Юридические исследования - Проблемы истории внешней политики и международных отношений в конце XIX-начале XX В. Хвостов В.М. -

На главную >>>

Дипломатическое и консульское право: Проблемы истории внешней политики и международных отношений в конце XIX-начале XX В. Хвостов В.М.


    В предлагаемый читателям том избранных трудов академика В. М. Хвостова входит ряд его работ по истории международных отношений, главным образом последней трети XIX и начала XX в. Основанные на изучении обширных печатных и архивных источников и научной литературы, статьи В. М. Хвостова освещают сложные международные противоречия в Европе от создания Германской империи до 1917 г. Речь идет о периоде, когда совершилось перерастание старого домонополистического капитализма в империализм, образовались военные союзы империалистических держав, сложились предпосылки первой мировой войны. Собранные в том статьи дают глубокий анализ внешней политики Германской империи, царской России, Франции, Англии, Австро-Венгрии, Италии и других европейских держав, последовательно и систематически раскрывают классовую сущность этой политики. И в наше время эти труды сохраняют свое большое научное и политическое значение. Это и понятно. В. М. Хвостов — выдающийся советский ученый, внесший огромный вклад в создание советской школы исследователей истории международных отношений и внешней политики России.



    АКАДЕМИЯ НАУК СССР ОТДЕЛЕНИЕ ИСТОРИИ

    НАУЧНЫЙ СОВЕТ ПО ИСТОРИИ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ СССР И МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

    ИНСТИТУТ ИСТОРИИ СССР


    Академик

    В. М. Хвостов

    ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ И МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ В КОНЦЕ XIX-НАЧАЛЕ XX В.

    Избранные труды

    ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» Москва 1977


    Основанные на изучении печатных и архивных материалов публикации академика В. М. Хвостова освещают сложные международные противоречия в Европе после создания Германской империи, в период перерастания домонополистического капитализма в империализм, когда складывались военные блоки империалистических держав и назревали предпосылки первой мировой войны.

    Редакционная коллегия:

    Академик А. Л. НАРОЧНИЦКИЙ (ответственный редактор), профессор И. Н. ЗЕМСКОВ, член-корреспондент АН СССР И. Д. КОВАЛЬЧЕНКО,

    А. 3. МАНФРЕД |,

    доктор исторических наук академик И. И. МИНЦ, академик П. Н. ПОСПЕЛОВ, доктор исторических наук В. Я. СИПОЛС, член-корреспондент АН СССР С. Л. ТИХВИНСКИЙ, доктор исторических наук В. Т. ФОМИН, кандидат исторических наук К. В. ХВОСТОВА

    Книга подготовлена к изданию старшим научным сотрудником, кандидатом исторических наук Л. И. НАРОЧНИЦКОЙ. Научно-вспомогательная работа осуществлена И. С. Райским. Библиография трудов академика В. М. Хвостова составлена Е. Д. Гущиной, Н. Я. Крайневой, П. В. Прониной,

    Н. В. Кондашовой.

    V 10604-148    _    _

    042 (02)-77 -45~76

    © Издательство «Наука», 1977 г.


    ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

    Академик

    А. Л. Нарочницкий

    В предлагаемый читателям том избранных трудов академика В. М. Хвостова входит ряд его работ по истории международных отношений, главным образом последней трети XIX и начала XX в.

    Основанные на изучении обширных печатных и архивных источников и научной литературы, статьи В. М. Хвостова освещают сложные международные противоречия в Европе от создания Германской империи до 1917 г. Речь идет о периоде, когда совершилось перерастание старого домонополистического капитализма в империализм, образовались военные союзы империалистических держав, сложились предпосылки первой мировой войны.

    Собранные в том статьи дают глубокий анализ внешней политики Германской империи, царской России, Франции, Англии, Австро-Венгрии, Италии и других европейских держав, последовательно и систематически раскрывают классовую сущность этой политики. И в наше время эти труды сохраняют свое большое научное и политическое значение. Это и понятно. В. М. Хвостов — выдающийся советский ученый, внесший огромный вклад в создание советской школы исследователей истории международных отношений и внешней политики России.

    Это был крупный исследователь широкого диапазона, отличавшийся ясностью и глубиной ума, яркостью таланта. Ему всегда были присущи многосторонность научных и общественных интересов, творческий и принципиальный подход к любому вопросу, за решение которого он принимался.

    Формирование творческого дарования В. М. Хвостова началось в 20-х годах в период становления в СССР марксистско-ленинской исторической науки. В то время особенно острой была проблема создания и воспитания советских кадров историков-марксистов.

    Сын известного специалиста по истории античности, профессора Михаила Михайловича Хвостова, он еще в юности решил

    1 О В. М. Хвостове см.: Вопросы истории внешней политики СССР и международных отношений. Сборник статей памяти академика Владимира Михайловича Хвостова. М., 1976.

    1 В. М. Хвостов посвятить свою жизнь изучению истории. В 2 год он закончил Казанский Педагогический институт, а затем поступил в аспирантуру при Институте истории Российской ассоциации научно-исследовательских институтов в Москве, преподавал новую и новейшую историю на рабфаке, а затем в различных высших учебных заведениях страны, в том числе в Московском институте истории, философии и литературы (1933—1935 гг.), а затем в Московском Государственном университете.

    1


    Став в 1939 г. профессором Московского университета по новой истории, Владимир Михайлович Хвостов всю свою жизнь продолжал вести в нем преподавательскую деятельность. Сочетание научных исследований и преподавательской деятельности создавало особенно благоприятные условия для непрерывного творческого роста и совершенствования, развития способности к широким обобщениям и профессионального мастерства в изучении источников, глубокого проникновения в сущность исторического процесса.

    В. М. Хвостов обладал глубокой общеисторической подготовкой. Большая эрудиция, скрупулезность и великолепная школа в изучении источников, знание иностранных языков (он в совершенстве владел французским и немецким языками), овладение высшими достижениями русской и зарубежной историографии сочетались в нем с глубоким постижением марксистско-ленинской методологии истории, непреходящим интересом к вопросам теории исторического познания и связи ее с жизнью, стремлением к постановке и решению новых, еще нерешенных проблем.

    Основательные знания в области философии, права и политической экономии дополняли эрудицию молодого ученого.

    В. М. Хвостову было свойственно необычайно обостренное чувство современности, политической и научной актуальности в самом широком и подлинном смысле этого слова. В 20-х годах его внимание привлекла история происхождения первой мировой войны.

    Избрав главным предметом своих исследований проблемы международных отношений, В. М. Хвостов в конце 20-х — начале 30-х гг. публиковал исследовательские статьи, глубокие критические рецензии на зарубежные издания источников и на книги таких видных буржуазных ученых, как Г. Б. Фей, У. Л. Ленд-жер, Г. Онкен, К. Ф. Новак и других. Эти работы помещались в ведущих исторических журналах страны — «Историк-марксист», «Борьба классов».

    Одновременно В. М. Хвостов принимал деятельное участие в публикации архивных материалов Российского Министерства иностранных дел. С его участием, под его редакцией и с содержательными вводными статьями и комментариями выходят такие первоклассные источники по истории международных отношений, как дневник В. Н. Ламздорфа, ряд публикаций документов в журнале «Красный Архив», а также переводные издания — мемуары Б. Бю-лова и многие другие 1.

    После создания в системе Академии наук СССР Института истории В. М. Хвостов стал его сотрудником. Руководитель этого Института академик Н. М. Лукин заведовал также кафедрой новой истории в МГУ и оказывал большое содействие работе молодого ученого. К числу ранних работ В. М. Хвостова относятся его статьи о ближневосточных проблемах международных отношений конца XIX в.2

    В этот период научные интересы В. М. Хвостова сосредоточивались в основном на широком круге вопросов, связанных с причинами первой мировой войны, и на ее историографии. Особый интерес он проявлял к истокам подготовки первой мировой войны в последней трети XIX в., когда происходило перерастание старого домонополистического капитализма в империализм. При изучении изменений в международной обстановке, перестановки действующих сил, происходившей в тот период в Европе, он обращал главное внимание на внешнюю политику Германской империи.

    Рост интереса к исследованию истоков внешней политики германского империализма был вполне закономерен. В 30-е годы над миром нависла мрачная тень фашизма. Гитлеровская Германия, унаследовавшая захватнические традиции Германской империи, выступила с широкими планами установления мирового господства, уничтожения демократических свобод, ликвидации Советского государства, человеконенавистническими расистскими идеологией и политикой. В этих условиях глубокое раскрытие всего процесса формирования агрессивной внешней политики германского империализма, конкретное разоблачение целей и методов подготовки войн имели чрезвычайно актуальное политическое значение. В 1934 г. появилась оригинальная статья В. М. Хвостова «Кризис внешней политики Бисмарка» 3, а через три года он представил уже рукопись докторской диссертации «Последние годы канцлерства Бисмарка (Очерки внешней политики Германской империи)», которая была защищена в 1938 г.

    Годы работы В. М. Хвостова над докторской диссертацией были временем, когда советская историческая наука преодолевала ошибки и недостатки концепций М. Н. Покровского. Молодой ученый внес немалый вклад в этот благотворный процесс. При всей значительности роли М. Н. Покровского в развенчании кумиров старой российской помещичье-буржуазной историографии его недооценка агрессивности германского империализма и нередко произвольное обращение с фактами серьезно препятствовали глубокому историческому анализу причин первой мировой войны и ее истоков. Труды В. М. Хвостова и других советских ученых способствовали внесению ясности в эти вопросы.

    3


    1*


    Хронологические рамки диссертации охватывали приблизительно период от Болгарского кризиса 1885 г. до начала 90-х годов включительно, когда правительство Германской империи после отставки Бисмарка взяло авантюристический курс на подготовку к войне на два фронта, чего всегда старался избежать осмотрительный «железный канцлер». Автор подчеркивал во введении, что его очерки посвящены «в основном выяснению одного вопроса: они должны показать, как сложились международные отношения Германии к тому моменту, когда германская буржуазия сделала борьбу за передел мира стержнем своей политики, что случилось около середины 90-х годов прошлого века». Диссертация состояла из пяти очерков, которым был предпослан обширный и глубокий по содержанию анализ германской и австрийской историографии внешней политики Германской империи.

    На основе критического изучения трудов крупнейших буржуазных историков и наиболее распространенных концепций автор делал вывод о том, что «большая часть этой литературы является одним из подсобных орудий германского империализма, причем она несомненно обладает определенной пропагандистской эффективностью в качестве средства реабилитации германского империализма, а тем самым и в качестве орудия идеологической подготовки новой мировой войны». Одним из важнейших положений диссертации является убедительно обоснованный тезис, что и после военной тревоги 1877 г. Бисмарк не оставлял планов изоляции Франции и нового ее разгрома, но каждый раз наталкивался на сопротивление России.

    С точки зрения методологии две характерные черты пронизывали это крупное марксистское исследование. Во-первых, анализ неразрывной связи внутренней и внешней политики Бисмарка, а затем «нового курса» Каприви, что позволило показать зарождение позднейших широких захватнических планов германского империализма, которые строились в условиях сплочения юнкерства и монополистического капитала «на базе трехчленной формулы: усиление наступления на рабочий класс, протекционизм и колониальные захваты». Вторая отличительная черта методологии исследования состояла в широте охвата рассматриваемых событий международных отношений, в полной мере отражавшей расширение масштабов противоречий между ведущими европейскими державами, свойственное наступающей новой стадии капитализма. Внешняя политика Германии была раскрыта в связи со всей системой международных отношений этой переходной эпохи.

    В диссертации В. М. Хвостова проявилась широкая эрудиция автора в проблемах новой истории. Он был уже опытным и широко известным преподавателем истории нового времени в Московском университете и в 1939 г. получил ученое звание профессора. В порядок дня была тогда впервые поставлена задача написания учебника по новой истории для высших учебных заведений и было вполне закономерным привлечение к этой работе В. М. Хвостова. Его роль в подготовке учебника «Новая история» 4 была очень велика: он стал одним из его редакторов и ведущих авторов. Его перу принадлежали главы по истории международных отношений, социально-экономическому развитию Западной Европы и США в 1870—1914 гг., истории Германии, Англии, Австро-Венгрии и многих других европейских стран. Учебник вышел в 1939 г. В следующие годы были опубликованы прочитанный в Военно-политической академии им. В. И. Ленина курс лекций В. М. Хвостова по истории международных отношений 1870—1918 гг.5 и сборник документов «Международные отношения 1870—1918 гг.» 6

    Огромное значение для всей последующей деятельности В. М. Хвостова имело привлечение его к написанию первого в мировой исторической литературе обобщающего марксистского труда по истории дипломатии. Потребность в таком исследовании стала особенно острой накануне второй мировой войны, когда для Советского государства исключительное жизненное значение приобрела дипломатическая подготовка к предстоящей борьбе с фашистской агрессией в исключительно опасных условиях, когда западные державы вели пресловутую политику «невмешательства» и поощрения агрессоров с целью направить их действия на восток против Советского Союза. В. М. Хвостов стал одним из основных участников коллектива авторов, во главе которого стоял известный советский дипломат и историк В. П. Потемкин, впоследствии ставший академиком.

    В те же годы В. М. Хвостов выступил как автор оригинальной, глубоко исследовательской главы о внешней политике России в учебнике по истории СССР 7 для университетов. Этот учебник вобрал в себя важнейшие достижения советской исторической науки и стал значительной вехой в ее дальнейшем развитии.

    Первый том «Истории дипломатии» вышел в свет в 1941 г. Перу В. М. Хвостова принадлежала в нем важная глава о европейской дипломатии накануне и во время франко-прусской войны 1870—1871 гг. Авторы его, в том числе и В. М. Хвостов, были удостоены Государственной премии.

    Исследования и лекции В. М. Хвостова помогали историческому обоснованию идей социалистического интернационализма и советского патриотизма у того поколения советских людей, которое с 22 июня 1941 г. четыре года сражалось на фронтах Великой Отечественной войны. Поучительно вспомнить и тот вклад, который внес лично В. М. Хвостов в дело победы. Молодой профессор истории добровольно вступает в ряды Советской армии, становится подполковником, выполняет важные поручения ее Политуправления, выступает с докладами и инструктажами в частях и соединениях, публикует статьи и популярные брошюры в армейской печати, продолжает курс лекций в Военно-политической академии им. В. И. Ленина, где готовились кадры армейских политработников. Здесь же В. М. Хвостов вступил в ряды Коммунистической партии. В годы войны он ведет специальные исследования по поручению Военно-исторической комиссии Генерального штаба. Примером их является его работа чисто военного плана «Разгром немцев под Ростовом в ноябре 1941 года»

    Главный смысл деятельности В. М. Хвостова в это время — разоблачить звериный лик фашизма, исторические корни и разбойничью природу германского империализма, показать его обреченность 8, усилить идейную закалку и стойкость советских воинов, глубоко раскрыть ленинские основы советской внешней политики, ее справедливые и благородные цели. В своем историческом очерке «Как развивался германский империализм» он писал, что «гитлеризм в Германии — не случайное наносное явление. Он имеет исторические корни. Он вырос из шовинистического угара, удушающий запах которого заполнял еще кайзеровскую Германию... Усиление немецкого фашизма не было случайностью,— продолжает он.— Углубление общего кризиса капитализма преисполнило реакционные круги буржуазии паническим страхом перед революцией. Они приходили к выводу, что режим буржуазной демократии дает народным массам слишком много свободы, что для того, чтобы предупредить возможность революционных волнений, необходимо перейти к террористическим методам управления». Деятельность В. М. Хвостова в годы войны получает заслуженное признание. Он не только стал лауреатом Государственной премии, но и получает ряд правительственных наград — орденов и медалей.

    В конце 1945 г. вышел В свет второй том «Истории дипломатии». Большая часть тома, посвященная периоду после Франкфуртского мира 1871 г. и до Версальского мира 1919 г., была написана В. М. Хвостовым, который фактически впервые в советской историографии с марксистских позиций научно систематизировал историю международных отношений предимпериали-стической и империалистической эпохи. Им была дана периодизация, общая характеристика международных отношений этого времени, показаны особенности империализма в главнейших капиталистических странах, определены этапы подготовки первой мировой войны, основные империалистические противоречия, приведшие к ней. Большое место отведено внешней политике России, основным ее направлениям, показана ее эволюция от Союза трех императоров к франко-русскому Союзу и Антанте. В. М. Хвостов не только обобщил по этим вопросам сравнительно небольшую советскую историографию, но и по многим вопросам внес в изложение свой исследовательский вклад. Не все было равноценно в этой книге, она, естественно, отражала, а в некоторой части опережала уровень научной разработки истории международных отношений в советской историографии с ее успехами и пробелами, однако, значение ее трудно переоценить. Это было не только последнее в то время слово марксистской историографии в изучении международных отношений 1871—1917 гг., но и произведение, позволявшее намечать проблемы для дальнейших исследований. Строгий научный анализ и яркая форма изложения привлекли к этому труду не только широкие читательские массы, но и способствовали специализации в этой области большого числа молодых ученых.

    После Великой Отечественной войны все большее место и значение в научном творчестве В. М. Хвостова занимает история внешней политики СССР и международных отношений новейшего времени. Огромное значение академик В. М. Хвостов придавал изучению ленинского теоретического наследия в деле разработки основных принципов внешней политики Советского государства, освещению практической деятельности В. И. Ленина по руководству внешней политикой Советской страны. В статьях «Ленинские принципы внешней политики» и, «В. И. Ленин в борьбе за мир» 9, «В. И. Ленин о принципах внешней политики Советского государства» 10 и в ряде других статей В. М. Хвостов раскрывает разработанные В. И. Лениным теоретические основы внешнеполитической деятельности первого в мире социалистического государства, показывает в них борьбу Советского государства за заключение демократического мира без аннексий и контрибуций, за выход России из империалистической войны, анализирует неутомимую борьбу великого руководителя революции за заключение Брестского мира, за спасение завоеваний Октября 11.

    Большое внимание В. М. Хвостов уделял разработке проблем истории внешней политики СССР и международных отношений кануна второй мировой войны. В его статьях «Возникновение второй мировой войны»15-18, «Накануне Великой Отечественной войны» 12, «Поучительные уроки истории» 13 и других работах еще глубже раскрывались агрессивные, захватнические планы фашистского рейха, роль гитлеровской Германии в развязывании второй мировой войны. Вместе с тем он убедительно показал и политику попустительства германской агрессии со стороны правящих кругов западных держав, их попытки направить острие фашистской агрессии на восток, против Советского Союза. Особую ценность в этом плане представляют его научная статья «Англо-германские переговоры 1939 года» 14, обращение «Мюнхенское предательство» 15 и другие. Уроки истории 1919—1939 гг. подтверждали важность борьбы миролюбивых сил за создание прочных основ безопасности в Европе и во всем мире на современном этапе.

    В работах В. М. Хвостова показано международное значение победы Советского Союза во второй мировой войне, решающий вклад советского народа в победу над агрессорами. «Роль Советского Союза в войне и в освобождении народов, порабощенных Гитлером, была столь велика,— пишет он,— его жертвы так значительны, его военная и политическая мощь столь внушительна, что он сумел обеспечить принятие на совещаниях союзников, происходивших во время войны, постановлений, которые могли обеспечить всеобщий мир и безопасность,— при том, конечно, условии, если бы эти постановления были точно выполнены всеми их участниками» 16.

    Несмотря на то, что в первые послевоенные годы В. М. Хвостов много внимания, времени и сил посвящает истории внешней политики СССР, по-прежнему сохраняется его интерес к внешнеполитической проблематике 1870—1918 гг.

    Особое внимание он проявлял к предыстории франко-русского союза 1891 —1893 гг. и положил начало разработке этой темы в советской историографии. В 1946 г. в «Исторических записках» он публикует большую статью «Россия и германская агрессия в дни европейского кризиса 1887 г. (к предыстории франко-русс кого союза)», а затем на X Международном конгрессе историков в Риме выступает с докладом о франко-русском союзе и его историческом значении 17. В этих работах он разрабатывает политический аспект, политические причины образования союза, его значение, особенно для сохранения Франции как великой державы.

    Как ученый-историк, знающий средства и методы развязывания германским милитаризмом двух мировых войн, В. М. Хвостов обращался к урокам истории и делал из них необходимые выводы для предотвращения угрозы новой мировой войны. Отмечая принципиальное различие между франко-русским и франкосоветским договорами, он в то же время подчеркивал, что, несмотря на различие режимов в обеих странах, союз между ними периодически восстанавливался в определенных условиях. «Это обстоятельство заставляет историка искать какую-то постоянную причину, всякий раз вызывающую одинаковое следствие: союз России (СССР) и Франции» 18. Таковой причиной, по его мнению, была «угроза со стороны германского милитаризма. Эта угроза была налицо и в 1893, и в 1935, и в 1944 гг.» 19. Угроза возрождения германского милитаризма существовала и в послевоенные годы, особенно с начала 50-х годов, когда бывшие союзники Советского Союза поставили вопрос о включении вновь создаваемой западногерманской армии в агрессивный военный блок НАТО. Авторитетный голос крупного советского ученого заставлял прислушиваться к нему общественность и политические круги западноевропейских стран. В этом отношении имела большое значение и другая его статья «Германская экспансия на Восток, ее история и идеологические корни» 20.

    С 1946 г. В. М. Хвостов был привлечен к работе в Министерстве иностранных дел СССР. Он был директором Высшей дипломатической школы (ныне Дипломатической академии) МИД СССР, где также читал лекции; длительное время (до 1957 г.) являлся начальником Архивного управления и членом Коллегии МИД СССР; привлекался к участию в решении практических вопросов советской внешней политики; участвовал в работе советских делегаций на многих международных совещаниях и на сессиях Генеральной Ассамблеи ООН, не прерывая, однако, своей деятельности ученого историка и профессора МГУ. Ему был присвоен дипломатический ранг посланника 1-го класса.

    С началом «холодной войны» против СССР В. М. Хвостов много сделал для разоблачения несостоятельности концепций фальсификаторов истории происхождения второй мировой войны.

    Он был одним из главных составителей исторической справки Сов-информбюро «Фальсификаторы истории» 21. Это было не только блестящее разоблачение одного из первых антисоветских мифов «холодной войны» о советско-нацистском сговоре как причине развязывания войны Гитлером, но и четкое изложение фактов предыстории второй мировой войны, той зловещей роли, которую сыграли в ней монополистические круги западных держав, мюнхенская политика поощрения гитлеровской агрессии на Восток. При участии В. М. Хвостова был подготовлен двухтомник «Документов и материалов кануна второй мировой войны» 2в, дополнивший и подкрепивший аргументацию справки «Фальсификаторы истории».

    Подвергая резкой критике политику реванша и милитаризации, проводимую реакционными кругами империалистических держав, В. М. Хвостов уделял большое внимание разоблачению политики перевооружения Западной Германии. По этим вопросам им написаны такие статьи, как «Североатлантический договор — орудие империалистической агрессии»22, «Реваншизм и «интеграция»» 23 «Народы преградят путь реваншизму»24 и ряд других.

    После второй мировой войны возрастает вклад В. М. Хвостова в подготовку кадров советских специалистов-международ-ников. С 1946 г. в течение многих лет он возглавлял кафедру внешней политики СССР и международных отношений в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Его научные заслуги получают все более высокое признание. В 1953 г. он был избран членом-корреспондентом АН СССР. Длительное время В. М. Хвостов стоял во главе проблемного Научного совета по истории внешней политики СССР и международных отношений при Президиуме Академии наук СССР. В 1966 г. он был избран действительным членом АН СССР.

    В 1957—1959 гг. В. М. Хвостов работал в аппарате ЦК КПСС, а затем до 1968 г. занимал пост директора Института истории АН СССР. В этот период логическим завершением многолетнего изучения международных отношений последней четверти XIX — начала XX в. явился выход в свет в 1963 г. второго издания II тома «Истории дипломатии». Как отмечалось в советской печати, это была фактически новая работа, по объему более чем вдвое превышавшая первую. В этой фундаментальной книге органически слились черты, присущие обобщающему труду и специальному историческому исследованию. Написанная на основе достижений советской и зарубежной историографии, она вместе с тем в немалой своей части являлась результатом собственных научных исканий автора. Особенно это касалось внешней политики Германской империи в период канцлерства Бисмарка, отношений Германии с Россией, Францией и Англией, балканских проблем 70—80-х годов, «ближневосточного кризиса» конца XIX в., борьбы Антанты и Тройственного союза во время «боснийского кризиса». Много нового было внесено в освещение русско-иранских и англо-иранских отношений, первых войн эпохи империализма, раздела Африки, Балканских войн 1912—1913 гг.33

    Отличительными чертами книги являются сочетание богатого фактического материала и широких теоретических обобщений, комплексный подход к анализу международных отношений в ходе всемирной истории. В. М. Хвостов широко раздвинул географические рамки своего труда за пределы Европы, дал блестящий анализ всемирной истории дипломатии и международных отношений от Парижской коммуны до начала первой мировой войны. (В третьем томе «Истории дипломатии», вышедшем в 1965 г., им был дан очерк дипломатической борьбы в годы первой мировой войны). Общие теоретические проблемы книги, поставленные во введении, пронизывали ее содержание: автор показал движущие силы дипломатии, ее характерные черты, эволюцию ее методов и влияние на нее буржуазного парламентаризма, вскрыл экономические, социальные и политические факторы, определявшие внешнеполитический курс того или иного государства. Последовательное и систематическое раскрытие классовой сущности внешней политики империалистических держав коренным образом отличало эту книгу от буржуазной исторической литературы. Вместе с тем, в ней показаны и противоборствующие империализму силы:    революционный    пролетариат, народно-освободи

    тельное движение, давление широких народных масс на дипломатию.

    Центральной темой книги, одной из главных ее задач явилось раскрытие длительной дипломатической подготовки и империалистического характера первой мировой войны, истоки которой, как показал автор, восходят к 70-м годам XIX в. Основное внимание автор посвятил внешней политике великих империалистических держав, показав ее реакционный характер, ответственность за развязывание невиданной в истории мировой бойни. В книге вскрыты причины антагонизма и захватнических устремлений империалистических держав.

    В новом издании книги значительно полнее показана внешняя политика России. Важное научное значение имела оценка места и роли царской России в системе международных отношений этого периода. Диалектически оценивая внешнюю политику России, он показывает прогрессивные последствия русско-турец-

    ** Парочницкий А. Л. Рец. на кн.: История дипломатии, т. II (1871—1917).— «Вопросы истории», 1964, № 5.

    кой войны 1877—1878 гг., поддержки Россией пациопальпых движений народов Османской империи.

    Автор отметил несостоятельность точки зрения на Россию накануне 1914 г. как на полуколонию западных империалистических держав. Россия, несомненно, находилась в определенной зависимости от западного империализма, особенно англо-французского, но она продолжала оставаться великой империалистической державой. Вскрывая глубокую реакционность внешней политики царизма в конце XIX — начале XX в., автор в то же время подчеркивал перемещение центра международного революционного движения в Россию и ослабление в тот период роли царизма как мирового жандарма, каким он был в середине XIX в.

    Капитальный марксистский труд В. М. Хвостова, выдвинувший его в число крупнейших историков международных отношений нашего времени, имеет большое научно-политическое значение в раскрытии «тайн» антинародной буржуазной дипломатии, разоблачении истоков империалистической политики современных капиталистических государств. Научное значение этого труда состояло прежде всего в том, что он стал образцом методологии исследования международных отношений и внешнеполитической истории, синтетической обобщающей работой, выполненной наос-нове марксистско-ленинской теории и глубокого изучения источников и литературы. Дипломатии империалистических держав в томе противопоставляется позиция большевистской партии во главе с В. И. Лениным по вопросам внешней политики накануне и в годы первой мировой войны.

    В. М. Хвостов проявлял глубокий интерес к революционным и национально-освободительным традициям народов СССР и других стран. Он, в частности, внимательно изучал историю Отечественной войны 1812 г. и написал о ней ряд статей 25. Ярко прозвучал и надолго запомнился его доклад о войне 1812 г. на торжественном заседании, посвященном 150-летию победы над Наполеоном 26.

    Произведения академика В. М. Хвостова отличаются политической четкостью, остротой, доходчивостью, непреодолимой логикой, тщательно продуманной аргументацией, умением выделить самое главное и охватить проблему в целом и в отдельных частях. Непримиримость к своим идейным противникам, высокая ответственность и требовательность к себе и другим — эти черты советской исторической школы гармонически сочетались во всей его деятельности.

    Как ученый-иптернациопалист В. М. Хвостов мпого сил отдавал развитию и упрочению научных контактов между советскими историками и историками социалистических стран. В 1965 г. он был избран членом Сербской Академии наук, а через год — членом Германской Академии наук в Берлине. В 1965 г. В. М. Хвостов возглавил советскую секцию Комиссии историков СССР и ГДР и систематически уделял большое внимание ее деятельности. По его инициативе был создан «Ежегодник германской истории», и он же был его первым редактором. Одной из главных проблем в работе Комиссии была борьба с буржуазной западногерманской историографией, с реваншистской идеологией, с попытками внести раскол и недоверие в социалистическое содружество. Именно В. М. Хвостову принадлежала идея созыва специальной сессии историков СССР и ГДР, посвященной проблемам борьбы с империалистическим западногерманским «ост-форшунгом», стоящим на службе политики антикоммунизма и реваншизма зв. Свой вклад В. М. Хвостов внес и в деятельность Комиссии ученых социалистических стран по вопросам европейской безопасности. Он, в частности, сделал яркий и в то же время строго обоснованный доклад на сессии этой Комиссии в Берлине осенью 1964 г.

    Занимаясь прежде всего проблемами истории дипломатии, В. М. Хвостов был историком широкого профиля и крупным организатором науки. Он принял живейшее участие в качестве одного из авторов и членов редакционной коллегии в подготовке 4 тома многотомной «Истории Коммунистической партии Советского Союза» и краткого труда по истории КПСС под редакцией академика Б. Н. Пономарева27, в подготовке «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза» 28, многотомной «Истории СССР с древнейших времен до наших дней» 29®, «Советской исторической энциклопедии» 30, состоял членом редколлегий многих исторических журналов и сборников.

