения Трумэна на пленарном заседании, состоявшемся почти вслед за его беседой со Стимсоном. В ходе обсуждения Сталин решил поднять вопрос о Балканах непосредственно с президентом и предложил внести дополнение к американскому документу, прося немедленно признать правительства освобожденных стран. Уверенность Трумэна, а скорее его грубость, очевидны даже из официального отчета об обсуждении, исходящего от третьего лица:

    «Президент заявил, что американское правительство не может признать правительства других стран-сателлитов. Когда эти страны будут должным образом реорганизованы, тогда Соединенные Штаты признают их, но не раньше. Президент указал, что заседание будет продолжаться, а этот вопрос следует обойти».

    Это заявление точно отразило основной подход Трумэна в Потсдаме. Он не хотел соглашаться с позицией Советского Союза. Он выдвинул собственные требования и был полностью готов игнорировать этот вопрос. Черчилля поразила вновь обретенная уверенность Трумэна. На следующий день, после того как Стимсон зачитал полный доклад об атомных испытаниях премьер-министру Англии, последний размышлял о позиции президента. Стимсон записывал:

    «Черчилль сказал мне, что вчера на совещании «большой тройки» он заметил возбужденное состояние Трумэна, который выступал против русских самым решительным образом, говоря им, что они не могут рассчитывать на выполнение определенных требований, ибо Соединенные Штаты полностью против них. Черчилль заявил: «Теперь я знаю, что случилось вчера с Трумэном. Тогда я не мог понять этого. Когда он пришел на совещание, прочитав этот доклад, он был совершенно другим человеком. Он говорил русским, что им позволено и что не позволено, и в общем хозяйничал на всем совещании».

    Таким образом, первые последствия испытаний атомной бомбы были естественны, но в высшей степени значительны— испытания подтвердили уверенность президента, что у него будет достаточно сил для отказа от политики Рузвельта и для попытки активного воздействия на события в зоне влияния Советского Союза. Однако до боевой демонстрации бомбы оставалось еще несколько недель. Поэтому полное воздействие нового оружия на соотношение сил в дипломатической и военной сферах еще нельзя было проверить. С точки зрения Трумэна, после 21 июля на конференции не было необходимости идти дальше. Действительно, поскольку Сталин и Трумэн стояли на своих позициях по поводу балканских дел, значительного прогресса не было достигнуто. В окончательном протоколе было зафиксировано соглашение об улучшении процедуры работы Контрольной Комиссии, разработанное ранее и принятое в окончательной редакции на совещании. Указывалось, что «Три Правительства не сомневаются в том», что представители союзной прессы будут пользоваться полной свободой. Дипломатические языком прикрывался тупик по основному вопросу: «Три Правительства, каждое в отдельности, согласны изучить в ближайшее время в свете условий, которые будут тогда существовать, вопрос об установлении в возможной степени дипломатических отношений».

    Американская делегация была очень довольна таким исходом. Удалось отложить решение по важнейшему вопросу. и, как отмечал адмирал Леги, хотя Сталин «приложил максимум усилий, он не добился дипломатического признания»4. Трумэн, который, в сущности, и не хотел приезжать на это преждевременное совещание, отныне был убежден, что пока ничего нельзя добиться. «Соединенные Штаты занимают твердую позицию»,— заявил он Стимсону 23 июля. Стимсон отмечал, что Трумэн, «очевидно, очень полагался на информацию об атомной бомбе». А на следующий день, по словам Стимсона, «президент откровенно говорил о своем желании закрыть конференцию и уехать».

    Проблема искренности

    Несмотря на свои возражения до начала конференции в Потсдаме, министерство иностранных дел Англии информировало государственный департамент, что «английские представители в Потсдаме будут придерживаться американской точки зрения по балканским вопросам, хотя они почти не надеются на согласие с ней Советского правительства». Тем не менее первый секретарь английского посольства в Вашингтоне сообщил американскому официальному представителю, что, «по его мнению, в случае если Советское правительство не согласится с позицией Соединенных Штатов, тогда английские представители попытаются уговорить Соединенные Штаты согласиться на скорейшее признание двух правительств». Этот взгляд, конечно, отражал мнение Черчилля, что Запад не может оказать существенного влияния на советскую политику на Балканах.

    Успешная попытка государственного департамента убедить англичан занять с самого начала аналогичную позицию в отношении Балкан и по другим вопросам, конечно, ознаменовала конец временных усилий Трумэна

    4 Основной «маневр» Сталина заключался в том, чтобы не соглашаться с американскими предложениями по Италии, если не будут приняты соглашения по Балканам. В конце концов, как И следовало ожидать, было решено отложить оба вопроса,

    т избежать «сговора» против русских во время короткого периода политики примирения. Однако Черчилль все еще испытывал опасения по поводу разрыва. 18 июля, по получении первых сообщений об атомных испытаниях, сформулированных в общих терминах, премьер-министр обедал со Сталиным и, не связывая себя, ответил на протесты главы Советского правительства, сказав, что еще не видел американских предложений. Однако, когда прибыли полные отчеты об успешных испытаниях атомного оружия, сдержанность Черчилля исчезла. «С этого момента все перспективы изменились,— свидетельствовал Черчилль,— мы имели дело с новым фактором в делах человечества и обладали несокрушимой мощью». Английское министерство иностранных дел так и не пыталось, хотя это планировалось раньше, убедить Соединенные Штаты признать правительства Болгарии и Румынии. Вместо этого Англия активно и решительно поддержала американские требования в отношении Балкан.

    Тот факт, что Черчилль без колебаний разорвал соглашение, первоначально им предложенное, и подтверждает воздействие атомной бомбы на его оценку реальности политики силы. Балканы, которые раньше представлялись вне пределов досягаемости западной дипломатии, теперь вновь казались доступными20. Запись в дневнике лорда Алана Брука от 22 июля дает возможность увидеть настроение Черчилля и косвенно отражает американскую позицию:

    «Премьер-министр... полностью согласен со всеми мелочными преувеличениями американцев и в результате занесся... У нас теперь есть в руках нечто такое, что изменит в нашу пользу соотношение сил с русскими. Тайна этой взрывчатки и возможность использовать ее полностью изменяют дипломатическое разновесие, которое было неустойчивым после поражения Германии. Теперь у нас новые ценности, усиливающие нашу позицию (мы можем говорить с поднятым подбородком и оскалив зубы). Теперь мы можем сказать: «Если вы настаиваете на том. ну, погодите...» Что станется с этими русскими!»

    Впоследствии Алан Брук комментировал, что Черчилль «уже видит себя в состоянии уничтожить все русские промышленные центры и население... Он немедленно изобразил себя как единственного владельца этих бомб, способного сбросить их везде по собственному желанию и, таким образом, всемогущего и способного диктовать свои условия Сталину!».

    Одним из последствий вновь обретенной уверенности Черчилля было, как отмечал Стимсон, следующее — премьер-министр «не только не озабочен тем, что русским придется сообщить эту информацию, а скорее склонялся использовать ее как одну из козырных карт в ходе переговоров». Черчилль пришел к выводу, что Сталина следует информировать, только когда было полностью прочтено сообщение об испытании. Однако американские официальные лица пришли к этому же выводу еще несколько недель назад. Более того, первоначальная рекомендация временного комитета о том, что о новом оружии не следует сообщать до его использования против Японии, «была слегка изменена накануне встречи в Потсдаме».

    Под давлением научных .работников из Чикагского университета ученый совет на совещании 16 июня пересмотрел свои первоначальные рекомендации. Главной предложение ученых было изложено в докладе, составленном доктором Джеймсом Фрэнком. В докладе доказывалось, что бесполезно пытаться скрыть тайну нового оружия, и подчеркивалось, что попытка сделать это вызовет отчаянную гонку вооружения, и Соединенные Штаты, где население и промышленность сконцентрированы в крупных центрах, в конечном счете окажутся в очень невыгодном положении. В документе настойчиво проводилась мысль, что единственная надежда на будущее — установление международного контроля над новым оружием. Поэтому было бы безрассудством использовать это оружие в ущерб международному сотрудничеству. В докладе предлагалось провести техническую демонстрацию бомб и выдвигались настойчивые возражения против внезапного удара по Японии. «Россия и даже союзные государства, в меньшей степени не доверяющие нашей политике и намерениям, могут быть глубоко потрясены этим шагом»21.

    Хотя ученый совет отверг основные положения доклада Фрэнка, он согласился, что обстоятельства применения атомной бомбы в военное время могут оказать воздействие на перспективу международного сотрудничества. Поэтому совет рекомендовал передать правительству Советского Союза информацию об испытании нового оружия до его применения. Эта рекомендация была единогласно одобрена временным комитетом 21 июня. 3 июля Стимсон доложил окончательные рекомендации президенту.

    На следующий день, 4 июля, Стимсон сообщил этот вывод британским членам объединенного политического комитета: «Если ничего не будет сказано, использование бомбы может оказать серьезное воздействие на искренние отношения между тремя великими союзниками». Военный министр также имел беседу по этому вопросу с Черчиллем в Потсдаме 17 июля, после поступления первого загадочного сообщения, но еще до получения полного отчета. На этой стадии Черчилль решительно высказался против того, чтобы сообщать об оружии Сталину. На следующий день Трумэн обсудил вопрос с премьер-министром. Черчилль пишет: «От имени правительства Его Величества я не возражал против предложения сообщить о самом факте, что мы располагаем этим оружием. Трумэн подтвердил свою решимость любой ценой отказаться сообщить какие-нибудь конкретные детали». Как мы видели, едва только поступил полный доклад, позиция Черчилля резко изменилась: от возражения и пассивного принятия американского предложения он решительно перешел к поддержке этой идеи.

    Таким образом, с согласия Черчилля 24 июля, то есть в день, когда Трумэн решил, что пришло время по возможности скорее закрыть конференцию, президент осторожно упомянул в разговоре со Сталиным, что разработано новое оружие неслыханной силы. Однако он не употребил ни слова «ядерное», ни слово «атомное», а Черчилль, наблюдавший за беседой с острым интересом, «был убежден, что Сталин не имел ни малейшего представления, о чем ему говорили».

    В самом деле, вслед за этим разговором Трумэн сразу же хвастался премьер-министру: «Он вообще не задал ни одного вопроса». Бирнс и Леги также подтверждают, что, вопреки рекомендациям временного комитета и военного министра, Трумэн в беседе со Сталиным не сообщил, что подготовлено атомное оружие. Вместо этого, очевидно, надеясь, что его действия могут дать возможность опровергнуть позднейшие обвинения, мягко говоря, в неискренности в отношениях с советским союзником, Трумэн лишь в общих чертах намекнул на существование этого оружия. Как мы увидим, по причинам, тесно связанным с основной логикой его стратегии, президент решил, что следует также отложить и передачу подробной информации о новом оружии.

    Глава VI

    ТАКТИКА НА ПОТСДАМСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ (ЧАСТЬ II)

    Уже в начале июня предполагалось, что атомная бомба укрепит американскую дипломатию только после ее боевой демонстрации. Эта точка зрения неизбежно подкреплялась решением, принятым в Потсдаме.— сохранять атомные испытания в тайне от Сталина. По мнению Трумэна, теперь было еще меньше причин начинать серьезные переговоры. Президент был крайне раздражен работой конференции и не скрывал своего убеждения, что дальнейшие дипломатические препирательства в Потсдаме бессмысленны. Желание Трумэна покончить с конференцией по возможности скорее было сообщено Сталину 24 июля (хотя в то время не было достигнуто никаких важных решений). Тогда президент заявил: «Коль скоро не о чем нам соглашаться, я возвращаюсь домой». В тот же день Бирнс сказал Молотову, что «делегация Соединенных Штатов хочет отложить нерешенные вопросы, чтобы можно было закончить конференцию».

    Позиция Трумэна имела важные тактические последствия. Как отметил один наблюдатель, заседания на конференции «отныне проходили под угрозой немедленного ухода американцев, независимо от того, будет достигнуто соглашение или нет». Желание президента уехать, конечно, не проистекало из чувства отчаяния, напротив, как Стимсон заметил, в то время американская делегация была настроена в высшей степени оптимистически. Посол Гарриман также «отметил рост оптимизма, вызванного новостями об атомном испытании». 24 июля Стимсон записывает: «Президент рассказал мне о происходившем на вчерашнем вечернем заседании, чем он, по-видимому, очень доволен»,, а 28 июля Форрестол отметил: «Президент ркрзал, что он ведет себя крайне реалистично с русскими, и обнаружил, что со Сталиным нетрудно иметь дело». Позднее Бирнс припомнил, что даже трудное обсуждение и тупик по поводу вопроса о Болгарии и Румынии, «возможно, должен был бы подорвать мой оптимизм. Но этого не случилось».

    Чувство удовлетворения и уверенности американской делегации, бросавшееся в глаза всем наблюдателям, было также характерно для ее подхода к тому, что Бирнс квалифицировал как «самый трудный спорный вопрос, стоявший перед нами». Учитывая, что большинство историков согласны со взглядами Бирнса, что Германия была главной проблемой, обсуждавшейся в Потсдаме, чрезвычайно важно отметить, что решение поскорее закончить конференцию, принятое Трумэном 23 июля, было принято до того, как главы правительств и три министра иностранных дел начали серьезное рассмотрение основных спорных вопросов. В оставшийся период конференции Трумэн и Бирнс дали ясно понять, что если русские не сочтут американские предложения по Германии приемлемыми, то делегация Соединенных Штатов готова уехать без соглашения. Таким образом, тактика, примененная к балканским проблемам, была повторена и в отношении Германии.

    Подход Соединенных Штатов к германскому вопросу логически проистекал из основной цели — создать в Европе стабильную обстановку. Вместе с требованиями в отношении Балкан предложения по германскому вопросу являлись ядром политики, которую Трумэн и Бирнс считали важным провести в Потсдаме.

    Трумэн обнаружил, что в целом не было больших возражений против предложенных им политических принципов для послевоенной Германии. Конференция после незначительных споров 18 июля одобрила американское предложение. Однако как раз в то время, когда Трумэн начал изыскивать пути закрыть конференцию, подкомитет, рассматривавший чрезвычайно важные экономические вопросы, зашел в тупик. Это вызвало некоторую озабоченность, ибо, как настаивал в течение всего лета Стимсон и подчеркивали американские эксперты, соглашение по этому вопросу было необходимо: «Русская зона является житницей, в то время как в западных зонах в совокупности наблюдается нехватка продовольствия». Поэтому, хотя Трумэн и был готов уехать из Потсдама без договоренности, он и Бирнс приложили значительные усилия, чтобы добиться соглашения на американских условиях.