    Крупное значение имели выступления В. М. Хвостова на многих международных встречах ученых, особенно на международных конгрессах историков в Риме, Стокгольме и Москве. Непримиримый и бескомпромиссный борец за торжество ленинских идей, В. М. Хвостов остро полемизировал с защитниками враждебной коммунизму идеологии. Он был не только опытным и талантливым исследователем, но и страстным, убежденным борцом за партийный подход к изучению истории, выступал с критикой буржуазных и ревизионистских фальсификаторов истории всех направлений.

    Надолго сохранится воспоминание о решительном отпоре, данном академиком Хвостовым на XIII Международном конгрессе историков в Москве в августе 1970 г. попыткам некоторых буржуазных историков реабилитировать фашизм, представить его в виде некоего «левого» движения. «Германский и итальянский фашизм,— напомнил подобным историкам В. М. Хвостов во время своего выступления на заседании 21 августа,— служил интересам крайне реакционных кругов крупного капитала, крайне реакционных кругов империализма этих стран, служил делу подавления нараставшего коммунистического движения, социалистической революции». Академик В. М. Хвостов подчеркнул, что фашизм это прежде всего реакционная диктатура наиболее крайних слоев монополистического капитала, империализма, связанная с подавлением диктаторскими, террористическими методами прогрессивных движений внутри страны, отменой буржуазно-демократических законов, буржуазно-демократических порядков, а во внешней политике — направленной на войну.

    Вместе с тем В. М. Хвостов всегда давал пример дифференцированного подхода к произведениям буржуазных историков, отмечая то ценное, что дают труды лучших представителей буржуазной науки. Но он всегда выступал против внесения «политиканства» в научную дискуссию и фальсификации истории.

    Велика роль В. М. Хвостова и в издании исторических источников, в подготовке справочных изданий, в редакционной работе. Когда в 1956 г. при Министерстве иностранных дел СССР была образована Комиссия по изданию дипломатических документов, В. М. Хвостов стал заместителем ее председателя А. А. Громыко. При его содействии было осуществлено издание большого числа документов внешней политики СССР31 и организовано издание другой фундаментальной публикации — «Внешняя политика России XIX и начала XX века» 32.

    В. М. Хвостов принимал непосредственное участие в подготовке таких изданий, как «Дипломатический словарь» 33, в течение ряда лет был главным редактором журнала «Международная жизнь».

    Такая особенность творческой деятельности В. М. Хвостова, как тесная связь ее с практическим осуществлением внешней политики Советского государства, неизменно выражалась в его выступлениях в периодической печати, которые служили откликом на конкретные проблемы, возникавшие на международной арене перед Советским Союзом.

    Как педагог он сыграл значительную роль не только являясь профессором Московского университета и автором учебников для высшей школы. Ему всегда было присуще огромное внимание к совершенствованию школьного исторического образования. Нельзя не напомнить об известном школьном учебнике «Новой истории», созданном под его редакцией и при его участии. По этому учебнику учились многие миллионы школьников не только в СССР, но и на Кубе и в других социалистических странах34. И в этом учебнике им написана была яркая и лаконичная глава о международных отношениях последней трети XIX в. Подготовленное коллективом авторов новое издание этого учебника под редакцией В. М. Хвостова получило высокую оценку и было отмечено первой премией Министерства просвещения РСФСР35. Выдающиеся качества педагога, ученого и организатора обусловили избрание В. М. Хвостова первым президентом Академии педагогических наук СССР, которую он возглавлял в 1967— 1971 гг.36

    На протяжении всей своей деятельности В. М. Хвостов был связан с преподавательской работой в высшей и средней школе. Не замыкаясь в кабинетной работе, он внес большой вклад в подготовку научных и педагогических кадров общественных наук.

    Академик В. М. Хвостов являлся выдающимся общественным деятелем. Его активность в этой сфере теснейшим образом была связана с его научными занятиями. Он был членом Советского Комитета защиты мира, заместителем председателя Комиссии при Президиуме АН СССР по проблемам разоружения, членом международного и советского Комитета Пагоушского движения ученых за разоружение, участвовал в Пагоушских и других международных конференциях и конгрессах.

    В 1971 г. деятельность В. М. Хвостова была увенчана избранием его академиком-секретарем Отделения истории АН СССР. В 1972 г. он стал также председателем Национального Комитета историков Советского Союза. К этому времени В. М. Хвостов был награжден двумя орденами В. И. Ленина, а также другими многочисленными правительственными наградами. Уже первые шаги его на новом поприще академика-секретаря Отделения исторических наук АН СССР дали крупные результаты, но тяжелая болезнь внезапно оборвала его жизнь.

    Уделяя огромное внимание современным проблемам советской внешней политики, академик В. М. Хвостов до конца своих дней пристально следил за развитием исследований в той области, с которой он начал свой творческий путь,— истории международных отношений последней трети XIX — начала XX в. Он всегда оставался в этой области на высоте последнего слова науки и творчески развивал ее дальше. Можно не сомневаться, что публикуемый том его трудов будет с огромным интересом встречен и учеными — специалистами, и практиками — дипломатами, и военными деятелями. Том этот содержит много ценного для аспирантов-историков и студенческой молодежи, для учителей и самых широких кругов интересующихся историей внешней политики и международных отношений.

    КРИЗИС ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ БИСМАРКА

    Внешняя политика Германской империи приблизительно до половины 90-х годов XIX в. в первую очередь определялась теми условиями, в которых произошло национальное объединение Германии, а вместе с ним оформилась и новая социально-политическая структура Центральной Европы. Только в 90-х годах в германской внешней политике интересы монополистического капитала начинают играть руководящую роль и, следовательно, только с этого времени политика Германии принимает современный империалистический характер.

    Буржуазное преобразование Австрии и Пруссии совершалось в условиях, когда буржуазия уже перестала быть революционной силой, а пролетариат этих стран оставался еще слишком слабым. В итоге буржуазное преобразование произошло здесь «... в самой невыгодной для рабочих форме, с сохранением и монархии, и привилегий дворянства и массы других остатков средневековья» *. В Австрии утвердилась система австро-венгерского дуализма, а национальное объединение Германии было произведено силами прусской монархии и привело к «гегемонии прусских помещиков» 37 во вновь созданной Германской империи. Гегемония эта покоилась на определенной сделке между дворянством н крупной буржуазией; эта последняя из страха перед пролетариатом покупала условия для своего экономического расцвета «ценой немедленного отказа от собственной политической власти» 38. Ясно, конечно, что характер прусской монархии не мог при этом не измениться: в ней начинают преобладать черты «бонапартизма» 39. Но так как в Германии старая монархия принимала относительно более современные формы без больших потрясений экономического могущества старого господствовавшего класса, то получилось, что «... как и в старой абсолютной монархии, в современной бонапартистской действительная правительственная власть» осталась «в руках особой офицерской и чиновничьей касты, которая в Пруссии пополняется частью из собственной среды, частью из мелкого майоратного дворянства.

    реже — из высшего дворянства и в самой незначительной части — из буржуазии» 40.

    Положение монархии и юнкерства основывалось в первую очередь на силе прусской армии, которая в ходе трех исключительно победоносных войн укрепила за собой репутацию лучшей военной организации во всем мире, и нет ничего удивительного в том, что монархия и юнкерство должны были стремиться к созданию таких условий, которые делали бы первейшей национальной необходимостью перманентное усиление армии. Мы не можем здесь касаться тех соображений, которые побудили Бисмарка согласиться с мнением генерального штаба, требовавшего аннексии Эльзаса и Лотарингии. Но какова бы ни была субъективная значимость этих соображений, объективное значение аннексии было таково, что, говоря словами Маркса, она стала «вернейшим способом» превратить франко-германскую войну в «европейскую институцию» и тем самым оказалась «наилучшим средством» к тому, чтобы «...увековечить в обновленной Германии военный деспотизм как необходимое условие господства над Польшей Запада — Эльзасом и Лотарингией» в. И, наоборот, почетный мир с Францией, создав «возможность мирного развития на западе континента», привел бы к «растворению» Пруссии в Германии 41. Вскрывая в этом замечательном документе значение аннексии Эльзас-Лотарингии как средства укрепления классовой структуры Германской империи, Маркс ровно ничего не говорит о роли лотарингской руды. Не подлежит сомнению, что при определении деталей в направлении границы, Бисмарк учитывал наличие рудных богатств, но в момент, когда решался вопрос об аннексии, и вообще на протяжении по меньшей мере первого десятилетия после франко-прусской войны руда эта не имела для него решающего значения в Эльзас-Лотарингском вопросе; чтобы понять причины этого, достаточно вспомнить, что она получила крупное экономическое значение только после изобретения Томасом в 1878 г. способа переработки руд, богатых фосфором42.

    Превратив европейский мир в систему «вооруженного мира», в «бесконечную войну под маской мира», как выразился Эдгар Кинэ43, аннексии 1871 г. «как во внутренней политике, так и во внешней образовали основу для реакционной политики Бисмарка» 44. Франко-германские отношения напоминали «... простое перемирие до тех пор, пока Франция не окрепнет настолько, чтобы потребовать потерянную территорию обратно» и. Со свойст • венной ему иногда циничной откровенностью Бисмарк объяснял французскому дипломату всего через три месяца после подписания Франкфуртского мира, что со стороны Германии было бы ошибкой брать Эльзас-Лотарингию в случае, «если бы миру суждено было быть прочным» (si la paix devait être durable), так как для нас «эта провинция лишь обуза». Она станет новой «Польшей, с Францией, стоящей за нею» — вставил француз. «Да,— согласился Бисмарк,— Польшей, с Францией за нею» 45. Таким образом на франко-германской границе был создан вечный очаг военной опасности. Этот очаг превратился вместе с тем в живительный источник силы для прусско-германской монархии, ибо он поднимал значение армии и давал в руки монархии могучее оружие, чтобы добиваться от рейхстага все новых средств на ее усиление. Крупный капитал был склонен делать из международной ситуации те же выводы, что и Бисмарк. Вторая «война с Францией из-за Эльзас-Лотарингии является исторической необходимостью. Только после того, как она будет победоносно проведена, немецкое национальное государство окажется прочно обеспеченным» 46, — так писал в дни военного напряжения в феврале 1887 г. лидер национал-либералов Беннигсен. С точки зрения значения аннексии Эльзас-Лотарингии характерны и те аргументы, с помощью которых лидер консерваторов граф Гельдорф в те же дни обосновывал в рейхстаге необходимость усиления армии. «У нас существуют партии, вожди которых не стоят больше на почве отечественной политики, а ведут интернационалистическую политику У нас имеются в этой палате,— продолжал он,— представители одной области, которые открыто возражают против принадлежности к империи» 47. По меткому замечанию русского дипломата, обычный прием Бисмарка заключался в том, чтобы «представить внешнее положение в угрожающем виде», дабы «отвлечь общественное мнение от жгучих внутренних вопросов, раздуть военный шовинизм и тем самым отточить страшное орудие военной мощи, которое можно будет таким образом пустить в ход как против внешних, так и против внутренних врагов» 48. Со стороны Бисмарка это не было, конечно, простым блефом. В том-то и дело, что отторжение Эльзаса и Лотарингии форсировало и вооружения Франции. Ясно, что этим самым аннексия создавала и действительную потребность в усилении армии с точки зрения чисто военной необходимости. Так было и во время франко-германских трений 1874 г.

    (из-за антигерманского выступления французских епископов против культуркампфа) 49, и в дни военной тревоги 1875 г., и в период кризиса зимой 1886—1887 гг. Во время последнего было достигнуто увеличение мирного состава армии на 41 тыс. человек. Вплоть до 1912 г. ни один германский военный закон не давал такого повышения личного состава армии; даже последовавший за франко-русским союзом закон 1893 г. дал несколько меньшее увеличение — на 38 тыс., все же остальные — значительно меньше.

    Другим показателем внутриполитического значения франкогерманской военной опасности служат выборы, которые «делал» Бисмарк, играя на вызванном ею шовинизме. Так, распустив в конце 1886 г. неугодный ему рейхстаг, отклонивший проект военного закона, он создал знаменитый «картельный рейхстаг» — едва ли не наиболее «удобный» с самого основания империи.

    Поскольку Бисмарк использовал .военную опасность для проведения септеннатов, т. е. для умаления и без того небольших прав рейхстага, то понятно, что та часть буржуазии, которая осталась при трусливой оппозиции против Бисмарка, пыталась разоблачить обрисованное нами значение франко-германских отношений с точки зрения внутренней политики германской империи: «Германией руководит филистер (поскольку ему не диктуют юнкер и поп), и этот филистер достаточно глуп, чтобы думать, что без септенната завтра же придут французы»,— писал Людвиг Бамбергер50. А вождю «свободомыслящих» Евгению Рихтеру «внешнеполитические основания, которые должны были сделать более настоятельной необходимость отягощения налогоплательщика, казались только уже вошедшими в привычку, заранее приготовленными аргументами всякой агитации за новое увеличение военных расходов» 51.

    Но все эти внутриполитические достижения составляли только одну сторону медали; другой ее стороной были те внешнеполитические опасности, на которых ведь и зиждились все выгоды внутренней политики. Оборотной стороной медали был тот «кошмар коалиций», который с 1871 г. ни на минуту не покидает Бисмарка. То обстоятельство, что он сам вызвал этот призрак, не делало его менее страшным.

    Бисмарк с самого начала был твердо убежден в неизбежности новой франко-германской войны. «Генеральный штаб запросил меня,— говорил Бисмарк в только что цитированной беседе с французским дипломатом,— могу ли я гарантировать, что Франция не станет брать реванш. Я ответил, что, наоборот, я совершенно убежден, что за минувшей войной между Францией и Германией последует ряд других» 52. Исходя из неизбежности французского реванша, Бисмарк полагал, что как только станет несомненным, что Франция начинает готовиться к новой войне, «нам незачем ждать, а, напротив ... надо будет тотчас же ударить» 53. Франко-германского единоборства Бисмарк нисколько не боялся, наоборот, новый разгром Франции не мог не быть для него желательным. Ведь если бы он только произошел, то был бы ослаблен тот центр, который являлся тогда кристаллизационным пунктом всех возможных коалиций против Германии. Только это могло бы по-настоящему прочно укрепить положение Германской империи. Почему этого разгрома не случилось — на это дает ответ следующее замечание английского дипломата: «Было бы легко спровоцировать и раздавить Францию, но можно ли будет сделать это, не вызвав бури в других странах...» 54.

    На единоборство с Францией рассчитывать не приходилось, и если в этом и могли быть какие-либо иллюзии, то опыт военной тревоги 1875 г. должен был их полностью рассеять. А если бы Франции удалось составить коалицию против Германии, то последней могла бы угрожать смертельная опасность. В таких условиях дипломатическая изоляция Франции становится важнейшей задачей внешней политики Бисмарка 55. В силу условий ее возннкновепия путем «революции сверху» и династических войн безопасность Германской империи оказалась с самого начала в очень сильной зависимости от внешних союзов с Австрией, Россией или Англией.

    Посмотрим сначала, как обстояло дело с австро-германскими и австро-русскими отношениями. Классовая структура Германской империи, в том виде как она возникла в итоге «революции сверху», определила и первоначальное развитие австро-германских отношений. Германия-Великопруссия оказалась весьма тесно и своеобразно связанной с побежденной ею монархией Габсбургов. Прежде всего в случае распадения Австрии на составляющие ее национальные элементы почти неизбежным стало бы присоединение немецкой Австрии к Германской империи. Между тем для бисмарковской Германии такой «аншлюс» был делом весьма нежелательным. Он означал бы огромное усиление анти-прусских элементов внутри Германии —и либеральных и, в особенности, католических — и угрожал бы политической гегемонии прусского юнкерства56. Ведь цитаделью юнкерства являлись только шесть восточных провинций Пруссии, и уже события 1866 и 1871 гг. в огромной степени усилили в государстве чуждые юнкерству элементы57. «В случае распада монархии Габсбургов,— писал граф Монте, будущий германский посол в Риме,— наиболее дружественная Германии часть монархии — Венгрия — «сократится до половины своей территории. Окажемся ли мы после этого достаточно сильными, чтобы сохранить на остаток Австрии то влияние, которое необходимо нам в целях самосохранения, без прямого присоединения этого католического чурбана и чтобы обеспечить себе затем положение в Венгрии, Кроатии и Семи-градье,— в этом я сомневаюсь. А между тем,—заключил Монте,— одни мы попадем между двух жерновов — Россией и Францией» “. После только что сказанного понятно, что классовые интересы юнкерства требовали консервации Австрии.

    Поскольку закрепление немецкого влияния в славянских и румынских областях дунайского бассейна после краха Габсбургов представлялось сомнительным, то, в случае распада Австро-Венгрии, Германии грозила опасность столкнуться с русским влиянием вдоль всей ее южной границы, от Кракова до Адриатики. Нужно было «продлить существование Австрии уже потому, что без этого все Балканы подпадут под русское влияние» 2в. При оценке австро-германского союза слишком часто забывается, что он создавал политические гарантии единства и доступности такого очень важного для германской промышленности рынка, который в силу непрочности существовавшей в нем политической организации, без поддержки извне грозил развалиться на составные части, которые вероятно, став самостоятельными, оказались бы гораздо более враждебны германскому экспорту. Этим объясняется популярность австро-германского союза в кругах немецких либеральных партий, представлявших именно интересы буржуазии. «Малогерманские либералы,— пишет биограф Беннигсена,— после того как они помогали выбросить Австрию из германского союза, были ныне всем сердцем за то, чтобы теперь завязать прочную международно-правовую связь через пропасть 1866 года» 58. Важность же австро-венгерского рынка определяется тем, что в 80—90-х годах он поглощал 10—12% всего германского экспорта. В 1890 г. он занимал в германском экспорте третье место, к 1895 г. перейдя на второе, обогнав США и встав непосредственно за Великобританией. В германском импорте доля Австро-Венгрии равнялась 14% в 1890 г. и 12,4% — в 1895 г.59 Можно согласиться с В. Шюслером, что Австро-Венгрия до известной степени как бы заменяла нехватившие Германии колониальные территории 60.

    В итоге всего сказанного становится понятным, что австрогерманский союз стал, можно сказать, стержнем внешней политики Германской империи и что «сохранение австро-венгерской монархии в качестве независимой сильной великой державы» являлось «для Германии условием поддержания равновесия в Европе» 61.

    Напомним, что, как неоднократно указывал Маркс, великогерманская демократическая республика, усиленная немецкой Австрией, возникшая в революционной войне против царизма, в войне, которая дала бы национальную независимость Польше, опираясь на эту последнюю и на Венгрию, не имея за плечами грабительского Франкфуртского мира и франко-германской войны в качестве «европейской институции»,— такая Германия была бы в своем ином положении перед лицом русской опасности 62. Поэтому она не была бы вынуждена связывать свою судьбу с архаическим государством Габсбургов. Сохранение последнего и фактически возникшая между Германией и Австро-Венгрией связанность были следствием победы «революции сверху». Но без этого Пруссия должна была бы также прекратить свое существование, без этого для развития классовой борьбы пролетариата расчистилась бы гораздо более широкая арена. А этого не хотели ни юнкерство, ни крупный капитал.

    Иначе, чем с Австрией, складывались отношения с Россией. Германская империя создавалась при ближайшей помощи со стороны царской России и нет ничего удивительного, что Бисмарк с самого начала пытается укрепить русско-германский союз. Так явился союзный договор 1872 г.

    Империи Романовых и Гогенцоллернов были спаяны друг с другом рядом чрезвычайно важных связей. Беда их обеих заключалась в том, что при всей своей важности связывающие их нити оказались недостаточно прочными, чтобы предотвратить финальное столкновение. В 1863 г. связь между русской и прусской реакцией нашла юридическое оформление в известной конвенции Альвенслебена, устанавливающей сотрудничество в подавлении польского восстания. Бюлов сочувственно цитирует в своих мемуарах замечание Вандаля, что раздел Польши — это та «кровавая колыбель, в которой родилась русско-прусская дружба»63. В самом деле, успех польского восстания в России, вообще освобождение русской Польши — все равно каким путем — сделали бы крайне трудным поддержание чужеземного господства и в немецкой Польше 64. Между тем потеря Польши означала бы для Пруссии огромный ущерб, хотя бы уже из-за очертания польско-германской этнографической границы.

    Революция в России, по выражению Маркса, была бы «похоронным звоном для Пруссии» 65. В своих мемуарах Бисмарк неоднократно говорит, особенно в связи с союзом трех императоров, о монархической солидарности, которая гораздо важнее, нежели склоки из-за каких-то там Балкан, ибо она является важным орудием в борьбе против революции66. И Бюлов также пишет, что он полагал, что чем бы ни кончилась русско-германская война, за исход ее будут расплачиваться в первую очередь династии зв.

    Одна инструкция Бисмарка своим дипломатам, относящаяся к ноябрю 1880 г., хорошо вскрывает нам, почему и помимо Польши солидарность с русским абсолютизмом была для германско-прусской реакции реальной потребностью. «Расширение русской империи за счет каких бы то ни было турецких провинций и даже Константинополя для Германии вообще не представляло бы никакой угрозы, а для Австрии — в меньшей степени, чем там принято думать». Но если расширение империи Романовых не пугает Бисмарка, то «наоборот, панславизм с его революционными целями опасен был бы для обеих немецких держав, для Австрии в еще большей степени, чем для нас, а больше всего для самой русской империи и ее династии» 67.

    Цитату эту мы привели вовсе не потому, что она правильно рисует объективную роль реального «панславизма». Но важно, что, нисколько не опасаясь захвата Константинополя царской Россией, Бисмарк боится появления на ее месте какой-либо революционной силы. Бисмарк всегда высказывался даже против перехода России к конституционному режиму и, как известно, вскоре после 1 марта прямо воздействовал в этом смысле на Александра III.

    Но такова уж была диалектика истории, что один и тот же факт — объединение Германии «сверху», делая для Германской империи крайне желательным сохранение царизма в России, ставил ее одновременно перед фактом неизбежного нарастания угрозы русско-германской войны. «... Война 1870 г. так же неизбежно чревата войной между Германией и Госсией, как война 1866 г. была чревата войной 1870 года» 3®.

    Начиная с 1874 г., проходит целая цепь событий, которые обнаруживают, что царская Россия не намерена допустить нового разгрома Франции. Формула Горчакова: «Сильная и могущественная Франция необходима для Европы» 68 означала, что для русско-германской дружбы объективная международная обстановка создавала весьма узкие рамки. В процессе нарастания военного напряжения 1875 г. отчетливо выявились основные линии международной обстановки на континенте: разгром Франции поставил бы царскую Россию в полную зависимость от Германии. Наоборот, для Германии не меньшую опасность означал разгром Австрии. Таким образом вся обстановка подсказывала Германии союз с Австрией, но не с Россией. Тем не менее Бисмарк всегда добивался и последнего. У него были все основания желать этого союза, но не было сил сделать его прочным.

    Союз с Австрией, устраняя опасность наиболее страшной коалиции, так называемой коалиции Кауница — из Австрии, России и Франции,— не устранял опасности Франко-русского союза, опасности также достаточно грозной. Отсюда всемерные усилия Бисмарка параллельно с австро-германским союзом поддерживать такие отношения с Россией, которые удержали бы ее от союза с Францией. Тут заключается второй источник знаменитого русофильства Бисмарка. Мы остановимся сейчас на этой стороне его политики, как она складывалась к концу его канцлерства во второй половине 80-х годов на фоне буланжистского и болгарского кризиса, с тем чтобы посмотреть затем, насколько удалось Бисмарку изменить только что обрисованные нами условия развития русско-германских отношений.

    Немецкая националистическая историография стремится представить в качестве высшей цели политики Бисмарка всемерное укрепление европейского мира. Объединив Германию «кровью и железом», канцлер, оказывается, затем превратился в великого миротворца. Построенная Бисмарком система союзов служила ему средством сдерживать те державы, со стороны которых в его времена можно было ждать нарушения мира: реваншистскую Францию и «панславистскую» Россию. Посмотрим, насколько эта трактовка политики Бисмарка отвечает исторической истине.

    С первого взгляда может показаться, что это действительно так. Нет числа тем дипломатическим документам, в которых Бисмарк высказывается за сохранение мира и дружбы с Россией 69.

    Согласно русско-германскому договору 1887 г., сменившему договор «трех императоров», Бисмарк, как известно, обещал русскому правительству в случае, если оно предпримет шаги к захвату проливов, «соблюдать благожелательный нейтралитет и оказать» ему при этом «моральную и дипломатическую поддержку» (дополнительный протокол), признать «законность преобладающего и решающего влияния» России «в Болгарии и Восточной Румелии» (ст. 2) и гарантировать соответствующее давление на султана, чтобы заставить его поддерживать на деле принцип закрытия проливов для военных судов (ст. 3).

    Несомненно, что все это не было пустыми словами. Бисмарк не только подписывал с русским правительством многообещающие договоры, но в ряде случаев действительно проводил политику, направленную на то, чтобы удержать Австрию от сопротивления русской экспансии на Балканах, неустанно разъясняя австрийцам, что по договору 1879 г. германское правительство обязалось защищать Австрию в случае нападения на нее России, но вовсе не поддерживать ее балканскую политику: «Побуждение к войне,— писал Бисмарк послу в Вене Рейсу,— для нас никогда не будет заключаться в балканских вопросах, а всегда исключительно лишь в потребности защитить независимость Австрии, как только последней будет грозить опасность со стороны России». За восточные же интересы Австро-Венгрии Германия «вступаться» вовсе не обязана 70. Бисмарк сорвал попытки австрийцев расширить casus foederis путем соглашения между генштабами71. Обеспечивая Австро-Венгрии согласно союзному договору 1879 г. вооруженную поддержку со стороны Германской империи в случае нападения на нее России, Бисмарк по русско-германскому договору 1887 г. гарантировал России нейтралитет в случае нападения на нее Австрии (ст. 1). Решение этого тонкого вопроса кто на кого «напал» — Бисмарк оставил за собой, предлагая своим партнерам положиться тут на его «лояльность» 72. Мы можем в данном случае согласиться как с Бисмарком, так и с его исто-риками-апологетами, что подобная политика несомненно должна была содействовать предотвращению австро-русского конфликта73, ибо каждая сторона при наличии такой позиции у Германии должна была предварительно крепко подумать, раньше чем напасть на другую. Несомненно также, что ни одна сторона не решилась бы это сделать, не посоветовавшись предварительно с германским правительством.

    Изложенная характеристика «русской» политики Бисмарка стала теперь, можно сказать, общим местом в исторической литературе. Получается, что Бисмарк действительно был великим миротворцем — ведь кажется, что за это говорят источники первоклассной достоверности.

    Между тем в 1879 г. Энгельс полагал, что «Бисмарк всеми силами стремится вызвать войну с Россией» 74. Выходит по-видимому, что Энгельс ошибался. Все то, что мы сказали о русской политике Бисмарка, как будто говорит за то, что Энгельс неверно угадал направление германской политики. Если мы обратимся, например, к новейшей характеристике политики Бисмарка, которая появилась в «солидной» немецкой литературе (1 том работы Онкена) 4в, или если мы обратимся к тому, как трактует политику Бисмарка американец Фей 4 то мы совершенно не найдем там материалов, которые могли бы дать хотя бы отдаленное подтверждение приведенному высказыванию Энгельса.

    Но тут необходимо обратить внимание на следующее обстоятельство: оба эти автора — да и не они одни (мы взяли их только в качестве примеров) в своем изложении сосредоточиваются преимущественно на той части политики Бисмарка, которая вращается вокруг его отношений с Францией и восточно-европейского монархического треугольника. Основания для такой трактовки политики Бисмарка мы находим в его же собственных мемуарах и в инспирированных им статьях в «Hamburger Nachrichten» до сих пор представляющих огромный интерес. Между тем другое течение в среде самих же немецких историков и мемуаристов (Плен75, Гамман4в, Эккардштейн76, Рахфальм) давно уже с достаточной полнотой раскрыло иную сторону политики Бисмарка, его «английскую» политику.

    Видя основную задачу этой политики в заключении союза с Англией, эти исследователи, конечно, преподносят нам политическую систему Бисмарка в кривом зеркале. Но ошибка их заключается вовсе не в неправильности утверждения, что Бисмарк стремился договориться с Англией, а в том, что они совершенно неправильно истолковывают смысл его попыток. Только в свете «английской» политики Бисмарка вскрывается истинное значение его политики по отношению к России и Австрии и решается вопрос о правильности или ошибочности догадки Энгельса.

    Но, раньше чем перейти к характеристике англо-германских отношений, нужно остановиться еще на одном моменте отношений с Россией, который непосредственно подведет нас к отношениям с Англией.

    Не подлежит сомнению, что из всех условий перестраховочного договора для царской России с немецкой точки зрения наибольшую роль77 играл § 3, предусматривавший дипломатическую помощь и поддержание принципа закрытия проливов. Именно этому параграфу придавало наибольшую ценность и само русское правительство. Этот параграф давал чрезвычайно важную гарантию эффективности принципа закрытия проливов и тем самым фактически преграждал британскому флоту доступ в Черное море в случае осложнения англо-русских отношений. Практическое значение его проявилось в полной силе во время афганского инцидента 1885 г., когда по просьбе русского правительства Бисмарк с полным успехом оказал соответствующее давление на Турцию 78. Закрытие проливов делало для Англии невозможным угрожать России на юге, и «тем самым» «Кавказ, база операций в Закаспии против Герата и т. д.», был «прикрыт с тыла и с фланга» 79. Между тем английский план военных действий включал в себя в качестве очень важного составного элемента десант на Кавказском побережье Черного моря с диверсией против Одессы 80 Русское правительство получало таким образом для своей экспансии в Средней Азии солидное прикрытие, едва ли не в самом уязвимом для английского флота пупкте.