    В переговорах по вопросу об общих принципах экономического управления Германией также не было больших трудностей. Настоящий спор возник по поводу основополагающей проблемы — о масштабах и силе экономики, которую можно иметь Германии в послевоенный период. Суть вопроса заключалась в уровне репарационных изъятий, ибо от решения зависело, что будет оставлено Германии, и, в свою очередь, определяло множество второстепенных вопросов. В Ялте Рузвельт согласился на создание комиссии по возмещению убытков, ответственной за разработку детального плана и установления «твердой общей суммы» репарационных платежей Германией. Было достигнуто соглашение, что комиссия «в качестве базы для обсуждения примет предложение Советского Правительства о том, что общая сумма репараций... должна составлять 20 миллиардов долларов и что 50 процентов этой суммы идет Советскому Союзу».

    Обязательство Рузвельта поддержать сумму в 20 млрд. долл. в качестве основы для обсуждения не было определенным политическим заявлением. Тем не менее оно устанавливало размеры репарационных платежей, поскольку английское правительство не согласилось бы с таким обязательством, а Черчилль отказался одобрить эту часть соглашения (это единственное условие, внесенное в ялтинский протокол, под которым стоят подписи Рузвельта и Сталина, но нет подписи Черчилля). Но более важным, чем указание точной цифры, было одобрение Рузвельтом принципа определения заранее общей суммы репараций. Рузвельт согласился с тем, что Германия «обязана возместить в натуре ущерб, причиненный ею», и, следовательно, в качестве основного критерия в переговорах о репарациях одобрил принцип «компенсации», а не принцип «платежеспособности». Поскольку не было никакого сомнения, что Советский Союз понес ущерб более чем в 10 млрд. долл., согласие Рузвельта на очень крупные репарации, таким образом, было вдвойне справедливым.

    При такой договоренности установление суммы репарационных платежей приобретало первостепенное значение. В соответствии с ней вопрос о том, какие промышленные ресурсы оставить Германии по выплате рейа{)й-ции, считался второстепенным, и отсюда лишь маловажное значение имели неизбежные отрицательные последствия репарационных платежей для уровня жизни в Германии. Таким образом, принималась точка зрения Сталина, что Германия должна оплатить часть громадных разрушений, причиненных ее армиями Советскому Союзу.

    Еще до Ялтинской конференции Стимсон и другие деятели, не желавшие ослабления германской экономики, подвергли яростным нападкам этот подход. Рузвельт полностью понимал эти трудности и поэтому неохотно соглашался с чрезмерными изъятиями из германской экономики. В конечном счете, однако, президент принял свое решение, руководствуясь, главным образом, не чисто экономическими соображениями.

    В последний год войны американские политики стояли перед лицом трудной, но неизбежной задачи — составления действенного плана послевоенной европейской безопасности. Для большинства американских руководителей необходимой предпосылкой такого плана была система конкретных гарантий против возрождения германской мощи. Не надеясь на то, что американское общественное мнение разрешит сохранить оккупационные войска в Европе более чем на два года по окончании войны, Рузвельт был вынужден искать невоенное разрешение проблемы безопасности. Президент разработал два подхода, взаимно дополнявшие друг друга. Первый подход — попытаться достичь сотрудничества с Советским Союзом. В Европе это означало совместные усилия по контролю над Германией и нашло свое первое выражение в планах создания Союзного Контрольного Совета для Германии. «Теперь стало банальностью,— заметил один из представителей государственного департамента,— что Германия не может совершить новой агрессии, пока «большая тройка» едина».

    Второй подход Рузвельта диктовался осознанной решимостью ослабить индустриальную основу германской военной мощи. Хотя Рузвельт отказался от «плана Мор-гентау», предусматривавшего изъятие 80 процентов германской промышленности, решения, принятые в Ялте, в сущности, соответствовали логике такого подхода. Крупные репарации и то, что именовалось «промышленным разоружением» Германии, были двумя сторонами одной медали. Вероятно, Рузвельт недооценивал трудности этой политики, но, как знал Бирнс, он почти не симпатизировал политикам, требовавшим «мягкого» мира с немцами.

    Накануне конференции в Ялте президент, вероятно, с чрезмерным энтузиазмом заявил правительству, что он считает, что немцы «могут с успехом перебиться... на супе из солдатских котлов».

    Рузвельт также полагал, что международный контроль над промышленной Рурской областью окажется полезной гарантией против военного возрождения Германии. Однако суть его отношения к проблеме безопасности заключалась в сочетании этих двух основных курсов. Поскольку Сталин очень стремился получить промышленные репарации, чтобы компенсировать разрушения, причиненные гитлеровскими армиями, согласие в Ялте на крупные репарации соответствовало требованиям Советского Союза, тем самым сотрудничество укреплялось, а одновременно это соглашение ослабляло промышленную базу германской мощи.

    Этот подход к проблеме европейской безопасности влек за собой очевидные последствия для стабильности германской экономики. Тем, кто сомневался, что для удовлетворения потребностей Европы, своих потребностей и репараций у Германии не хватит достаточных ресурсов, русские отвечали: «Пусть уровень жизни в Германии будет снижен». В Америке, однако, когда Трумэн пришел к власти, лица, опасавшиеся последствий такой политики, требовали от нового президента пересмотреть подход Рузвельта. Как мы уже видели, Трумэн полностью соглашался с мнением Стимсона, что экономическая мощь Германии в Европе должна быть ослаблена. Взгляды Моргентау были отвергнуты, и 8 июня Грю записал: «Больше нет разногласий по поводу необходимости обеспечить должное экономическое восстановление Германии, что нужно для выполнения цели оккупации». Одним из результатов этих изменений было то, что Соединенные Штаты продолжали тянуть с решением вопроса о репарациях и, как мы уже видели, американские представители по репарациям начали переговоры о них на три с половиной месяца позднее, чем было предусмотрено в Ялте.

    Еще более примечательным был тот факт, что вскоре после прихода к власти Трумэн потребовал отставки главного зодчего политики Руз^льта, министра финансов Моргентау *. 1 июня президент отдал также приказ увеличить добычу угля в Германии. «Америка не заинтересована в репарациях для кого-либо»,— писал он позднее. Опасаясь, что крупные выплаты репараций Германией приведут к необходимости в американской помощи, 18 мая он поручил своему «твердому» представителю по репарациям Эдвину Поули, ведшему переговоры, выступить против «любого репарационного плана, основывающегося на предпосылке, что Соединенные Штаты... будут финансировать, прямо или косвенно, любое восстановление в Германии или немецкие репарации». Но несмотря на эту позицию, до Потсдамской конференции Трумэн открыто не отказывался от решений Рузвельта, принятых в Ялте.

    Вместо этого Поули получил указание попытаться добиться согласия Советского Союза на ряд предложений, которыми надлежало руководствоваться при репарационных платежах. Эти предложения означали отход от основных принципов обязательств Рузвельта, но на словах в них поддерживались ялтинские решения. Так, Поули было сказано: «Основной политикой Соединенных Штатов было и остается уничтожение немецкого военного потенциала и максимальное предотвращение его возрождения путем изъятия или уничтожения немецких заводов, оборудования и другой собственности». В то же время, однако, ему вменялось в обязанность следовать новому подходу к определению действительных репарационных выплат: эксперты должны установить промышленный уровень, необходимый для обеспечения в Германии уровня жизни, примерно равного соседним странам; промышленные ресурсы, превышающие этот уровень, будут распределены в качестве репараций. Экспортные товары, производимые каждый год, будут использоваться, во-первых, для оплаты импорта Германии, а что останется, будет распределяться по репарациям.

    Таким образом, первостепенную важность приобретала заинтересованность США в обеспечении разумных размеров германской экономики, в то время как выплата репараций отходила на второй план. Ялтинский принцип компенсации заменялся принципом платежеспособности. Отсюда при любом конфликте по поводу распределения ограниченных германских ресурсов в соответствии с ялтинским принципом преимущество отдавалось бы претензиям стран, подвергшихся нападению, но при новом подходе предпочтение оказывалось бы обеспечению соответствующего уровня жизни в Германии.

    Когда Поули в июне впервые выдвинул эти принципы во время переговоров в Москве, новый подход был решительным образом отвергнут русскими. Первый спор возник по поводу предложения, что товары, производимые на экспорт, будут использованы прежде всего для оплаты импорта, а не для репараций. Русские доказывали, что репарации нельзя рассматривать как второстепенный вопрос. Опираясь на твердое решение Трумэна не оплачивать реконструкцию Германии22 и учитывая решимость государственного департамента и военного министерства избежать финансирования германского импорта, Поули занял жесткую позицию. Переговоры зашли в тупик. Тем временем Поули обратился с просьбой к государственному департаменту разрешить ему выступить прямо против твердой суммы, то есть против основы основ ялтинского соглашения. Русский представитель «продолжает возвращаться к сумме в 20 млрд. долл.»,— жаловался Поули 19 июня. Американская политика, доказывал он, «не должна сводиться к тому, чтобы фиксировать заранее общую сумму». Вместо этого «следует принять формулу, в которой будет сделан акцент на доли, а не на доллары».

    Хотя предложение Поули прямо противоречило ялтинскому решению, оно было лишь логическим развитием указаний Трумэна. Если в качестве фиксированной цели устанавливался определенный уровень германской промышленности и прожиточный минимум, тогда репарации автоматически отходили на второе место. Но накануне Потсдама Трумэн не был готов к прямой отмене соглашения, достигнутого его предшественником. 2 июля Поу-ли получил довольно двусмысленную инструкцию: «Заинтересованность правительства США в вопросе общей суммы репараций.. подчинена его заинтересованности в твердом применении этих принципов и процедуры». Однако, несмотря на это указание, Поули было сказано, что Соединенные Штаты не будут против установления твердой суммы и, хотя сумма в 20 млрд. долл. была высока, в дальнейшем можно обсуждать сумму в 12—14 млрд. долл.

    Истолковывая эти довольно противоречивые инструкции в смысле собственных предложений, Поули по собственной инициативе за несколько дней до Потсдама смело заявил советским представителям на переговорах о репарациях, что он больше не желает определять твердую сумму репараций! Это, конечно, завело дело в тупик. Как сообщал Поули 7 июля, хотя был достигнут некоторый прогресс, по основным проблемам не было согласия. В результате вопрос о репарациях, занявший так много времени на конференции в Ялте, и который, как представлялось, должен был быть решен вскоре после нее, теперь перенесли в Потсдам.

    Твердый подход к репарациям и новое решение проблемы безопасности

    Обсуждение вопроса о репарациях в Потсдаме в определенном отношении должно было укрепить существо политики Соединенных Штатов. В первые дни конференции в Потсдаме Трумэн и Бирнс не изменили своего подхода к репарационной проблеме.

    Они изменили тактику лишь по получении полного отчета об атомных испытаниях. Уверенность, продемонстрированная в подходе к спорным проблемам на Балканах, теперь проявилась и в вопросах обращения с Германией. Нужда в сотрудничестве с Советским Союзом, проистекавшая из соображений, важных в глазах Рузвельта, и проявившаяся в отводе по приказу Трумэна войск из советской зоны оккупации, теперь перестала оказывать решающее влияние на политику. Вновь обре-íeннaя громадная уверенность в себе пробила дорогу, когда 1 румэн и Бирнс отказались от двусмысленных указаний. Хотя всего за четыре дня до отъезда американской делегации в Потсдам они сказали Поули, что сумма 12— 14 млрд. долл. будет приемлема, теперь ему было приказано отказаться от соглашения, если будет установлена твердая сумма репараций.

    Открытое наступление на ялтинские принципы соответствовало прежним рекомендациям Поули. Но президент получал настойчивые советы по этому вопросу и из других кругов. Характерно, что помимо атомной бомбы германская проблема была главным вопросом, прямо заботившим Стимсона. На протяжении всего предшествующего года он выступал против уничтожения германской промышленности и уже в первые дни конференции в Потсдаме подчеркивал жизненную важность сохранения здоровой германской экономики. Говоря языком, удивительно противоречившим его обычному сдержанному стилю, он доказывал, что «это будет глупо, опасно, может повлечь за собой в будущем войны, если принять программу широкого уничтожения германской промышленности и ресурсов».

    Сочетание ответственности за политику в отношении атомной бомбы и Германии в лице одного военного министра подчеркивает и символизирует тот факт, что было бы искусственно игнорировать взаимосвязь между новым оружием и уверенностью американцев в их способности добиться разрешения дипломатических проблем. Замечание Стимсона 23 июля, что атомная бомба «связана со всем, что бы мы ни делали», указывает на эту взаимосвязь и на тот факт, что это событие как психологически, так и политически было связано с американской позицией по германскому вопросу. Самое очевидное, конечно, заключалось в том ощущении независимости, которое новое оружие придало американцам, ведшим переговоры: основной подход Стимсона и конкретная политика Поули стали ядром непримиримых американских предложений.

    Через два дня после получения полного доклада об испытаниях атомного оружия Бирнс на заседании министров иностранных дел ясно объяснил эту позицию. Возражая против широкого определения, которое русские хотели придать термину «трофеи», и испытывая опасения по поводу экономических последствий контроля Польши над большей частью Восточной Германии23 и последствий крупных изъятий, Бирнс категорически заявил: «Не будет никаких репараций до оплаты импорта в американскую зону. Этот вопрос не подлежит обсуждению».

    Оставшись верным своему слову, Бирнс отказался рассмотреть предложение Молотова о том, что, если сократить потребление Германии, можно будет выплачивать репарации и оплачивать импорт. Он также не хотел рассматривать предложение о том, что потребление, репарации и импорт получили бы равные доли в выручке от экспорта, с тем чтобы уменьшение экспорта затронуло все три пункта в равной степени. Больше того, он попросил отложить на некоторое время главный вопрос об установлении общей суммы.

    Поскольку русские придерживались позиции, занятой в переговорах в Москве, не удивительно, что 23 июля конференция зашла в тупик. Государственный секретарь, несомненно, понимал бесполезность обсуждения, ибо еще до формулирования твердой позиции на заседании трех министров он пришел к выводу, что необходимо по-иному подойти к этому спору. Его требование отложить вопрос об установлении общей суммы было прямо связано с его новой оценкой, потому что с согласия президента часом раньше в тот же день он уже частным образом предложил Молотову альтернативу:    «Государственный    секретарь заявил, что в создавшихся условиях он полагает, не окажется ли лучше рассмотреть возможность, чтобы каждая страна изымала репарации из своей зоны». Если русские желали получать промышленные репарации с Запада, они могли оплачивать их продовольствием и углем.

    В дальнейшем на конференции Бирнс направлял свои усилия на то, чтобы добиться согласия с этим планом. Он был готов продолжить обсуждение ялтинского соглашения о том, что Германия будет рассматриваться как экономическое целое в интересах получения репараций, но только при условии, что не будет установлена их твердая сумма и они будут занимать последнее место в доходах от экспорта. Перед Молотовым поэтому встал выбор: либо принять новое предложение — выплату репараций по зонам.— либо согласиться на изменение ялтинского соглашения, что влекло за собой ликвидацию чрезвычайно важного принципа установления точной суммы, а сами репарации отступали на второй план.