    Этим самым Бисмарк несомненно подталкивал русскую экспансию как па Среднем, так и на Ближнем Востоке. Во время переговоров о заключении договора перестраховки он с большой охотой шел на расширение своих обязательств «не мешать» России на Востоке 81 и неоднократно выражал свое удовлетворение по поводу всяких авантюрных попыток царской России в этом направлении:    «Möchte    sie doch»,— пометил он, например, на

    полях донесения из Петербурга, сообщавшего о предполагаемых попытках России снова начать активную политику в Болгарии 82. С этой же целью Бисмарк поощрял, например, авантюрнейшие попытки царской России вмешаться в абиссинские дела83. Он приветствовал и захват Константинополя, ибо все это оттягивало бы силы России от германской и австрийской границ и усиливало бы англо-русский антагонизм, что конечно повышало для обоих противников ценность отношений с Германией и предотвращало возможность их соглашения, которое могло бы направиться против этой последней 84. Но основная задача Бисмарка заключалась при этом в том, чтобы добиться прочных договорных обязательств со стороны Англии по отношению не к самой Германии, но к ее союзникам — к Австрии и Италии, согласно которым она обязалась бы оказать России сопротивление в ее продвижении на Восток, т. е. именно на том самом пути, к которому ее толкал сам Бисмарк. Захват Константинополя Россией «сделал бы для Англии невозможным пребывание в нынешней ее роли холодного наблюдателя» в0. При активном содействии Бисмарка возникла так называемая «восточная антанта» 1887 г. между Австро-Венгрией, Италией и Англией. Договор перестраховки и «восточная антанта» были заключены в течение одного и того же года. С помощью одного Бисмарк побуждал Россию взять «ключи от своего дома», с помощью другой он — чужими руками — воздвигал перед ней препятствия к овладению этими ключами. Легко видеть, что эта политика означала провокацию войны.

    Это обстоятельство, чрезвычайно неприятное для немецких историков, не осталось тайной для осведомленных и наблюдательных современников. Недавно вышли III и IV томы биографии лорда Солсбери, пока не использованные ни в одной крупной работе о Бисмарке; они дают возможность вскрыть в политике канцлера ряд новых сторон. Британский премьер откровенно заявлял в своих письмах, что он считает «восточную антанту» орудием войны, а вовсе не средством укрепления мира: «В интересах мира шаг этот неразумен»,— писал он85. Наиболее сокровенные замыслы Бисмарка вскрывает одип документ, опубликованный в «Grosse Politik», относящийся к осени 1886 г. и представляющий запись мыслей Бисмарка под его диктовку, запись, не предназначенную в дословном виде для сообщения даже и немецким дипломатам. «Если бы имелась уверенность, что Австрия в случае, если она подвергнется на Востоке — в Дарданеллах или в Болгарии — нападению со стороны России, сможет рассчитывать на поддержку со стороны Англии, и если бы мы имели в этом полную убежденность, то мы не считали бы своей задачей сдерживать Австрию в ее сопротивлении России». Но пока такой уверенности нет. Без участия же Англии «вся тяжесть войны на два фронта ляжет преимущественно на наши плечи». В силу этого единственно правильный путь наше0 политики я пока вижу в сохранении мира» в2. В этом документе с полной очевидностью вскрыта истинная причина «пацифизма» Бисмарка и его политики предотвращения австро-русского конфликта и поддержания «дружбы» с Россией: все это было ему нужно лишь до тех пор, пока не было прочной договоренности с Англией. Еще в 1870 г.— такой неизменной оставалась у него эта схема — Бисмарк сказал: «До тех пор пока наши отношения к Австрии не поставлены на лучшую и более прочную основу, до тех пор пока в Англии не возобладало убеждение, что своего единственного и наиболее надежного союзника на континенте она может найти только в Германии,— наибольшую цену для нас представляют добрые отношения с Россией» вз. Бисмарк действительно стремился избежать войны Австрии и Германии против России и Франции, но лишь до тех пор, «пока» не было обеспечено участие Англии. «Возможность войны,— заявил однажды Бисмарк в частной беседе,— зависит от позиции, которую по отношению к России займет Англия: возьмет ли она на себя роль рабочего быка или же ожиревшего, страдающего удушьем» в4.

    Мы видим теперь, как обстоит дело с «пацифизмом» Бисмарка. Мы видим, что прав был Энгельс, а не апологеты Бисмарка. Но больше того. В цитированном выше письме Марксу Энгельс, указав, что Бисмарк хочет войны, продолжает: «В союзе с Австрией и Англией он может уже решиться на это»; «если бы присоединилась Англия, шансы были бы весьма благоприятны для Бисмарка»в5. Можно только поражаться прозорливости Энгельса; мы можем теперь подтвердить его оценку документально. Действительно, в вопросе о войне, переход от предположений к действительности решался для Бисмарка в зависимости от позиции Англии.

    Но Бисмарку нужна была не просто договоренность с Англией. Англо-германский союз, направленный против России, его не устраивалвв. «Англия никогда не сможет рассчитывать на наш союз против России»,— заявил английскому послу Малету сын канцлера Герберт Бисмарк в Целый ряд соображений делал такой союз нежелательным. Мы отметим здесь только одно: вся тяжесть войны, которая неизбежно превратилась бы и в войпу против Франции ®8, пала бы в таком случае на плечи Германии, и у нее не хватило бы сил, чтобы нанести Франции достаточно сокрушительный удар. А без этого — победа над Россией означала бы для Германской империи только опасность реванша еще и с Востока, рост зависимости от своих союзников и, следовательно, подрыв гегемонии Германии в Европе ®9.

    Другое дело, если бы, натравив на Россию Англию и Австрию, Германия направила бы большую часть своих собственных сил против Франции. «Мы должны иметь наши руки свободными... с тем, чтобы мы, если дело дойдет до разрыва с Россией из-за вопросов Ближнего Востока, не были вовлечены в это сразу, ибо все наши силы нужны нам против Франции» 86. А вот перспектива, которой Бисмарк угрожал австрийцам, уговаривая их не мешать России, до тех пор пока в конфликт не втянется Англия: «Если война с Россией возникнет из-за нападения Австрии на Россию, то с моей точки зрения нам диктуется вовсе не участие в этой последней, а немедленное нападение на Францию, и наше отношение к войне с Россией должно быть поставлено в зависимость от успеха нашей войны с Францией» 87. Заметим, что с его точки зрения можно думать, что «франко-германская война может быть проведена без того, что одновременно мы будем вынуждены на борьбу против России» 88. Иначе говоря, он даже готов был предоставить в таком случае Австрию своей судьбе в обмен на возможность разгромить Францию.

    Понятно, что этот последний вариант Бисмарку был вовсе нежелателен, и ведь приведенные замечания мыслились им как предостережение австрийскому правительству. Но, как мы видим, дело коренным образом менялось, если бы была уверенность, что Австрия не останется одна, что ей поможет Англия.

    Тот политический деятель, от которого в первую голову зависело дать Бисмарку такую уверенность, т. е. лорд Солсбери, прекрасно разгадал сущность обрисованной политики Бисмарка. «Последний,— писал он,— хочет отвлечь русского медведя с запада на юго-восток. Если он сможет организовать милую маленькую войну между Россией и тремя державами (т. е. Англией, Австрией и Италией), он будет иметь досуг сделать на будущее Францию безвредным соседом»89. В другой раз Солсбери писал, что

    Бисмарк «очень хотел бы, чтобы Россия оказалась в Константинополе, ибо он уверен, что в этом случае Турция, Англия и Австрия будут вынуждены к войне, в то время как он сохранит благожелательный нейтралитет или, если представится случай, нанесет новый удар Франции»90. «Он склонен думать,— писал Солсбери королеве,— что кн. Бисмарк хотел войны с Францией», а когда ему стало очевидно, что Россия не допустит ее разгрома, «князь постарался посеять вражду между Россией и Болгарией, надеясь, что руки царя будут благодаря этому слишком заняты, чтобы позволить ему вмешаться в пользу Франции» 91. Не сомневаясь, что Бисмарк хотел бы нанести удар Франции, Солсбери колебался, руководствуется ли тут Бисмарк просто желанием ее разгромить, или же мысль эта внушена ему страхом, что если этого не сделает он, то войну все равно начнут французы. Для нас важно, что и в случае правильности последнего предположения, Бисмарк хотел бы их предупредить — «если представится случай». Для того, чтобы случай «представился» нужно было прежде всего заполучить обязательство Англии помочь Австрии против России.

    Однако добиться такого обязательства было далеко не так просто. Действительная суть той напряженной дипломатической игры, которая ведется во второй половине 80-х годов между Берлином и Лондоном вокруг восточного вопроса и которую мы здесь не можем к сожалению проследить детально, заключалась только в одном вопросе: кто кого сумеет заставить принять на себя основную тяжесть войны против России. Если Бисмарк стремился связать Англию, сохранив за собой свободу действий, то Солсбери ставил себе совершенно аналогичную задачу: связать Австрию, а вместе с ней и Германию — одна Австрия была слишком слаба.

    Мы перейдем непосредственно к результатам этих переговоров, выразившимся в обмене нот между Великобританией и Италией от 12 февраля 1887 г., к которому 23 марта присоединилась Австро-Венгрия, и в обмене нот между тремя державами 12 декабря того же года. В совокупности эти ноты и составляют так называемое «соглашение втроем» (accord à trois) или «восточную антанту». Если оставить в стороне пункты, касающиеся Франции и западной части бассейна Средиземного моря, то соглашение это сводится к следующему: пункт I-й февральской ноты гласил: «Status quo в Средиземном, Адриатическом, Эгейском и Черном морях должен быть по возможности сохранен. Поэтому должны быть приложены старания помешать какой бы то ни было перемене к невыгоде обеих держав». Больше ровно ничего, относящегося к Черному морю, это соглашение не содержит. Соглашение 12 декабря несколько конкретизирует, в чем же именно должно заключаться сохранение status quo: «Турция не имеет права ни уступить, ни делегировать свои сюзеренные правя по отношению к Болгарии какой-либо другой державе, ни прибегать к интервенции в целях установления иностранного управления, ни допускать насильственных действий, предпринятых с той же целью, под видом ли военной оккупации или отправки добровольцев. Равным образом Турция, поставленная договорами на пост охранительницы проливов, не может ни в какой доле уступать своих суверенных прав, ни части их, ни делегировать свою власть какой-либо другой державе в Малой Азии» (п. 5) 7в. Таким образом, в отношении того, каковы должны быть линии совместной политики, была установлена достаточная ясность. По-видимому, в условиях болгарского кризиса, франко-русского согласия в египетском вопросе92 — вспомним, что в это время Друммондом Вольфом велись переговоры об англо-турецкой конвенции — и опасности франко-германской войны, которая могла бы развязать царизму руки на Востоке 93, Солсбери не решался отказаться от такого договора с Австрией и Италией, который накладывал обязательства и на Англию, боясь своим отказом толкнуть эти державы на соглашение с Россией и Францией. «Мое личное мнение таково,— писал Солсбери,— что мы должны согласиться, но я заявляю об этом с сожалением. Мы помогаем Бисмарку,—писал он, — извлекать каштаны из огня (буквально то же самое Бисмарк говорил про Солсбери). Мне противно быть одной из сил в беззастенчивой игре Бисмарка»,— писал Солсбери с брезгливостью, часто свойственной ему, когда он говорил о Бисмарке, но, продолжал он, единодушие с Австрией и Италией «столь важно для нас», что лучше все-таки пойти им в известной мере навстречу, «чем нарушать нынешнее согласие», что угрожало бы Англии изоляцией7Э. Однако, давая свое согласие. Солсбери постарался придать договору возможно менее связывающую форму94. Когда Криспи осенью 1887 г. предложил заключить настоящую военную конвенцию, то Солсбери отказался об этом и разговаривать95. В итоге, если программа действий была установлена «восточной антантой» с достаточной определенностью, то характер самих действии, необходимых для проведения этой программы в жизнь, был намечен, наоборот, в довольно расплывчатой форме: «В случае сопротивления Турции каким-либо незаконным предприятиям, упоминаемым в пятой статье, три державы немедленно договорятся о мерах, которые надлежит предпринять для защиты независимости Оттоманской империи и неприкосновенности ее территории» (п. 7). «Если же Турция будет сама участвовать в каком-либо подобном «незаконном предприятии» по растаскиванию кусков ее собственной территории (вспомним текст 5-й статьи), то три державы «совместно или каждая в отдельности» приступят к «временной оккупации... пунктов оттоманской территории». Иначе говоря, «обязавшись» не отказываться захватить кусок Турции, если Россия сделает то же самое, и обещав не отказывать в этом Италии и Австрии, британский кабинет не взял на себя все же никаких твердых обязательств в отношении участия в войне против России. Правительство Солсбери с полным правом могло заявить это в парламенте в ответ на запрос радикала Лабушера, после того как в печать проникли слухи о наличии какого-то договора.

    Кабинет согласился с мнением премьера, что совсем отказаться от соглашения невозможно. Он постановил однако отложить окончательное решение до получения более подробной информации «относительно той роли, которую в намечаемом соглашении предполагает играть Германия»96. Ведь одна Австрия была слишком слаба, чтобы навлечь на себя главную силу русского удара. Солсбери указал Гарцфельду, что ввиду упорных слухов о русофильстве принца Вильгельма97, он особенно заинтересован в том, чтобы «получить заверения в моральном одобрении предложенного Англии соглашения со стороны Германии» 98. Еще не успели просохнуть чернила на договоре перестраховки, в котором Бисмарк обещал свое «моральное» содействие захвату Константинополя Россией, как ему уже предстояло дать «моральное» одобрение соглашению, рассчитанному на то, чтобы помешать России это сделать. Ответом на английский запрос явилось личное письмо Бисмарка Солсбери от ноября 1887 г., ставшее, можно сказать, знаменитым в огромной литературе, посвященной Бисмарку. Одновременно Солсбери был сообщен текст австро-германского договора 1879 г.

    В письме Бисмарка многие исследователи склонны усматривать попытку позондировать почву относительно возможности англо-германского союза. Вряд ли это так. В самом деле, какие цели диктовала Бисмарку политическая обстановка, когда он писал это письмо? Ему надо было побудить Солсбери заключить соглашение с Австро-Венгрией. Ясно, что для достижения этой цели нельзя было ни поощрить никогда не покидавших Солсбери надежд на то, что Германия вынуждена будет активно сопротивляться русской агрессии на Востоке и что Англия сможет провести войну чужими руками, ни запугать его отказом в какой бы то ни было поддержке со стороны единственной действительно «первоклассной» военной державы тройственного союза. Письмо и было в основном рассчитано на то, чтобы создать психологический эффект, нужный для достижения означенной цели.

    Больше ничего не вычитать из этого длинного письма, поражающего той тщательностью, с которой автор стремится выбирать двусмысленные обороты. С полной четкостью Бисмарк заявил одно: Германская империя во всяком случае будет защищать целость Австрии; окончательно успокоить Солсбери на этот счет должен был текст австро-германского союза, который был ему сообщен в это же время. Бисмарк заверял, что Германия переменит свою политику только в том случае, если ее союзники ей измепят. Тогда для предотвращения двухфронтовой войпы он пойдет на соглашение с Россией. Пока такой измены нет, ни один германский император не откажется от защиты «независимости» дружественных держав: Австрии — против России, Италии или Англии в случае нападения на них Франции. В то же время Бисмарк подчеркивал, что из-за балканских дел Германия воевать не может (этого заявления Солсбери должен был ожидать). Бисмарк выражал свое одобрение стремлению трех средиземноморских держав договориться. Но в конце письма мы находим между прочим такую фразу: «Невозможным является предположение, что когда-либо какой-либо германский император предоставит России помощь своего оружия, чтобы помочь ей сломить или ослабить одну из тех держав, на поддержку которых мы рассчитываем» против самой России. Характерно, что, упомянув о вооруженной поддержке, Бисмарк обошел молчанием вопрос о поддержке дипломатической. Да и как он мог дать такое заверение, раз существовал перестраховапный договор с Россией! Письмо Бисмарка с такой тщательностью отредактировано им в сугубо неясных выражениях, что уже задолго до того, как оно заставило немецких историков ломать себе головы, оно начало вводить в заблуждение тех, кому пришлось его читать, и прежде всего того, кто прочел его первым,— маркиза Солсбери. В своем ответном письме Солсбери писал, что без гарантии поддержки со стороны Германии Англия, соглашаясь на accord à trois, пошла бы на политику, заранее обреченную на неудачу. Между тем сообщенный ему Бисмарком австро-германский договор «устанавливает, что ни при каких обстоятельствах существование Австро-Венгрии пе может оказаться под угрозой в случае се сопротивления «незаконным русским замыслам» 85. В итоге кабинет примкнул к «восточной антанте». Легко видеть, что Солсбери невольно или скорее умышленно перетолковал по-своему письмо Бисмарка; все хитроумные разграничения, которые Бисмарк проводит между защитой безопасности Австрии и защитой ее балканских интересов, формулой Солсбери полностью игнорируются.

    85 С. Р., Вс1. IV, N 72, 936 (Текст договора, писал Солсбери королеве, «в достаточной мере устанавливает, что Германия должна принять сторону Австрии во всякой войне между Австрией и Россией»).

    35

    Надо сказать, что перед «своими» Солсбери отнюдь не был склонен преувеличивать значение английских обязательств: он указывает, что они обязательны лишь для данного министерства99 и подчеркивает, что соглашение не обязывает к большему, нежели те обязательства, которые Англия уже давно взяла на себя, подписав в свое время Парижский и Берлинский трактаты87. Объясняя, почему он выступал против того, чтобы придать соглашению форму идентичных нот, Солсбери писал: «Одна из моих целей при этом заключалась в том, чтобы уничтожить их (т. е. его партнеров.— В. X.) мнение, будто наша заинтересованность в турецком господстве над проливами находится на таком же уровне, что и интерес Австрии и Италии; хотя я целиком признаю наличие нашей заинтересованности, она не столь настоятельна и жизненна, как у них» 88.

    Соглашение 1887 г. давало недостаточно определенные обязательства и было для Бисмарка лишь полууспехом. В связи с этим обстоятельством стоит другая попытка Бисмарка добиться твердой договоренности с Англией на иной основе. В январе 1889 г. он предложил Солсбери заключить формальный союз уже не с союзниками Германии, а с ней самой, но направленный не против России, а исключительно против Франции. Облеченное в изысканно любезные формы, предложение это сопровождалось по обычаю Бисмарка и угрозой: если Англия не откажется от своей изоляционистской позиции, то Германия, указывал он, «будет вынуждена искать свое благополучие в таких международных связях, которых она сможет добиться без Англии» 100. Тут Бисмарк снова пускает в ход свой козырь — возможность переориентировки на Россию, пользуясь своей «дружбой» с ней. Это снова и снова служит ему средством сколотить блок против франко-русской группы. Но те средства, которыми располагал Бисмарк для давления на Англию, оказались недостаточными: написав одному из своих коллег, что «гнусный Герберт» очень добивается союза с Англией 101, Солсбери ответил Бисмарку вежливым отказом102.

    17 августа 1889 г. Люциус фон Балльгаузен, один из прусских министров, записывает в свой дневник следующие слова Бисмарка, произнесенные им на заседании прусского министерства: «На протяжении десяти лет основная задача немецкой политики заключается в том, чтобы заполучить Англию в Тройственный союз». Мы не имеем при этом оснований попимать эту фразу так, что Бисмарк добивался -формального присоединения Англии к тому самому документу, который был подписан в мае 1882 г. и возобновлен в 1887 г. между Германией, Австрией и Италией.

    «Это возможно,— продолжал он,— только, если Германия снова и снова подчеркнет свое равнодушие к восточному вопросу. Случись только, что Германия поссорится с Россией,— и Англия будет сидеть спокойно, предоставляя таскать для себя каштаны из огня» 103.

    Приходится констатировать, что Бисмарк потерпел фиаско в своей политике. И если в год основания Германской империи он надеялся, что Англия поймет, что Германия является ее естественным союзником104, то надежда эта оказалась напрасной.

    Предложенный Бисмарком союз был абсолютно не нужен Солсбери, и он характеризует авансы Бисмарка как «слишком докучливую немецкую дружбу» 105. «Франция представляет самую большую опасность для Англии,— писал Солсбери,— и она останется таковой и впредь, но опасность эта усыплена, поскольку существует современное напряженное положение между Францией и обоими ее восточными соседями. Если бы Франция оказалась с ними в дружественных отношениях, то военный и морской бюджеты стали бы быстро возрастать»106. Солсбери не шел на союз против Франции, ибо незачем было связывать себя, раз и без этого была полная уверенность, что в случае англо-французского конфликта Германия станет на сторону Англии, если этот конфликт выйдет из стадии колониальных дрязг. С другой стороны, Солсбери боялся, что война между Германией и Францией развяжет руки царской России. На этот случай он хочет союза против России и с Австрией и с Гермапией. Но подобный союз не устраивал уже Бисмарка. Проблема англо-германских отношений до начала англо-германского империалистического антагонизма заключалась в том, что «союз такого рода, которого хотела Англия, должен был поставить Германию в зависимость от Англии» 9в, в то время как такой союз, которого добивался Бисмарк, был совершенно не нужен англичанам. «Союз с Австрией покрывает единственное слабое место в положении Англии,— писал Солсбери.— Ни одна иностранная держава... не в состоянии нарушить английских интересов, за исключением России, если она ударит по Константинополю. Если Австрия (следует сказать Венгрия) сможет равнодушно смотреть на захват Босфора Россией, позиция Англии станет крайне затруднительной, так как Англии придется защищать Босфор самой; ибо Россия всегда сможет купить соучастие Германии и Италии, согласившись предоставить им делать все, что им угодно с Францией. Но пока Австрия твердо стоит на этой точке зрения, Германия, а следовательно и Италия, должны итти с нею. Для Англии, следовательно, в настоящее время наиболее важный вопрос следующий — каковы намерения Австрии. Насколько мы можем судить, ее взгляды никогда не были более благоприятными» 9Т. И Солсбери делал из этого вывод, что нечего Англии особенно добиваться сближения с Германией. В положении Бисмарка и Солсбери было большое различие: если Бисмарк получил от Солсбери только полусоглашение 1887 г., а Солсбери — только уже совсем ни к чему не обязывающее личное письмо Бисмарка, то зато в отличие от последнего лорд Солсбери в силу характера австрогерманских отношений, который после знакомства с текстом австро-германского союзного договора стал ему совершенно ясен 107, был более или менее уверен, что и без прямых обязательств перед Англией Германская империя была в его распоряжении в случае австро-русского конфликта.

    Эти расчеты Солсбери были важнейшим препятствием на пути англо-германского соглашения и на пути Бисмарка к новому разгрому Франции, и когда мы говорим, что этот разгром был несомненно высшим идеалом Бисмарка, то это конечно вовсе не значит, что Бисмарк в любой момент желал войны. Наоборот, мы думаем даже, что практически он в течение большей части дней своего канцлерства хотел бы ее избежать; больше того — он не раз предотвращал ее опасность. Но это только потому, что ему не удалось сколотить того блока, при помощи которого он считал войну безусловно выгодной.

    Войны «на два фронта», без участия Англии, Бисмарк совершенно не желал. В этом случае, писал он, Германия оказалась бы хотя и не в безнадежном, но все же в очень затруднительном положении ". Волей-неволей приходилось «пока» заботиться о поддержании мира 10°. Ведь, по мнению Бисмарка, было «совершенно несомненно, что у нас будет война на обоих фронтах, как только мы ее начнем на русском фронте» 108. Отсюда вытекает вся изложенная выше мирная политика Бисмарка, направленная на соглашение с Россией и предотвращение обострения австрорусского антагонизма. Мы объяснили теперь ее происхождение. Она являлась следствием краха его «английской» политики. Отказ от войны ударйл й по внутренней политике Бисмарка, направленной на насильственное подавление рабочего движения. Если исключительный закон должен был уничтожить рабочую партию, если так называемое «социальное законодательство» Бисмарка должно было расколоть рабочий класс и примирить более отсталую часть его с существующим строем, то война, принявшая характер борьбы «за национальное существование», подняла бы волну шовинизма, которая, как опасались Маркс и Энгельс, на целые годы захлестнула бы германское революционное движение 109. Война нужна была Бисмарку по той же самой причине, по которой Маркс и Энгельс считали ее, наоборот, крайне нежелательной.

    С тех пор, как положение в России изменилось, благодаря нарастанию революционного движения, они делали ставку не на войну против России, а на русскую революцию 110. «Миролюбие» Бисмарка означало лишь невозможность организовать такую войну, которая принесла бы не только военную победу, но и решающий политический успех, освободив Германию от «кошмара коалиций».

    Но в мирной политике Бисмарка тоже заключалось глубокое внутреннее противоречие. Бисмарк обосновывал возможность русско-германского сближения обычно двумя тезисами. Первый из них гласил: «Между Россией и Германией не существует разногласий, которые таили бы в себе зародыши конфликта и разрыва» 111. Второй тезис констатировал полное отсутствие у Германии собственных интересов на востоке (Desinteressementim Oreen) lü5. Насколько соответствовали эти утверждения объективному положению вещей? Относительно второго тезиса можно с полной уверенностью сказать, что в 80-х годах интересы германского капитализма в Турции были столь невелики, что тезис «этот сам по себе был совершенно верен, и Бисмарк с полным правом мог провозгласить, что из-за вопроса, кто правит на Босфоре», Германии воевать не стоит10в. Бисмарк прямо указывал (в 1888 г.) обращавшимся к нему предпринимателям, что «мы не можем взять на себя ответственность за поощрение германского капитала направиться в Турцию» 112. Бисмарк и к приобретению «Дойче Банк» концессии на линию до Ангоры относился инертно 113 и скорее недоброжелательно114. Он не возражал, правда, и на запрос директора «Дойче Банк» Сименса ответил, что не видит политических предприятий к получению концессии, но, обращая внимание Сименса на то, что предприятия на Востоке связаны с риском, который может еще увеличиться благодаря военным осложнениям, он писал: «Опасности, таящиеся в этом положении для германского капитала, ложатся исключительно на предпринимателей, и последние не должны рассчитывать, что Германская империя их обеспечит от случайностей, связанных со смелыми предприятиями за границей» ио.

    Можно сказать, что германские экономические интересы в Турции были еще не достаточно мощными, чтобы повлиять на политику. Но если у Германской империи и не было собственных политических интересов на Востоке, то зато они имелись у Австрии — и при том огромного значения. Чтобы понять сущность этих интересов, надо учесть особенности Австрии, как многонационального государства. Та специфическая политическая структура, которую приняла Австрия после 1866 г.,— система дуализма, установленная соглашением 1867 г.,— означала фактическое господство мадьярского дворянства в монархии Габсбургов 1И. Система дуализма и преобладание венгерских помещиков были естественным последствием создания Малой Германии: битва при Садовой, изгнав Австрию из Германии и тем самым ослабив как немецкий элемент в Цислейтании, так и положение самой династии и двора, заставили последних пойти на уступки венграм. И в 1867 г. гр. Бейст, готовясь к реваншу за Садовую, вынужден был для укрепления тыла договориться с мадьярами о разделении между немцами и венграми «труда» по угнетению других национальностей. Несомненно, что эта система австровенгерского дуализма таила в себе огромные опасности, усиливая присущую всем многонациональным буржуазным государствам неустойчивость и непрочность. И к Венгрии это относилось в еще большей степени, нежели к собственно Австрии. В Венгрии около 2 тыс. собственников владели свыше 575 тыс. га, причем на каждого в среднем приходилось по 3,5 тыс. га; среди них имелись владельцы латифундий до 240 тыс. га, равных которым не было в Европе. Это составляло (по кадастру 1895 г.) 31,2%, т. е. приблизительно 7з всей земельной площади (заметим, что кадастр не учитывает при этом площади поместий, которые совсем не обрабатывались). Между тем из этих чисто пастбищных и лесных владений большая часть падает именно на латифундии. Эта же кучка мадьярских земельных магнатов с прибавлением к ней еще некоторых элементов мелкого джентри115, монопольно держала в своих руках и все должности в государственном аппарате. Крах политической власти венгров над славянами и румынами означал бы как потерю этой монополии, так и потерю всех поместий, расположенных вне областей, населенных собственно венграми. Между тем на 7,4 млн. этих последних в Венгрии приходилось 7,5 млн. славян и румын и 2 млн. немцев. Господство венгров при таких условиях могло держаться только благодаря системе жестокого подавления всякой политической активности других национальностей. В Венгрии, как и в Австрии, национальный вопрос представлял таким образом ось политической жизни, вопрос существования. Из всего изложенного вытекает балканская политика венгерского дворянства. Ее главнейшая задача заключалась в том, чтобы по возможности консервировать оттоманскую империю, которая стала бы «плотиной Австрии против России и ее славянской свиты»116.