    Бирнс прекрасно понимал смысл своей позиции. Русские, нуждавшиеся в получении по репарациям оборудования для тяжелой промышленности, оккупировали зону, где производились главным образом сырье, сельскохозяйственные продукты и товары легкой промышленности. Рур находился в руках Запада и являлся ключом к вопросу о репарациях. Предложение о том, чтобы каждая страна удовлетворяла свои претензии в собственной зоне, было открытой угрозой соглашению о получении русскими половины всех репараций с Германии.

    Молотов скоро с горечью «указал, что если они не договорятся... то такой же результат последует при применении плана мистера Бирнса. Каждая страна будет получать репарации из своей зоны». Даже помощник государственного секретаря Уильям Клейтон предостерегал Бирнса: «Любое решение исключить русских из участия в распределении тяжелого оборудования Рура в качестве репараций будет рассматриваться ими как отказ от Ялты и от договоренности в Москве, поскольку для выплаты репараций из их собственной зоны нет необходимости в каком-либо соглашении с союзниками».

    Больше того, отказ наметить твердую сумму репараций и предложение о том, чтобы каждая страна получала репарации из собственной зоны, почти ликвидировали надежду Советского Союза получить репарации в форме вывоза промышленного оборудования из западных зон. Молотов решительно выступил против выплаты репараций по зонам. Он заявил Бирнсу, что готов уменьшить претензии Советского Союза, но твердая сумма для всех репараций абсолютно необходима. Поскольку Бирнс все еще отказывался обсудить такую цифру, 27 июля Молотов прямо спросил: «Остается ли в силе решение в отношении репараций, принятое на Крымской конференции?»

    Бирнс ответил, что Поули «рассмотрел это предложение и с учетом существующих теперь обстоятельств полагает, что оно нереализуемо. В Ялте,— добавил он,— всего-навсего было принято предложение (относительно 20 млрд. долл.) в качестве основы для обсуждения. Если бы у меня попросили миллион долларов, а я заявил, что обсужу это предложение, это не значит, что я выпишу чек на эту сумму». Молотов в ответ подчеркнул важность установления какой-то твердой цифры, хотя бы и не в 20 млрд. Он хотел бы знать, «что осталось от крымского решения в качестве основы для обсуждения. Мистер Бирнс знает, что советская делегация готова рассмотреть вопрос об уменьшении суммы репарации». Однако Бирнс отказался придерживаться принципа твердой суммы. После тщательного рассмотрения, заявил он, «по моему мнению, теперь это непрактично».

    Отказ Бирнса установить твердую сумму диктовался, конечно, не техническими соображениями. Хотя было трудно получить точные статистические данные по Германии, всего за шесть месяцев до этого Рузвельт был готов согласиться с примерной суммой репараций в размере 20 млрд долл., государственный департамент уже установил 12—14 млрд. долл. как разумную цифру, а во время Потсдамской конференции сам Поули представил несколько более сдержанную сумму— 10—12 млрд. долл. Решительные возражения Бирнса против крупных репараций вообще определяли все дело. Однако его нежелание вести переговоры, его отказ рассмотреть любые предложения Молотова сократить общую сумму (на одном из этапов русские требования всего на 1 млрд. долл. превышали предложение государственного департамента)24 и его отказ назвать собственную цифру проистекали из тактических соображений. Он следовал рекомендации Поули: необходимо затянуть переговоры.

    В результате по этому важному вопросу почти не было достигнуто прогресса. По менее важным аспектам этой проблемы были достигнуты, однако, некоторые успехи. После сложных переговоров Молотов наконец согласился в принципе на предложение Бирнса, чтобы каждая сторона удовлетворила свои претензии из собственной зоны. Но он пошел на это при условии, что определенный процент репараций путем демонтажа промышленного оборудования из западных зон будет частично предоставлен Советскому Союзу, а частично оплачен им.

    Эта договоренность изменила форму, но не сущность главного спорного вопроса. Поскольку в советскую зону входило примерно 40% промышленных ресурсов Германии, следовало сделать дополнительные поставки из западных зон, с тем чтобы выполнить требования, оговоренные в Ялте,— 50% репараций с Германии получает Советский Союз. Теперь вопрос заключался в следующем: сколько русские получат из западных зон? Соглашение об определенном процентном соотношении было достигнуто, но Молотов подчеркнул: процент от неопределенной суммы значит очень мало. Таким образом, спор по поводу твердой суммы со всей экономики свелся к борьбе по более ограниченному вопросу: устанавливать или нет сумму промышленных репараций из западной зоны.

    Вновь Бирнс отказался четко сформулировать свою позицию и снова не по техническим причинам. Государственный секретарь имел перед собой оценки экспертов относительно потенциальных репараций, которые можно было выплатить из западной зоны. Эти оценки были представлены ему с рекомендацией Поули, что разумная сумма репараций из западной зоны «так-сильно отличается от суммы, о которой. Думают русские, что, на мой взгляд, простое упоминание этой суммы сейчас не даст возможности вообще достигнуть соглашения». Больше того, Поули заявил Бирнсу, что, по его мнению, Запад должен выплатить лишь 10% репараций от суммы, кото-

    тов вести переговоры, Молотов мог бы еше больше сократить эту сумму и, возможно, принял бы предложение государственного департамента о 7 млрд. долл., то есть 50% суммы в 14 млрд. долл.

    рую русские считали оправданной в соответствии с соглашением в Ялте.

    Отказ государственного секретаря вернуться к ялтинскому принципу был также горячо поддержан военным министерством. Помощник военного министра Макклой согласился, что, «если сумма репараций... будет точно установлена сейчас, это повлечет за собой большой риск». Еще важнее было другое обстоятельство — когда спор с Молотовым достиг крайнего накала, американская делегация была готова отложить окончательное решение этого вопроса, что давало Бирнсу колоссальное преимущество.

    В беседах 26 и 27 июля с адмиралом Леги президент подтвердил свое решение «вернуться домой как можно быстрее» и «закруглить» конференцию. Хотя болезнь Сталина и выборы в Англии вызвали некоторую оттяжку, через день после возвращения английской делегации в Потсдам Трумэн и Бирнс решили частным образом изложить американскую позицию Молотову. 30 июля Бирнс полностью разъяснил ее наркому иностранных дел СССР: пришло время закончить переговоры. Теперь предложение о том, чтобы каждая страна удовлетворяла свои репарационные потребности из собственной зоны (причем определенный процент будет передан в советскую зону из западных зон), «зависит от соглашения по двум другим предложениям». Бирнс огласил уже обсужденный документ по второстепенным вопросам, касавшимся политики в отношении Италии и Балканских стран, а также западной границы Польши. Все три вопроса следует рассмотреть вместе. Если Молотов не согласен, то Бирнс «готов доложить „большой тройке“, что они должны решить, продолжать ли переговоры или передать дело какой-нибудь будущей конференции». На следующий день Бирнс еще яснее заявил: «Я сказал ему, что мы согласны на решение всех трех вопросов или ни одного и что президент и я уезжаем в Соединенные Штаты на следующий день».

    Таким образом, американская тактика по германскому вопросу была аналогична позиции США в отношении Балкан. Предшествующая договоренность Рузвельта была забыта, и русским заявили, что следует пойти на принятие американских требований или не будет никакого соглашения. Трумэн и Бирнс горели желанием отложить окончательное разрешение вопросов. Более того, на первый план вновь выступила основная концепция дипломатической схватки, намеченная в апреле. Понимая, что русские сильно нуждаются в экономической помощи либо в виде американских кредитов, либо в виде репараций из части Германии, находившейся под контролем Запада, Бирнс пытался теперь достичь сделки: в обмен на репарации добиться уступок от Советского Союза по другим дипломатическим вопросам.

    Хотя Сталин отверг требование об изменении состава правительств Болгарии и Румынии, он, очевидно, рассудил, что обещание какого-то неопределенного процента промышленных репараций с Запада, даже хотя это и был процент от неизвестной суммы, лучше, чем вообще остаться без соглашения по репарационным вопросам. Поэтому резко раскритиковав тактику Бирнса, 31 июля он согласился отказаться от принципа, принятого в Ялте, и принял американский репарационный план. «Непреклонный» Поули «был крайне удовлетворен» результатами. Адмирал Лети считал, что это было одним из главных достижений конференции, а Бирнс впоследствии хвастался. что Соединенным Штатам «наконец удалось вычеркнуть из согласованной декларации любое упоминание общей суммы»25.

    Твердая тактика и решение отказаться от обещания Рузвельта, несомненно, были связаны с «полностью новым чувством уверенности», которое, как говорил Трумэн Стимсону, возникло у него после атомных испытаний. Нет никакого способа, конечно, выяснить, избрали бы Трумэн и Бирнс столь неуступчивую линию, если бы их «в колоссальной степени не укрепили» полученные известия. Однако чрезвычайно важно признать, что новый подход был принят лишь по получении отчета об атомных испытаниях. Более того, взаимосвязь между решением Трумэна и атомной бомбой становится значительно йснёе, если учесть, что ой унаследовал от своего предшественника не только ялтинское соглашение, но и основную проблему безопасности в Европе.

    Как для Рузвельта, так и для Трумэна было чрезвычайно важно создать твердые политические гарантии против возможности нового военного возрождения Германии. Хотя Трумэн очень хотел сохранить американские войска в Европе, он, как и Рузвельт, не мог рассчитывать на то, что конгресс санкционирует это. Поэтому ему также приходилось изыскивать невоенные гарантии против возрождения германской мощи и, несмотря на его желание добиться, чтобы Германия значительно способствовала экономической стабильности Европы, он был вынужден рассчитывать на «промышленное разоружение» и сотрудничество с Советским Союзом в Контрольном Совете в качестве основы своей политики.

    По этим причинам в мае и июне Гопкинсу было пЬру-чено заявить Сталину, что Трумэн, как и Рузвельт, готов согласиться на международный контроль над промышленностью Рурского бассейна, а Поули разрешили обсуждать этот вопрос. В первом репарационном плане Поули подчеркивалась (хотя в меньшей степени по сравнению с Рузвельтом) необходимость уничтожения некоторых отраслей военной промышленности Германии. Как говорилось, почти до начала конференции в Потсдаме Трумэн продолжал в целом следовать политике Рузвельта в этом отношении. Хотя общая сумма репараций, исчисленная в 20 млрд. долл., была снижена до 12— 14 млрд. долл., до получения доклада об атомных испытаниях Трумэн не отказался от существа решения Рузвельта в Ялте, установившего основы советско-американского сотрудничества в Европе и промышленного разоружения Германии.

    «Проблема, стоящая перед нами, — заявил Стимсон Трумэну до получения подробного сообщения об испытании атомного оружия, — заключается в том, как обезопасить Германию в качестве потенциального агрессора и в то же время дать ей возможность сыграть свою роль в необходимом восстановлении Европы». Военный министр, таким образом, конкретно сформулировал вопрос, который стоял как перед Рузвельтом, так и перед Трумэном, однако через считанные часы после того, как он высказался, основная дилемма, лежавшая в основе этого вопроса, разрешилась радикальным и драматическим путем. Как вскоре после Потсдама Трумэн объяснил генералу де Голлю, больше не было никакой необходимости в международном контроле над Руром, равным образом не нужны были и другие конкретные и материальные гарантии против возрождения агрессии: «Не следует преувеличивать угрозу Германии», ибо «Соединенные Штаты располагают новым оружием, атомной бомбой, которая сокрушит любого агрессора».

    Таким образом, хотя Трумэн продолжал одобрять промышленное разоружение в качестве средства обеспечения безопасности в Европе, он знал, что отныне Соединенные Штаты никогда больше не будут испытывать значительных опасений по поводу военной мощи Германии. Трумэн для достижения своей главной цели больше не нуждался в сотрудничестве с Советским Союзом или в громадном ослаблении промышленного потенциала Германии. Исходя из собственного взгляда, что американский план, обеспечивающий безопасность в Европе, имел неоспоримые преимущества, президент мог позволить себе игнорировать разрушения, причиненные немцами России, и соглашение в Ялте. Теперь не было необходимости идти на компромисс. Проблема репараций заняла определенно второстепенное значение. Атомная бомба в конечном итоге оказала воздействие на важнейшие проблемы, стоящие перед Трумэном даже в большей мере, чем на его тактику. Революционизировав проблему безопасности в Европе, новое оружие свело до минимума соображения, доминйровавшие над подходом Рузвельта до самой его смерти.

    Тупик, уверенность, оттяжка

    Как уже было показано, тактика Трумэна по основным спорным вопросам в Потсдаме была в значительной степени однообразна: президент во всем объеме раскрывал американские требования, отказывался идти на важные уступки и ясно давал понять, что, если соглашения не будет, он готов отложить рассмотрение любого важного вопроса на позднейший срок. «Такова была моя позиция вчера, такова она сегодня, и такова будет завтра», — ЭТО заявление Трумэна в ходе одного из споров уместно привести в качестве итога по поводу его подхода. Такая позиция сочетала в себе уверенность, порожденную новым атомным оружием, с основным постулатом стратегии, а именно: осмотрительно отложить завершение переговоров до демонстрации атомного оружия. Согласие Сталина с основными американскими предложениями по поводу Германии не должно скрывать другого факта: Трумэн придерживался в этом вопросе той же тактики оттяжек. Даже в решении германской проблемы содержался значительный дух политики оттяжек, ибо хотя русским обещали передать в качестве репараций определенный процент германской промышленности из западной зоны, но общая сумма репараций, а следовательно, и главная проблема этого соглашения не были решены в течение многих месяцев.

    Еще до отъезда американской делегации из Вашингтона было ясно, что в то время президент почти не испытывал желания начинать серьезные переговоры. На самой конференции ни Трумэн, ни государственный секретарь даже не попытались использовать сильные «козырные карты», сыгравшие такую важную роль во время первой схватки по поводу Польши.

    Совет министров иностранных дел, созданный главами правительств по предложению Бирнса, должен был собраться для проведения дипломатических переговоров менее чем через месяц26. Как писал Черчилль, этому органу предстояло много работы, ибо «колоссальное количество вопросов, по которым существовали разногласия.., было поставлено на полку».

    Таким образом, в Потсдаме реально были достигнуты лишь те соглашения, по которым не спорили (например, по поводу политических принципов обращения с Германией в послевоенный период). Что касается предложений, относившихся к зонам, находившимся под контролем американцев (например, Италии), с которыми Сталин не соглашался, то по ним не было достигнуто почти никакого прогресса. По предложениям, касавшимся зон, находившихся под контролем Советского Союза (например, Балканам), соглашения достигнуто не было. По предложениям, касавшимся зон, контролируемых совместно (таким как Германия), были соглашения, соответствовавшие в общем американским целям, зафиксированным в туманных, а иногда в противоречивых терминах, которые, как выяснилось впоследствии, каждая сторона могла интерпретировать по-своему. Главным результатом конференции была серия вопросов, перенесенных на обсуждение на следующую встречу.

    Оценивая коммюнике, выпущенное после конференции в Потсдаме, генерал де Голль комментировал: «Мы узнали, что конференция закончилась в своеобразном беспорядке»27. Эта оценка результатов конференции была правильной, конечно, если бы американское правительство надеялось в то время действительно достичь важного соглашения путем переговоров. Однако весь смысл стратегии на протяжении лета и на конференции в Потсдаме заключался в том, чтобы отложить разрешение спорных вопросов до демонстрации атомной бомбы. Именно по этой причине американская делегация вовсе не пришла в дурное настроение по поводу кажущегося тупика, зафиксированного в протоколе Потсдамской конференции. В конце конференции президент заявил Эйзенхауэру, что он достиг своих целей.

    Как писал Бирнс, с американской точки зрения конференцию можно было бы считать вполне успешной. Бирнс считал, что немногие обсуждения на совещании министров иностранных дел, которое должно было собраться спустя всего три недели по его возвращении в Вашингтон, расчистят путь для разрешения проблем Восточной Европы. Потсдамский протокол, по его мнению, создавал осИову для быстрейшего восстановления стабильности в Европе. Попытки создать прочную структуру на этой базе и разрешить все неразрешенные вопросы начнутся лишь тогда, когда стратегия оттяжек достигнет своей кульминационной точки.

    Тактика завершения оттяжки по вопросам Дальнего Востока

    На протяжении июня и июля по дипломатическим вопросам, связанным с Маньчжурией и Китаем, Трумэн следовал той же стратегии оттяжек, что и в Европе. Однако в Потсдаме сопряженный вопрос о вступлении Советского Союза в войну с Японией вновь осложнил тактическую проблему, стоявшую перед президентом. У Трумэна не было причин скрывать свои взгляды по поводу спорных вопросов в Европе, ибо его конечная цель заключалась в том, чтобы достигнуть быстрого соглашения на основе американских предложений. Несмотря на прежние планы Трумэна завершить переговоры между СССР и Китаем в Потсдаме, в предвкушении появления через несколько недель нового оружия, он не испытывал ни малейшего желания достигнуть соглашения, которое могло оказаться также толчком для немедленного объявления Советским Союзом войны. Следовательно, его подход к дальневосточным проблемам был менее искренним, чем его открытое выступление по европейским делам.

    Как мы уже видели, накануне Потсдама министр иностранных дел Китая Сун Цзы-вень получал советы на каждой стадии своих переговоров со Сталиным, с тем чтобы гарантировать участие Советского Союза в войне, но в то же время добиться отсрочки окончательного соглашения и действительного объявления войны до испытаний атомного оружия. По мере проведения этой политики становилось очевидным во все возрастающей степени, что японцы стремились поскорее положить конец боевым действиям. Американцы, перехватывающие телеграммы между Токио и японским послом в Москве, получали из них подтверждение «истинного доказательства» того, что император, то есть по всеобщему согласию человек, единолично способный положить конец войне, теперь принимал активное участие в этом деле. В течение недели, предшествовавшей Потсдаму, из телеграмм стали ясны официальные решения императорского совета прекратить боевые действия, и японский посол просил встречи с Молотовым для обсуждения вопроса о приеме специальной миссии во главе с принцем Коноэ, «который доставит личное письмо Его Величества о желании императора положить конец войне». Но Молотов, однако, отказался встретиться с японским послом, и последний был вынужден передать это послание второстепенному чиновнику. После этого ему сообщили, что ответ на послание задерживается, ибо предстоит конференция «большой тройки».

    17 июля, в день первого пленарного заседания, из очередной перехваченной японской телеграммы стало очевидно, что, хотя, по мнению японского правительства, формула о безоговорочной капитуляции влекла за собой великое бесчестие, оно было убеждено, что «давление времени» делает абсолютно необходимым посредничество Советского Союза в деле окончания войны. Из новых телеграмм следовало, что Япония ставила только одно условие — сохранение «нашей формы правления». Из послания от 25 июля ясны инструкции японскому послу в Москве — выехать куда угодно для встречи с Молотовым во время перерыва Потсдамской конференции (вызванного выборами в Англии), с тем чтобы «показать ему искренность нашего желания» покончить с войной. Послу вменялось в обязанность ясно заявить, что «мы хотели бы передать через соответствующие каналы другой стороне, что не возражаем против условий мира, основывающихся на Атлантической хартии». Единственное «затруднение... составляет формальность безоговорочной капитуляции».

    После перехвата этих телеграмм уже не могло быть никаких серьезных сомнений по поводу намерений Японии. Маневры Токио были ясны и, больше того, представляли собой официальные действия. Как сказал Эйзенхауэр Стимсону, «Япония в то время изыскивала какой-нибудь способ капитуляции с минимальной потерей престижа!». Лишь всего за несколько месяцев до этого тайные, загадочные и неофициальные маневры Германии были признаны важной возможностью добиться капитуляции и были использованы американскими официальными лицами. Конечно, Япония не выдвинула конкретных предложений и формулировка безоговорочной капитуляции нуждалась в некотором изменении, но Трумэн уже решил, что в случае необходимости он изменит формулировку, позволив Японии сохранить императора, и подтвердил свое намерение во время конференции в Потсдаме. Таким образом, телеграммы свидетельствовали не только о желании Японии покончить с войной, но и о том факте, что американское и японское правительства не слишком расходились в своих взглядах по поводу окончательных условий капитуляции. Самое же главное состояло в том, что оставшиеся надежды Японии (и это опять подтверждали телеграммы) отныне основывались главным образом на пока не определенной позиции Советского Союза. Настойчивые попытки добиться встречи с Молотовым были таким очевидным доказательством стремлений Японии, что японскому послу в Москве пришлось как-то предостеречь министра иностранных дел в Токио против шагов, «могущих привести лишь к тому, что станет ясным смятение наших чувств, и они не принесут нам никакой пользы».

    Несмотря на этот совет и постоянные сообщения о том, что почти нет оснований питать оптимизм относительно намерений России, японское правительство продолжало верить, что, пока руки Сталина не связаны, быть может, окажется возможным надеяться на посредничество Советского Союза или, по крайней мере, на его нейтралитет. Несомненно, неясная позиция Советского Союза останавливала даже самых яростных сторонников мира в Японии. Сочетание неопределенности и надежд предотвратило движение за открытые маневры в пользу мира в правительственных кругах. Пока посредничество Советского Союза было возможным, ни одно японское правительство не могло взять на себя ответственность попытаться достичь мира на условиях безоговорочной капитуляции, не подорвав своей репутации.

    Летом правительство Соединенных Штатов пришло к пониманию, что сложившаяся обстановка в значительной степени усилила значимость объявления войны Советским Союзом — это ликвидирует последние надежды и. вероятно, заставит Японию пойти на капитуляцию. 16 июля Стимсон обратил внимание президента на то, что «назревающая угроза участия России в войне» и «недавнее известие о попытках Японии обратиться за посредничеством к России» создали «психологический момент» для того, чтобы заставить Японию капитулировать. 18 июля Бирнс также отметил зависимость Японии от действий Советского Союза, заметив, что недавние акции, предпринятые японским правительством, были, совершенно очевидно, инспирированы опасением возможных действий со стороны России.

    Прежние оценки о чрезвычайно важной психологической и политической роли Советского Союза были подкреплены в Потсдаме новым доказательством намерений Сталина. С середины мая американские политические руководители были убеждены, что глава Советского правительства вступит в войну в соответствии со своим обещанием по завершении переговоров с Сун Цзы-венем. 17 июля Сталин вновь подтвердил свои планы в неофициальной беседе с Трумэном и Бирнсом: Красная Армия будет готова пересечь границу Маньчжурии в середине августа и сделает это сразу по завершении переговоров с Китаем. 21 июля комитет начальников штабов информировал американских военачальников на Тихом океане, что объявление войны Россией следует ожидать 15 августа или около этой даты.

    Таким образом, альтернативы, выявившиеся летом в период проведения политики оттяжек, подтвердились на конференции в Потсдаме. Если для капитуляции Японии требовалось всего-навсего колоссальное ее потрясение, Соединенные Штаты могли добиться этой цели либо в результате объявления войны Советским Союзом, либо применив атомную бомбу. Кроме того, была возможность достижения мира путем переговоров, включая гарантии сохранения императора.

    Трумэн не колебался. Он не имел ни малейшего желания проверить правильность точки зрения о том, что объявление войны Советским Союзом, вероятно, вызовет капитуляцию. Равным образом он не был заинтересован в попытках вести переговоры. Вместо этого он продолжал следовать своим прежним планам как можно скорее использовать атомное оружие. «Атомная бомба не была «великим решением», — вспоминал впоследствии Трумэн,— равным образом не решением, вызывавшим беспокойство». Он многократно подтверждал, что «никогда не сомневался в-необходимости ее применения». Как только в Потсдам стали поступать телеграммы, сообщавшие о громадном успехе в Нью-Мексико, Трумэн стал беспокоиться лишь о второстепенных деталях. Уже 4 июля было получено официальное согласие Англии на применение атомного оружия, и Черчилль подтверждает: «Исторический факт заключается в том, и только так следует рассматривать этот вопрос, что решение применить или не применить атомное оружие... никогда ие вызывало споров».

    Стимсон только отмечает, что 22 июля президент «был необычайно доволен» сообщением о том, что атомную бомбу можно будет сбросить несколько ранее намеченной даты. Когда поступила более подробная информация, указывавшая, что «операция возможна в любое время, начиная с 1 августа», Трумэн заявил, что «именно этого ему и хотелось, и был необычайно рад». 25 июля военный министр отдал официальный приказ о боевом применении атомного оружия. Как впоследствии вспоминал президент, «я указал Стимсону, что приказ сохранит силу, если я не поставлю его в известность о том, что японский ответ на наш ультиматум приемлем».

    Подтвердив решение или оценку, которыми руководствовались политики начиная с апреля, Трумэн обратился к проблеме вступления в войну Советского Союза. Вновь он продолжал следовать прежней тактике оттяжек. Когда 18 июля Сталин лично принес копии последних японских обращений и показал их президенту, Трумэн не сделал никакой попытки заняться рассмотрением предложений Японии. Когда же президент получил полный отчет о неожиданной силе атомной бомбы, он отказался от общих слов и двусмысленностей, характеризовавших его первоначальную позицию.

    Уже 18 июля, узнав от президента, что война окончится быстро, Черчилль глубоко понял новую, вновь обретенную уверенность в подходе Трумэна к военным проблемам на Тихом океане. Когда же были получены полные сообщения об испытаниях, вопроса больше не было. 23 июля Алан Брук отмечал одно «из американских преувеличений», с которыми согласился Черчилль, выдавая теперь их за свои мысли: «Нет больше необходимости вступления русских в войну. Нового взрывчатого вещества достаточно для разрешения вопроса». Позднее, в этот же день, докладывая кабинету о переговорах с Бирнсом, Черчилль телеграфировал: «Совершенно ясно, что Соединенные Штаты в настоящее время не хотят участия Советского Союза в войне против Японии».

    Замечание Черчилля было совершенно правильным. Бирнс писал: «Из сообщений явствовало, что бомба оправдала наши величайшие надежды и что потрясения от ее применения, весьма вероятно, выведут нашего уже колеблющегося врага из войны». 23 июля Стимсон зафиксировал, что даже осторожный генерал Маршалл «считал, как я и думал, что отныне, располагая новым оружием, нам не потребуется помощь русских для победы над Японией». Эта точка зрения была доложена президенту на следующий день, и теперь все были с этим согласны. Двусмысленная стратегия оттяжек и проволочек оправдала себя. Больше не было никакой необходимости пытаться обеспечить объявление войны Советским Союзом. Таким образом, конференция в Потсдаме имела вдвойне иронический смысл, ибо она слишком рано собралась для разрешения проблем Европы, а единственная причина для приезда Трумэна на конференцию— обеспечить объявление войны Советским Союзом — теперь исчезла.

    В течение июня и в начале июля американские официальные лица соглашались, что декларация, преследующая цель «предостеречь Японию и заставить ее капитулировать», будет оглашена на Потсдамской конференции. Предостережение было задумано отчасти в надежде на то, что, если с ним посчитаются, можно будет предотвратить атомную бомбардировку. Однако главная цель заключалась в том, чтобы подкрепить этим предостережением воздействие бомбардировки, ибо в таком случае, как подчеркивал Стимсон, хотя атомная бомба не будет конкретно упомянута в декларации, новое оружие будет связано с требованием капитуляции и послужит «санкцией» предостережения. Таким образом, главной целью заявления было убедить Японию капитулировать побыстрее, и военное министерство со своей стороны поддержало эту меру не только для того, чтобы положить конец военным действиям до вторжения, а главным образом в связи с тем, что «слишком много наших союзников собираются принять участие в нашей войне».

    Тем не менее, как особо подчеркивали Стимсон и Стеттиниус (и что было ясно всем знавшим эти вопросы), если бы Советский Союз одобрил это предостережение, его действенность возросла бы во много раз. До Потсдама общие фразы, когда Советский Союз включался в число подписавших держав, неоднократно вписывались в проекты предостережения. Это делалось на случай, если вдруг решили бы пригласить Сталина подписать заявление. Равным образом до конференции в Потсдаме генерал Маршалл и бывший государственный секретарь Хэлл особенно подчеркивали величайшую важность «санкционирования» Советским Союзом предостережения.

    Однако теперь, весьма приободренный испытанием атомного оружия, Трумэн решил вычеркнуть общие фразы и, игнорируя Сталина, выступить один с этим заявлением. В июне американские лидеры, понимая, что главе Советского правительства могло не понравиться, если враг заранее узнает о его намерениях, колебались предложить начальникам штабов Соединенных Штатов выехать в Потсдам. После поражения Германии обсуждение военных вопросов могло касаться лишь Дальнего Востока, и, имея в виду возможную реакцию Японии на такой прозрачный намек на советские планы, они полностью сознавали, что Сталин постарается избегнуть военных переговоров. Отныне, однако, никто не опасался поставить советского руководителя в затруднительное положение или ухудшить военные перспективы в Маньчжурии. К величайшему удивлению и очевидному раздражению русских, предостережение было сделано из Потсдама— места встречи «большой тройки», причем русских даже не информировали заранее о существовании этого документа.

    Равным образом, когда 29 июля Молотов потребовал от президента официально пригласить Советский Союз принять участие в войне, Трумэн попытался избежать этого. Государственный секретарь и его помощник Бенджамин Коен почти весь день составляли ответ на советское требование. «Мы, конечно, начали надеяться, что Япония быстро капитулирует, и не хотели побуждать русских вступить в войну», — писал потом Бирнс. Поразмыслив некоторое время, президент, наконец, направил Сталину формальную отписку, заявляя, что Устав вновь созданной Организации Объединенных Наций (хотя и не ратифицированный) не препятствует вступлению русских в войну против агрессора. Несомненно полностью понимая ограниченность этого документа, в сопроводительной записке Трумэн писал Сталину: «Если Вы решите использовать его, то против этого не будет возражений. Однако, если Вы решите опубликовать заявление, в котором Вы обоснуете Ваши действия другими мотивами, или если Вы по другим причинам предпочтете не пользоваться этим письмом, то это меня устроит». Как отмечал генерал Дин, «участие Советского Союза не было больше важным фактором... мы могли быть твердыми и не обращать внимания ни на что».