    Распадение Европейской Турции и национальное объединение турецких славян означали бы угрозу, что балканские государства обратят взоры на своих соплеменников в Австро-Венгрии. Эта опасность стала бы грозной, если бы на Балканах была ликвидирована политическая раздробленность благодаря появлению крупного югославянского государства. Образование последнего грозило бы распадом двуединой монархии. Помешать этому было для нее — и особенно для Венгрии — вопросом жизни и смерти. Санстефанекая Болгария была благополучно ликвидирована Берлинским конгрессом. Но еще большую опасность могла бы представлять великая Сербия. «Расширение границ Сербии,— говорил гр. Андраши Горчакову,— о котором мечтают приверженцы так называемой великосербской идеи и которое охватило бы как Боснию и Герцоговину, так и другие области, не может быть примирено с позицией Австро-Венгрии, часть подданных которой принадлежит к этой же нации и следовательно может преисполниться подобными же стремлениями» 117. Иначе говоря, великая Сербия может стать центром притяжения и для юго-славян Австро-Венгрии. Именно, чтобы предотвратить создание крупного славянского государства, провел Андраши оккупацию Боснии и Гер-цоговины, несмотря на энергичное сопротивление своих же соплеменников — мадьяр. Ибо целью венгерской политики была в те времена — и поскольку часть балканских народов уже освободилась от турецкого владычества — именно «балканизация» Балкан, а вовсе не территориальные захваты. Тот же граф Андраши заявил однажды, что «мадьярская ладья переполнена богатством и всякий новый груз — будь то золото, будь то грязь — может ее только опрокинуть». В менее поэтической форме ту же самую мысль выразил другой венгерский дипломат Сечени: «Усиление гогославянских элементов нежелательно с точки зрения сохранения равновесия австро-венгерской монархии» 118. Эти соображения несомненно относились не только к интересам мадьярских магнатов, но и немецкой буржуазии собственно Австрии. Но у венгров к этому добавлялся еще чрезвычайно важный чисто экономический момент: в случае аннексий аграрных балканских областей неизбежно пала бы та таможенная стена, которая ограждала австрийский рынок от балканского сырья 11в.

    Б отличие от венгров немецкая буржуазия Австрии была кровно заинтересована в экономическом проникновении на Балканы. Общий размер австрийского экспорта в 1894 г. составлял приблизительно 800 млн. гульденов, из которых почти половина, т. е. около 400 млн. гульденов шла в Германию.

    Второе же по значению место занимали балканские страны, прежде всего Турция, Румыния и Сербия, которые вместе поглощали приблизительно на 65 млн. гульденов австро-венгерских товаров, а вместе с другими балканскими странами больше, чем на 70 млн. гульденов, т. е. около 9%. Но эта цифра ровно ничего не говорит о значении Балкан как рынка для австрийской промышленности: ведь туда шел преимущественно промышленный экспорт. По железу и железным изделиям (в 1894 г.) три названных ближневосточных рынка поглощали около 25% всего экспорта; приблизительно такова же была их роль для экспорта текстильных изделий (кроме шелка) и для готового платья. Сахарная промышленность сбывала на них около 15% своего вывоза, несколько больше был этот процент для бумаги и бумажных изделий, а для спичечной промышленности он составлял даже больше 40%. По некоторым отраслям текстильной промышленности, а именно по шерстяным изделиям, процент этот поднимается тоже до 40 119.

    Совокупность всех этих моментов приводила к тому, что австро-венгерская политика на Балканах может быть сведена к двум основным задачам: во-первых, поддержание территориального Status quo; во-вторых, в рамках этого status quo — всемерное усиление австрийского влияния. Сущность этих обеих политических задач может быть выражена формулой: экономическая гегемония без политической аннексии, вырос австро-русский антагонизм, и вместе с тем перед внешней политикой Германской империи при условии отсутствия достаточного контакта с Англией и по мере того, как вырисовывалось отсутствие такого контакта, вставала следующая триединая проблема: 1) сохранение целости Австро-Венгрии, 2) сохранение дружественных отношений с Россией и предотвращение австро-русского конфликта, и все это при третьем условии,— при непременном сохранении австро-русского антагонизма, который заставил бы Австро-Венгрию нуждаться в союзе с Германией. Мы уже упоминали о том ужасе, который вызывала у Бисмарка опасность австро-русского сближения и перспектива «Коалиции Кауница». Лучшей гарантией против этого было сохранение системы дуализма в Австрии. Ибо ведь вовсе не все элементы среди правящих классов Австро-Венгрии были преисполнены такого панического страха перед «панславизмом», как венгерские джентри и магнаты и либеральная немецкая буржуазия Австрии.

    Но в системе дуализма заключался и момент, который выше-образованную триединую задачу германской политики превращал в задачу квадратуры круга. Во-первых, именно господство средневековых мадьярских элементов колоссально обостряло национальную борьбу в Австрии, а значит, внутренне ослабляло ее, и тем самым задачу сохранения Австро-Венгрии все более приближало к работе по консервации трупа. Национальная борьба грозила затронуть и армию, а в силу этого союз с Австро-Венгрией терял свою военную ценность: «Мне безразлично,— заявил однажды Бисмарк,— говорят ли в Каринтии или в Крайне по-немецки или по-славянски, но для нас важно, чтобы австро-венгерская армия осталась единой. Если она будет ослаблена национальными противоречиями, то ценность нашего союзника уменьшится» и «придется подумать, целесообразно ли возобновление нашего союза» 120. Система дуализма делала Австро-Венгрию верной союзницей, но она же подрывала и ценность этого союза. Ослабление Австро-Венгрии несомненно повышало ценность русской дружбы для Германии, но тот же дуализм вгонял клин и в русско-германские отношения. Наконец, поддерживая «дружбу» с Россией, подталкивая ее на Балканы, Бисмарк, внешне занимая как будто положение арбитра между Россией и Австрией, в то же время невольно способствовал разложению Турции и прорыву той турецкой плотины, которая защищала Австрию от России, т. е. иначе говоря, если рассматривать дело в большом историческом масштабе, он ставил под угрозу целость той самой Австрии, сохранить которую он так стремился. Этот истинный объективный результат бисмарковской политики Маркс и Энгельс вскрыли, анализируя восточные кризисы в 1877—1878 и 1886— 1887 гг.121 Тем самым Бисмарк подрывал,— опять-таки, если взглянуть на вещи в широком историческом масштабе,— основы того самого порядка, который он хотел поддержать. Ведь Турция и Австрия были последним оплотом старого европейского государственного порядка, который был заштопан в 1815 г., и с их гибелью порядок этот рушится окончательно.

    Мы видим, что политика Бисмарка со всеми ее хитрыми комбинациями взаимно дополняющих договоров запуталась в серьезных противоречиях. Недаром старый дипломат Швейниц122 с тоской задал себе вопрос: «Куда же ведет нас эта акробатическая политика?»

    Политика Бисмарка основывалась на поддержке царизма в болгарском и константинопольском вопросах. Но как бы он ни сдерживал тут Австрию в ее антирусских выступлениях, царская дипломатия не могла не полагать, что в случае, если бы конфликт принял серьезный характер, жизненно опасный для его участников, Германия окажется на стороне Австро-Венгрии. Характерно, что во время переговоров о заключении договора перестраховки Бисмарк отказался включить в договор обязательство не вступаться за Австрию в случае, если возникнет конфликт из-за ее противодействия России в Болгарии или в проливах т.

    Так, австро-русский конфликт неизбежно превращался в конфликт русско-германский: «Осложнения в русско-германских отношениях коренятся в наших отношениях к Австрии» 123. В русских правящих сферах были убеждены, что «Австрия только благодаря союзу с Германией в состоянии извлекать пользу из нынешней ситуации на Балканах» 124. Естественным результатом было: во-первых, раздражение на двойственную политику Берлина, во-вторых, учет того, что в случае военного столкновения Германия окажется во враждебном лагере, а значит и больше того — в силу своей мощи окажется главным противником. И вот случилось так, что, несмотря на всю поддержку, которую Бисмарк оказывал русской дипломатии, в Петербурге привыкли смотреть на Германскую империю именно, как на главный источник военной опасности для России. В силу этого можно сказать, что франко-русский союз в потенции был заложен в союзе австрогерманском, а оба они вместе — в том соотношении классовых сил, которое определило формы национального объединения Германии, превратив ее в Великопруссию, и приковало последнюю к Австро-Венгрии. Никакие шахматные ходы бисмарковской дипломатии не могли изменить данного положения вещей.

    Мы видим теперь, что тезис Бисмарка об отсутствии противоречий между Россией и Германией оказался исторически несостоятельным: австро-русский конфликт перерос в русско-германский, и между Россией и Германией все же встал восточный вопрос.

    Но германо-русские противоречия этим не исчерпывались. С аграрным кризисом, начавшим чувствоваться во второй половине 70-х годов, перед прусским юнкерством встала необходимость обороны от конкуренции русского сельскохозяйственного импорта. В 1879 г. германское правительство вводит пошлины на импортные зерновые продукты, и затем в течение 80-х годов эти пошлины дважды (в 1885 и 1887 г.) значительно увеличиваются. К этому присоединяется еще стеснение ввоза скота, переходившее сплошь и рядом в полное запрещение ввоза, причем именно только из России под видом защиты против эпизоотий. Все эти мероприятия имели своей целью не только защиту германского рынка от русского аграрного экспорта, но и подготовку к наступлению на безудержно растущую как раз в эти же самые годы таможенную стену, защищавшую русский рынок от немецкого промышленного экспорта. Понятно, что таможенная политика Бисмарка отнюдь не благоприятствовала углублению русско-германской «дружбы». Мероприятия против германского экспорта страшно раздражали русские правящие круги. По мнению Швейница, «меры против ветлянской чумы (которой болел русский скот) возбудили больше ненависти к Германии, нежели поддержка, оказанная Австрии в восточном вопросе» 125.

    Таможенная политика Бисмарка стояла, таким образом, в резком противоречии с его «большой» политикой. В этом находило свое отражение другое противоречие. В то время как непосредственно экономические интересы прусских аграриев требовали защиты от русской конкуренции, а интересы германских экспортных индустрий требовали завоевания русского рынка и следовательно борьбы против России,—более глубокие классовые интересы тех же слоев, связанные с задачами сохранения существующих форм их классового господства, сохранения всего прусско-германского государства требовали сближения с нею. Иначе тяготевший над Германской империей кошмар коалиций грозил превратиться в действительность. Бисмарк чувствовал это противоречие, но не мог его устранить. Он мог изобрести лишь диковинную теорию о якобы полной независимости политических и экономических взаимоотношений между государствами 126 и продолжать цепляться за уходившую русскую «дружбу».

    Все дипломатические комбинации Бисмарка не могли предотвратить франко-русского сближения. «Крупные военные державы континента разделились на два больших, угрожающих друг другу военных лагеря: Россия и Франция — с одной стороны, Германия и Австрия — с другой» 12в.

    «Историк-марксист». 1934, т. 5 (39).

    НАЧАЛО ИТАЛЬЯНСКОЙ КОЛОНИАЛЬНОЙ ЭКСПАНСИИ И ПЕРВАЯ ИТАЛО-АБИССИНСКАЯ ВОЙНА 1895—1896 ГГ.

    В 1869 г., вскоре после открытия Суэцкого канала, генуэзская пароходная компания Рубаттино с помощью правительственной субсидии купила у рахейтского султана бухту Ассаб с прилегающей к ней территорией, чтобы основать там угольную станцию.

    Спустя 10 лет, в 1879 г., итальянское правительство приобрело Ассаб у компании Рубаттино в государственную собственность. Но только в 1882 г. оно решилось формально его аннексировать: оно боялось вызвать недовольство Англии  тем более, что речь шла о вопросе, в котором Италия тогда еще не была достаточно сильно заинтересована 127.

    У итальянской буржуазии стремление к широкой территориальной экспансии было чрезвычайно сильно. Мечты о возрождении величия древнего Рима были одним из элементов идеологии Risorgimento. Эти мечты, связанные вначале с идеей национального объединения, в дальнейшем получили новый смысл. Внешние успехи должны были укрепить недостаточно прочное внутреннее положение молодого итальянского государства. Наконец, по мере роста итальянского капитализма, в особенности с переходом в империалистическую стадию, его интересы потребовали колониальной экспансии. «Италия революционно-демократическая... свергавшая иго Австрии,— писал Ленин,— Италия времен Гарибальди, превращается окончательно на наших глазах в Италию, угнетающую другие народы,., в Италию грубой, отвратительно реакционной, грязной буржуазии, у которой текут слюнки от удовольствия, что и ее допустили к дележу добычи» 128.

    Чтобы понять причины того или иного направления итальянской экспансии, необходимо взглянуть на политико-стратегическое положение страны. Экономика Италии в очень большой мере зависит от морской торговли и морских сообщений, которые при ее географическом положении очень нелегко защищать. Нужен очень сильный флот, чтобы защищать ее открытые вытянутые берега и чтобы получить возможность использовать стратегические выгоды центральной позиции, которую занимает Аппенинский полуостров в Средиземном море. Такого флота у Италии в те времена не было. Важнейшие города Италии, ее основные железнодорожные линии открыты для бомбардировки с моря. На Адриатическом побережье Италии, за исключением одной только Венеции, нет удобных баз, на которые мог бы опираться защищающий его флот. Оно открыто для ударов флота, базирующегося на противоположном берегу. Вот почему Триест, Далмация и Албания рано начинают притягивать к себе захватнические аппетиты итальянской буржуазии. Французская Корсика прорывала «естественную» оборонительную липию из трех больших островов, прикрывающую западное побережье Италии. Сицилия и южное побережье находились под ударами флотов, опирающихся на Тунис и Мальту 129. Остров Мальта давно принадлежал Англии. Тунис, куда направлялась итальянская эмиграция, а вслед за ней и экономическая экспансия итальянского капитала, в 1881 г. был захвачен Францией. Оставался Триполи, который и стал главной целью итальянской империалистической экспансии на южном берегу Средиземного моря.

    После оккупации Египта все выходы из Средиземного моря, из «таге nostrum» (нашего моря), каким его считали итальянцы, оказались в руках англичан. Но если нельзя было и думать о том, чтобы захватить выход из Средиземного моря в Красное, то зато оставались некоторые возможности укрепиться при выходе из этого последнего в океан. На берегах Судана, Абиссинии и Сомали к началу 80-х годов еще оставалось много места, «не занятого» ни одной европейской державой. Так родились грандиозные колониальные планы: «Взятие Кассалы и приобретение Италией вытекающего из этого факта положения в Судане могли бы дать действительную базу для осуществления в более или менее далеком будущем прекрасной мечты о большой итальянской колонии в Африке, которая, начинаясь от Киренаики, простиралась бы до Судана и через Эфиопию... распространялась бы до создавшейся в то время нашей колонии в Бенадире на Индийском океане» (в Сомали) 130.

    «Все это движение,— говорил в палате радикальный депутат Бовио,— не имело бы смысла, если бы от Массауа и Кассалы не намечался путь по направлению к Триполи» 131.

    Нет ничего удивительного, что после поражения при Адуа в 1896 г. было бы лучше от этих планов отмежеваться, и биограф Криспи приписывает их другим, в частности Манчини 132. Но даже этот апологет Криспи133 должен признать, что последний рассчитывал, достигнув реки Атбары, захватить в итальянские руки торговлю всего Судана134. Хорошо известно, что он стремился к протекторату над Абиссинией и к захвату Триполи. Менее известен факт, что Криспи предъявлял претензии и на центральный Судан (на области Борну и Вадаи), объявив его хинтерландом Триполи, и на этом основании выражал свое недовольство франко-германским колониальным соглашением от февраля 1894 г., открывавшим французам доступ в эти районы Африки 135.

    Таким образом, тезис биографа Криспи вряд ли выдерживает критику. Фактически планы Криспи были еще шире колониальных планов Манчини, хотя до своего прихода к власти в 1887 г. он действительно был противником восточноафриканских предприятий.

    Но этим обширным планам колониального грабежа ни в какой мере не соответствовали более чем скромные ресурсы итальянского капитализма. «Итальянский империализм,— писал Ленин,— прозвали «империализмом бедняков ...» и. С 1880 по 1896 г. итальянский экспорт застыл на цифре около 1 млрд. лир (1103 млн. лир в 1880 г. и 1052 млн. лир в 1896 г.) 136. Государственный бюджет страдал хроническим дефицитом, в то время как налоговый пресс был завинчен до последней возможности.

    Итальянская тяжелая индустрия в 80—90-х годах находилась в зародышевом состоянии. В 1896 г.— в год поражения при Адуа — в Италии было добыто всего 203 тыс. т железной руды. Для сравнения напомним, что в Германии было в том же году добыто 14 млн. 162 тыс. т, во Франции — 4 млн. 62 тыс. т железной руды. В том же самом году в Италии было добыто всего 276 тыс. т камепного угля —против 85 млн. в Германии и 9 млн. 900 тыс. т — в Австрии. Напомним, что даже в России в 1896 г. было добыто 9 млн. 200 тыс. т каменного угля 137.

    В экономике страны огромную роль играл иностранный капитал. До второй половины 80-х годов доминирующее место в итальянском народном хозяйстве занимал французский капитал. Начиная с 1886 г. происходит массовое изъятие французских капиталов из Италии, на их место приходят германский и отчасти английский капиталы. С помощью иностранных капиталов сооружалась итальянская железнодорожная сеть. Иностранному капиталу принадлежали важнейшие банки и крупнейшие промышленные предприятия. В его руках находилась большая часть государственного долга.

    Страна носила преимущественно аграрный характер. Сельское хозяйство велось примитивными способами и находилось в состоянии застоя. Огромные латифундии, в особенности на юге, часто совсем не обрабатывались, а служили лишь пастбищами для крайне экстенсивного животноводства. Крестьянское хозяйство страдало от многочисленных остатков феодального режима. Масса населения Италии находилась в состоянии ужасающей нищеты.

    История итальянской колониальной политики 80—90-х годов была историей попыток с негодными средствами. «У итальянцев глаза больше желудка»,— заметил как-то по этому поводу Бю-лов, бывший одно время германским послом в Риме ,4.

    Таковы были планы. Какова была та международная обстановка, в которой приходилось их осуществлять?

    За кулисами берлинского конгресса Биконсфилд и Бисмарк дали французскому представителю Ваддингтону свое согласие на захват Францией Туниса. Со стороны Биконсфилда это было платой Франции за то, что она заняла на конгрессе удобную для Англии позицию, со стороны же Бисмарка — средством отвлечь Францию от излишнего внимания к германской границе 138. Бисмарк сделал ловкий ход: он приобрел хоть кое-каких друзей во Франции в лице наиболее тесно связанных с колониальными интересами кругов французской буржуазии. Одновременно он своим тунисским «подарком» поссорил Францию с Италией и превратил последнюю в свою союзницу против той же Франции. Он полагал, что чем сильнее обострятся колониальные противоречия, тем свободнее будет Германия чувствовать себя в Европе. В 1881 г. французы осуществили захват Туниса, а в 1882 г. был заключен Тройственный союз между Германией, Италией и Австро-Венгрией. Захват Туниса усилил франко-итальянский антагонизм и загнал Италию в сплетенную Бисмарком систему союзов.

    Противоречия между французским н итальянским капитализмом не исчерпывались тем, что они оба претендовали на захват Туниса. Французский капитал держал в руках всю экономику Италии. В 1887 г., накануне начала жестокой таможенной войны между Италией и Францией, последняя поглощала почти половину (45%) всего итальянского экспорта. Все итальянские банки зависели от французского капитала. Эти тесные экономические связи являлись той базой, на которой держалось в Италии сильное франкофильское течение. Но интересы других кругов итальянской буржуазии требовали, наоборот, освобождения от экономического преобладания французского капитала.

    «Торговля, кредит, железные дороги, паша политика — все зависело у нас от Франции. Наше правительство было вассалом наполеоновской империи. Когда же после провозглашения республики мы попробовали освободиться от политической и экономической зависимости, которую наложили на нас договоры и привычка, тогда, естественно, получилось тяжелое положение, начался конфликт, который продолжается и до сих пор и который прекратится лишь тогда, когда мы целиком и полностью завоюем свою независимость»,— так характеризовал Криспи франко-итальянские отношения в одной из своих речей в 1889 г. «Мы должны напрячь все силы,— писал Криспи Джиолити,— чтобы освободиться от засилья французского рынка» 1в.

    Если влиятельные группы итальянской буржуазии стремились освободиться от экономической зависимости от Франции, то последняя использовала экономическую зависимость Италии в своих политических целях, чтобы путем экономического давления заставить Италию перейти от германской ориентации к французской. В конце 80-х годов происходило массовое изъятие французских капиталов, вложенных в итальянские предприятия. Это вызвало сильный экономический кризис в Италии. От настоящей катастрофы Италию спас лишь приток германских и отчасти английских капиталов.

    Наконец, франко-итальянские отношения осложнялись опасениями итальянского правительства, что Франция поддержит претензии Ватикана на восстановление светской власти папы.

    Позиция главы Тройственного союза, т. е. германского правительства, по отношению к колониальным претензиям Италии определялась двоякими соображениями. Во-первых, оно полагало, что «вернейшее средство не позволить Италии попасть в объятия Франции заключается в поощрении ее африканских аппетитов» 139. Но, разжигая франко-итальянский антагонизм, германское правительство вовсе пе хотело быть втянутым в войну с Францией из-за колониальной политики Италии, а потому нередко и тормозило итальянскую колониальную экспансию.

    Тройственный союз лишь отчасти обеспечивал Италию в ее борьбе с Францией. Он не мог защитить вытянутое, открытое побережье Аппенинского полуострова от ударов французского флота; это могла сделать только Англия, находившаяся до 1894—1895 гг. в довольно дружественных отношениях с Тройственным союзом. Зависимость Италии от Англии в те времена была очень велика. Немецкие дипломаты считали, что «Италия скорее отделится от Германии и Австрии, нежели от Англии» 140. При остроте англо-французского колониального соперничества итальянцам, казалось, можно было твердо рассчитывать на британскую поддержку. Но это только казалось. Постоянные обращения итальянского правительства в 80-х и 90-х годах в Лондон (прямо или через Берлин) с просьбой дать Италии прямую и определенную гарантию военной поддержки в случае войны с Францией встречали там неизменный отказ и воспринимались как чрезвычайно надоедливые приставания.

    Угрозы итальянцев перейти во французский лагерь, если они не будут получать поддержки от Англии, воспринимались в Англии как блеф. В 1887 г. было заключено австро-англо-итальянское соглашение о совместном поддержании status quo в бассейне Средиземного моря и о совместном отпоре экспансии «другой великой державы». Но, как предполагало британское правительство, осуществлять свои «серьезные намерения... оказать итальянскому правительству наилучшую помощь» в проведении «этих основных принципов политики» — об этом итальянским дипломатам никак не удавалось узнать что-либо определенное. Англия отказывалась от неоднократно делавшихся ей предложений заключить что-либо вроде военной конвенции. Итальянцы слышали только потоки благожелательных фраз да призывы к умеренности. Насколько «умеренны» были колониальные аппетиты итальянской буржуазии, мы уже видели. Но чем объяснялась уклончивая позиция британского империализма?

    Первая причина заключалась в том, что англичане, вообще в 80-х и в начале 90-х годов предпочитавшие не связывать себе рук союзными обязательствами, очень низко расценивали итальянцев как возможных союзников. В первой половине 90-х годов английский флот в Средиземном море был сильнее французского. Но итальянцев англичане считали настолько слабыми и плохо подготовленными, что были готовы расценивать союз с ними как обузу, ибо он влек за собой необходимость в случае войны защищать вытянутое итальянское побережье.

    Вторая и основная причина уклончивой политики британского империализма заключалась в уверенности, что поддержку Италии она сумеет купить, и не беря на себя определенных обязательств, как только это понадобится. Действительно, итальянское правительство непрерывно что-нибудь да выпрашивало у Англии. Пока же англичанам не нужна была поддержка Италии. Они не считали необходимым слишком поощрять итальянскую колониальную экспансию. Так выглядело англо-итальянское «сотрудничество».

    Все начало колониальной политики Италии проходило под знаком постоянного вопроса: «Что скажет Англия?» Молодой итальянский империализм брал то, что позволяла Великобритания, и не раз почтительно останавливался там, где последней было угодно его одернуть. С открытием Суэцкого канала в 1869 г. Средиземное и Красное моря стали главной коммуникационной линией Британской империи и вместе с тем ее очень «чувствительным нервом» 141. В тот же самый момент ключи «шаге nostrum», ключи Средиземного моря, по выражению Манчини, оказались лежащими на берегах Красного моря 142. Налицо были все условия для развития крупных недоразумений между Англией и покровительствуемой ею Италией. Британский империализм начал энергично работать над укреплением своих коммуникационных линий с Индией. В 1875 г. английское правительство приобрело контрольный пакет акций Суэцкого канала; в 1878 г. был захвачен Кипр; в 1882 г. был оккупирован Египет. Итальянский Ас-саб против британского Адена был, понятно, с английской точки зрения, совершенно лишним.

    Итальянцам никогда бы не видать Эритреи, если бы на берега Баб-Эль-Мандеба не направил свои взоры также и французский империализм. Еще в 1862 г. французы появились в Обоке. В начале 80-х годов они стали обнаруживать желание распространиться дальше 2‘. И так как из двух зол разумно выбирать меньшее, то правительство Гладстона решило не мешать итальянской экспансии, надеясь, что она избавит долину Нила от французского соседства. К тому же надо было что-то уплатить итальянцам за ту поддержку, которую они оказали англичанам против Франции в управлении кассой египетского долга 2,а.

    Итак, международная обстановка, в которой развивалась итальянская колониальная политика 80-х и 90-х годов, представляется в следующем виде: и Германия, и Англия поддерживали Италию лишь постольку, поскольку они стремились использовать ее против Франции. Берлин при этом больше всего дорожил самым фактом общего итало-французского антагонизма. Лондону же было важно направить итальянцев в те области Африки, где ему хотелось избежать соприкосновения с французскими колониальными владениями. Англо-французские противоречия в Африке являлись основной предпосылкой итальянской колониальной экспансии.

    * * *

    В 1885 г. англо-египетские войска понесли в Судане тяжелое поражение от дервишей. Судан был эвакуирован. При таких условиях войска хедива, ставшего фактическим вассалом Англии, по мнению английских военных властей, не могли дольше держаться в Массауа. Вставал вопрос о судьбе местности между Суданом и морем, возникла угроза, что ею овладеет Франция.

    В конце 1884 г. Манчини обратился в Лондон с вопросом, как отнеслось бы английское правительство к захвату Массауа Италией. «Нас озабочивает,— писал Манчини,— что некая третья держава... может попытаться укрепиться между Массауа и Асс-бом. Наша колония, уже ограниченная с юга французским Обком, была бы таким образом окружена со всех сторон. Принима во внимание положение самой Англии в Красном море, нам ка жется, что такая возможность (не невероятная в момент, когд« колониальные тенденции быстро распространяются и все державь устремляют взоры на Африку) нисколько не соответствовала бь ее интересам. Если мы правильно понимали постоянное и благо желательное доверие, которое оказывалось нам правительствен королевы с самого начала египетских осложнений, то мы должнь полагать, что оно отнеслось бы без подозрительности к быстром} расширению нашего владения и предпочло бы, чтобы на отрезш побережья, на который я указывал выше, установилась власт] Италии». Ответ пришел в общем положительный, и Массауа ста ла итальянской 143. Однако всякая попытка продвинуться дальше в глубь материка наталкивалась на решительное сопротивление абиссинцев, и преодолеть его было очень трудно. Неизвестно, к чему привели бы попытки приобрести за Массауа и Ассабом известный хинтерланд, если бы итальянцы не сумели использовать вражду между отдельными абиссинскими феодалами. Властитель Шоа Менелик144 вел борьбу против негуса Иоанна, и в лице Менелика «Италия приобрела мощного союзника», который, по мнению одного из главных деятелей итальянской политики в северовосточной Африке, графа Антонелли, «один способен разрешить вопрос о Массауа» 145.

    Менелик получил от итальянцев современное оружие, и это дало ему существенное превосходство над негусом, занятым к тому же войной против дервишей. В этой войне негус Иоанн был убит, и это обстоятельство обеспечило Менелику победу над сторонниками Иоанна. Только часть расов провинции Тигре отказалась ему подчиниться. Победа Менелика означала и победу Италии. 15 мая 1889 г. между ними был подписан так называемый Учиальский договор. Одновременно Италия предоставляла Менелику заем в 4 млн. лир; обеспечением служили доходы от харарской таможни. Согласно Учиальскому договору, Италия получила в свое владение желанный хинтерланд — территорию нынешней Эритреи146. По § 17 Учиальского договора, «его величество негус негести Эфиопии будет иметь право пользоваться услугами правительства его величества итальянского короля для всех переговоров по делам, связанным с другими державами и правительствами». Так звучал абиссинский текст; в итальянском тексте с:зва «будет иметь право» были переведеиы словом «соглашается. Право прибегать к итальянскому посредничеству превращаюсь, таким образом, в отказ от самостоятельной внешней полиции. Из-за толкования этого договора между итальянским и абис-анским правительствами вскоре же после его заключения возик конфликт 2В, который, впрочем, не ограничивался этим воп-рсом. Не успела Италия вступить во владение территорией Эрит-ри, признанной за ней по Учиальскому договору, как она уже юказалась местному итальянскому командованию слишком тес-юй. Криспи был готов помочь горю итальянских генералов и ывязал посланнику негуса Менелика Маконену соглашение, в ко-т>ром говорилось, что «будет произведено исправление границ беих территорий (т. е. Абиссинии и Эритреи.— В. X.) на основе фактического владения». Однако Менелик отказался санкциони-рвать новые захваты своей территории. Итальянские генералы в сритрее вели себя очень вызывающе, что породило вполне понят-ше опасения со стороны негуса и расов провинции Тигре, не-юсредственно примыкающей к Эритрее.

    Население Эритреи подверглось грабежу со стороны итальянских цивилизаторов: у него отнимали то единственно ценное, что 7 него имелось — землю 147. Криспи произносил в палате громкие эечи о первой итальянской колонии; итальянские генералы, полу-шв от Криспи директиву «высоко держать честь итальянского тмени», паясничали в Эритрее перед нищим и безоружным населением этой страны, устраивая смотры и парады и всячески стараясь хоть перед ним «поднять престиж итальянского оружия». Но даже и здесь это было не так легко сделать. Итальянские войска и до 1896 г. отступали перед абиссинцами, дав ряд пока еще мелких доказательств того, что они и в Африке сумеют обрести свою Кустоццу148. Экономически колония имела более чем ограниченное значение, а опыты итальянской колонизации дали самые жалкие результаты. Климат Эритреи не допускал значительной европейской колонизации, к тому же для ее развития не хватало финансовых ресурсов: итальянские финансы находились в то время в малоотрадном положении. «При тяжелом финансовом кризисе, которому не видно было конца, правительство едва находило суммы, необходимые для содержания войск в Мас-сауа, не говоря уже о колоссальных расходах на новые экспедиции»,— так доносил в 1890 г. немецкий посол в Риме. Но его вывод, что при таких условиях итальянцы вряд ли решатся на новые авантюры 149, оказался неправильным.