    Но попытки не затрагивать спорную проблему были лишь самыми пассивными аспектами американской политики в Потсдаме. К этому времени американские лидеры не только не испытывали никакого желания претворить в жизнь возможность объявления Россией войны, но были глубоко озабочены тем, что Красная Армия может перейти границу Маньчжурии до капитуляции Японии. Военно-морской министр Форрестол обсудил проблему с государственным секретарем 28 июля. Он записал в дневнике: «Бирнс заявил, что его прежде всего заботит, как бы покончить с Японией до вступления России, особенно имея в виду Дайрен и Порт-Артур. Как только русские окажутся там, по мнению Бирнса, их будет трудно оттуда изгнать». Более того, как недавно признался Бирнс, именно по этой причине было отменено прежнее решение информировать Сталина об успешном испытании атомной бомбы. Сталину сообщили о существовании нового оружия очень туманно, ибо Трумэн и Бирнс боялись, что если он узнает о мощи атомной бомбы и о возможности того, что бомба положит конец войне до вступления в нее России, то отдаст приказ Красной Армии немедленно перейти в наступление28.

    Именно по этой причине американские политические руководители в третий раз изменили свое отношение к миссии Сун Цзы-веня. Будучи больше не заинтересованными в скором объявлении войны Советским Союзом, Трумэн и Бирнс отныне надеялись использовать переговоры лишь как способ сдержать наступление Красной Армии до применения атомной бомбы. Хотя, по словам генерала Дина, «было совершенно очевидно, что удовлетворительное соглашение будет достигнуто», президент и государственный секретарь 23 июля, располагая полным отчетом об испытаниях в Нью-Мексико и всеми силами стремясь не создать впечатления отказа от обязательств Рузвельта, телеграфировали Чан Кай-ши, что они не хотят, чтобы он шел на какие-либо уступки. Одновременно они также сообщили, что китайцам важно возобновить переговоры со Сталиным. «Я опасался,— писал позднее Бирнс, — что, если они не сделают этого, Сталин может немедленно вступить в войну».

    Таким образом, стратегия оттяжек по-прежнему претворялась в жизнь. Несмотря на заинтересованность Соединенных Штатов в договоренности между Советским Союзом и Китаем по сложным китайским и маньчжурским делам, президент не хотел завершать переговоры до применения атомной бомбы и, как он надеялся, окончания войны с Японией. Хотя 17 июля президент неофициально обсуждал со Сталиным вопрос о желании Соединенных Штатов сохранить «открытые двери» в Маньчжурии и, в частности, о превращении Дайрена в свободный порт, он не возвращался к этим проблемам на конференции. Равным образом, хотя Стимсон, Бирнс и Гарриман очень опасались, что контроль России над портами и железными дорогами Маньчжурии может затронуть американские экономические интересы в этом районе, а Стимсон неоднократно выражал эти опасения в беседах с президентом, Трумэн не испытывал ни малейшего желания попытаться получить от Сталина в то время новые гарантии. Наконец, Трумэн отверг предложение экспертов государственного департамента вызвать Сун Цзы-веня в Потсдам, чтобы завершить переговоры по оставшимся спорным вопросам.

    Президент ясно показал, что не испытывает никакого желания вообще вести переговоры. Его летние планы завершить переговоры о мирных договорах непосредственно со Сталиным были отложены. Вопросы, касавшиеся Дальнего Востока и внесенные в повестку дня, не были подняты, и Трумэн не настаивал на своем прежнем требовании, чтобы с ним консультировались до подписания договора между СССР и Китаем. «Надлежащее время» еще не пришло — прежде всего следовало попытаться покончить с войной. Затем, пока Красная Армия стояла бы на границах Маньчжурии и, как говорил Стимсон, располагая «козырным тузом», можно было бы «выяснить политику России по отношению к Маньчжурии, Порт-Артуру и различным районам Северного Китая, а также наши интересы с Китаем».

    В последние дни конференции в Потсдаме Сталин сообщил о новом обращении японцев к президенту. Отвечая на просьбу Советского Союза предоставить более подробную информацию о предложенной миссии принца Коноэ, японский посол заявил:

    «Миссия... будет просить Советское правительство принять участие в посредничестве с целью положить конец нынешней войне и в связи с этим полностью изложит все соображения Японии. В то же время он хотел бы повторить, что принц Коноэ имеет специальное поручение от Его Величества императора передать Советскому правительству, что Его Величество хочет избежать продолжения кровопролития всеми участниками войны».

    Хотя в этом послании все еще не содержалось детальной информации, отныне не могло быть никаких сомнений, что японское правительство серьезно ищет пути покончить с войной. Однако президент по-прежнему проявил мало интереса к этому предложению Японии. Он просто согласился с тем, что русские должны дать отрицательный ответ на эту просьбу, и перешел к обсуждению других дел.

    Когда 28 июля Трумэн и Сталин обсуждали данный вопрос, японский премьер, выступая на пресс-конференции, употребил двусмысленное слово, которое . Трумэн истолковал как отказ принять заявление, интерпретировав его как означающее «игнорировать» или «считать недостойным общественного внимания». По этой причине прежние приказы применить как можно скорее новое оружие не были отменены.

    Трумэн разрешил провести атомную бомбардировку, несмотря на новые радиоперехваты, из которых--было

    ясно видно, что Япония не отказалась от попыток положить конец войне. В действительности, о чем свидетельствуют телеграммы, японский премьер-министр этим двусмысленным словом хотел сказать «временно воздержаться от заявлений». Телеграмма, перехваченная в день пресс-конференции, показывала, что в течение двух дней после получения этого предостережения японское правительство еще не пришло к выводу, как к нему относиться. Прежнее решение Трумэна выступить с предостережением без одобрения его Советским Союзом в значительной степени объясняло затянувшуюся нерешительность японцев. Несмотря на тот факт, что Советский Союз не был воюющей стороной, обращение, исходившее от конференции «большой тройки», но подписанное только Трумэном, Черчиллем и Чан Кай-ши, усилило замешательство японцев в оценке позиции Советского Союза. В телеграмме японскому послу в Москве указывалось: «Позиция, занятая Советским Союзом в связи с совместным заявлением в Потсдаме... отныне будет действовать на наше планирование и окажется чрезвычайно важной». В телеграмме подчеркивалось, что позиция Советского Союза поднимала ряд вопросов, на которые нельзя получить немедленных ответов:    «В настоящее

    время контрмеры против совместного обращения будут приняты, когда мы получим ответ Советского Союза на наше последнее послание».

    За этой перехваченной телеграммой 2 августа последовала другая, в которой указывалось: «Обстановка на фронтах стала острой. Остаются считанные дни, в течение которых можно договориться об окончании войны... Поскольку потеря одного дня в этом деле может привести к тысячам лет сожалений, настоящим требуем, чтобы вы немедленно встретились для беседы с Молотовым». Но президент, очевидно, не был заинтересован ни в этих телеграммах, ни в требовавших длительного времени изучениях других возможностей положить конец войне.

    Наоборот, когда Сун Цзы-вень приехал в Москву, в первые дни августа развернулись лихорадочные попытки обогнать время. Хотя в соответствии с уже отданными приказами бомбардировка могла состояться в любое время после 3 августа, метеорологические условия над Японией не позволяли немедленно нанести удар. Теперь, очевидно, встревоженный тем, что Сталину могут не понравиться постоянные оттяжки китайцев, ведших переговоры, или тем, что Сун Цзы-вень может пойти на уступки, Трумэн 5 августа направил окончательное указание Гарриману, прося его передать Сталину, что, по мнению Соединенных Штатов, Китай вряд ли пойдет на новые уступки в отношении советских требований.

    Таким образом, когда президент со своим окружением на борту крейсера «Огаста» достиг середины Атлантического океана на обратном пути из Потсдама, стратегия оттяжек вступила в конечную стадию. Трумэн, Бирнс и Стимсон все свое внимание сосредоточили на вопросе боевого применения нового оружия, призванного внести революцию в военное дело. Они надеялись с его помощью покончить с войной, прежде чем Красная Армия войдет в Маньчжурию. Но драматический взрыв атомной бомбы, по их замыслу, должен был также явиться вестником нового, невиданного ранее могущества Соединенных Штатов и, если логика всей летней стратегии оттяжек и проволочек оставалась верной, это позволило бы предпринять совершенно новые дипломатические шаги в европейских и дальневосточных делах.

    АМЕРИКАНСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ ПЕРЕХОДИТ В НАСТУПЛЕНИЕ

    Неизгладимы последствия того потрясения, которое было вызвано бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки. Историк должен обладать исключительной силой воображения, чтобы представить себе чувство изумления и ужаса, охватившее человечество в тот день, когда оно узнало об атомной бомбе. И уже почти совсем невозможно вообразить тот резкий перелом в умонастроениях американцев, то новое ощущение уверенности и силы, которое появилось у них вслед за атомным взрывом. Чтобы оценить воздействие этого нового оружия на международные отношения, мало простого утверждения, что усиление военной мощи является важным фактором в военных и дипломатических акциях. Его воздействие было прежде всего психологическим.

    Эмоциональная сила этого события проявилась в бьющем через край оптимизме Трумэна и в возбуждении Черчилля на Потсдамской конференции. Несмотря на уверенность Трумэна в успехе бомбы за много месяцев до ее испытаний, несмотря даже на то, что в Потсдаме он уже знал, что испытания намного превзошли все ожидания, получив сообщение об успешной бомбардировке Хиросимы, он был потрясен. Трумэн находился в это время на борту крейсера «Огаста», и в сильнейшем возбуждении бегая по палубе, сообщал офицерам и матросам об этой новости. «Я очень взволнован», — говорил президент, и чувствовалось, что он радовался, а не раскаивался. Его первые слова, с которыми он обратился к сопровождавшим лицам, были безапелляционны: «Это величайшее событие истории!»

    Рядовые американцы, как и высшие правительственные чиновники, узнали об атомной бомбе из газет. Пресса старалась преподнести сведения о мощи нового оружия таким образом, чтобы произвести сильное впечатление и внушить веру в то, что оно может быть использовано как инструмент государственной политики. 7 августа газеты пестрели аршинными заголовками, сообщавшими о разрушении Хиросимы.

    О событии говорили не только как о беспрецедентном и изумительном, а для того времени даже фантастическом, научном подвиге. Газеты настойчиво подчеркивали невероятные возможности оружия как инструмента войны и мира. Очень быстро американцы узнали, что с помощью бомбы война с Японией может быть закончена не за полтора года, как планировалось, а за несколько недель, если не дней. Новые вести из Нагасаки окончательно убедили тех, кто еще сомневался в силе нового оружия. Менее чем через неделю война, которая до этой поры казалась нескончаемым рядом кровопролитных боев за каждый остров с врагом, который дрался насмерть, неожиданно кончилась. Атомная бомба производила впечатление не только сама по себе — было непосредственно продемонстрировано, что она явно может принудить к капитуляции даже сильного противника.

    В то время как печать преподносила общественности драматические сообщения о бомбе, президент и его ближайшие советники предпринимали лихорадочные усилия к быстрейшему окончанию войны. По иронии судьбы, взрыв атомной бомбы не смог осуществить одного из замыслов стратегии оттяжек: хотя переговоры с Сун Цзы-венем были приостановлены, 8 августа — три месяца спустя после капитуляции Германии — Советский Союз объявил войну Японии, и на рассвете следующего дня Красная Армия перешла границу Маньчжурии. В течение нескольких дней между заявлением Советского Союза об объявлении войны и официальной капитуляцией Японии Стимсон, Бирнс и Трумэн продолжали следовать главной стратегической линии, которую они приняли в течение лета. Стимсон настаивал на том, «что нам следует делать, так это добиваться этой капитуляции как можно раньше, до того как Россия... окажется в непосредственной близости от японской метрополии... Было чрезвычайно важно прибрать Японию к нашим рукам

    прежде, чем Россия могла бы выдвинуть сколько-нибудь обоснованные претензии на право оккупации и участия в управлении территорией Японии».

    Бирнс, разумеется, горячо поддерживал эту точку зрения. Однако в ответном послании японского правительства от 10 августа, в котором принималась потсдамская декларация, содержались оговорки: в нем требовались гарантии, что права императора будут уважаться. Стим-сон настаивал на том, что американские заверения относительно императора могли бы привести к быстрой капитуляции. Бирнс, соглашавшийся с самим замыслом, возражал против его тактического осуществления: подобные заверения могли быть восприняты как признак слабости и привести к серьезным затруднениям. В конце концов, Трумэн согласился с мнением Форрестола, что послание, которое содержало бы скрытый намек на признание прав императора, но внешне было бы «безоговорочным», будет наилучшим способом добиться скорейшего ответа. Между тем президент заметил, что «мы будем продолжать войну на нынешнем уровне интенсивности»*.

    Бирнс стал предпринимать усилия к тому, чтобы в короткий срок получить согласие союзников на эту акцию. Когда Молотов попросил сутки, чтобы обдумать американское послание. Бирнс через Гарримана дал понять, что Соединенные Штаты вполне готовы принять капитуляцию без Советского Союза, если они не получат немедленного одобрения американского послания. Сталин тут же уступил американскому требованию, и послание было направлено японцам 11 августа.

    Теперь оставалось лишь ждать ответа.

    Сознавая, что каждый час ожидания означал дальнейшее продвижение советских армий, а также опреде-

    > Сильное желание как можно скорее покончить с войной проявлялось самым различным образом. Поскольку взрыв атомной бомбы над Хиросимой вызвал сильнейшее потрясение, применение второй бомбы против Нагасаки объяснялось, вполне возможно, не чем иным, как желанием Трумэна и Бирнса не оставить никаких сомнений относительно находящихся в их распоряжении ресурсов и своих намерений, чтобы избежать любой длительной задержки с окончанием войны.

    Бирнс свидетельствовал, что он знал о «явном желании японцев капитулировать», но после получения первого согласия Японии на капитуляцию Трумэн приказал продолжать ведение военных операций с полным размахом обычными средствами.

    ленные потери убитыми, американские руководители испытывали крайнее нетерпение. «Никогда еще на моем ве-’ ку время не тянулось так медленно», — вспоминал потом Бирнс. Когда прибыло сообщение о согласии японцев с американским посланием, Бирнс отбросил все дипломатические условности. Хотя при капитуляции Германии три державы предпринимали усилия к тому, чтобы координировать свои действия, Бирнс прервал консультации и, дав союзникам на размышление всего три часа, заявил, что президент объявит о принятии капитуляции Японии в 19 час. 14 августа, остальные могут присоединиться к заявлению в это же время, если изъявят желание.    I

    Так закончилась война через пять дней после вступления Красной Армии в Маньчжурию. Несмотря на то что атомная бомба не предотвратила выступления Советского Союза против Японии, она все же помогла осуществить другой замысел стратегии оттяжек. Трумэн следующим образом оценил результат: «Сбросив атомную бомбу на Японию... мы заставили Россию пересмотреть свои позиции на Дальнем Востоке». В самом деле, как предсказывал Стимсон, после бомбардировки соотношение позиций Соединенных Штатов и Советского Союза изменилось коренным образом.