    Кроме Абиссинского плоскогорья итальянскими завоевателями в Эритрее была намечена еще другая область для подвигов. Кроме абиссинцев здесь можно было покорять дервишей. Это были стойкие воины, гордые своей победой над английским генералом Гордоном, но географически они были гораздо доступнее абиссинцев. Экономически Судан сулил, конечно, гораздо больше, нежели Абиссиния. Не было ничего проще, как использовать пограничные стычки в качестве предлога для продвижения из Эритреи в Судан и в первую очередь захватить Кассалу — пункт, находящийся на стыке водного торгового пути, идущего из Нила по Атбаре, и караванных путей на Массауа. Сюда можно было попытаться повернуть всю торговлю Судана с портами Красного моря, отвлечь ее от египетского порта Суаким, куда хотел бы ее направить Кромер 150. Отношения между дервишами и агентами британского империализма в Египте во главе с лордом Кромером 151 были далеко не нежными. Когда-то Кромер, слово которого в делах северовосточной Африки имело в Лондоне почти решающее значение, не возражал против того, чтобы итальянцы обосновались в Массауа. На этом основании в Риме надеялись, что он будет не менее сговорчив и в отношении Кассалы. Однако лорды Кромер и Солсбери не оправдали итальянских надежд. Когда осенью 1889 г. Криспи начал в Лондоне переговоры о судьбе восточного Судана, ему пришлось убедиться, что к долине Нила англичане его не подпустят. В 1890 г. переговоры были перенесены в Италию, для чего в Неаполь приехал лорд Кромер. Он великодушно соглашался допустить временное занятие Кассалы итальянцами, если им придется это сделать по военным соображениям, отражая дервишей, но он требовал, чтобы, отбив Кассалу у дервишей, которые в 1885 г. вырезали в ней англо-египетский гарнизон, итальянцы возвратили бы ее Англии (т. е. формально Египту). Криспи был, понятно, возмущен таким предложением — воевать с дервишами ради приобретения суданских городов для англичан! Он заявил, что обсуждение англо-египетских прав на верхнюю часть долины Нила, и в частности на Кассалу, следует отложить до того, как англо-египетские войска вновь фактически займут Хартум и Берберу. Известно, как ревниво относился британский империализм к своим интересам в Нильской долине. Теперь наступила очередь Кромера возмутиться, и он прервал переговоры. «Вы обошлись со мной, как с врагом,^ заявил ему на это Криспи,— даже Франция не поступила бы так» 32.

    * * *

    В феврале 1891 г., к большому удовольствию Солсбери, кабинет Криспи пал. Преемник Криспи маркиз Рудини не являлся энтузиастом колониальной политики и даже собирался эвакуировать Керен и Асмару, составлявшие тот хинтерланд Массауа, которого так упорно добивался Криспи 33. Он согласился признать права Египта на всю долину Нила, в частности на Кассалу, и удовольствоваться правом временной оккупации 34.

    Англо-итальянские протоколы от 24 марта и 15 апреля 1891 г. фиксировали линию, разграничивавшую сферу английских и итальянских интересов. Италия признавала английские притязания на Судан и отказывалась здесь от всякой экспансии, Англия признавала Абиссинию сферой итальянских интересов, что имело, конечно, для Италии огромное значение.

    Правительство Криспи приобрело, кроме того, обширное пустынное пространство в Сомали — от реки Джуба до мыса Гвардафуй, большая часть которого экономически была достаточно бесперспективной. Только Бенадир представлял более плодородную область, годную, между прочим, для возделывания хлопка. В 1885 г. между султаном Занзибара, который владел Бена-диром, и итальянским консулом в Занзибаре начались переговоры об уступке Бенадира в аренду Италии. Султан готов был пойти на это ввиду того, что значительную часть своих континентальных владений ему пришлось отдать немцам и он, боясь целиком подпасть под их «влияние», непрочь был «пустить» других европейцев, надеясь, что он сумеет использовать их взаимные противоречия 35. Противодействие германского и английского консулов привело к тому, что переговоры затянулись на ряд лет. Па Бенадир претендовали как германская, так и английская восточноафриканские компании. В 1888 г., чтобы побудить султана, боявшегося англичан и немцев, к уступчивости, в Занзибар был послан итальянский крейсер в подкрепление словесным угрозам 36. Вмешательство Бисмарка привело к тому, что германская компания отказалась от своих претензий. Обострение международного положения Германии в конце 80-х годов заставило Бисмарка больше чем прежде дорожить Тройственным союзом Он хотел всячески поддержать Криспи, который являлся опорой Тройственного союза в Италии. Ради этого он готов был на ко-

    32 Cecil G. Op. cit., v. IV., p. 324—325, 328—332; Palamenghi-Crispi T. Op. cit., p. 139-141.

    13 G. P., Bd. VIII, N 1982, S. 354-355; N 1985, S. 356. Фактически Рудини сохранил и Асмару и Керен, но новых захватов он не производил.

    Cecil G. Op. cit., p. 334; Palam^nghi-Crispi T. Op. cit., p. 141.

    •v’ Palamenghi-Crispi T. Op. cit., p. 192—193.

    36 Ibid., p. 195.

    лониальные уступки. Бисмарк воздействовал и на Лондон, стараясь и здесь расположить к уступчивости в отношении Италии 152. Британское правительство соглашалось отдать итальянцам местность севернее Джубы, но Криспи требовал обязательно уступки важного по местным условиям порта Кисмаджу, на что британская восточноафриканская компания никак не соглашалась зв. Вопрос о Кисмаджу так и не дал Криспи возможности договориться с Англией. Рудини уступил в этом вопросе, и после этого, в упоминавшемся уже протоколе от 24 марта 1891 г., область севернее Джубы была официально признана англичанами сферой итальянского влияния 153. После того как договорились с англичанами, быстро отпали и все те многочисленные препятствия, которые чинил итальянцам занзибарский султан154, и в 1892 г. с ним был подписан договор об аренде (на 50 лет) бена-дирского побережья.

    Еще раньше была приобретена часть Сомали к северу от Бе-надира до мыса Гвардафуй. В 1889 г. Юсуф Али, султан Оббиа, и Осман Махмуд, султан Алула, признали итальянский протекторат, за что каждый из них получил ежегодную субсидию: первый в 1200, второй в 1800 талеров155. Любопытно, что Юсуф столкнулся с сильным сопротивлением этому акту со стороны своих подданных и должен был отдаться под защиту итальянцев, чтобы спасти свою власть. В Алула156 возбуждение населения было так велико, что султан долгое время отказывался подписать договор о протекторате и согласился лишь под влиянием уговоров своего родственника Юсуфа. Большое противодействие итальянцам оказывали, в частности, арабские купцы. Арабские торговые фирмы в Могадишу боялись, что под итальянским протекторатом Оббиа будет успешно конкурировать с ними. Таким образом, здесь разыгралась довольно сложная классовая борьба, причем сопротивление населения было сломлено благодаря союзу султанов, т. е. местной феодальной верхушки, с итальянским империализмом 157.

    Колониальные захваты в Сомали не пользовались в Италии популярностью. Биограф Криспи со скорбью признает, что в более широких кругах ими интересовались лишь... враги колониальной политики, рассчитывавшие найти в них аргумент для борьбы против Криспи158. Но для некоторых групп итальянских капиталистов дело представлялось довольно выгодным. Криспи через Грилло, директора «Национального банка», вел с группой капиталистов переговоры об организации эксплуатации Сомали. Переговоры не имели успеха, так как эта группа поставила слишком тяжелые условия, требуя правительственной гарантии не менее чем 6% на капитал и совершенно необычных привилегий для акций и облигаций компании, налоговых изъятий и т. д.

    После неудачи с Грилло за организацию предприятия взялся консул в Занзибаре Филонарди; созданной им компании и были переданы управление, сбор налогов и монополия на торговлю в Бенадире. Филонарди был связан с палермской пароходной компанией «Навигационе женерале». Однако его компания оказалась в финансовом отношении слишком слабой, и в 1896 г. Сомали перешло к «Анонимному итальянскому Бенадирскому коммерческому обществу» 159. Это Общество тотчас после своего основания послало Криспи «прочувствованную» телеграмму, хотя этот представитель интересов той части крупного капитала, которая желала связаться с колониальными предприятиями, находился уже тогда в отставке, наконец, казалось бы, скомпрометированный позорным провалом абиссинской авантюры 4в.

    Кабинеты Рудини (1891—1892    гг.)    и Джиолити    (1892—

    1893 гг.), опираясь на сильное «антиафриканское» движение160, воздерживались от новых захватов.    Они    постарались    наладить

    добрые отношения с расом Мангаши и расом Алула,    с    расами

    провинции Тигре, области, которая при Криспи являлась ближайшим объектом итальянских захватов. Оба эти феодала принадлежали к группировке покойного негуса Иоанна и находились в больших неладах с Менеликом. Ввиду этого попытка сблизиться с этими расами еще более обостряла отношения итальянцев с Менеликом 161. В мае 1893 г. при поддержке России и Франции Менелик объявил о своем отказе от § 17 Учиальского договора.

    * *    *

    В декабре 1893 г. Криспи верпулся к власти. Одновременно возобновилась и итальянская агрессия в Восточной Африке. В первую очередь эта агрессия снова обратилась против Судана и против Тигре. В июле итальянцы захватили у дервишей Кассалу. Криспи и его министр иностранных дел барон Блан мечтали о дальнейшем развертывании оккупации Судана в согласии с англичанами 4в, которые, однако, отнюдь не приходили в энтузиазм от этих планов, твердо решив в будущем захватить Судан без всякого постороннего участия.

    Одновременно с дервишами итальянцы начали снова беспо- коить и расов Тигре, чем и побудили расов Мангаши и Алула 5<3 в мае 1894 г. отправиться с повинной к Менелику.

    Все попытки дипломатическими методами (в которых немалую роль играли «приемы», подобные «ошибке» в переводе Учиальского договора) убедить негуса Менелика признать! итальянский протекторат ни к чему не привели. В июне 1894 г. I это требование было предъявлено Менелику в ультимативной форме, причем итальянцы прямо пригрозили войной. Мепелик | ответил, что войны он не боится. В январе 1895 г. геперал Ба- ратьери папес сильпое поражение Мапгаши. В марте итальянцы заняли А диграт. Тогда Менелик решился помочь Тигре.

    Международная обстановка, основные черты которой мы выяснили выше, в 1895—1896 гг. складывалась для итальянцев особенно неблагоприятно. Франция и Россия довольно серьезно поддерживали Абиссинию как дипломатически, так и доставкой оружия через Джибути, откуда караванным путем его переправляли в Шоа. За недостатком животных большую часть его несли на руках согнанные для этого галласы162, таща каждый по три— четыре ружья. Всего таким путем было будто бы переправлено около 130 тыс. ружей ”.

    Французский империализм был связан с Абиссинией интересами троякого рода. Прежде всего, Абиссиния представляла собой плацдарм, с которого можно было грозить англичанам в Судане. Нужно вспомнить, что в это время подготовлялась решительная схватка за Судап, та схватка, которая разыгралась в 1898 г. при столкновении французской экспедиции под начальством Марша-на с английскими войсками под командой Китченера у Фашоды. Во-вторых, противодействие итальянской колониальной экспансии до тех пор, пока Италия формально или фактически не выйдет из Тройствеппого союза, было почти постоянным правилом французской и русской политики. Наконец, известную роль играли и экономические интересы, точнее экономические перспективы французского финансового капитала в Абиссинии. В 1894 г. негус предоставил швейцарскому инженеру Альфреду Ильгу, связанному с фрапцузским капиталом, концессию на железную дорогу от Джибути через Аддис-Абебу до Белого Нила, для чего должна была быть образовала «Компания эфиопских железных дорог» ”.

    В Абиссипию прибыла русская «научная» экспедиция под руководством Леонтьева. Ее цели очень мало известны, по ее политический характер пе подлежит сомнению, и итальянцы были

    нравы, видя в ней продолжение франко-русских иптриг против I Италии163. К тому же в 1895—1896 гг. английское правительство 1 пыталось достигнуть сближения с Россией и Францией 164 и поэтому отказывалось поддерживать итальянские домогательства, направленные на облегчение борьбы Италии с абиссинцами.

    В 1894 г. между Италией и Англией было заключено соглашение, дополнявшее протоколы 1891 г. Была установлена западная граница британского Сомали, причем Харар признавался сферой итальянского влияния 5в. Но без доступа к порту Зейла договор о Хараре оставался мертвой буквой. Проникнуть в Харар I из итальянского Сомали или через Данакильскую пустыню при тогдашних военных материальных ресурсах итальянцев было для них совершенно невозможно. Между тем английское правительство отказалось предоставить итальянцам свободу пользования портом Зейла в качестве военной базы, откуда можно было совершать военную демонстрацию для отвлечения сил Менели-ка 5Т. Отказ был вызван тем, что англичане пе желали ссориться с Францией165. Влияло также и резкое ухудшение отношений между Англией и союзницей Италии Германией, наступившее в 1894—1895 гг. Тыл Менелика со стороны Зейлы и Харара оказался обеспеченным. Позже, потерпев первые поражения, итальянцы винили в пих Англию. «Если хотят помешать тому, чтобы весь Харар, Шоа и пр. поднялись против Баратьери, чтобы задавить его,— говорил Блан немецким дипломатам,— то необходимо, чтобы Апглия допустила итальянский гарнизон в Зейлу, дабы усмирить Харар, Шоа и абиссинцев166 и не оставить у Франции сомнений об английском отношении к Италии» в0.

    Не пустив итальянцев в Зейлу, британский империализм не только помешал итальянцам произвести диверсию для отвлечения абиссинских сил. Еще важпее было то, что вследствие этого итальянцы не смогли прервать сообщение между Абиссинским плоскогорьем и Джибути. Это имело огромное зпачепие для спаб-жепия Абиссинии оружием167. Нужно иметь в виду, что в то время путь через Харар к Баб-Эль-Мандебскому проливу являлся для Абиссинии едипстветтпой связью с впешпим миром, ибо через Кению или Судан проникнуть в Абиссинию тогда было еще несравненно труднее, чем теперь. Итальянские правительственные круги считали, что пока не перерезана та артерия, которая

    питала Абиссинию оружием и боевыми припасами, справиться с ней будет очень трудно. «Считалось,— пишет Криспи,— что даже если бы мы одержали победу в Тигре, то это не дало бы эффективных результатов». С теми силами, которыми располагала тогда Италия, нечего было и думать занять за один сезон значительную часть Абиссинии. При таких условиях, сохранив достаточные резервы сил, «негус вернулся бы на следующий год с армией более многочисленной и лучше вооруженной» в «Если мы не будем владеть Хараром,— докладывал Криспи один из его колониальных агентов,— то никогда не сможем изолировать Абиссинию от тех, кто владеет побережьем и заинтересован в превращении Абиссинии в военную державу, с тем чтобы добиться двойной цели: вытеснить нас из Шоа и ослабить в Европе...» вз. Этот агент предлагал захватить Харар, опираясь на силы сомалийского феодала — султана Оббиа, Юсуфа Али, предлагавшего свои услуги. Если бы одновременно с Юсуфом Али началось выступление против абиссинцев со стороны Ауссы, с султаном которой итальянцы давно вели разные интриги, то нет сомнения, заключал тот же агент, что «превосходные силы, соединившиеся против нас в Эритрее, значительно уменьшились бы» 168. Делались также попытки подкупить галласских мусульман в5. Но наиболее крупным, хотя и совершенно неудачным ходом в деле подкупа абиссинских феодалов были переговоры, которые абиссинцы вели с одпим из самых могущественных вассалов Менелика, правителем Харара расом Маконеном. Криспи рассчитывал использовать его против Менелика точно так же, как он когда-то использовал Менелика против его предшественника. Маконен не выступил против Менелика, но итальянцы до конца предполагали, что он во всяком случае стремился избежать необходимости выступить против Италии 6в. Между тем из русских источпиков известно, что Маконеи о всех своих переговорах с итальянцами докладывал Менеликув7. Мы не в состоянии, к сожалению, дать здесь ответ на вопрос — как он ни интересен и ни актуален,—почему не удалась в 1895—1896 гг. попытка использовать в сколько-нибудь крупных масштабах169 борьбу феодалов против императора. Приходится ограничиться констатированием этого факта, имевшего большое значение.

    * * *

    При таких условиях с окончанием периода дождей в октябре 1895 г. началась первая итало-абиссинская война. Итальянский главнокомандующий Баратьерн располагал в то время 17—20-тысячным войском. В октябре он натолкнулся на отряды Мангаши и разбил их. Легкий успех побудил его неосторожно разбросать свои войска. Передовые силы итальянцев в составе 2 тыс. человек при четырех орудиях оказались в Амба-Аладжи. За ними на расстоянии 70—80 км, в Макале, находился один батальон при двух орудиях. Еще севернее, в Адиграте, расположилась одна итальянская бригада. 2 декабря Баратьери отдал приказ о сосредоточении всех сил у Адиграта. Но было уже поздно. Войска генерал-губернатора Харара, раса Маконена, пастигли итальянский авангард в Амба-Аладжи и 7 декабря разбили его. Итальянцам пришлось отступать по узкой горной дороге, причем абиссинцы сверху расстреливали отступавших и почти уничтожили весь отряд. После этого Маконен обложил Макале, который был укреплен итальянцами, а главное, прекрасно защищен природными укреплениями. 20 января гарнизон Макале вынужден был, однако, сдаться ввиду того, что у него иссяк запас воды. Тем временем к Макале подошли абиссинские главные силы под начальством Менелика. С окопчапием сосредоточения абиссинских войск у пегуса оказалось приблизительно 100 тыс. солдат при 44 орудиях. Эти силы складывались из собственных войск негуса (около 45 тыс. человек и 32 орудий) и из войск отдельных расов, в состав которых входили, с одной стороны, их постоянные войска, а с другой — народное ополчепие, отряды которого под начальством местных старшип (шумов) собирались под команду своего раса со всей провинции. В япваре к Адиграту подошло 14 вновь прибывших батальонов и 5 горных батарей (30 орудий) — всего И тыс. человек. У Баратьери, несмотря на потери, понесенные при Макале и Амба-Аладжи, оказалось 26 тыс. человек, из которых 4 бригады общей численностью в 20 тыс. человек при 52 орудиях были сосредоточены под его личным командованием близ Адиграта.

    Закончив концентрацию своих сил под Макале, Менелик с большей частью их свернул с линии Макале — Адиграт и двинулся влево, на Аду а. Этот маневр преследовал двойную цель. Во-первых, он выводил абиссинскую армию из уже основательно опустошенной местности: опа попадала в гораздо лучшие условия в смысле снабжения. Во-вторых, Менелик заходил во фланг Баратьери, получая возможность угрожать его коммуникациям с Асмарой. Партизанские отряды из войск расов Тигре действительно появились в тылу Баратьери. Им удалось, между прочим, прервать телеграфную связь последнего с Массауа. Баратьери предпринял демонстрацию, с помощью которой ему удалось заставить партизан уйти.

    Баратьери отклонил предложение Менелика начать мирные переговоры па базе территориального status quo ante bellum и отказа итальянцев от § 17 Учиальского договора. Но, несмотря па этот отказ, он понимал трудность своего положения ввиду подавляющей чпсленпостн абиссинцев и их лучшего знания местности при перевесе над ними лишь в отношении артиллерии. К тому же он начинал испытывать недостаток в продовольствии. Надо, впрочем, сказать, что и войска Менелика тоже находились не в блестящем положении: они страдали и от дизентерии, и от холеры. Баратьери считал, что необходимо принять быстрое решение.

    28 февраля в 9 час. вечера корпус Баратьери тремя колоннами двинулся к Адуа, где у Менелика было сосредоточено 80 тыс. бойцов. Из-за отсутствия дорог колонны шли на расстоянии до 5 км друг от друга, и связь между ними была недостаточной. Предварительная рекогносцировка оказалась неудовлетворительной. Из-за плохих дорог средняя колонна сильно отстала, в то время как левая на рассвете стала развертываться на намеченных позициях. Едва она успела это сделать, как густыми массами показались абиссинцы. Встреченные шрапнелью, они рассыпались по кустарнику, продолжая быстро двигаться вперед. Их кавалерия начала обходить фланги противника. Две другие итальянские колонны получили приказ двинуться на помощь, по движение средпей было замедлено крайне пересеченной местностью, а до правой колонны приказ совсем пе дошел. Артиллерийский огонь обратил в бегство отряд одного из расов, атаковавших итальянцев. Но за недостатком сил итальянцы не могли воспользоваться этим успехом, чтобы перейти в наступление, опрокинуть отступавшие отряды на следующие колонны и таким образом создать панику среди абиссинцев. В течение нескольких часов итальянские пушки отражали атакующих. Из-за недостатка снарядов абиссинская артиллерия не могла нанести противнику серьезного ущерба. Об артиллерийской подготовке наступления своей пехоты абиссинцы не могли и думать. Тем не менее в 10 час. утра, несмотря на артиллерийский огонь, абиссинцы бросились в рукопашный бой, и тут итальянские войска дрогнули; началось беспорядочное бегство.

    После этого главный удар абиссинцев обрушился на правый фланг правой колонны, расположившейся на крутой горе. Находившийся в резерве батальон стал взбираться на гору на помощь правому флангу, но на вершине его встретили абиссинцы, открывшие по поднимавшимся оружейный огонь в упор. Правый фланг итальянцев был опрокинут. На левом фланге отчаянно сопротивлялся батальон туземных войск, солдаты которого знали, что в случае сдачи всех их ждет смерть как изменников. Он был уничтожен почти целиком. Подкрепления из общего резерва подошли слишком поздно. При их приближении был все-таки момент, когда абиссинцы дрогнули было под огнем итальянских батарей, но панику удалось преодолеть.

    Отступавшие итальянцы думали спастись, заняв позицию на крутом хребте, но большая часть их не смогла на него подняться: они падали с кручи в руки преследовавших их абиссинцев.

    Средняя колонна была атакована позже других. Здесь повторилась та же картина, что и при разгроме левой колонны. Артиллерийский огонь нанес абиссинцам значительные потери, и здесь был момент, когда итальянский командующий думал перейти в наступление, но появление новых атакующих масс заставило его за недостатком сил отказаться от этого. Расстреляв все снаряды, бригада должна была начать отступление, что сначала удалось сделать в полном порядке. Орудия пришлось, однако, бросить и здесь, так как обессилившие мулы на подъеме стали падать. Нахлынувшая масса отступавших из других отрядов смешала затем и ряды средней колонпы.

    Таким образом, все три отряда были разбиты порознь. Не было никакого общего командования, и генерал Баратьери фактически не руководил боем. Зайдя в тыл итальянцам, 5-тысячный отряд уничтожил их лагерь и обозы. Большая часть абиссинской конницы из-за отсутствия кормов ушла для производства реквизиций, и поэтому преследование велось мепее энергично, чем это было бы возможно. Итальянцы бежали стремительно, проделав 70 км в один переход. Они потеряли убитыми, ранеными и пленными около 15 тыс. человек, оставив всю артиллерию и весь обоз в руках противника. Наряду с природными условиями (рельефом местности, непривычным климатом), а также плохим знанием местности и отсутствием у Баратьери достаточно определенного плана действий, огромную роль сыграло моральное превосходство абиссинцев, боровшихся за свою национальную независимость, в то время как у итальянских солдат отсутствовал всякий подъем. Это обстоятельство, несомненно, немало способствовало тому, что наступление абиссинцев велось чрезвычайно решительно и стремительно. Благодаря этому период артиллерийского и ружейного огня был слишком незначителен для того, чтобы итальянцы в полной мере могли использовать свой огромный перевес в военной технике (абиссинская артиллерия почти бездействовала). Битва при Адуа доказала, что главная ставка итальянцев — расчет на измену отдельных феодалов — на этот раз себя не оправдала.

    Правительство Крисии, бросившееся в неудачную колониальную авантюру, вынуждено было уйти основательно скомпрометированным, при пегодовании широких масс. Финансовая слабость не позволила Италии продолжать войну, как это намеревался сделать Криспи 170. Сменивший Криспи маркиз Рудини заключил с Абиссинией мир. Согласно Аддис-абебскому мирному договору (от 26 октября 1898 г.), Италия признала полную независимость Абиссинии; Учиальский договор был апнулирован. Абиссинскому народу удалось отстоять свою самостоятельность. Его правительство при этом умело воспользовалось разногласиями среди империалистов, что вызвало почти полную изоляцию Италии. Эта изоляция облегчила подвоз оружия для войск негуса и гарантировала абиссинцев от возникновения второго фронта со стороны Харара. Но в основном абиссинский народ своей победой был обязан прежде всего самому себе, тому, что он нашел в себе достаточно сил и сплоченности для отражения империалистических захватчиков.

    * * *

    В наши дни абиссинский народ снова борется за свою независимость 171. Вторая итало-абиссинская война вышла по своему значению за узкие рамки местного колониального конфликта в Восточной Африке. Она вышла по своему значению и за пределы борьбы английского и итальянского империализма. Она является существенным моментом борьбы за новый передел мира. Итало-абиссинский конфликт стал одним из фокусов, в которых сходятся основные линии современной как внешней, так и внутренней политики многих крупнейших европейских стран. Столь крупное значение итало-абиссинской войны делает весьма естественным интерес к первой попытке итальянского империализма покорить Абиссинию. Сейчас не может не интересовать вопрос: каким образом в 1896 г. абиссинский народ смог отстоять свою независимость? При этом было бы совершенно неправильным безоговорочно переносить опыт прошлого на события сегодняшнего дня: слишком велико различие между 1896 г.— началом империалистической эпохи — и периодом всеобщего кризиса капитализма. Противоречия капиталистического строя так углубились, что теперь тот или иной исход абиссинской авантюры будет иметь неизмеримо более глубокие последствия, чем в 1896 г. Это делает борьбу гораздо более упорной и жестокой. Италия гораздо лучше подготовлена к борьбе. Она сконцентрировала в Эритрее и Сомали свыше 200 тыс. человек, снабженных всеми достижениями современной военной техники. С другой стороны, выросла и военная организация абиссинцев. Противоречия между империалистами сейчас гораздо острее, чем они были в 1896 г., и Абиссиния может еще более широко использовать борьбу империалистов друг с другом. Наконец, на стороне абиссинского народа сейчас находится такая могучая сила, как сочувствие международного пролетариата и всех истинных сторонников мира и борцов против фашизма. Все это коренным образом изменяет условия борьбы, несмотря на то, что остался неизменным один фактор первостепенного значения,— та защита, которую дают Абиссинии природ* ные условия страны.

    «Историк-марксист», 1935, т. 12 (52).

    ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ Б. БЮЛОВА «ВОСПОМИНАНИЯ» 172

    Фашистская Германия, тысячью нитей связанная с Германией Вильгельма II, стремится к восстановлению мощи германского империализма, чтобы вступить на путь широчайшей экспансии. Конечно, современный германский фашизм и довоенная германская империя — далеко не одно и то же. Они принадлежат разным эпохам: один — эпохе всеобщего кризиса капитализма, другая — эпохе расцвета империализма. И тем не менее между ними немало связей. Гитлер старается не только вообще воскресить германский империализм, но и ряд специфических черт старого прусско-германского милитаризма, традиции Фридриха Великого, традиции Бисмарка, воскресить старый «дух Потсдама». Больше того, фашистская Германия связана в основном с теми же социальными слоями, что и старая Германская империя. Огромное большинство властителей современной Германии к тому же лично побывало в старом бюрократическом аппарате, в особенности же в старой армии. При всей фразеологии фашистских газет, направленной на то, чтобы «отмежеваться» от «реакции», немецкие фашисты даже и на словах не могут отказаться от «духа Потсдама» и тому подобных, наиболее дорогих их сердцу воспоминаний прошлого. Все это ведет к тому, что время Вильгельма II приобретает для нас не только чисто исторический интерес. Воспоминания Бюлова, который с 1900 по 1909 г. был канцлером Германской империи и прекрасно знал политику, быт и нравы ее правящей верхушки, прочтутся поэтому советским читателем не только как исторические мемуары, с редкой, доходящей до цинизма, откровенностью рисующие господствующие классы старой Германии. В фигурирующих в них персонажах читатель явствен-по почувствует близких по духу политическим фигурам современной Германии.

    Бюлов сообщает, например, в своих мемуарах следующее письмо одного из подчиненных ему дипломатов: «После продолжительной беседы с профессором Шиманом его величество император сказал мне приблизительно следующее: «Если в России вскоре все пойдет вверх дном и там, как это предвидит Шен в своих донесениях, будет подготовляться образование целого ряда федеративных республик, то я ни в коем случае не оставлю балтийские провинции на произвол судьбы, а приду им на помощь; они должны быть присоединены к Германской империи. Поляки, разумеется, будут пытаться распространить свои владения на север до моря. Этого я никогда не допущу. Они могут распространяться на восток и на юго-восток, где у них имеются экономические интересы»

    Здесь весьма отчетливо высказана надежда разрешить за счет Украины необычайно трудную задачу установления приемлемой для обеих сторон границы между Германией и восстановленным польским государством, надежда, которую разделяют и многие современные нам немецкие политические деятели.

    «Профессор Теодор Шиман,— продолжает Бюлов,— принадлежал к числу тех балтийцев, которые рассматривают все мировое положение с узкой точки зрения своей родины» 173, точнее, ее господствующих классов, в особенности балтийских баронов,— добавим мы. Читатель согласится с нами, что не только у повелителей Германии сохранились сходные аппетиты, но что и тип такого «балтийца» не перевелся еще в Германии и что даже некоторые его представители играют при нынешних ее правителях роль, довольно близкую к той, которую в данном случае играл Шиман по отношению к Вильгельму.