    После испытания в Нью-Мексико Трумэн решил отказать Советскому Союзу в выполнении существенной роли в оккупации и контроле над Японией. По этой причине в послании от 11 августа, как отмечал Стимсон, «заявлялось, что действия императора должны контролироваться командующим союзными войсками, использование единственного числа ставило целью исключить любое соуправление». Когда Гарриман потребовал немедленного советского согласия с посланием, Молотов просил время, чтобы обдумать именно этот пункт. Однако Москва была не в состоянии подвергать сомнению прерогативы американцев, и Советское правительство одобрило послание Соединенных Штатов от 11 августа.

    Точно так же Сталин ничего не мог сделать, когда Трумэн попросту отверг его предложение, чтобы Красная Армия была допущена к принятию символической капитуляции на территории Японии (в северной половине острова Хоккайдо). Такая готовность Сталина принять американские условия после Хиросимы была подтверждена неделю спустя после капитуляции, когда было принято предложение американцев о Дальневосточной комиссии. Этот орган, в отличие от контрольных комиссий, управлявших европейскими странами — бывшими противниками, должен был быть совершенно беспомощным.

    Его местонахождение — в Вашингтоне — подчеркивало тот факт, что контроль комиссии над оперативными решениями главнокомандующего генерала Дугласа Ма-картура в Токио будет незначительным. Таким образом, когда 16 августа Трумэн сообщил печати, что Япония не будет разделена на оккупационные зоны, и объявил в начале сентября, что насколько это -касается Японии, «в случае любых разногласий (среди стран-союзников) будет проводиться политика Соединенных Штатов», то это было сделано с общего одобрения русских29.

    Тот факт, что атомная бомба сделала американцев более сильными, был еще ярче продемонстрирован, когда распутывался маньчжурский «запутанный клубок». Япония была, конечно, вне досягаемости сухопутных частей Красной Армии. Но даже в районе советских военных действий Сталин готов был принять, как это понял Трумэн, большинство американских условий. В течение всего лета президент затягивал переговоры о Маньчжурии и отклонял предложение госдепартамента о том, чтобы они были завершены в Потсдаме. Тем не менее, как только известие о Хиросиме было предано гласности, 7, 9 и 10 августа Гарриман, следуя инструкциям, сообщил Сталину и Сун Цзы-веню, что Соединенные Штаты считают, что китайцы не должны более идти на уступки.

    После очень непродолжительного обсуждения проблемы Сталин уступил почти по всем пунктам, которые он так старательно подчеркивал в течение месяца переговоров с Сун Цзы-венем: Дайрен должен стать свободным портом под китайским управлением (за исключением военного времени), а маньчжурские железные дороги, будучи общей собственностью, должны управляться правлением из десяти членов (по пять от каждой стороны) с председателем во главе — им должен стать представитель китайского правительства, — имеющим два решающих голоса. Договор, который в целом удовлетворил Чан Кай-ши, был подписан 14 августа.

    В Чунцине посол Хэрли оптимистически оценил значение договора для внутриполитической жизни Китая. Большинство американских комментаторов выразили большое удовлетворение по поводу решения проблемы в районе, который в течение многих лет не управлялся Китаем, а теперь находился под непосредственным военным контролем Советского Союза. 29 августа госпожа Чан Кай-ши нанесла Трумэну визит и поблагодарила его за поддержку. На пресс-конференции Трумэн сказал журналистам: «Она была очень довольна советско-китайским договором, так же как и все мы».

    Чтобы быть точным, следует оговориться, что в дальнейшем порожденные этими успешными переговорами надежды должны были развеяться. Сталин соблюдал договоры. Представители Чан Кай-ши получили разрешение осуществлять гражданский контроль в зоне военных действий Красной Армии, и американские военно-воздушные силы и военно-морской флот переправили тысячи солдат националистических войск (которые не имели своих транспортных средств) в Маньчжурию, чтобы принять у русских полномочия. Красная Армия оставила этот район в апреле 1946 года. Позднее госдепартамент следующим образом оценил эту акцию: «Считалось, что Россия пошла на определенные ограничения своих действий в Китае».

    Таким образом, американцы добились осуществления своих главных целей на Дальнем Востоке. Более того, Трумэн и Бирнс, как этого и ожидали в течение всего лета, стали теперь предпринимать усилия к тому, чтобы добиться новых политических и торговых уступок в Маньчжурии. По совету Стимсона Трумэн в течение всего лета не спешил с обращением к русским по поводу всех дополнительных проблем. В Потсдаме он отверг предложение начать переговоры. Однако теперь наступил подходящий момент. В своем первом обращении к Молотову, сделанном после Хиросимы, Гарриман поставил вопрос о новом заявлении, которое подтверждало бы, что Советский Союз поддерживает традиционную американскую политику «открытых дверей» в этом районе.

    Сначала Молотов ответил, что подобное заявление излишне, поскольку Сталин не раз высказывался в поддержку такой политики. Однако Трумэн и Бирнс продолжали настаивать и 22 августа поручили Гарриману обсудить вопрос с самим Сталиным. Этот шаг был успешным. 27 августа глава Советского правительства, вопреки заявлению своего министра иностранных дел, сообщил, что готов выступить с декларацией, которой добивался Вашингтон.

    Атомная монополия

    В бурные дни вслед за Хиросимой и Нагасаки тактика американской дипломатии менялась столь быстро, что немногие наблюдатели поспевали за потоком политических решений, принятых в течение нескольких недель. Бирнс тем не менее указывал на важность этого периода. Подчеркивая глубину и размах новых дипломатических акций, он вспоминает: «В те... дни... было много работы». В самом деле, сам объем работы был таков, что это заставило государственного секретаря просить о перенесении открытия Лондонской конференции министров иностранных дел с первого сентября на десятое.

    Среди прочих направлений деятельности самым главным, вне сомнения, было все, что относилось к атомной энергии. Как раз в то время, когда американская дипломатия на Дальнем Востоке добивалась своих целей, Трумэн и Бирнс давали понять, что Соединенные Штаты намеревались и впредь сохранять атомную монополию.

    Заявление Трумэна от б августа, оглашенное вместе с известием о бомбардировке Хиросимы, показало, что «технологически^ процессы производства и военное применение не будут преданы гласности». 9 августа в своем обращении к американскому народу президент заявил: «Атомная бомба слишком опасна, чтобы в беззаконном мире ею мог воспользоваться каждый, кто пожелает... Мы должны стать доверенными попечителями этого нового оружия». Неделю спустя госдепартамент издал объемистый доклад об атомной энергии со следующим примечанием: «Высшие интересы Соединенных Штатов требуют теснейшего сотрудничества всех, кого это касается, чтобы отныне и навсегда держать в тайне всю научную и техническую информацию». А еще через неделю Трумэн распорядился не оглашать никакую информацию по программе атомных исследований без особого разрешения президента30.

    Таким образом, Трумэн публично заявил о своей решимости держать в тайне секрет производства нового оружия. Его декларации показывали, что прежняя идея Стимсона относительно обмена информацией об атомной энергии (и одновременного создания системы международного контроля) была отвергнута. Вместо теории, заключавшейся в исследовании нового обстоятельства как средства для заключения сделок, чтобы можно было получить дипломатическую компенсацию от русских, вступило в силу правило, которое Стимсон однажды назвал «секретным, тщательно закупоренным контролем над исследованиями со стороны тех, кто руководит ими». Хотя вначале Трумэн решил всего лишь приостановить все дипломатические действия, до того как произойдет демонстрация атомного оружия, к концу июля он уже разрешил разгоравшийся между Стимсоном и Бирнсом конфликт: президент присоединился к более узкому взгляду государственного секретаря, заключавшемуся в том, что временная монополия на ядерное оружие сама по себе будет полезна для дипломатии.

    На самом же деле, хотя это политическое решение было принято в конце июля и опубликовано 6 августа, основные предпосылки такого узкого взгляда были приняты уже на первой неделе июня, ибо, несмотря на обнадеживающие заверения Стимсона по поводу дипломатической компенсации, временный комитет испытывал сильное влияние со стороны нового государственного секретаря — назначенного, но еще не вступившего в должность. 31 мая во время заседания .комитета директор лабораторий в Лос-Аламосе Роберт Оппенгеймер приводил доводы в пользу того, что при наличии системы контроля Соединенные Штаты должны предложить миру свободный обмен ядерной информацией с особым упором на использование ее в мирных целях. Он высказал мнение, что страна усилила бы свои моральные позиции, есди бы выступила с таким предложением до применения атомной бомбы. Но генерал Маршалл и помощник государственного секретаря Клейтон возражали против того, чтобы полагаться на систему инспекции в целях международного контроля. Генерал Маршалл добавил даже, что лучше всего было бы создать комбинацию стран-еди-номышленников, чтобы уже одной только силой коалиции привести Россию к повиновению. По ходу дискуссии в нее решительно вмешивался Бирнс. Он приводил доводы против того, чтобы давать русским информацию даже самого общего характера, считая, что наилучшей политикой будет увеличение производства и исследований, чтобы обеспечить в области ядерной энергии первенство за Соединенными Штатами.

    Престиж Бирнса и его положение личного представителя президента не были оставлены без внимания. Временный комитет единодушно поддержал его точку зрения: лучше всего расширять программу атомных исследований и производства, соблюдать секретность и создавать коалицию демократических государств для сотрудничества в области атомной энергии. Бирнс и комитет также выразили надежду, что можно будет разработать совместно с Россией какую-нибудь форму сотрудничества, чтобы при наличии системы контроля каждая страна предавала гласности содержание всех работ, ведущихся в этой области. Тем не менее в действительности все рекомендации комитета почти исключали возможность создания международного контроля над ядерной энергией; к тому же комитет не сделал никаких конкретных предложений о контроле. Сознавая ограниченность подобной позиции, Стимсон, как раз в то же время, когда он 6 июня обсуждал идею компенсаций с президентом, признал, что мнения комитета «несовершенны» и что «Россия может не разделить их». Однако он сказал президенту, что «мы достаточно далеко ушли вперед, чтобы суметь накопить необходимое количество материала и застраховать себя».

    Таким образом, даже Стимсон, зная, что длительная ядерная монополия невозможна, и будучи глубоко озабочен перспективой гонки вооружения, придавал первостепенное значение дальнейшему производству оружия и исследованиям, вместо того чтобы пытаться создать систему международного контроля. На какое-то короткое время Стимсон проявил большой интерес к предложению о том, чтобы временно приостановить производство атомного оружия в знак доброй воли — таким способом можно было попытаться найти подход к России, — но он не стал заниматься этой идеей. 21 июня временный комитет, разрабатывавший заявление, с которым должен был выступить президент, выбросил предложенную формулировку, которая обязала бы Соединенные Штаты добиваться создания международного контроля над ядерной энергией. Стимсон был согласен с проектом, но если он и был по-прежнему озабочен тем, что, как он однажды выразился, «современная цивилизация может быть разрушена до основания», то лишь немногие из членов комитета разделяли его опасения.

    Но что важнее всего, личный представитель президента и государственный секретарь Бирнс мало сомневался в разумности политики «закупоривания». Он считал, что временная монополия на атомное оружие даст большие преимущества американской дипломатии. На его взгляд, главная задача состояла в том, чтобы создать «прочную структуру мира». Устойчивость в Европе как необходимое условие всеобщего мира и безопасности Соединенных Штатов была задачей номер один. Бирнс также считал, что ядерная монополия может быть сохранена в течение, по крайней мере, еще семи лет. Он, по-видимому, был уверен, что за это время с помощью совершенно нового оружия его дипломатия легко достигнет своих идеалистических целей. Таким образом, оружие, по всей вероятности, рассматривалось как важнейшее средство заставить согласиться с американским планом длительного мира. Поскольку эта перспектива обещала конец всем войнам, она, очевидно, заслоняла опасность гонки вооружения. Казалось, была масса времени для того, чтобы осуществить эту цель до того, как русские смогут нарушить американскую монополию. В любом случае, как писал Бирнс, «никто, казалось, не был слишком обеспокоен такой перспективой, потому что считали, что через семь лет мы намного перегоним русских в этой области».

    Доводы Бирнса в пользу секретности и дальнейшего производства атомного оружия убедили не только временный комитет, но и президента. Хотя в течение июня Трумэн тоже оптимистически высказывался по поводу дипломатических компенсаций, он принял представленные ему рекомендации. В середине июля в Потсдаме президент сказал Черчиллю, что он «ни за какую цену... не согласится выдать хотя бы один из секретов». Позже он писал: «Я решил, что тайна производства оружия останется у нас».

    И в самом деле, во время Потсдамской конференции как президент, так и Стимсон утратили тот незначительный интерес к международному контролю, который они проявляли в начале лета. Оба они пришли к выводу, что система контроля сможет принести пользу лишь в том случае, если Россия изменит свой строй. Как отмечал Гарриман (в этом же вскоре удостоверился Стимсон), пытаться силой принудить Советский Союз к изменению его государственной системы — значило бы требовать того, о чем ни одна великая держава не могла даже помыслить. И все же поскольку было решено, что система контроля может быть создана только при условии, что Россия станет страной западной демократии, то этим уже были растоптаны последние остатки надежды на международное сотрудничество.

    Из дневника Стимсона явствует, что эта мысль сильно беспокоила его, но, как свидетельствует Трумэн, военный министр больше не настаивал на обмене важной информацией об атомном оружии. Стимсон тоже вернулся из Потсдама решительно настроенным против передачи какой-либо информации о ведущихся атомных исследованиях.

    Позже, в сентябре, президент проявил некоторый интерес к методам «контролируемой ядерной войны», но мысль о дележе важной информацией при наличии сис-стемы контроля была отвергнута: «Насколько это касалось меня, этот предмет был не для дискуссии». Приняв основные рекомендации Бирнса и согласившись с тем, что никакой контроль невозможен, пока Россия не изменит свою государственную систему, Трумэн, в конце концов, автоматически, — по-видимому, будучи вполне уверенным в своих действиях — решительно поддержал узкие взгляды своего государственного секретаря.

    . Нет каких-либо доказательств того, чтобы даже перед Потсдамом Трумэн проявлял много личного интереса к усилиям по созданию международного контроля. Во время конференции он отклонил предложение во имя честных отношений и международного сотрудничества поделиться секретом нового оружия со Сталиным до его применения. После конференции президент следовал рекомендациям Бирнса не идти ни на какие контакты с русскими. Он сказал де Голлю, что, поскольку атомные бомбы имеются только у Соединенных Штатов, «проблема мира... является поэтому, главным образом, экономической проблемой». Советы Стимсона в Потсдаме, побудившие рассматривать контроль как безнадежную проблему, подкрепляли концепцию Бирнса о роли атомной бомбы для дипломатии: Трумэн пришел к заключению, что, пока нет «хорошо проверенного» метода контроля, «важно сохранять преимущество, которое дало нам обладание атомной бомбой»31.

    Эта точка зрения негласно брала верх как раз в то время, когда президент давал во всеуслышание обязательства хранить секреты нового оружия. В начале августа, сразу же после Хиросимы и Нагасаки, помощник министра обороны Макклой пришел к выводу, что Бирнс был решительно настроен против любых переговоров по поводу международного контроля над атомным оружием. Государственный секретарь повторил, что, «по его мнению, мы должны с максимальной энергией продолжать Манхэтенский проект».

    Когда Бирнс был представителем президента, он через генерала Гроувза дал указание Роберту Оппенгей-меру не ослаблять работу в Лос-Аламосе. Расходы на Манхэтенский проект в течение первых месяцев в условиях мира выросли с 43 млн. долл. в августе до 51 млн. в сентябре и до 59 млн. в октябре.

    Господствующее положение, которое занимал Бирнс в принятии политических решений, подтверждается и другими доказательствами, относящимися к периоду после Потсдамской конференции. Ученый совет временного комитета выступил тогда с докладом, в котором говорилось о возможности создания термоядерного оружия, сила которого может намного превзойти силу атомного оружия, примененного в Японии. Именно ученый совет «единодушно и настоятельно» рекомендовал создать международную систему контроля над подобным развитием событий. Но и на этот раз личный представитель президента занял негативную позицию относительно каких-либо переговоров с русскими. Оппенгеймер, который принимал участие в подготовке доклада и сообщил о рекомендации ученых Бирнсу, услышал в ответ, что «предложение о международном соглашении непрактично и что он и все остальные члены ученого совета должны продолжать исследования над термоядерным оружием с полной отдачей сил».

    Балканская проблема

    Заявление Трумэна, что Соединенные Штаты выступят как «попечитель» нового оружия, было сделано в его послании американскому народу 9 августа, посвященном Потсдамской конференции. Таким образом, точно так же, как атомная бомба прежде молчаливо связывалась в течение всего лета с его европейской политикой, так и это обнародование отношения президента к новому оружию сочеталось с его первым после войны обсуждением европейских проблем. Однако необходимо напомнить еще раз, что курс Соединенных Штатов в европейской, дальневосточной и атомной политике был взят в одно и то же время, а именно в течение второй, третьей и четвертой бурной недели августа.

    Послание Трумэна 9 августа было проникнуто чувством уверенности и оптимизма относительно будущего: союзники «будут и впредь идти вместе к прочному миру и всеобщему счастью». Хотя президент не мог еще сказать, что все его цели в Европе были достигнуты, он выдвинул убедительный довод в пользу того, что конечная цель — политически и экономически устойчивая Европа— будет реализована. В целом американские предложения по Германии были приняты. Было достигнуто также соглашение о политических принципах, и, что важнее всего, экономическая проблема, в которой превалировал вопрос о репарациях, была улажена в соответствии с американскими предложениями: «Мысль о фиксированной цене доллара... была оставлена». Президент ожидал, что скорейшее соглашение по ряду других предложений будет достигнуто на первой в условиях мира конференции министров иностранных дел в Лондоне.

    Как раз в то время, когда Трумэн высказывал эти соображения, почти повсюду в Европе устанавливались вселяющие надежду отношения сотрудничества с Россией. В Германии Эйзенхауэр и Жуков очень скоро стали тесно сотрудничать друг с другом. Были разработаны и вскоре осуществлены планы межзональной политики и свободной торговли. В Австрии личные связи генерала Марка Кларка сложились менее удачно, но и он встретил большое стремление к сотрудничеству со стороны Советского Союза сразу же после Потсдама. В Польше, которая вначале была символом политики Трумэна, тоже как будто бы имелись признаки надежды. В Потсдаме Трумэн вновь получил от Сталина согласие на свободные выборы и свободные от проверки сообщения западных корреспондентов. Помощник государственного секретаря Клейтон и посол Гарриман продолжали переговоры с польским правительством относительно экономической помощи. Сразу же после Потсдамской конференции американские корреспонденты попросили разрешения на въезд в страну (24 августа польское правительство дало согласие, и репортеры вскоре стали пользоваться неограниченной свободой). Посол Лейн разработал план доведения до конца летней стратегии, заключавшейся в том, чтобы предоставить американские кредиты в обмен на выборы и неограниченную торговлю. И так же, как в апреле, когда Трумэн был уверен, что этот план будет успешным, Лейн, как видно, имел все основания считать, что такой план окажется успешным и на этот раз32.

    Таким образом, у Трумэна были, по-видимому, резонные причины для оптимизма относительно европейских проблем. Однако в своем послании о Потсдамской конференции, с которым он обратился к народу США, президент остановился также и на проблеме Юго-Восточной Европы. А здесь, как это было ясно до и после конференции, русские не были так сговорчивы в том, что касалось американских планов. В результате, с точки зрения Трумэна, американская .внешняя политика получила самый недвусмысленный вызов в Юго-Восточной Европе. Его заявление в Потсдаме с требованием изменить болгарское и румынское правительства было оставлено без внимания, но Трумэн дал понять, что он готов отложить это требование, не снимая его совсем. Теперь же, сразу после Хиросимы и Нагасаки, он объявил во всеуслышание: «Эти страны не должны быть сферами влияния какой-либо одной державы».

    Заявление о несогласии Соединенных Штатов с политикой Советского Союза на Балканах имело огромное политическое значение. Среди военных союзников открыто возникла первая трещина. Вслед за тем президент и государственный секретарь продемонстрировали, что послание к народу было сделано не ради красного словца: Соединенные Штаты требовали убрать правительства, находившиеся под советским влиянием. С американской точки зрения, необходимость навязать согласие силой была важна не только сама по себе, но также потому, что, подобно польскому вопросу в апреле, эта проблема теперь должна была символизировать несогласие Соединенных Штатов с существованием советской сферы влияния во всей Восточной Европе. Важнейшее решение, принятое летом, состояло в том, чтобы оттянуть столкновение но этому принципиальному вопросу, пока не будет продемонстрирована атомная бомба, и, хотя Потсдамская конференция открылась на несколько недель раньше, чем этого хотелось бы, ждать уже не было никакого смысла.

    Еще в середине апреля Бирнс сказал президенту, что, по его мнению, благодаря атомной бомбе Соединенные Штаты могут вполне занять такое положение, которое позволит им в конце войны диктовать собственные условия. Он сказал также одному из ученых-атомников, что новое оружие сделает Россию более уступчивой в Восточной Европе, при этом он особо подчеркивал Польшу, Румынию и Венгрию6. И Бирнс принялся за осуществление своей основной идеи. Подход Бирнса к балканской проблеме и его поддержка Трумэна больше чем какая-либо иная дипломатическая акция показали, что стратегия оттяжек достигла долгожданного апогея. Вместе с английскими лидерами американские политические деятели приступили к выполнению летнего обязательства президента «настаивать на том, чтобы в конечном счете снять советское „затемнение“».

    Заявление Трумэна о несогласии со сферами влияния было, как выразился один наблюдатель, «первым пушечным выстрелом в англо-американском дипломатическом наступлении». В целом ряде громогласных заявлений другие американские и английские лидеры разъяснили, что имел в виду Трумэн. Премьер-министр Клемент Эттли заявил парламенту, что он «надеется на появление демократических государств, основанных на системе свободных выборов», на Балканах. Министр иностранных дел Бевин, отметив, что он не согласится признать правительства Венгрии, Болгарии и Румынии, пока не будут проведены свободные выборы, показал тем самым, что позиция Англии по отношению к решениям Потсдамской конференции изменилась. Он прибавил, что под советским контролем, по его мнению, «на место одного вида тоталитаризма устанавливался другой». Уинстон Черчилль официально ввел выражение «железный занавес» и по-

    6 Перед смертью профессор Лео Сцилард сообщил некоторые новые подробности о его беседе с государственным секретарем 28 мая: «Бирнс был озабочен, так же как и я, тем, что русские были в Польше, Румынии и Венгрии. Бирнс полагал, что американская бомба сделает русских более уступчивыми в Европе. Мне было непонятно, каким образом».

    ш

    требовал положить конец «полицейским государствам» в этом районе. В то же время он высказал палате общин мнение, что атомная бомба наделила Запад «непреодолимой силой».

    Прежде лишь частным образом выражавшаяся самоуверенность, которая была столь явной на Потсдамской конференции, в этих речах уже была продемонстрирована во всеуслышание. В речи Черчилля перед палатой общин не было никакой попытки утаить связь между новым оружием и его суждением, что Запад теперь располагает силой, достаточной, чтобы заставить Советский Союз согласиться с его точкой зрения <по балканскому вопросу. Хотя американские руководители не были столь откровенны в своих публичных выступлениях, ряд комментаторов отметили прямую связь между совершенно новым чувством самоуверенности в дипломатии и атомными взрывами. В самом деле, не заметить эту связь было почти невозможно, поскольку впечатляющие известия о двух атомных бомбардировках были уже предвестником балканского конфликта, с которым столкнулся Трумэн, а разрушение Нагасаки и протесты Трумэна против сфер влияния стали широко известны в один и тот же день — 9 августа.

    Англо-американокое выступление против советского господства на Балканах было совершено вопреки договоренности между Черчиллем и Сталиным, соглашениям о прекращении военных действий и решениям Ялтинской конференции. Фактически послание Трумэна было односторонним актом, который попрал те предпосылки взаимопонимания, под которыми он расписался лишь неделей раньше. Во время Потсдамской конференции Трумэн признал полномочия Союзных Контрольных Комиссий каждой страны и подтвердил принцип совместных действий в рамках комиссий. Более того, он подчеркивал свои обязательства и настаивал на том, чтобы расширить статус американских членов комиссий и дать им право вето. Теперь же заявление Трумэна, попросту игнорировавшего комиссии и обязательства по соглашениям о прекращении военных действий, было односторонним обращением к общественному мнению каждой отдельной страны. Вслед за этим обращением государственный секретарь Бирнс начал кампанию за прямое вмешательство во внутренние дела Венгрии, Болгарии и Румынии.

    Венгрия явилась нёрвой проблемой, хотя и наименее трудной. Русские тесно сотрудничали с правительством, возглавляемым консервативным генералом Бела Микло-шем, бывшим сторонником хортистекой диктатуры. Государственный департамент считал, что «существующее временное национальное правительство является коалиционным режимом, представляющим основные антина-цистские партии». Тем не менее Бирнс настаивал на улучшении условий для свободной предвыборной кампании и требовал отложить выборы, которые уже были назначены, пока не будут проведены новые подготовительные мероприятия. Русские не возражали против предоставления союзникам равных прав в Союзной Контрольной Комиссии в Венгрии еще до Потсдамской конференции, и новые процедурные правила, предусматривавшие право вето для западных стран, вступили в силу 16 июля. Русские снова охотно согласились с американским предложением и перенесли выборы на 29 августа. Муниципальные выборы в Будапеште состоялись 7 октября. Обязательство Советского Союза о проведении свободных выборов было выполнено неукоснительно, и Коммунистическая партия потерпела сокрушительное поражение. Национальные выборы 4 ноября закончились с тем же результатом.

    Таким образом, русские, по всей видимости, не возражали против уступок американцам в Венгрии. Однако в Болгарии и Румынии, где советские интересы были большими, Сталин ие уступил основным требованиям Трумэна во время Потсдамской конференции. Теперь, после Хиросимы, президент решил испытать новое соотношение сил. Болгария была первой. Внутриполитические конфликты в этой стране еще в начале года начали приобретать международное значение, однако крупные державы прилагали мало активных усилий к выработке позиций, и ответственность Советского Союза в этом районе не вызывала прямых возражений в течение войны. Но теперь уже стало ясно, что болгарские политические деятели стали поглядывать в сторону то одной, то другой державы, рассчитывая на поддержку своих планов.

    Когда было сформировано правительство Отечественного фронта, оно с самого начала опиралось на поддержку Болгарского народного земледельческого союза и Социал-демократической партии. Самой крупной политической фигурой здесь был Никола Петков — лидер Земледельческого союза. Однако Отечественный фронт, который объединил Земледельческий союз и союз «Звено», с одной стороны, с Социал-демократической и Коммунистической партиями — с другой, был крайне неустойчив. В течение зимы 1944/45 года Петков и его последователи обвиняли коммунистов в том, что они хотели использовать объединенные комитеты Отечественного фронта, которые были органами власти, для усиления своих политических позиций о стране. Коммунисты отвергали это обвинение и, в свою очередь, обвиняли консервативные группы в подрывной работе против советских оккупационных войск, в нарушении соглашения о прекращении военных действий и в вероломстве в ущерб правительству Отечественного фронта.

    Напряженность, вызванная политическим кризисом, была серьезной. Произошел раскол политических групп, который имел не только межпартийный, но и внутрипартийный характер. Основное расхождение было по общему вопросу о степени сотрудничества с Советским Союзом и коммунистами. Кимон Георгиев, лидер партии «Звено» и глава правительства, был представителем тех, кто считал это сотрудничество настоятельной необходимостью. Мейнард Барнс, представитель госдепартамента в Болгарии, находил, что Георгиев был «настоящим консерватором в своих взглядах на вопрос о неприкосновенности частной собственности (иначе он никогда бы не занимал высшего политического поста в стране)». С другой стороны, премьер-министр считал необходимым установить отношения сотрудничества с русскими. 30 июля Барнс сообщал:

    «Георгиеву мир представляется в основном поделенным между тремя великими державами на соответствующие сферы влияния. Он считает, что Балканы точно совпадают с русской сферой. Себя он почитает слишком большим реалистом, чтобы согласиться, что сферы влияния вышли из моды...»

    Георгиев и другие деятели считали сотрудничество с коммунистами и укрепление правительства Отечественного фронта обязательным условием политического приспособления страны к послевоенной расстановке сил. Однако некоторые, вроде Петкова, придерживались иных взглядов. Они не доверяли коммунистам и рассчитывали, что с помощью безотлагательных свободных выборов их влияние среди консервативных крестьянских слоев позволит им занять господствующее политическое положение. Они полагали, что западные державы поддержат их против советских оккупационных сил и помогут им создать новое правительство для осуществления консервативной политической программы. Тем не менее Петков не представлял единую коалицию консервативных политических деятелей. Подобно премьер-министру Георгиеву, многие другие консерваторы Земледельческого союза и Социал-демократической партии считали Отечественный фронт единственно возможным курсом для Болгарии.

    В течение всего 1945 года разногласия по этому вопросу были причиной ожесточенных дискуссий и враждебности, расколовших Земледельческий союз на две враждующие фракции. Испытание сил произошло в мае 1945 года во время съезда партии. Петков осудил съезд и поддерживаемую съездом линию на объединение. Тем не менее съезд избрал лидером союза Александра Оббо-ва — представителя правого крыла союза, стоявшего на платформе сотрудничества с Отечественным фронтом. Это привело к расколу союза, в результате которого возникли официальное крыло Оббова, выступающее за сотрудничество, и раскольническая группа Петкова, отстаивавшая все более критический подход.