    Мемуары Бюлова выгодно отличаются от большинства воспоминаний старых немецких сановников той необыкновенной откровенностью, с которой в них повествуется об агрессивных планах германского империализма. Вот беседа Вильгельма II с бельгийским королем Леопольдом в 1904 г. «Я ему сказал,— говорил Вильгельм Бюлову,— что я не позволю со мной шутить. Тот, кто в случае европейской войны пе будет со мной, тот будет против меня. Как солдат я принадлежу к школе Фридриха Великого, к школе Наполеона I. Подобно тому как первый начал Семилетнюю войну с вторжения в Саксонию, а последний всегда с молниеносной быстротой опережал своих соперников, так и я, поскольку Бельгия не со мною, буду руководствоваться только стратегическими соображениями». Бельгийский король после этого разговора, уезжая, с перепугу даже надел свою каску задом наперед174. Дальше Бюлов рассказывает, будто он сам был против нарушения бельгийского нейтралитета. На это мы можем ответить ему, что он писал однажды следующее: «То, что ваше величество говорите относительно Бельгии, бьет прямо в цель. Все дело в том, чтобы бельгийцы зарапее и не подозревали, что мы их в случае надобности поставим перед таким фокусом» 175. Этого Бюлов не рассказал. Весьма откровенно рассказывая в своих воспоминаниях о любовных приключениях своей молодости, свои политические замашки Бюлов кое в чем решил все же скрыть.

    Россией и Бельгией не исчерпывались планы германского империализма. «Усердно» занимался Вильгельм II и вопросом «установления более тесных отношений с Данией». Как правильно разъяснил ему Бюлов, «союз между могущественной Германской империей и маленькой Данией будет всюду рассматриваться как отказ Дании от своей независимости и как ее присоединение к Германской империи» 176. Бюлов не задумался также рассказать, как настаивал Вильгельм II во время испано-американской войны на захвате Манилы — обстоятельство, тщательно затушевываемое в немецкой историографии, ибо с ним связан целый клубок исторических реминисценций, не оставшихся без влияния на германо-американские отношения и не потерявших актуального значения.

    Относительно июльского кризиса 1914 г. Бюлов неоднократно повторяет, что ни его преемник канцлер Бетман-Гольвег, ни Вильгельм II не хотели войны, что они «влипли» в нее «по глупости». Однако попутно он рассказывает такие факты, которые никак не вяжутся ни с подобным объяснением, ни тем более с трафаретной немецкой точкой зрения на вопрос о «виновниках войны». Как легко может убедиться читатель, общая точка зрения Бюлова на вопрос о «виновниках войны» такова, что войну вызвала Германия, хотя, оговаривается он, и не по злой воле, а по недомыслию.

    Такова ли была в действительности политика германского правительства летом 1914 г., как ее изображает Бюлов? Его концепция такова. В силу своей зависимости от Австрии и, главное, своей глупости и неловкости Бетман-Гольвег и Ягов выдали Австрии carte blanche на военную экспедицию против Сербии. На австро-сербскую войну они шли вполне сознательно. Это Бюлов признает. Но он утверждает, что они надеялись локализовать австро-сербскую войну, в силу своей необыкновенной ограниченности рассчитывая на нейтралитет России, Франции и Англии. Все это охватывается формулой, что германское правительство не хотело войны, но втянулось в нее по глупости. Фактически дело обстояло иначе. Особых надежд на нейтралитет России и Франции в Берлине не было. К войне с ними готовились, на нее шли и ее хотели, ибо считали, что военное положение в данный момент благоприятно для Германии. На чей нейтралитет в Берлине действительно надеялись, так это на нейтралитет Англии. Расчеты на нейтралитет Англии и объясняют нам, почему немецкий империализм мог желать войны. Если бы Англия осталась нейтральной, шансы были бы совсем другими и политика германского империализма не была бы столь безрассудной, какой она фактически оказалась. Бюлов преувеличил глупость германской политики и за счет «глупости» все-таки преуменьшил ее агрессивность.

    Во всяком случае Бюлов определенно заявляет, что Германия могла предотвратить войну. По мнению Бюлова, «еще 25 июля мы имели возможность сделать это. Стоило лишь заявить Австрии, что Германия ее не поддержит, что она действует на собственный риск» в.

    Важно, что Бюлов подтверждает, что германское правительство было уверено в нейтралитете Англии. Это важно, ибо это объясняет, как могло оно желать войны.

    Ценно признание Бюлова, что объявление войны Франции было мотивировано «ложными основаниями. Французам нетрудно было доказать,— пишет он,— что французские летчики не бросали никаких бомб на железнодорожный путь в Нюренберг — Инголыптадт» 177. Это конечно и без Бюлова давно известно, но небезынтересно услышать это из столь авторитетных в данном случае уст. Не хуже и следующее место: «Английские предложения посредничества с самого начала отклонялись, оттягивались или саботировались» со стороны Берлина178. Бюлов доказывает также, что германское правительство заранее прекрасно знало содержание ультиматума Сербии. Всех таких признаний здесь не перечислить. Читатель оценит их сам. Оценила их и германская буржуазия. Среди произведений новейшей мемуарной литературы лишь очень немногие могут по произведенному ими впечатлению сравниться с воспоминаниями кн. Бюлова. Сам Бюлов умер за год до выхода первого тома своей книги. Она была облита грязью. Едва ли можно назвать хоть одну сколько-нибудь крупную немецкую газету или журнал, которые не приняли бы участия в полемике, поднявшейся вокруг этих мемуаров. Что же касается специальной литературы по истории международных отношений, то тут, в немецкой литературе, мемуары Бюлова на некоторое время прямо-таки стали главнейшим объектом внимания. За довольно малыми исключениями эти многочисленные отклики на воспоминания Бюлова давали им чрезвычайно резкую, отрицательную оценку. В итоге этой полемики германский рейхстаг постановил даже вынести портрет Бюлова из своего помещения. Имя его, когда-то стоявшее в списке государственных людей Германской империи на одном из довольно видных мест, котировавшееся как имя едва ли не крупнейшего после Бисмарка государственного деятеля старой Германии, оказалось позорно вычеркнутым из этого списка. Его мемуары объявлялись не имеющими ровно никакой исторической ценности. Это конечно неверно. И ценность их как раз в том, за что немецкая буржуазия и объявила их совершенно неценными,— в той откровенной картине немецкой правящей среды, которую они дают.

    Дело не органичивается разоблачением агрессивности германского империализма. Мемуары Бюлова дают ряд колоритнейших

    портретов деятелей Германской империи и прежде всего самого Вильгельма II. Бюлов ненавидит его от всей души. Мемуары Бюлова — орудие личной мести императору за полученную отставку. Если Бюлов, несмотря на всю свою тактическую изворотливость и недюжинный талант рассказчика, все же должен признать те или иные политические ляпсусы, то тут у него наготове один прием, который неизменно помогает ему на протяжении всего повествования. Прием этот заключается в том, чтобы свалить вину на Вильгельма II, на постоянное вмешательство кайзера в политику. Благодаря этому мемуары Бюлова превращаются в форменный четырехтомный пасквиль на Вильгельма II, благо этот пасквиль написать было легко, так как здесь автор мог почти не отклоняться от исторической истины. Целые страницы заполняются изложением разговоров автора мемуаров с высокопоставленными лицами, в которых всячески дебатируется вопрос — нормальный ли человек император или сумасшедший. Целые страницы заполняются пересказом всех глупостей, в разное время наделанных кайзером, причем от этих страниц веет неподдельной злобой обиженного сановника, с удовольствием бросающего грязью в своего повелителя, уволившего его с поста. Мы уже видели, что при этом Бюлов рассказывает вещи, о которых доброму гражданину веймарской республики полагалось молчать, так же как и подданному «третьей империи». Не менее колоритна и следующая «директива» кайзера в письме к своему канцлеру от 1906 г.: «Сначала расстрелять социалистов, поотру-бать им головы и обезвредить,— если понадобится, так посредством кровавой бани,— а затем внешняя война. Но не ранее» *. Бюлов приводит еще следующую выдержку из донесения Эйлен-бурга, в 1899 г. сопровождавшего императора в его поездке на север и имевшего от Бюлова поручение следить за тем, какие очередные бредни наполняют «разностороннюю голову» императора в данный момент. «Я уже информировался,— заявил Вильгельм II Эйленбургу,— как далеко простираются мои военные полномочия по отношению к конституции. Я могу в любой момент объявить осадное положение во всем государстве, это мне сказал военный министр». Бюлов подчеркнул это место и ставит за этими словами три восклицательных знака. «Нам нужен закон,— продолжал император,— согласно которому достаточно было бы быть социалистом, чтобы быть сосланным на Каролинские острова». Хорошо звучит и рассказ Бюлова о Франце-Иосифе, лучшими часами которого в годы войны были те, когда он слышал или читал, что и «пруссаков» тоже где-то побили.

    Рисуя правы старого времени, Бюлов не останавливается и перед тем, чтобы косвенно задеть самого Бисмарка, хотя, понятно, оп и преисполпеп к пему безграничного уважения. Оказывается, что создатель Германской империи был по существу и организатором одного йз грязнейших скандалов в ее истории, являясь тем, кто первый пустил слух о сексуальных извращениях графа Филиппа Эйленбурга, близкого друга Вильгельма II. Бисмарк сделал это в виде мести за то, что Эйленбург, стремясь занять пост посланника в Мюнхене, спихнул оттуда зятя «железного канцлера» гр. Ранцау. Выступающая перед нами картинка нравов прекрасно дополняется ответной сплетней, придуманной Эйленбургом, который распустил слух о противоестественной привязанности дочери Бисмарка к морской свинке. Как известно, процесс Эйленбурга был в свое время замят и дело не было доведено до конца. Бюлов конечно не упускает случая, чтобы привести некоторые свидетельства за то, что Эйленбург действительно обладал приписывавшимися ему наклонностями. Все это дополняется изложением бесконечных интриг, которые, не стесняясь в средствах, вели друг против друга различные представители высших кругов Германской империи. В итоге получается чрезвычайно яркая, хотя и написанная слишком растянуто из-за массы деталей, но зато прекрасным языком, бытовая картина, рисующая невообразимую грязь, потрясающее моральное разложение, а порой умственную и физическую дегенерацию правящих верхов Германской империи.

    Если мы вспомним, сколько сил потратили как политические представители германской буржуазии, так и ее историки на доказательство того, что и сам Вильгельм II, и его правительство были самыми большими пацифистами, каких только можно себе представить, то мы поймем, какую неприятность доставил им Бюлов, рассказав о давних захватнических тенденциях главы Германской империи. Первое «преступление» кн. Бюлова заключается, таким образом, в нарушении патриотического долга в деле «опровержения» тезиса о виновности германского правительства в преднамеренпой организации мировой войны. Недаром Жюль Камбон назвал мемуары Бюлова самым тяжелым обвинительным документом против Германии, какой только был когда-либо опубликован 179. Но этим грехи его отнюдь не исчерпываются. В условиях современного кризиса старая Германия все больше и больше стала рисоваться в качестве недосягаемого идеала для весьма широких слоев немецкой мелкой буржуазии, и эта идеализация Германской империи сыграла определенную роль в идеологической подготовке торжества немецкого фашизма и. Ясно, что та картина, которую изобразил в своих мемуарах Бюлов, отнюдь не способствовала укреплению особенно благоприятных представлений о старом режиме. Вряд ли очень приятны для некоторых патриотических сердец и размышления о процессе Эйленбурга. В самом деле, ведь этот вид «потсдамских традиций» Фридри-fca It жив и до сих пор у его почитателей. Впрочем мемуары Бюлова вышли до событий 30 июля 1934 г., когда этот момент приобрел особую актуальность. Кроме того, Бюлов утверждает в своих мемуарах, что парламентские выборы 1907 г., проведенные им под лозунгом борьбы против центра и против социал-демократии, и последующие попытки сколотить консервативно-либеральный блок он рассматривал как шаги к тому, чтобы повести в дальнейшем Германскую империю по пути постепенной эволюции к парламентаризму. Легко видеть, что в 1931 г. подобная установка прозвучала в Германии тоже совсем не в унисон с основным тоном настроений немецкой буржуазии. Все это объясняет нам, почему та озлобленная критика, с которой набросились на Бюлова разные, еще находящиеся в живых деятели Германской империи, лично задетые им в его мемуарах, и их присяжные защитники из рядов представителей германской исторической науки, нашла широчайший отклик как в политической, так и в научной общественности буржуазной Германии. Вышел даже специальный толстый сборник под характерным названием «Фронт против Бюлова» 180, в котором на четвертого канцлера излили свой гнев 24 автора, начиная с профессоров и задетых Бюловым отставных политиков и кончая графиней Люси Мой, которой редакция сборника предоставила место для опровержения клеветы, возведенной Бюловым на ее отца кн. Радолина и заключавшейся в том, что, по словам Бюлова, он очень стыдился польского окончания своей прежней фамилии Радолинский и поэтому страшно обрадовался, когда Фридрих III сделал его кн. Ра-долиным. Общая тенденция всех этих выступлений хорошо выражена известным издателем грандиозной публикации документов германского иностранного ведомства Фридрихом Тимме в предисловии к названному сборнику, в котором он говорит, что авторы собранных в нем статей объединились здесь для отпора Бю-лову «ввиду того тяжелого морального удара, который панесли и еще грозят напести в дальнейшем престижу Германии мемуары кн. Бюлова содержащимся в них изложением исторического прошлого, превосходящим всякие пределы мстительности и ненависти». Другой историк, немало сил посвятивший «разоблачению» мемуаров Бюлова, главную заслугу этой критики видит в том, что «сомкнутый в целом фронт немецкой научной критики» «воспрепятствовал повороту в ходе полемики по вопросу о ви-повниках войны, которого можно было бы опасаться ввиду ожесточенных выпадов против немецких государственных деятелей 1907—1914 гг.» со стороны Бюлова 181.

    Интересные вещи пишет Бюлов и насчет социал-демократии. Так, он сообщает нам в одном месте, что, будучи канцлером, он ни минуты не думал, что социал-демократия, оказавшись у власти, начнет осуществлять свою социалистическую программу. Нельзя пройти также мимо той — пусть преувеличенной — оценки, которую дает граф Монте оппортунистическим элементам социал-демократии в письме к Бюлову от 1895 г.: «Социал-демократия, как говорят хорошо осведомленные люди, завоевывает все более широкий круг приверженцев среди мелких чиновников, почтовых служащих и т. д. Есть надежда, что она постепенно переродится в радикальную левую. Любопытно, что уже сегодня во многих вопросах социал-демократические депутаты являются прямо-таки опорой правительства» 182.

    В связи с изложением июльского кризиса Бюлов сообщает чрезвычайно любопытные факты, рисующие германскую социал-демократию как силу, которая не только прикрывала политику правительства, но и прямо форсировала объявление войны. Бюлов задается вопросом: зачем германское правительство поторопилось первым объявить войну России; не предоставив этого ей самой. «Бетман-Гольвег был достаточно неуклюж и неловок,— пишет Бюлов,— чтобы возложить на нас одних одиум объявления войны». Нельзя не согласиться с Бюловым, что с дипломатической точки зрения это было глупостью. Но и глупости имеют объективные основания, и Бюлов раскрывает одну из причин, побудивших Бетмана поторопиться с объявлением войны России. «Основание для этого, как и для многих других ошибочных дипломатических ходов, лежало в соображениях внутренней политики, вернее сказать, в опасениях канцлера в области внутренней политики. Альберт Баллин ярко описывал мне сцену, разыгравшуюся в его присутствии во дворце канцлера в день объявления войны России. Когда Баллин вошел в ту самую садовую гостиную, устроенную прямо на земле, в которой в тот день были приняты такие ужасные решения, он застал там канцлера, который в сильнейшем возбуждении большими шагами ходил взад и вперед по комнате. Перед ним, за столом, заваленным толстыми книгами, сидел тайный советник Криге. Криге был честным, прилежным, усердным чиновником. Его политические дарования, однако, отнюдь не стояли на уровне его юридических познаний. От времени до времени, так рассказывал мне Баллин, Бетман бросал Криге нетерпеливый вопрос: «Объявление войны России все еще не готово? Я сейчас же должен иметь текст объявления войны России». Совершенно растерянный Криге рылся между тем в крупнейших руководствах по международному праву, начиная с Гуго Гроция и вплоть до Блюнчли, Геффтера, Мартенса, выискивая подходящие образцы. «Собственно говоря, зачем, ваше превосходительство, так страшно торопится с объявлением войны России?» — позволил себе спросить канцлера Баллин. Бетман ответил: «Без этого я не заполучу поддержки социал-демократов». «Он рассчитывал достигнуть этого,— поясняет Бюлов,— заострив войну, избежать которой ему пе удалось, против русского царизма. При этой тактике Бетман оставался вплоть до своей отставки» 183. Если мы вспомним известные установки германской социал-демократии по вопросу о войне против царизма и если мы учтем, что накануне Бетман имел беседу с Гуго Гаазе, то нам станет понятным, что «заострение» войны именно против России должно было облегчить германской социал-демократии проведение ее предательской политики.

    Думается, что сказанное достаточно оправдывает перевод мемуаров на русский язык. Но, понятно, это нисколько не устраняет необходимости считаться с тем фактом, что книга Бюлова насквозь тенденциозна и что весьма многие факты отражены в ней, как в кривом зеркале. Мы постараемся показать важнейшие моменты этого рода, но предварительно присмотримся поближе к тому, что представлял собою кн. Бернгард фон Бюлов.

    * * *

    Бюлов родился 3 мая 1849 г. в поместье Клейн-Флоттбек на Эльбе, недалеко от Гамбурга. Когда читаешь мемуары Бюлова, то создается впечатление, что автор их — природный пруссак: о различных истинно прусских традициях и «добродетелях» он говорит все время в таком тоне, как будто они являются его собственными. В действительности же Бюлов происходил из мекленбургской феодальной знати, из старого рода, дворянское звание которого восходит еще к XII столетию. Отец Бернгарда Бюлова начал свою служебную карьеру в качестве датского чиновника. Он с 1851 г. был датским посланником в Франкфуртском союзном сейме, представляя там Голштинию и Лауэнбург — два государства германского союза, входивших в число владений датского короля. Во Франкфурте он сблизился между прочим с Бисмарком, который с 1851 по 1859 г. представлял в Германском союзном сейме Пруссию. Лишь в 1862 г. Бюлов-отец (его тоже звали Бернгардом) покинул датскую службу, чтобы перейти к великому герцогу Мекленбург-Стрелицкому — в одно из наиболее феодальных и реакционных немецких государств. Еще в 1866 г. отец будущего канцлера как старый консерватор был не особен-но-то рад поражепию австрийцев при Кениггреце, предрешившему вопрос об объединении Германии под гегемонией Пруссии.

    В своих мемуарах сын очень хвалит политическую эластичность своего отца; в то время как при стрелицком дворе феодальная камарилья предавалась бессильному брюзжанию по поводу бис-марковской политики, Бюлов, невзирая на свои убеждения, сразу вступил на путь примирения с Пруссией. Эту линию он проводил в качестве мекленбург-стрелицкого посланника в Берлине, куда он был назначен в 1868 г. Затем он просто переходит на имперскую службу и заканчивает свою карьеру в качестве статс-секретаря имперского иностранного ведомства, будучи одним из самых близких сотрудников Бисмарка.

    Это обстоятельство обеспечило молодому Бернгарду самые благоприятные условия для блестящей дипломатической карьеры. В 1873 г. Бернгард фон Бюлов поступил на дипломатическую службу. Перед этим он был студентом сначала в Лозанне, а затем в Лейпциге и Берлине, потом в качестве добровольца участвовал в франко-прусской войне в составе одного из гвардейских гусарских полков. Таким образом, молодой Бюлов прошел через студенческие корпорации и побывал в армии, откуда он вышел в чине лейтенанта, т. е. проделал все, что полагается будущему прусскому чиновнику из аристократической среды. Сначала он служил в качестве атташе при иностранном ведомстве в Берлине, а затем — в разных дипломатических чинах, постепенно повышаясь в ранге,— он побывал почти во всех больших европейских столицах, начав с Рима, затем в Петербурге, Париже, Лондоне, снова в Петербурге, пока в 1888 г. не был назначен уже на самостоятельный ответственный пост посланника в Бухаресте, а затем, в 1893 г., на пост посла в Риме. Оттуда в 1897 г. он снова возвратился в Берлин, но уже в качестве министра, в качестве статс-секретаря иностранного ведомства,6. Дальнейшая карьера Бюлова рассказана им в тех трех томах его мемуаров, которые в сокращенном виде предлагаются сейчас вниманию читателя.

    * * *

    Когда приходится характеризовать политического деятеля такого масштаба, каким был Бернгард Бюлов, то, естественно, возникает вопрос о его политических убеждениях. Но ответить на этот вопрос не так-то просто. Конечно он был монархистом, что не помешало ему в его мемуарах облить грязью своего монарха. Конечно, несмотря на ряд заявлений противоположного характера, он был врагом парламентаризма, хотя и не прочь был несколько усилить роль парламента в качестве противовеса придворной камарилье. Конечно он был ярым врагом социализма и рабочего класса — и это уже без всяких «но». Но ведь все это качества, которыми обладали большинство министров, дипломатов, генералов и чиновников Германской империи, начиная с ее создателя и первого ее канцлера Бисмарка.

    Но в Бисмарке было и нечто индивидуальное. Он, померанский юнкер, такой реакционер, что более крайнего и представить себе трудно, сумел понять историческую неизбежность объединения Германии, понял, что лучше провести его по-своему, нежели позволить ему пройти вопреки интересам его класса, понял, что по объективным условиям провести его «по-своему», по-прусски, можно. Понял это и блестяще провел при неодобрительном ворчании, а то и просто при враждебных свитках огромной части своего собственного класса. На большее его не хватило, в этом та «ограниченность» Бисмарка, о которой говорил Энгельс.

    Бисмарк принадлежит эпохе, когда германский капитализм экономически находился еще в состоянии роста, Бюлов — эпохе империализма и последней стадии капиталистического развития. Бисмарк жил в эпоху, когда после поражения революции 1848 г. германская буржуазия, предав революцию, была вынуждена предоставить прусскому юнкерству устраивать за нее ее политические дела. Юнкер Бисмарк и мог поэтому выполнить по-своему, «по-юнкерски», до известного предела — все же прогрессивное, историческое дело184. Юнкер Бюлов жил в эпоху, когда юнкерству ничего другого не оставалось делать, как спасать свои старые привилегии, а Германской империи стараться благополучно пройти сквозь горнило борьбы империалистических интересов. Единственным большим новым словом, которое по условиям эпохи еще мог сказать Бюлов, было слово «империализм». Он и сказал его. Но не первым. Ему не суждено было быть германским Дизраэли. Это слово сказали до него разные очень мелкие Дизраэли из пангерманского союза. Но он подхватил его. Подхватил очень громко, в первые же дни своего пребывания у власти, в свойственной ему блестящей форме, бросив крылатые слова о «месте под солнцем». Громко, но неудачно, ибо именно его политика привела к войне 1914 г., и к разгрому Германской империи. К этому мы еще вернемся.

    * ¥ *

    Но если у Бернгарда фон Бюлова трудно найти что-либо такое, что он внес нового и оригинального в идейный политический арсенал своего класса, то это не значит, что он был серой индивидуальностью. И именно в отсутствии излишнего количества убеждений, в глубокой оппортунистичности Бюлова лежит, быть может, наиболее характерная черта его личности. Мы не ошибемся, если скажем, что у Бюлова и в его личной и в его политической жизни был один девиз — продержаться. Но зато в этом искусстве он имел немного равных себе. Бюлов пишет, что он принял министерский пост с уверенностью, что Германии нужен флот. На деле никакой такой убежденности у него не было. Просто он знал, что этого хочет император и что без флота ему не получить и не удержать своего поста. Он пишет о необходимости поддерживать аграриев, ы и это не из классовоЗ солидарности, не из глубоких политических соображений. Просто ему надо было наладить отношения с консерваторами, разладившиеся у правительства после того, как ушел Бисмарк и его преемник Каприви повел невыгодную для аграриев экономическую политику. Без консерваторов — он понимал это — тоже нельзя было продержаться. И так во всем у него были личные цели. Органически соединить с ними большие государственные задачи он не умел. Те задачи, за которые он брался, чтобы «продержаться», он бросал так же легко, как легко брался за них. В последние годы своего канцлерства он уже не форсировал, а тормозил постройку флота. Так что и в империализме своем он был непоследователен, склоняясь напоследок к компромиссу с Англией на базе отказа от мысли догнать ее на море, т. е. в сущности к капитуляции перед ней без борьбы. Но в искусстве «продержаться» он был очень высок. Можно сказать, что он был блестящим тактиком и в то же время никуда не годным стратегом. Никто не мог лучше и быстрее его придумать выхода из неожиданно наступившей затруднительной ситуации. Он сам рассказывает в своих мемуарах анекдот, пущенный про него в ход одним юмористическим журналом, что иезуит для доказательства, что дважды два — пять, может всегда найти аргумент, но кн. Бюлов найдет для этого целых три аргумента.

    Бюлов располагал всеми личными данными для того, чтобы быть прекрасным политическим тактиком: находчивостью, умом, хорошими ораторскими способностями, уменьем «ставить себя». Он был блестящим собеседником, умел очаровывать людей. В его политической практике было немало трудных ситуаций. Он вступил в министерство в очень острый момент в политической жизни Германии. С 1895 г., после ряда лет затишья, начался грандиозный подъем стачечного движения, намного превосходивший все, что видела Германия в этом отношении раньше. Правда, рост ревизионизма, как говорит сам Бюлов, внушал определенные надежды германскому правительству, но эти надежды не уравновешивали страха перед ростом массового движения. Не смолкают голоса в пользу возобновления отмененного в 1890 г. исключительного законодательства против рабочего движения, за переход к политике кровавых репрессий против рабочего класса. Вместе с тем ставится вопрос о пересмотре конституции в смысле отмены всеобщего избирательного права в рейхстаг как представляющего некоторые возможности для развертывания классовой борьбы пролетариата.

    В связи с этим, а также из-за вопросов экономической политики, одновременно с нарастанием движения масс внутри самих правящих классов наметился определенный раскол. Все сторонники усиления репрессий, еще большего углубления реакции, а главное аграрии, задетые введенным Каприви понижением пошлин на сельскохозяйственные продукты, сплотились вокруг от-

    ставного Бисмарка в борьбе против правительства. В 1894 г. под соединенными ударами аграриев и связанной с ними юнкерски-военной придворной клики, и сторонников исключительных законов, главным образом из среды тяжелой индустрии, пал канцлер Каприви. Его преемник, дряхлый кн. Гогенлоэ, вел политику компромиссов, медленно клонившую к полному торжеству реакции. Бюлову удалось удачно разрешить одну из основных проблем внутренней политики — заделать щель, образовавшуюся внутри господствующих классов. Своим таможенным тарифом он более или менее удовлетворил аграриев. Он разрешил и еще немало трудностей. Он боялся — не без оснований — вступать на путь совсем оголтелых репрессий, но в то же время было необходимо положить конец если не росту социал-демократии, то хоть росту числа социал-демократических голосов в рейхстаге. Удачно проведенной выборной кампанией 1907 г. он нанес социал-демократии крупное поражение. Но разгром социал-демократии на выборах 1907 г., можно сказать, символичен для большей части «успехов» Бюлова. За блестящей внешностью победы скрывалась полная внутренняя бессодержательность. Чуть не вдвое уменьшив число полученных социал-демократических мандатов, Бюлов нисколько не ослабил движения в целом. Больше того, количество голосовавших за социал-демократических кандидатов даже возросло по сравнению с предыдущими выборами. Все дело в том, что при перебаллотировках удавалось не пропускать социал-демократических кандидатов, ибо Бюлов действительно добился того, чтобы голоса, поданные за буржуазные партии, не распылялись, сколотив свой «готтентотский» блок из левых185 и правых 186 либералов и консерваторов. «Готтентотским» блок этот называли потому, что он образовался из партий, поддерживавших правительство во время прений по вопросу о подавлении восстания негров в германской юго-западной Африке. Не менее, мишурным был и «блеск» победы в боснийском вопросе. Царская Россия отступила под влиянием вмешательства Германии в австро-русский конфликт, ибо она еще не оправилась после русско-японской войны и революции 1905 г., но тем явственнее она почувствовала, что ее главный враг именно в Берлине. Боснийский «успех» в конечном итоге лишь сплотил Антанту. Не иначе, как мы дальше покажем, обстояло дело и с законом о флоте, которого при огромных трудностях с большой ловкостью добился Бюлов. Словом, вся политическая деятельность Бюлова составляет сплошную цепь часто блестящих тактических успехов, из которых, однако, ни один не решал кардинально ни одной из больших политических проблем, стоявших перед Германской империей. Больше того, сплошь и рядом за внешним торжеством скрывалась даже не только пустота, но прямо-таки вырисовывались новые и грозные опасности.