    Оставаясь по-прежнему членом правительства, Петков тем не менее нуждался в как можно большем количестве политических сторонников, ибо ему противостояли объединенные силы русских оккупационных войск и остальных членов правительства Отечественного фронта. Не удивительно, что за помощью он обратился прежде всего к американскому представителю. В Мейнарде Барнсе он нашел исключительно доброжелательного союзника. Почти с самого начала Барнс встал на сторону Петкова. Поскольку это отвечало взглядам Петкова, государственный департамент поддерживал требования оппозиции о безотлагательном проведении выборов.

    С мая по июль политическая борьба в Болгарии сосредоточилась вокруг подготовки к предстоящим выборам. Вся предыдущая история демократии в этой стране была малообещающей. Оппозиция боялась, естественно, что Отечественный фронт так организует выборы, чтобы исключить возможность свободной кампании, поэтому к планам выборов она относилась с крайней подозрительностью. Петков и небольшая фракция, отколовшаяся от Социал-демократической партии, поддерживаемые Барнсом, сделали своим знаменем ялтинское обязательство относительно свободных выборов. Сторонники Петкова вместе с американским представителем, который до конца исчерпал свои полномочия, а возможно и преступил их, настаивали на либерализации выборов. Петков и Барнс старались заручиться открытой поддержкой США энергичной кампании за то, чтобы три державы контролировали выборы или, по меньшей мере, наблюдали за их ходом.

    Замысел Барнса состоял в том, чтобы избежать действий, которые могли бы упрочить положение поддерживаемого Советоким Союзом правительства. По этой причине в июле он решительно воспротивился подписанию мирного договора с правительством Георгиева, а также подверг сомнению «ложное» английское «убеждение, что заключение мира с Болгарией повлечет за собой вывод советских войск». Он доказывал, что если новое правительство было бы сформировано на основе свободных выборов, то это сильно увеличило бы американское влияние: «Тогда, если мы поднимем вопрос перед Россией о продолжении оккупации Болгарии ее войсками, мы сможем рассчитывать на поддержку не только болгарского народа, но и болгарского правительства».

    Занимаясь поисками политической точки опоры, Барнс ухватился за голоса консервативных слоев крестьянства: «Насколько я понимаю, демократические нации должны возлагать свои надежды в Болгарии на мнение крестьянской массы». Поэтому он советовал предпринимать решительные усилия к тому, чтобы добиться проведения свободных демократических выборов как средства для оказания помощи «этой огромной массе болгарского населения тем единственным путем, которым мы можем». Короче говоря, накануне Потсдамской конференции он внушал следующее: «Существует, по-видимому, лишь один путь, а именно делать все, что в наших силах, чтобы добиться наиболее свободных выборов с самым широким демократическим представительством, какого только можно добиться сейчас посредством нажима США.

    Даже до Потсдамской конференции Барнс «подпольно», как он сам говорил, встретился с Петковым и его сторонниками и вдохновил их на оппозицию Отечественному фронту. Не имея возможности дать прямое обязательство об американской поддержке, Барнс обсудил проблему выборов с высшими представителями правительства Болгарии, намекнув на близкую возможность вмешательства союзников, с тем чтобы отложить назначенные выборы, и настаивая на более твердых гарантиях для оппозиции. В то же время Барнс просил правительство США предпринять всевозможные усилия к тому, чтобы оказать помощь Петкову и прочим оппозиционерам. В своих телеграммах он постоянно напоминал госдепартаменту о его толковании формулы свободных выборов, принятой на Ялтинской конференции:

    «Если бы демократические элементы внутри и вне Отечественнного фронта узнали о взглядах, на которые я ссылаюсь, и были уверены, что эти взгляды будут подтверждены на Потсдамской конференции, они активизировали бы свое сопротивление коммунистическим проискам, которое ввиду отсутствия официальной поддержки США может быть только тщетным и рискованным для них самих».

    Как видно, иностранное вмешательство рассматривалось как ключ к решению болгарской политической проблемы. Без активной американской инициативы немногие политические деятели выступят против правительства Отечественного фронта. При ее же наличии стала бы реальной возможность искусственного создания политического кризиса, который расчистил бы путь для нового образа правления в стране. Поэтому Барнс почти выходил из себя, пытаясь убедить Вашингтон оказать ему помощь. «К сожалению, мне все время приходится толковать об одном и том же», — телеграфировал он 9 июля. 30 июля Барнс снова напоминает: «Я понимаю, что это очень длинная .телеграмма, относящаяся к тому, что, естественно, может показаться многим в департаменте чрезвычайно далеким от действительных и насущных американских интересов. Я сделал свой отчет столь пространным в надежде, что смогу все же убедить департамент в желательности какого-то официального заявления...»

    Чтобы возлагать надежду на вмешательство, было достаточно того факта, что Соединенные Штаты Америки не признавали правительство Отечественного фронта. Тем не менее, по мере того как конференция «большой тройки» подходила к концу, болгарские политики начинали проявлять разочарование в американской поддержке. В разгаре конференции Барнс доносил:

    «Я нашел Петкова все еще полным решимости, но опасающимся, что, если Соединенные Штаты и Англия, главным образом Соединенные Штаты, не окажут никаких признаков благожелательного отношения к его сопротивлению жестким выборам Отечественного фронта, независимые... станут колебаться в своей верности к его руководству в этом деле».

    Петков пытался сам добиться американского вмешательства. 26 июля он нарушил установленные соглашением о прекращении военных действий правила и распространил открытое письмо премьер-министру, требуя отсрочки выборов и установления над ними союзного контроля. У Петкова были две дополнительные цели: ослабить полномочия Контрольной Комиссии, в которой преобладали русские, и заставить западных союзников поддержать его.

    Правительство Отечественного фронта, вполне осознавшее значение дерзкого вызова Петкова советским оккупационным властям, было сильно встревожено. Ход Петкова вызвал ответную реакцию, свидетельствовавшую о напряженности политической обстановки и опасениях правительства. Премьер-министр обвинил его в измене: «Грех Петкова непростителен, это смертный грех, потому что он распространил свое письмо среди членов Союзной Контрольной Комиссии, дав таким образом англичанам и американцам повод для вмешательства».

    Несколько дней спустя, 31 июля, была принята отставка Петкова. Барнс в своем отчете непосредственно после окончания Потсдамской конференции писал, что он надеялся, что отставка Петкова вызовет правительственный кризис. Однако Барнс выражал крайнее сомнение в том, что без американского вмешательства кто-нибудь последует примеру Петкова:

    «Я опасаюсь, что при отсутствии каких-либо обнадеживающих признаков из Вашингтона, Лондона и Потсдама об англо-американском интересе к выборам в Болгарии, вслед за отставкой Петкова не последует, как я надеялся, заявлений об отставке Стоянова, Чешмедиева, Павлова и Держанского. Я твердо убежден, что наступи

    ло ло время, когда госдепартамент должен сообщить мне, что конкретно американское правительство намерено сделать в отношении здешней политической и предвыборной обстановки».

    Как видно из этих депеш, Барнс был сильно поражен и разочарован двойственностью американской позиции в течение периода стратегии длительной оттяжки. Не зная об атомной бомбе и планах президента. Барнс сильно опасался, что его собственная инициатива не найдет поддержки. Умоляя о помощи Петкову, он думал, что требует чего-то, что может, «естественно, показаться чрезвычайно далеким от действительных и насущных американских интересов». В действительности, как мы уже видели, Трумэн уже несколькими месяцами раньше обязался выступить с активной инициативой на Балканах, и в то же самое время, когда отчаянные телеграммы Барнса достигли Потсдама, Трумэн уже пошел дальше. В то время как Барнс просил об усовершенствовании механизма выборов, президент твердо потребовал от Сталина смены правительства Георгиева.

    Таким образом, после Потсдамской конференции Барнс обнаружил, что его собственные взгляды были не только благожелательно приняты, но что Вашингтон был готов вмешаться гораздо более решительно и активно, чем он мог ожидать. Настойчивое нежелание президента признать правительство Георгиева и его недвусмысленное заявление, что Балканы не должны рассматриваться как сфера влияния любой одной державы, сделанное на фоне грибовидных облаков, вздымавшихся над Тихим океаном, ясно говорили об американских намерениях. Они превратили сомнение в уверенность: болгарские политики, которые не решались выступить против правительства без иностранной помощи, были теперь готовы действовать.

    Нужно было только время, достаточное для того, чтобы провести успешную кампанию против правительства, и необходимые гарантии, что таким действиям не будут чинить препятствий. Первое требование было связано с датой выборов. Поскольку некоторые политики (за исключением Петкова) собирались подвергнуть правительство критике до заявления Трумэна, в сущности, против Отечественного фронта не проводилось ни одной политической кампании в преддверии выборов 26 августа. В результате, когда до выборов оставалось только три недели, была вероятность, что даже в свободных условиях оппозиция не смогла бы вовремя познакомить избирателей со своей программой и существенно повлиять на результаты выборов. Прекрасно понимая необходимость быстрых действий, Барнс в течение всего июля просил об официальном заявлении Вашингтона. Но Трумэн должен был ждать известий об атомной бомбе, и это усложняло проблемы, которые стояли перед ним в болгарском вопросе.

    Во-первых, с целью наверстать им самим упущенное время, президент должен был попытаться отложить болгарские выборы, чтобы осталось время для надлежащей предвыборной кампании. Во-вторых, он хотел усовершенствовать положение о выборах. В-третьих, Трумэн стремился убрать существовавшее правительство, с тем чтобы эти выборы были проведены более расположенными к Западу людьми. Через четыре дня после Нагасаки государственный секретарь Бирнс, не теряя времени, взялся за решение этой задачи и без обиняков показал весь объем американских требований. Пренебрегая признанными по соглашению о прекращении военных действий полномочиями советского командующего, 13 августа Бирнс послал премьер-министру Георгиеву открытое письмо, в котором потребовал отложить назначенные на 26 августа выборы. Бирнс также предупредил, что Соединенные Штаты не признают болгарское правительство, пока оно не будет реорганизовано коренным образом.

    «Информация, которой располагает правительство Соединенных Штатов, дает основание сомневаться, что первое Временное правительство Болгарии должным образом представляет наиболее важные демократические элементы и демократическое общественное мнение или что существующее правительство сделало все, чтобы намеченные выборы проходили в условиях, которые позволили бы и обеспечили свободное от страха перед силой и запугиванием участие в них всех демократических элементов»,— сообщалось в том письме.

    Письмо Бирнса, за которым последовал аналогичный протест англичан, даже в большей степени, чем заявление президента, было открытой попыткой повлиять на политическую обстановку в стране (представитель Трумэна на Балканах позднее оценил эти действия как «дипломатический шаг огромного значения»). Связав американский престиж с требованиями оппозиции, Бирнс тем самым довел правительство Отечественного фронта до крайнего состояния. Его первой ответной реакцией была тщетная попытка заставить американское правительство придерживаться обязательств, взятых им при подписании соглашения о прекращении военных действий. По соглашению, болгарское правительство, которое, конечно, не имело дипломатических отношений с Соединенными Штатами, выполняло указания советского председателя Союзной Контрольной Комиссии. 23 августа министр финансов в правительстве Георгиева Петко Стайнов сделал официальное заявление о позиции правительства: «Английскому и американскому правительствам следовало бы обратиться с нотами к Москве, достичь соглашения, а затем уже давать советы болгарскому правительству».

    Несмотря на заявление, правительство явно упало духом и заняло оборонительную позицию. Четыре министра правительства, не хотевшие действовать без иностранной поддержки, заявили теперь премьер-министру, что они выйдут из правительства, если выборы не будут отложены и если не будут сделаны изменения в избирательном законе. Георгиев отказал им в требованиях и обвинил их в сотрудничестве с Барнсом. 17 августа эти четыре министра подали в отставку в знак протеста против плана предстоящих выборов. Георгиев ответил на отставку твердым заявлением, что выборы состоятся в намеченный срок. Он выступил с открытой критикой четырех министров и других, кто «позволяет себе подпадать под влияние иностранных держав». Место оппозиционеров заняли новые министры, и правительство приготовилось к тому, чтобы ликвидировать кризис.

    Теперь, когда американское правительство и группа лидеров оппозиции, возглавляемая Петковым, официально выступили вместе, осталось решить лишь один вопрос: какие действия предпримет Советский Союз, чтобы поддержать правительство, которому он помогал более года’ Хотя Сталин, рассчитывавший склонить Трумэна к совместным действиям, не признавал правительство Георгиева до Потсдама, после заявления Трумэна он решил немедленно поддержать Отечественный фронт. 15 августа Московское радио сообщило, что Советский

    Союз установит дипломатические отношения с правительством Георгиева. Через два дня Москва объявила, что выдающийся болгарский коммунист Георгий Димитров возвратился из Советского Союза, чтобы принять участие и употребить свой престиж в болгарских выборах. Возвращение Димитрова, который приобрел известность во время процесса по делу о поджоге рейхстага, было новым подтверждением того, что Советский Союз поддерживает план выборов и правительство. «Известия» писали, что план выборов был «самым демократическим».

    Таким образом, противоположные позиции различных сторон выкристаллизовались. «О чем прежде всего следует сожалеть, — писал дипломатический корреспондент лондонской «Таймс» в Софии, — это о новом осложнении в отношениях между союзниками. Советское правительство уже признало болгарское правительство и направило в Софию посла... Мирный договор может быть подписан только с признанным правительством, а Лондон и Вашингтон, по-видимому, связаны обязательством не признавать правительство Болгарии. Тупик неизбежен».

    Последствия конфликта были также оценены и в Англии, где подготавливалась первая в мирное время конференция министров иностранных дел. «Положение в Болгарии, говорят в здешних официальных кругах, вероятно, с самого начала заведет новый Совет министров иностранных дел в тупик»,— замечал один американский наблюдатель. И действительно, вызов советскому влиянию на Балканах был слишком очевидным и слишком серьезным, чтобы можно было рассчитывать на быстрое умиротворение. В английском министерстве иностранных дел и в других кругах были уверены, что Россия не уступит американским требованиям до Потсдама. Теперь же, когда было официально объявлено, что Советский Союз поддерживает Георгиева, отклонившего американскую ноту, казалось, не было способа избежать лобового столкновения. Американцы были тверды, русские, как видно, тоже не собирались отступать. Хотя советский командующий согласился снова проконсультироваться с Москвой, заседание Союзной Контрольной Комиссии 22 августа не дало никаких положительных результатов.

    Поэтому все были поражены и удивлены, когда 26 августа, в самый день выборов, радио Софии прервало свои последние призывы к избирателям, осуждавшие «иностранное вмешательство», чтобы объявить о том, что выборы откладываются!

    Представитель Трумэна на Балканах Марк Этридж позднее похвастал, что решительные действия Запада дали «замечательные результаты». Представители английского министерства иностранных дел испытывали радость от неожиданного успеха и говорили корреспондента