    * * *

    Еще до Бюлова внешняя политика Германской империи приняла империалистический характер. Ленин указывает, что стержнем внешней политики монополистического капитализма является борьба за колонии, за передел мира. Еще Бисмарк встал на путь колониальных захватов — без особого энтузиазма, под давлением особенно заинтересованных в них буржуазных кругов. Но стержнем его политики колониальные захваты, конечно, не были. Для него на первом плане стояла другая задача: обеспечение внешней безопасности и социальной устойчивости созданного в 1871 г. в итоге франко-прусской войны буржуазно-юнкерского прусско-германского государства. Социальная структура этого государства была такова, что перманентное военное напряжение являлось желательным с точки зрения внутренней политики. Маркс писал, что аннексия Эльзаса и Лотарингии, превратив франко-германскую войну в «европейскую институцию», тем самым оказалась «наилучшим средством» к тому, чтобы «...увековечить в обновленной Германии военный деспотизм как необходимое условие для господства над Польшей Запада — Эльзасом и Лотарингией»187, в то время как «возможность мирного развития» привела бы к «растворению» Пруссии в Германии 188. Армия была лучшей опорой политического влияния монархии и юнкерства в объединенной Германии, а непрерывная опасность французского реванша служила основанием для все большего усиления армии ценой отягощения налогоплательщика. Но если с внутриполитической точки зрения угроза реванша была для Бисмарка драгоценным даром, то у реванша была и внешнеполитическая сторона. Оборотной стороной медали был «кошмар коалиций», который с самого 1871 г. ни на минуту не покидал Бисмарка. С какой бы великой державой ни поссорилась Германская империя, у ее врага — кто бы им ни был — всегда был готовый к услугам союзник — Франция. Вот почему дружественные, а по возможности и союзные отношения с Австрией, Англией и Россией были особенной необходимостью с точки зрения внешней безопасности нового германского государства. Понятно, что Бисмарк должен был много раз подумать, прежде чем встать на путь колониальных захватов, которые неизбежно вели к антагонизму с Англией. Он говорил в последние годы своего пребывания у власти, что дружба с Англией для него дороже всей Африки. Но экономические интересы монополистического капитала все больше и больше требовали колоний, и вскоре после отставки старого канцлера германское правительство не смогло больше оставаться на занятой Бисмарком позиции. Все канцлеры Германской империи в общем и целом с разными вариациями проводили политику того буржуазно-юнкерского блока, политической организацией которого и была Германская империя. Но Бисмарк был его представителем на доимпериалистической фазе развития германского капитализма. Теперь пришли новые люди. С 1894 г. колониальные захваты становятся главной целью внешней политики Германии. Бюлов, вступив в должность, продолжал эту политику. Легко видеть, какие опасности таило в себе это новое направление, которое приняла внешняя политика Германской империи, исторически неизбежное, но вовсе не менее опасное при наличии «наследственного врага» в лице Франции и при географическом положении Германии, стиснутой в центре Европы между всеми другими великими державами. Но перспективы колониального грабежа вызывали столь большой аппетит, что постепенно отпадали все сомнения, тормозившие колониальную политику Бисмарка. Из-за островов Самоа на Тихом океане Бюлов дошел до того, что пригрозил Англии не более не менее как разрывом дипломатических сношений. Когда Бюлов диктовал свои мемуары, он, видимо, не следил за литературой, посвященной его эпохе, иначе он не стал бы скрывать в них этот давно известный факт. И все же, несмотря на такой нажим, колониальные приобретения Германии были более чем скромны.

    Но если бы даже германскому империализму и удалось добиться существенного расширения своих колониальных владений, то они принадлежали бы ему только до тех пор, пока это было угодно его английскому сопернику, который господствовал на море на всех подступах ко всем колониям. Вильгельм II однажды заметил, что без флота ему не нужны и колонии. Но дело было не только в колониях. Английский флот мог в любой момент заблокировать германские берега и этим уничтожить немецкую внешнюю торговлю, следовательно, парализовать немецкую промышленность, нуждавшуюся в рынках сбыта и в импортном сырье. Надо было построить такой флот, чтобы сломить морскую гегемонию Англии. «Морская сила была естественной и необходимой функцией нашего народного хозяйства»,— пишет в своих воспоминаниях адмирал Тирпиц.

    Бюлов неоднократно заявляет, что свою основную задачу с самого вступления в должность статс-секретаря, а затем и канцлера он усматривал в том, чтобы обеспечить Германии возможность спокойно построить мощный военный флот и благополучно провести Германию сквозь ту «опасную зону», через которую она при этом неминуемо должна была пройти вследствие неизбежной оппозиции Англии. Из этой «опасной зоны» Германия могла выбраться лишь в тот момент, когда немецкий военный флот достиг бы таких размеров, что нападение на него стало бы и для Англии сопряжено со слишком большим риском.

    Изложенное рассуждение вовсе не является оригинальным измышлением Бюлова. Автором его является не он, а творец германского флота адмирал Тирпиц, который вместе с германским военным флотом создал заодно и целую историко-политическую схему в интересах литературной защиты своей политики. Схема эта держится на предположении, что Англия не сможет одновременно с немцами соответственно усиливать свой собственный флот, так как в этом случае «опасная зона» оказалась бы бесконечной. Точнее говоря, конец-то она все-таки имела бы, но этот конец могла бы положить только война, тем более, что крайне мало вероятно, чтобы Англия мирным путем, без попытки помериться силами, пошла на те значительные колониальные уступки, которые удовлетворили бы аппетиты германского империализма. Адмирал Тирпиц был, несомненно, слишком умным человеком, чтобы не понимать истинного положения дел. Практически он строил свой флот не для обеспечения мира с Англией, а для войны с ней. Тирпиц строил флот не только для того, чтобы помешать Англии разгромить Германию на море, но и для того, чтобы иметь возможность самому угрожать ей. Без этого мыСль побудить Англию к уступкам была бы просто наивной. Тирпиц недвусмысленно говорил о необходимости заставить Англию рассматривать Германию как «равноправного» партнера в колониальных вопросах. На его беду английский империализм вовсе не думал отставать в гонке морских сооружений. В этом заключался большой политический просчет Тирпица, а вместе с ним и Бюлова.

    Но если Тирпиц всегда утверждал, что действительной причиной англо-германского антагонизма является только экономическое соперничество, что постройка германского флота была только предлогом для травли Германии, то Бюлову нет смысла преуменьшать трудности «опасной зоны» и умалять те объективные препятствия, которые должен был преодолевать политический кормчий, проводивший сквозь нее государственный корабль. Англо-германский антагонизм прошел, по мнению Бюлова, три фазы. Он начался с экономического соперничества еще в 70— 80-х годах. Телеграмма Вильгельма президенту Крюгеру обнажила этот антагонизм, до того прикрытый дипломатическими покрывалами. Наконец, начало постройки германского флота ввело англо-германские противоречия в третью и наиболее опасную фазу.    ^

    Как изображает Бюлов политику, с помощью которой он намеревался провести Германскую империю сквозь «опасную зону»?

    Самым главным средством для этого он считает поддержание добрых отношений с Россией, чему он, по его словам, и посвящал неизменно самое большое внимание. Мы знаем, что Бюлову не удалось внести коренной перемены к лучшему в русско-германские отношения. Понятно поэтому, что он подчеркивает ошибочность разрыва русско-германского соглашения в 1890 г. и даже робко покушается на политическую непогрешимость Бисмарка, указывая на его «единственную ошибку», заключавшуюся в том, что он «плохо обращался» с Горчаковым, и затем, опасаясь, что Александр II настроит против него Вильгельма 1 во время свидания в Александрове, парировал этот удар, чересчур круто повернув к союзу с Австрией. Читатель приучается к мысли, что улучшение отношений с Россией было возможно только в тех рамках, в которых это позволял франко-русский союз, добиться разрыва которого, по мнению Бюлова, для немецкой политики после ошибок его предшественников стало невозможно.

    Остается совершенно непонятным, каким же образом русско-германская дружба могла иметь столь крупное политическое значение, раз ей было суждено оставаться в таких скромных пределах, какие были совместимы с франко-русским союзом. Непонятно, как увязать с этим, что Бюлов соглашается с бывшим германским послом в Петербурге Швейницем, который писал ему: «Я хотел, чтобы наши отношения с Россией так заботливо поддерживались, чтобы на самый худой конец, в случае разложения империи (Zerwürfnis im Reich), мы могли бы иметь русско-прусский союз, безразлично за чей счет». Бюлов соглашается со Швейницем и добавляет еще от себя, что сам он считал необходимым сближение с Россией и не только на случай распада империи, но и без этого. В связи с характером австро-русско-германских отношений, Германская империя не должна была закрывать себе возможности договориться с Россией за счет Австро-Венгрии. Если мысль Швейница, поскольку она относилась к Пруссии, была несомненно мыслью глубокой и реалистической, то все рассуждения Бюлова о России обнаруживают удивительную непоследовательность и поверхностность. Это впечатление еще более усилится, если мы напомним, что концессия на Багдадскую железную дорогу с самого начала вызывала крайнее недовольство в Петербурге. Германский империализм вел свою захватническую политику таким образом, что сразу нарушал и интересы России, и интересы Англии, не ограничивая свои аппетиты каким-либо одним участком,— либо борьбой за заокеанские колонии и морское первенство против Англии, либо за Ближний Восток против России. Если говорить о личной ответственности, то именно Бюлов несет ответственность за эту политику.

    Едва ли не главной политической темой первого тома «Воспоминаний» Бюлова являются переговоры об англо-германском союзе, которые велись с перерывами, начиная с 1898 до 1901 г. В свое время — лет десять — пятнадцать назад — под влиянием стремления некоторых германских кругов, среди которых очень видное место принадлежало крайним антисоветским элементам, сделать сближение с Англией основным стержнем внешней политики послевоенной Германии приобрели широкую популярность разные исторические «разоблачения» вроде, например, мемуаров Эккардштейна, одного из сотрудников германского посольства в Лондоне, которые пытались доказать, будто британский империализм на рубеже XIX и XX вв. горел желанием заключить союз с германским империализмом. Историки и политики послевоенной Германии широко разрекламировали этот взгляд и сообразно своим собственным политическим установкам усматривали в отказе германского правительства заключить этот союз величайшую политическую ошибку всего царствования Вильгельма II, ответственность за которую в первую очередь нес, понятно, тогдашний канцлер. Из числа приверженцев английской (или, как ее еще называли, «западной») ориентации особенно выделялись своей ненавистью к СССР, с одной стороны, реакционные вожди социал-демократов, с другой — некоторые элементы «правого» лагеря германской буржуазии, из которых формировалось гитлеровское движение и которые уже в 1918—1919 гг. подготовляли интервенцию против Советского Союза, а отчасти и фактически начали ее. Мы имеем в виду авантюру фон дер Гольца. Как известно, и внешнеполитическая схема, изложенная Гитлером в его книге «Моя борьба», в качестве основного составного звена включает борьбу против СССР, опираясь на союз с Англией. Политическая действительность дала в этом отношении господину Гитлеру пока не очень много утешительного. В Англии брали верх элементы, понимающие ту простую истину, что, усилившись, гермапский империализм неизбежно снова станет опасным индустриальным соперником и серьезной военной угрозой для Англии. Надо сказать, что уже давно доказана также полная несостоятельность попыток, так сказать, исторически обосновать возможность прочного, длительного англо-германского союза. Для марксиста эта возможность уже a priori не является вероятной в силу одного того, что объективно, по уровню своего индустриального развития, вообще в силу своей потенциальной мощи, германский империализм является главным и опаснейшим соперником английского империализма в Европе.

    Мемуары Бюлова, которому надо было оправдаться в том, что он будто бы упустил возможность прочно договориться с Англией, дают немало новых доказательств того, что никогда английский империализм всерьез к союзу с Германией не стремился, что в среде английского правительства один лишь Джозеф Чемберлен действительно желал этого союза, да и то с единственной целью — германскими руками помешать царской России нарушить британские интересы на Дальнем Востоке, где она только что захватила Порт-Артур.

    Ряд документов, главным образом писем германского посла в Лондоне Гацфельда, заставляет признать, что роль отстаивавшего союз с Германией Чемберлена внутри кабинета в вопросах внешней политики до сих пор слишком часто преувеличивалась и что на деле она была в этих вопросах довольно ограниченной, так что Гацфельд не надеялся, что Чемберлен сможет добиться союза вопреки явному противодействию со стороны премьера лорда Солсбери. Интересны указания на сильное недовольство Солсбери по поводу приватных переговоров с Чемберленом чинов немецкого посольства, что и заставило Гацфельда положить этому

    Конец189. В целом ряде мест в мемуарах проскальзывает То огромное влияние, которое оказывало на политику Бюлова антианглий-ское настроение в немецких консервативных кругах. Очень любопытно, например, письмо Герберта Бисмарка Бюлову от 1898 г., представляющее, как нам кажется, попытку оказать на последнего прямое давление с целью предотвратить возможный поворот его внешней политики в сторону Англии190. Интересно слышать от Бюлова подтверждение той роли, которую сыграло стремление создать сильный военный флот в установлении антибританского курса немецкой внешней политики и, в частности, в прохладном отношении Бюлова к предложениям Чемберлена.

    Очень большого внимания заслуживает сообщение Бюлова — хотя его и нельзя принять за истину без дальнейшего детального анализа,— что ему секретным путем стал известен так называемый Виндзорский договор 2 по которому английское правительство гарантировало Португалии неприкосновенность ее колоний, в то время как перед этим оно только что договорилось с Германией о возможном разделе этих колоний. Если Бюлов, сообщая, что он узнал о существовании Виндзорского договора, говорит правду, то конечно, обнаружив его существование, он должен был весьма скептически настроиться по отношению к возможности надежного соглашения с Англией, в особенности ввиду того, что в англо-германских переговорах о союзе колониальные уступки, которые можно выпросить у Англии, интересовали Бюлова не меньше, нежели то влияние, которое этот союз мог бы оказать на соотношение сил политических группировок держав,— это последнее обстоятельство явственно чувствуется в мемуарах.

    Бюлов излагает в своих мемуарах те основные линии внешпей политики Германии, которые он намечал в Земмеринге, продумывая свою будущую деятельность, после того как он получил приглашение занять пост статс-секретаря. Просто поражаешься, до чего удивительно бедны мыслью эти его соображения. Не ссориться с Россией, несмотря на франко-русский союз и несмотря на враждебность Франции, с которой Бюлов считается как с непреложным фактом. Строить флот, но так, чтобы Англия не смогла напасть. Крепко держаться союза с Австрией, но не позволить ей вести Германию на поводу. Словом, перечень основных данных фактов международного положения и требование приспособляться к ним и изворачиваться. Ни одной творческой мысли, которая пыталась бы наметить путь к кардинальному изменению уже тогда тяжелого внешнего положения Германии. В его мемуарах почти не найти такой мысли и дальше. Мы вообще не найдем в них никакой продуманной системы политики. Ее не было и у Бюлова-канцлера, а если и была, то она так основательно обанкротилась, что вспоминать о ней в своей мемуарной апологии было бы неуместно. Мы имеем в виду теорию балансирования между Россией и Англией, тоже, впрочем, принадлежавшую не Бюлову, а Гольштейну, всесильному советнику в германском иностранном ведомстве. Это отсутствие всякой системы не случайно. Этот отрицательный момент как раз и является наиболее искренним, наиболее полно выражающим истинную сущность личности автора из всего того, что он рассказывает о себе в своих воспоминаниях.

    Мы уже сказали, что никуда не годный стратег кн. Бюлов был почти гениальным тактиком. Всего полнее он выразил свой взгляд на политику не своими рассуждениями об отношениях с Россией или об «опасной зоне», а в брошенном мимоходом замечании о противоположности между психологией пемца и психологией обитателей столь близкой Бюлову Италии. Первый совершенно лишен дара безошибочного инстинктивного восприятия; действительно, он познает вещи только рационалистически и обязательно должен превратить свои мысли о фактах в абстрактную теоретическую доктрину и детально разработанные планы. Второй, наоборот, избегает этого, надеясь на то, что в трудный момент он пайдет необходимый выход, отыскав какую-нибудь остроумную «combinazione». Фактически именно так и вел Бюлов политику Германской империи, вел ее, не имея никаких больших перспектив и просто надеясь на то, что его ловкость позволит ему вывернуться из любого несчастья. Образование Антанты было ответом истории на такую политику. Бюлов часто ссылается на мнения Бисмарка и очевидно очень хотел бы походить на него. На деле они были глубоко противоположными натурами, что сказалось между прочим и на характере их мемуаров. У Бисмарка из его мемуаров получилось изложение продуманной системы политики, у Бюлова — изложение отдельных изолированных тактических ситуаций, которые он не анализирует, по о которых он просто повествует в привычном ему тоне светского позера.

    Действительные политические результаты канцлерства Бюлова были весьма плачевны для Германской империи. Но Бюлову нужно, конечно, совсем иначе изобразить итоги своего канцлерства. В своей старой книге «Deutsche Politik», написанной накануне войны, Бюлов рискнул изобразить итоги боснийского кризиса 1908—1909 гг. как величайший успех германской дипломатии. Он писал тогда: «После боснийского кризиса международный политический горизонт прояснился», кризис этот «положил конец политике изоляции» и «группа держав (т. е. Антанта), влияние которой было так сильно в Алжезирасе, распалась на куски». Он утверждал также, что одновременно Германия вышла и из «опасной зоны» в своих отношениях с Англией, ибо к этому времени «мы уже перешли полосу подготовительных работ по сооружению флота». Таким путем Бюлов подводил своего читателя к мысли, что, покинув свой пост, он оставил Германию в блестящем дипломатическом положении и что ответственность за последующую катастрофу целиком падает на голову его преемников. Теперь в своих мемуарах Бюлов снова повторяет как свое положение о преодолении «опасной зоны», так и, хотя и в несколько смягченной форме, приведенную оценку итогов боснийского кризиса. К 1914 г. Англия якобы уже не могла иметь желание напасть на Германию, риск был бы уже слишком велик, и открывалась перспектива «параллельного» мирного развития Германии и Англии. В качестве доказательства улучшения англогерманских отношений накануне войны он выдвигает соглашения о Багдадской железной дороге и о португальских колониях в Африке, которые были совсем готовы к подписанию, но которые на самом деле конечно ни в какой мере не ликвидировали англо-германского антагонизма.

    Таким образом, по мнению Бюлова, англо-германская война вовсе не была объективно неизбежной, как и мировая война вообще. Если она началась, то только вследствие непростительных ошибок канцлера Бетман-Гольвега. Главным источником этих ошибок была та зависимость от Австро-Венгрии, в которую попала германская политика, как будто бы сам Бюлов не обнаружил этой зависимости в 1908—1909 гг. Такова концепция первого тома.

    Однако во втором томе Бюлов как бы забывает, что, излагая в первом томе начало своего канцлерства, он по существу, несмотря на незначительные оговорки, отождествил свою политику с политикой Тирпица. Концепция англо-германских отношений, которую мы находим во втором томе, совершенно противоречит концепции первого тома. Во втором томе он сочувственно цитирует донесения Меттерниха, в которых указывалось, что увеличение немецких судостроительных программ приводит только к тому, что Англия тоже предпринимает все новые и новые усилия к поддержанию своей морской мощи. Бюлов как бы не замечает, что, согласившись с Меттернихом, он совершенно разрушил тир-ницевскую теорию «опасной зоны», точнее, что он признал, что зона эта по существу никогда не может быть пройдена. И в столь же полном противоречии с фигурирующей в нервом томе мыслью, что только достаточно сильный флот может дать Германии гарантию от нападения со стороны Англии, особенно в случае русско-германской войны, Бюлов заявляет во втором томе об огромной важности, которую он придавал в последние годы своего канцлерства англо-германскому соглашению об ограничении темпов военно-морского строительства. Во второй главе третьего тома Бюлов излагает беседу с Бетманом непосредственно после своей отставки; он говорил новому канцлеру о возможности нападения со стороны Англии в случае какого-либо международного конфликта, хотя Германия теперь на море и сильна. И для предотвращения этой опасности он снова рекомендует уже не усиление флота, а соглашение о замедлении темпов строительства военных судов. В чем же проявляется на практике обещанный конец «опасной зоны», этого князь Бюлов не поясняет. Он не говорит также и того, что, настаивая на замедлении сооружения флота, он в сущности признал банкротство своей политики.

    Указанные противоречия свидетельствуют вовсе не о литературных только недостатках — дело гораздо глубже. Бюлов, по-видимому, невольно, сам не замечая этого, вскрыл в своих мемуарах зигзагообразность, непоследовательность своей политики. В первом томе он излагает эпоху своей политической жизни, когда он следовал за политикой Тирпица, во втором — эпоху, когда эта политика привела Германию к изоляции, а сам он понял, хотя и слишком поздно, опасность этой линии. В своих мемуарах Бюлов не сумел затушевать эту непоследовательность своей политики, и это несомненно ровно на столько же повышает их значение как исторического источника, на сколько это понижает их ценность для самого автора, стремившегося дать политическую апологию личности кн. Бюлова.

    * * *

    В литературной манере Бюлова необыкновенно ярко отражается его личность. Как в политике он старался не преодолевать, а обходить трудности, так и в своей литературной апологии он с развязностью и спокойствием — с качествами, которые и в жизни редко покидали его,—просто-напросто умалчивает о таком «незначительном» факте, как образование Антанты. Упоминается довольно бегло, что в 1904 г. Англия и Франция заключили договор относительно Марокко. Но что за этим скрывалось образование боевого соглашения против германского империализма, об этом не говорится ни слова. Еще меньше считает он нужным остановиться на англо-русском соглашении 1907 г. Относительно отхода Италии от Тройственного союза, наметившегося еще в самом начале его канцлерства, он ограничивается тем, что приводит свою речь в рейхстаге, где с поразительной смесью развязности и оптимизма он заявил, что в счастливом браке мужу не стоит обижаться, если жена пройдется с кем-либо в лишнем туре вальса. В таких терминах повествуется о факте, означавшем не более не менее, как развал Тройственного союза — той оси, вокруг которой вращалась вся внешняя политика Германской империи.

    Особо нужно предупредить читателя относительно той трактовки, которую Бюлов дает в своих мемуарах марокканскому кризису 1905—1906 гг. Ловкий тактик, он и в качестве мемуариста с неподражаемой изворотливостью находит слова и обороты для того, чтобы оправдать себя в каждом отдельном случае. Его концепция марокканского кризиса 1905—1906 гг. совершенно неподражаема как по тому остроумию, с которым Бюлов выпутывается перед читателем из одной из величайших своих ошибок, так и по той бесцеремонности, с какой он обходится с фактами. В течение всего кризиса 1905—1906 гг. у Бюлова был только один успех — это свержение Делькассэ. Это обстоятельство и предопределило все изложение марокканского конфликта. Раз это единственный успех, так значит и надо изобразить дело так, чтобы падение Делькассэ встало в центре трактовки всего вопроса. Для этого Бюлов распространяется еще раз на тему о том, что английское правительство, по его мнению, напало бы на Германию только в случае континентальной войны. Войны с Россией он надеялся во всяком случае избежать, а вот во Франции он не мог быть уверенным, пока там сидел Делькассэ. Всю свою марокканскую политику Бюлов изображает поэтому как большой маневр, направленный на то, чтобы свалить Делькассэ. Его отставка «не была только минутным успехом. Его падение парализовало как французский шовинизм, так и английских джинго. Это не только облегчило сооружение нашего флота, но и всю нашу политику» 191. После описания этого главного своего подвига Бюлов мог уже только кратко коснуться Алжезирас-ской конференции, сообщив читателю, что алжезирасский акт давал Германии более или менее все, что ей было необходимо; как в большинстве тех случаев, когда Бюлов хочет особенно похвалить свою политику, он делает это ссылкой на мнение постороннего лица — в данном случае одного американского дипломата.

    Ни единого слова не сказано о том, что было истинной целью выступления Вильгельма II в Танжере и всей политики противодействия Франции в Марокко. Ни слова о том, что этим путем хотели взорвать Антанту, доказав французскому правительству, что Германия так сильна, что и в блоке с Англией идти против, нее слишком опасно. Молчит Бюлов и о том, что вся его политика в марокканском вопросе обанкротилась, ибо на деле Антанта не распалась, а сплотилась. Он скрыл также, что то немногое, что ему все-таки удалось получить на Алжезирасской конференции, он вынужден был уступить французам по франко-германскому соглашению от февраля 1909 г. Об этом соглашении Бюлов вообще не считает нужным даже и упомянуть. Не говорит он и того, что мысль о свержении Делькассэ принадлежит не ему, а одному из высших чиновников иностранного ведомства Гольштейну, что сам он и после визита в Танжер 15 мая 1905 г. написал на полях одного дипломатического донесения, что «Делькассэ нам нисколько не мешает» 2в. Гольштейну принадлежала и вся вообще марокканская политика Бюлова. Бюлов, вероятно, все же сам понимал, что политика эта не удалась. Но она занимала во всей его деятельности в целом слишком большое место, чтобы можно было свалить ответственность за нее на Гольштейна. Ведь это значило бы признать, что в самых важных вопросах он был не самостоятелен. Такое признание было бы правильным, но не выгодным для автора мемуаров. Пришлось стараться изображать черное белым, выставить поражение в виде успеха.

    Мы уже видели, что в других случаях Бюлов очень охотно прибегает и к приему переложения ответственности на других. В частности этот прием применен им по отношению к договору в Бьорне. В мемуарах он старается все это неудачное предприятие свалить на Вильгельма. На деле же может быть документально установлено, что он сам возлагал надежды на попытки Вильгельма II добиться союза с Россией, пользуясь ее затруднениями на Дальнем Востоке. Отношение Бюлова с Гольштейном в мемуарах освещены тоже неверно. Бюлов старается умалить роль Гольштейна. Фактически же Гольштейн и при Бюлове ворочал всей внешней политикой. Дело не только в том, что умный и ловкий, но в то же время легкомысленный и ленивый канцлер нуждался в необыкновенной работоспособности, знаниях и деловых навыках этой странной фигуры, которая в течение по крайней мере полутора десятилетий за кулисами направляла работу германской дипломатии. Критики мемуаров Бюлова разоблачили, что Гольштейн, который всегда шел разными темными и не особенно чистыми дорогами, где-то выкрал пачку писем пианиста Таузига к жене Бюлова весьма компрометирующего свойства и этим крепко держал Бюлова в своих руках192. Мы видим, что оппоненты Бюлова из рядов немецкой профессуры в пылу полемики за честь разных вильгельмовских чиновников тоже подносят нам некоторые сочные факты, красиво дополняющие картину, нарисованную Бюловым.

    Красной нитью через воспоминания Бюлова проводится мысль, будто в отличие от его преемника Бетман-Гольвега он все время умел держать в узде австрийскую политику по отношению к Балканам и не позволял доводить дело до конфликта с Россией. С большим самодовольством излагает он свою политику в балканском кризисе 1908—1909 гг., который был будто бы улажен именно благодаря его политическому такту. Фактически дело обстояло иначе. Он сам писал193 накануне кризиса, что в восточном вопросе германская политика, поскольку не затронуты экономические интересы Германии, должна определяться пожеланиями Австро-Венгрии. Все, что он говорит в своих мемуарах о своем воздействии на Австрию, носит более или менее бездоказательный характер, и все это отступает перед фактом, что в 1909 г. он заявил России, что в случае, если она не уступит, он позволит Австрии напасть на Сербию. Бюлов забывает, что если война тогда и не возникла, то не благодаря его политике, й просто в силу того, что потрепанная в войне с Японией и пережившая революцию царская Россия не могла тогда воевать и уступила — до следующего конфликта. Бюлов напрасно отрицает, что, когда во время балканского кризиса в 1909 г. со стороны Антанты при поддержке Италии была выдвинута мысль о созыве конференции для обсуждения боснийского вопроса, он отверг эту мысль194. Совершенно так же, как в 1914 г., столь резко критикуемый им Бетман-Гольвег отверг примирительные предложения. Сомнительной является и версия Бюлова об истории со статьей в «Daily Telegraph», излагавшей разговоры, которые Вильгельм II вел с одним из его английских друзей об англо-германских отношениях. Бюлов излагает дело так, будто он, получив от императора рукопись, не читая, отправил ее иностранному ведомству, поручив ознакомиться с ней и вынести суждение о том, можно ли ее опубликовать. Со стороны иностранного ведомства последовал ответ, что нужны лишь отдельные мелкие изменения. После этого Бюлов, якобы опять пе читая, отправил статью императору с сообщением, что препятствий к опубликованию не имеется. Статья появилась, и содержавшаяся в ней оскорбительная для английских правящих кругов ложь вызвала в Англии целую бурю пегодова-ния. Можно предположить, что Бюлов нарочно пропустил нелепую статью, сознательно желая скомпрометировать кайзера, чтобы усилить свое собственное положение. Скомпрометировать импера тора ему удалось, но монархия была еще достаточно сильна в Германии, чтобы и после этого Вильгельм смог уволить Бюлова.

    Читая мемуары Бюлова, все время следует помнить, что книга написана с целью оправдания на деле далеко не очень-то удачной политики четвертого канцлера Германской империи.

    * * *

    Мемуары Бюлова появились в 1930—1931 гг. и составляют четыре огромных тома, общей сложностью насчитывающих свыше двух тысяч страниц. Первый том охватывает период времени с 1897 г., когда Бюлов был назначен статс-секретарем иностранного ведомства, и кончая 1903 г., до начала марокканского кризиса, как это значится в подзаголовке, фактически же до образования англо-французской Антанты (это слово Бюлов, однако, очевидно не хочет употреблять). Второй том обнимает время от образования Антанты до отставки Бюлова летом 1909 г. Третий том — от отставки до конца войны. Четвертый том посвящен юношеским годам и началу дипломатической карьеры автора до назначения его министром.

    Из всей этой массы печатной бумаги мы постарались выделить то, что представляет наибольший интерес. Очень много места заполнено у Бюлова бесконечной болтовней, посвященной главным образом светским сплетням, а также чрезвычайно деталь-н эму описанию событий, которые автору представлялись вероятно очень значительными, но историческая значимость коих для нас рисуется в гораздо более скромном виде: так, если Бюлов прогуливался с Вильгельмом II где-то в деревне под Килем, то на описание прогулки у него уходит несколько страниц, не считая изложения происходивших при этом разговоров. Если в процессе своего рассказа бывший рейхсканцлер натолкнулся на какую-либо еще не упоминавшуюся им фамилию, то он не может удержаться, чтобы тут же не выложить все, что ему про данное лицо известно. Особенно интересуют при этом бывшего канцлера такие проблемы, как, например, кто был в действительности отцом герцога Эрнста Кобург-Готского, или в каких взаимоотношениях находился император Франц-Иосиф с госпожой Екатериной Шратт. Все это пересыпано массой анекдотов, так что в мемуарах Бюлова содержится богатейшее собрание разного рода bons mots, пущенных кем-либо в обиход в течение всей долгой жизни автора. Тут и граф Монте, бывший в свое время прусским посланником при одном из маленьких немецких дворов и явившийся на высочайший прием не в цилиндре, а в котелке. На замечание церемониймейстера Монте ответил: «Kleiner Hof, kleiner Hut» 195. Тут и один австрийский деятель, который на вопрос, что, по его мнению, предпримет венское правительство в случае серьезного международного кризиса, ответил, что он не может этого знать, так как ему неизвестно, что является самой большой глупостью. Тут и подробнейшее описание обстоятельств женитьбы тайного советника Гаммана, причем Бюлов считает нужным передать все подробности, описывая, как первый муж будущей жены Гаммана наблюдал все происходившее на их свиданиях через дырочку в потолке из специально снятой в верхнем этаже комнаты.

    Затруднять внимание нашего читателя всеми этими анекдотами и мелочами несомненно не стоило, и мы выпустили все, что, по-нашему, не представляет более широкого политического или историко-бытового интереса. Думается, что книга от этого только выиграла. С другой стороны, мы конечно нарушили этим общий стиль писаний Бюлова — в русском переводе они, благодаря этим пропускам, будут выглядеть серьезнее, чем это есть в действительности. Выпустили мы также бесчисленные характеристики менее интересных лиц. Недостаток места заставил нас, однако, выпустить и ряд вопросов политического порядка, если по поводу их мемуары не содержали чего-либо интересного или нового или же давали не только тенденциозное, но и просто искаженное изложение. Понятно, что историк-исследователь должен обратиться к подлиннику. Перевод рассчитан на широкого читателя. Бюлов Б. Воспоминания. М., 1935.

    КАК ГЕРМАНСКИЕ ИМПЕРИАЛИСТЫ УЖЕ «НАПОБЕЖДАЛИСЬ» ОДНАЖДЫ ДО СОБСТВЕННОЙ ГИБЕЛИ

    «Так мы напобеждаемся до собственной гибели».

    (Из приказа фашистского генерала Неринга по 18-й германской танковой дивизии).

    Третий год в Европе бушует война. Германские фашисты захватили и поработили Польшу, Данию, Норвегию, Голландию, Бельгию, Францию, страны Балканского полуострова. Они поработили и своих «союзников» — Италию, Румынию, Финляндию, Венгрию.

    Одно за другим безоружные государства, почти не имевшие армии, оказывались «молниеносно» захваченными полчищами германского фашизма. Так было в Дании, Норвегии, Голландии. Одна за другой страны, имевшие возможность бороться, порабощались фашистами из-за предательства буржуазных правительств. Так было во Франции и в Бельгии.

    Но все эти легкие успехи не дали Гитлеру победы. Англия продолжала борьбу, и война затянулась. Крича о своих «победах», Гитлер знал, что на самом деле он вовсе не победитель. Он знал, что ни захват беспомощной Дании или Голландии, ни даже порабощение Франции не решают исхода войны. Он знал, что с каждым днем войны растет ненависть к нему народных масс Германии. Он знал, что приближается час, когда, подобно раскаленной лаве, вырвется наружу ярость народов завоеванных стран.

    Запутавшись в военных авантюрах, пьяный от крови, потеряв трезвость политического мышления, Гитлер бросился в гибельную для него и фашистской Германии авантюру: он напал на Советский Союз. Здесь он впервые встретил настоящую армию и впервые — если говорить о борьбе на суше — принужден вести настоящую войну, войну с великим народом, которому есть что защищать, есть чем защищать свою родину, который сплочен вокруг своей народной власти.

    На протяжении 1939—1941 гг. германские фашисты, казалось бы, одержали серию «блистательных побед». Но это— «пирровы победы». В них таится гибель победителя. Не в первый раз германский империализм начинает войну с таких «успехов». 27 лот тому назад, в 1914 г., точно так же началась первая мировая война. Она тоже открылась серией германских наступлений и побед и привела к захвату немцами обширных территорий. Но эта война закончилась страшным, сокрушительным разгромом германского империализма.

    Фашистский генерал Неринг заявил еще в июле 1941 г. в своем приказе, попавшем в руки Красной Армии, что германские войска могут «напобеждаться до собственной гибели». Генералу Нерингу нельзя отказать в остроумии. Он выразился на редкость метко и точно: именно такова и будет судьба германской армии. И такую же точно судьбу она однажды уже испытала в 1918 г. Этот исторический урок и в наши дни не лишен поучительности.

    Война 1914—1918 гг. коренным образом отличалась от нынешней войны, от справедливейшей Отечественной войны советского народа против германских захватчиков. Тогда не только Германия, но и ее противники вели несправедливую, империалистическую войну. Виновниками войны 1914 г. были империалисты всех стран. Но с военной точки зрения нападающей стороной и тогда была Германия. «Немецкая буржуазия... выбрала,— писал Ленин,— наиболее удобный, с ее точки зрения, момент для войны, используя свои последние усовершенствования в военной технике и предупреждая новые вооружения, уже намеченные и предрешенные Россией и Францией» 

    Царское правительство усиленно работало над так называемой большой военной программой, осуществление которой позволило бы ему в большей мере использовать одно из главных преимуществ России — ее огромные человеческие ресурсы. Программа эта вместе с тем предполагала строительство ряда новых стратегических железных дорог и тем самым значительно ускоряла и облегчала сосредоточение русской армии. Программа намечала и целый ряд других мероприятий по поднятию боевой мощи России. Завершение этой программы намечалось на 1917 год, и германский империализм поторопился развязать войну ранее этого срока.

    Если противники Германии, и прежде всего Россия, в 1914 г., в момент возникновения войны, были далеки от полного использования всех своих военных возможностей, то сама Германия была превосходно подготовлена к войне.

    Превосходство это сказывалось прежде всего в области артиллерии. Германский корпус располагал 160 орудиями, в то время как французский имел 120, а русский — только 108. Если от артиллерии в целом перейти специально к тяжелой артиллерии, то тут превосходство немцев было уже прямо подавляющим. Можно даже сказать, что в 1914 г. армии Антанты, кроме русской, где все же имелось незначительное количество артиллерии крупных калибров, полевой тяжелой артиллерии вовсе не имели.

    Другое превосходство Германии заключалось в несравненно лучшей, чем у Антанты, подготовке к боевому использованию второочередных резервных формирований.

    Обладая гораздо меньшим общим числом людей, годных для военной службы, нежели ее противники, Германия Вильгельма II не столь значительно уступала им в количестве людей, прошедших военное обучение.

    Это тоже было результатом лучшей подготовки:    Германия

    свои относительно меньшие человеческие ресурсы обучила, в то время как Россия, обладая в два с лишним раза большим населением (180 млн. против 67 млн. в Германии), сумела пропустить через военное обучение гораздо меньший его процент.

    К важным преимуществам Германии надо отнести также изобилие квалифицированных офицерских кадров, четкость работы штабов, а по сравнению с Россией также и огромное превосходство в быстроте сосредоточения и развертывания армии.

    Австрийский посол в Берлине летом 1914 г. следующим образом охарактеризовал причины, побуждавшие германское правительство форсировать объявление войны:    «Вооружаясь    изо

    всех сил в расчете на войну, Россия не замышляет ее в настоящий момент или, лучше сказать, сейчас она еще недостаточно подготовилась к ней... Сейчас Россия еще не так сильна, как она предположительно будет через несколько лет». Военный агент саксонского правительства доносил из Берлина еще откровеннее: «У меня создалось впечатление, что большой генеральный штаб считал бы благоприятным возникновение войны теперь».

    Своим гениальным умом Ленин с исключительной прозорливостью разгадал даже детали замыслов германских империалистов. Он разоблачил эти замыслы, указав, что германские империалисты начали войну «...в момент, который... казался наиболее удобным для использования последних... усовершенствований в военной технике, и накануне проведения так называемой большой военной программы Россией» 196.

    Пустой легендой является утверждение немцев, будто Германию в войну втянула ее союзница Австро-Венгрия, причем Германия последовала за ней только для того, чтобы не оттолкнуть единственного союзника.

    На самом деле все происходило совсем иначе. 28 июня 1914 г. сербскими националистами был убит наследник австрийского престола. На другой день после этого в правящих кругах Вены царила полная неопределенность. В то время как одни действительно требовали войны, другие ответственные лица, включая тогдашнего премьера Венгрии графа Тиссо, отстаивали политику мира. Дряхлый император колебался. Конец этим колебаниям и победа партии войны наступили лишь тогда, когда Германский кайзер и правительство Германии с полной решительностью высказались за расправу с Сербией и, следовательно, за развязывание европейской войны. Даже самые крайние сторонники войны в Австро-Венгрии признавали, что без Германии начинать войну было бы безумием.

    5 июля Вильгельм И, а вслед за ним германский канцлер Бетман-Гольвег приняли в Потсдамском дворце австрийских представителей. Они не только не отговаривали австрийцев от выступления против Сербии, но прямо-таки поощряли их на это. Тем самым в этот день германские правители сделали решающий шаг к развязыванию первой мировой войны. Для Германии эта война имела только одну цель — коренной передел мира и завоевание мирового господства.

    Начиная мировую бойню, германские империалисты рассчитывали, во-первых, на быструю победу, во-вторых, на возможность разбить своих противников порознь, так, чтобы, быстро покончив с одним, всеми силами броситься на другого. План ведения войны германского генштаба, в основе которого лежал известный план Шлиффена, предполагал использовать сравнительную длительность мобилизации, сосредоточения и развертывания русских войск (все это в 1914 г. должно было занять более 40 дней) и разбить Францию раньше, чем Россия сможет начать крупные активные операции. Германский генштаб намеревался обрушиться всей мощью своей армии против Франции, обойдя сильно укрепленную франко-германскую границу с севера и нарушив ради этого международно признанный нейтралитет Бельгии. Сильная ударная группа, составлявшая правое крыло немецких армий, должна была форсированным маршем двинуться в северную Францию и, обойдя Париж с севера и северо-запада, зажать в клещи всю французскую армию, гнать ее перед собою на юго-восток и, прижав к швейцарской границе, уничтожить. Быстро расправившись с Францией, германский генштаб предполагал перебросить далее все силы против России.

    Сначала план Шлиффена стал осуществляться, казалось бы, как по нотам. Германская армия вторглась в пределы Бельгии. Один город падал за другим, крепость за крепостью. Неожиданно упорное сопротивление бельгийской армии несколько затруднило Германии осуществление поставленных задач, но все же ее армии успешно ворвались в слабо защищенную Северную Францию.

    Попытка французов и англичан задержать немцев на франко-бельгийской границе кончилась полной неудачей, и германские армии, подобно лавине, покатились по равнинам Франции.

    На тридцать третий день войны они находились в 30—40 км от Парижа. Французское правительство покинуло столицу и переехало в Бордо.

    В эти страшные для Франции дни на помощь ей пришла русская армия. Хотя сосредоточение русских войск еще не было полностью закончено, русские армии начали наступление в Восточной Пруссии. Это преждевременное наступление закончилось гибелью двух русских корпусов. Но оно заставило германское командование ослабить свой ударный кулак во Франции. 26 августа два корпуса были сняты с западного фронта и отправлены на восток, а третий корпус отведен в резерв, дабы его держать наготове для немедленной дополнительной переброски в том же направлении.

    Но и после этого германцы продолжали наступать, считая, что они уже серьезно надломили сопротивление своих западных противников. Преследуя отступающие англо-французские войска, немцы изменили первоначально задуманное направление своего движения. Они отказались от обхода Парижа. Вместо того, чтобы обходить его с севера и с запада, они повернули на юг, пройдя мимо Парижа несколько восточнее него. Благодаря этому они подставили свой правый фланг под удары Парижского укрепленного района. Мольтке стремился охватить левый фланг французов, а теперь немцы сами оказались под угрозою охвата. Германское командование, поворачивая на юг, недооценило сил противника и переоценило собственные успехи. Оно пренебрегло тем, что в Парижском районе французы успели сконцентрировать крупные силы, и следовательно, оставив Париж без должного внимания, оно подвергало опасности свои правофланговые армии. Таково было положение немцев, когда они, перейдя р. Марну, своим фронтом оказались перед французскими армиями, приостановившими отступление.

    С 5 по 9 сентября 1914 г. на р. Марне произошло столкновение главных сил противников, вылившееся в сражение огромного масштаба. Наступление французов из Парижского района во фланг и в тыл 1-й германской армии заставило последнюю прекратить движение за Марну и повернуться фронтом к наступающим. При этом между 1-й армией фон Клука и соседней

    2-й армией фон Бюлова оказался известный разрыв, в который, хотя и с промедлением, устремились только что прекратившие отступление английские войска. Чтобы избежать обозначившейся опасности отрыва 1-й армии от остальных германских сил, немецкое командование в лице начальника генерального штаба Мольтке-младшего приказало Клуку и Бюлову начать отход на новые позиции. Отход этот совершался в относительном порядке, потери немцев были не столь уж велики, но тем не менее битва на Марне означала тягчайшее поражение Германии. Германское наступление было приостановлено, а это приводило к провалу шлиффеновского плана «молниеносного» уничтожения французской армии.

    Усилия германцев с новых позиций еще раз повторить обход левого фланга французов закончились неудачей. Герман-скос отступление дало противнику время укрепить угрожаемый участок фронта. Не удалась впрочем и попытка французов в свою очередь обойти правый фланг немцев. Таким образом, взаимно маневрируя и пытаясь обойти друг друга, обе стороны растянули свой фронт к северу до самого морского побережья. Эти боевые операции, получившие название «бег к морю», заняли остаток сентября и весь октябрь. К ноябрю 1914 г. от Альп до Па-де-Кале протянулась линия сплошного фронта. Обе стороны зарылись в траншеи, и война на Западе приняла позиционный характер.

    Сплошной фронт стеснял возможность обхода противника. Оставалось только попытаться прорвать неприятельский фронт, а на это у немцев осенью 1914 г. не хватало сил. Переброска подкреплений с русского фронта была сочтена невозможной, ибо русские нанесли весьма тяжелые поражения австрийским войскам в Галиции, и немцам приходилось принимать меры для предотвращения новых успехов русских. Иначе говоря, Германии приходилось проститься с мыслью о скорой победе. Обнаружилась неизбежность затяжной войны. Таков был результат военных действий за первые три-четыре месяца войны. И этот результат оказался для Германии роковым.

    В борьбе с такими странами, как Англия и Россия, провал скоротечного плана войны означал для Германии верное поражение. Две причины делают затяжную войну гибельной для Германии. Во-первых, затяжка войны давала противникам Германии возможность наверстать пробелы в их боевой подготовке и лишить Германию того военного превосходства, в расчете на которое она и начала войну. Во-вторых, эта затяжка ставила вопрос о том, кто дольше выдержит военное напряжение, чьи силы истощатся первыми, чьи ресурсы ранее иссякнут. В момент возникновения войны Германия была к ней лучше подготовлена, нежели ее противники, но зато у нее было меньше людей, меньше военного сырья и продовольствия, меньше финансовых ресурсов. По мере того, как война затягивалась, противники Германии получали возможность наверстать пробелы в своих вооружениях, и Германия теряла свое преимущество. С другой стороны, затяжная война неизбежно оказывалась войной на истощение, а в такой войне Германия являлась слабейшей стороной. Германия была замкнута в Центральной Европе. Со всех сторон ее окружали либо фронты, либо английская блокада. Она вынуждена была довольствоваться ресурсами Центральной Европы и частично Ближнего Востока. В то же время ее противники имели в своем распоряжении ресурсы почти всего остального мира — колоссальные ресурсы России, ресурсы всей Британской империи. Английское морское первенство обеспечивало Антанте подвоз оружия, боевых припасов и продовольствия из США. Каждый день затяжки войны сокращал шансы на победу Германии и увеличивал шансы Антанты.

    4 П. М. Хвосто

    97


    Поверхностный современник, наблюдая военные действия, мог бы в конце 1914 г. считать Германию победительницей. В самом деле: разве германская армия не завоевала в двадцать дней почти всю Бельгию? Разве она не захватила в течение 10—15 дней северо-восточную Францию? Разве она не разбила одну из русских армий в Восточной Пруссии? Разве она не захватила значительный кусок русской Польши? Правда, русские разбили австрийцев в Галиции, но ведь то были австрийцы, а не немцы, да к тому же это была единственная победа, которую Антанта могла противопоставить ряду германских успехов. Правда, в активе у Антанты была еще битва на Марне. Но ведь на первый взгляд эта битва вовсе не окончилась поражением немцев. Она всего только приостановила их дальнейшее продвижение в глубь Франции.

    Но так могли рассуждать лишь люди, не умевшие более глубоко разобраться в военном и политическом положении и судившие о перспективах войны по количеству захваченных городов и территорий. С такой поверхностной точки зрения Германия к концу 1914 г. была победителем; а между тем на самом деле шансы на победное окончание войны все больше уходили от нее.

    Уже в первые месяцы войны во всех воюющих армиях обнаружился кризис боевого снабжения. Особенно остро встал вопрос с артиллерийскими снарядами. Запасы мирного времени, которых, по исчислению всех генштабов, должно было хватить на долгий срок военных действий (русский штаб считал, например, что запасов хватит на 16 месяцев), были израсходованы в первые же месяцы. Военная промышленность повсюду требовала значительного расширения. Встал вопрос о мобилизации промышленности. Сначала шансы Германии при этом были неплохими. Но уже в начале 1915 г. к снабжению армий Антанты стала привлекаться промышленность США, и тут в соревновании военной промышленности Германии с промышленностью Антанты перевес явно стал переходить на сторону последней.

    Вследствие блокады в Германии уже зимой 1914/15 г. обнаружились серьезные продовольственные трудности. Голода в Германии еще не было, но его страшный призрак уже маячил на горизонте.

    Надвигался в Германии и кризис человеческих ресурсов. Наступил он далеко не сразу. Это объясняется тем, что Германия еще в мирное время сделала гораздо больше, чем ее противники для боевой подготовки резервных формирований не только первой, но и второй очереди. Ввиду этого должно было пройти некоторое время, чтобы Антанта сумела обучить и организовать своих людей и дать немцам полностью почувствовать свой численный перевес. Затяжка войны давала Антанте нужное для этого время и ставила Германию перед перспективой истощения живой силы.

    * * *

    Итак, к концу 1914 г. на Западе от моря до швейцарской границы на протяжении 700 км одна против другой протянулись линии германских и англо-французских траншей. Немцы и тут проявили лучшую подготовку и большую гибкость приемов, первыми начав зарываться в землю. Французы и англичане некоторое время пренебрегали земляными укрытиями, но потери от немецкого огня заставили и их последовать примеру противника. Качество траншей стало быстро совершенствоваться, за первой их линией появилась вторая, а затем и третья. Между ними прорывались ходы сообщения, траншеи становились глубже, снабжались блиндажами и иными укрытиями. Спереди траншеи защищались рядами колючей проволоки. Для подвоза припасов к ним в дальнейшем стали сооружаться подъездные пути и др. Защищаемые огнем мощной артиллерии, в условиях войны 1914 г. эти укрепленные линии крайне трудно поддавались прорыву. Таких средств наступления, как танки, тогда еще не было, развитие авиации делало только первые шаги, и в результате средства обороны в войне 1914 г. оказывались превосходящими средства наступления. При таком положении на западном фронте немцам трудно было надеяться на быструю развязку. Но так как перспектива затяжной войны страшила и их командование, и их правительство, то стали раздаваться голоса за то, чтобы попытаться достигнуть на восточном фронте того, чего не удалось на западном: победы с помощью быстрого и решительного удара. Разгром России, если бы он удался, мог бы, конечно, приблизить победный мир и на Западе. Подобный план защищал фельдмаршал Гинденбург, командующий восточным фронтом, и его начальник штаба Людендорф.

    Начальником германского генерального штаба в это время был генерал Фалькенгайн, сменивший на этом посту Мольтке-младшего, отстраненного после неудачи на Марне и провала плана Шлиффена. Фалькенгайн не разделял взглядов Гинденбурга и Людендорфа. Он не верил в возможность разгрома России. Но после победы в Восточной Пруссии Гинденбург и Людендорф завоевали себе огромный авторитет. Австрийский союзник, жестоко терпевший от русских в Галиции, также настаивал на активизации германских армий на Востоке. Того же требовала и задача привлечения на свою сторону Болгарии, Румынии и Греции. И Фалькенгайн уступил.

    После длительного обсуждения и многих колебаний было решено прорвать русский фронт на участке между Вислой и Карпатами. На избранном участке был сосредоточен ударный кулак из 10 дивизий под командованием генерала Макепзена. Русские располагали тут всего пятью дивизиями, т. е. немцы в отношении пехоты сумели создать для себя двойной перевес. Еще значительнее было их превосходство в артиллерии. Макензен имел

    4*


    99 642 орудия, из них 160 — тяжелых. Этой артиллерийской массе русские могли противопоставить всего 105 орудий, и при этом всего лишь 6 тяжелых. Макензен был так снабжен снарядами, что имел возможность развить ураганный огонь, выпуская в течение нескольких часов по 700 снарядов из каждого легкого и по 250 снарядов из каждого тяжелого орудия. Русские же не имели достаточного количества снарядов. Так, например, в гаубичных батареях суточный расход снарядов был установлен в 10 выстрелов на всю батарею.

    2 мая 1915 г. в 6 час. утра немцы приступили к артиллерийской подготовке. 3 часа продолжался ураганный орудийный огонь. После этого, в 9 час., орудия смолкли и в действие вступили минометы. В результате русские окопы были совершенно разрушены. В 10 час. немецкая пехота пошла в атаку. Несмотря на мощь своей огневой подготовки и на вынужденную слабость русского огня, пехота встретила упорное и мужественное сопротивление русских. Все же немецкое командование сумело добиться на избранном им решающем участке такого перевеса сил, что после нескольких дней ожесточенных боев русская 3-я армия стала отступать и потянула за собой и две соседние армии — 8-ю и 4-ю.

    3-я армия пыталась задержаться на рубеже р. Сан, но, будучи ослабленной предшествовавшими боями, не смогла помешать немцам форсировать реку и снова вклиниться в русское расположение. 3 июня немцы взяли Перемышль. Потеряв оборонительную линию Сана, русские армии вынуждены были очистить почти всю Галицию, понеся при этом тяжелые потери.

    Одновременно немцы начали наступление на Нижнем Немане. 7 мая они взяли Либаву и овладели значительной частью Латвии; а затем Гинденбург получил директиву наступать через На-рев к Бугу, навстречу Макензену, который из Галиции, заворачивая правым плечом вперед, изменял направление своего наступления с восточного на северо-восточное. Цель заключалась в том, чтобы окружить и уничтожить русскую армию, расположенную на выдвинутом вперед плацдарме русской Польши. Испытывая катастрофический недостаток в снарядах, русские войска не могли остановить германского наступления. Но русское ко-мапдование ценой уступки части территории сумело вывести свою армию из уготованных ей клещей. Людендорф, предвидя эту возможность, с самого начала предлагал произвести гораздо более глубокий обход русских армий, начав наступление не от На-рева к Бугу, а от Немана в направлении Вильно. Но Фалькен-гайн вполне обоснованно боялся слишком далеко забираться в беспредельные просторы России. В результате русская армия была ослаблена, но отнюдь не уничтожена. Попытка Людендорфа наступать от Немана на Двинском и на Вильно-Минском направлениях заметного успеха не имела. Правда, большие массы германской конницы прорвались на Свенцяны и зашли в глубокий тыл русским, обойдя не только Вильно, но и Минск, однако русским удалось ликвидировать этот прорыв. Фалькенгайн принял решение приостановить наступление на восточном фронте. Осенью 1915 г. русский фронт стабилизировался, и на востоке тоже началась позиционная война.

    Германское наступление на восточном фронте выглядело как «блестящая победа» немцев. Была захвачена большая территория: русские отдали Галицию, часть Волыни, русскую Польшу, Литву, часть Латвии и Белоруссии. Но русская армия не прекратила борьбы. Огромные человеческие резервы позволили ей восстановить понесенные потери. На первый взгляд, Германия одержала еще одну крупную «победу», завоевала новые чужие земли. Но успех, одержанный в России, не избавил ее от необходимости продолжать изнурительную борьбу.

    Наступая на Россию, Германия дала Англии и Франции передышку, во время которой промышленность этих стран успела возместить пробелы в материальном обеспечении. Англия и Франция за 1915 г. накопили огромные запасы снарядов, заново создали тяжелую артиллерию, а Англия впервые обучила массовую армию.

    Не помогло Германии и еще одно нарушение международного права. Первыми применив в апреле 1915 г. на западном фронте отравляющие вещества и получив благодаря этому значительный тактический успех, немцы, однако, не смогли развить его в оперативный.

    Германия «побеждала», а война все продолжалась и затягивалась.

    * * *

    Итак, вывести Россию из строя Германии не удалось. Русские солдаты, иной раз почти без снарядов и даже при недостатке винтовок, сумели остановить сопровождавшееся ураганным огнем наступление вооруженных до зубов германских полчищ.

    Видя, что в России решающих успехов не добиться, германское командование метнулось искать их на Балканах. 5 октября астрийские войска, подкрепленные крупными германскими силами, обрушились на Сербию. Германский империализм с помощью предательской болгарской правящей верхушки вовлек в войну Болгарию. 12 октября 1915 г. болгарские войска начали наступление против сербской армии. Теснимые с севера австро-германцами, а с востока — болгарами, сербы вынуждены были отступать. Под угрозой окружения и под напором подавляющего превосходства противника, сербская армия, несмотря на свое поистине изумительное мужество и стойкость, неся тягчайшие потери, должна была покинуть свою родину. По обледенелым тропам Албанских гор остатки сербских войск достигли моря, где их приняли английские и французские суда, чтобы доставить на остров Корфу для реорганизации и отдыха.

    Вся Сербия была захвачена германцами. Болгария была целиком вовлечена в русло германской политики. Турция воевала на стороне Германии еще с осени 1914 г. Германский империализм после разгрома Сербии стал, таким образом, хозяином почти всего Ближнего Востока.

    Германия одержала еще одну немалую «победу», она овладела большей частью Балкан, но и «победа» над Сербией не приблизила конца войны.

    * * *

    И еще одну «победу» доставила германской коалиции кампания 1915 г. С февраля и до осени союзники пытались овладеть Дарданеллами. Если бы эта операция удалась, то, во-первых, была бы облегчена связь с Россией, а, во-вторых, Турция по всей вероятности вышла бы из строя. Однако попытка форсировать пролив силами одного лишь флота имела единственным своим результатом гибель ряда английских и французских кораблей. Когда же после этого англо-французы в апреле высадили десант на Галлипольском полуострове, то десантная армия не смогла сломить сопротивления турок. Осенью, отчаявшись в успехе, союзники эвакуировали Галлиполи и перевезли свои войска в Салопики, откуда они дожны были отправиться на помощь еще сопротивлявшимся сербам. Но делалось все это очень медленно, и помощь запоздала. Провал дарданелльской операции был новой «победой» германской коалиции. Германия все «побеждала» и «побеждала». А тем временем силы ее постепенно истощались, в то время как силы ее противников росли.

    * * *

    В 1916 г. затяжка войны дала свои результаты. К весне англичане и французы технически уже не уступали немцам. Они имели достаточное количество снарядов. Они сумели создать тяжелую артиллерию. Они догнали немцев в отношении автотранспорта. Более того. Английская военно-техническая мысль обогнала немецкую. Был изобретен танк, хотя надо сказать, что в полной мере значение этого нового оружия сказалось только летом 1918 г. Русская армия до некоторой степени изжила острый недостаток снарядов и вообще восстановила свою боеспособность.

    Противники Германии ликвидировали не только военно-техническую отсталость, но и отставание в использовании своих неисчерпаемых человеческих резервов. Англия, начавшая с отправки во Францию всего лишь нескольких дивизий, к 1916 г. имела уже миллионную армию. Она смогла мобилизовать ресурсы Индии, доминионов и колоний.

    Все эти достижения Антанты были возможны только благодаря выдающейся стойкости русской армии и русского солдата. В августе 1914 г. русское наступление в Восточную Пруссию способствовало спасению Парижа и провалу плана Шлнффена. В кампанию 191л г. русская армия оттянула на себя новые германские силы. Если в августе 1914 г. Россия сковывала 42 пехотных дивизии, то к сентябрю 1915 г. против нее было сосредоточено уже 105 дивизий. В то же время количество германских войск на Западе, несмотря на новые формирования, проводимые Германией, почти не изменилось. Оно равнялось 80 дивизиям в момент начала войны и 82 дивизиям в сентябре 1915 г. Героизм русских солдат обеспечил Англин и Франции необходимое время для мобилизации промышленности и обучения людей.

    * * *

    Кампания 1916 г. еще более умножила количество «пирровых побед» германской армии, но вместе с тем она дала явственные признаки того, что скоро и таким «победам» наступит конец.

    Неизбежный перелом надвигался медленно, но тем не менее он наступил. В кампании 1916 г. на западном фронте германская армия впервые столкнулась с противником, уже не уступавшим ей в отношении военной техники. К тому же Антанта теперь располагала и численным перевесом над странами германской группировки приблизительно в один миллион солдат. Последствия блокады сказывались все сильнее. Германия недоедала, и моральное состояние населения было крайне подавленным. Мало того, уже в 1915 г. стали проявляться симптомы революционного протеста народных масс против империалистической войны.

    Германское командование в лице Фалькенгайпа, учитывая безрезультатность кампании 1915 г. на восточном фронте, не решалось возобновить наступление против России. Но Фалькенгайн не располагал также и средствами для сокрушения Англии: германский надводный флот боязливо прятался в своих портах. В мае 1916 г. основные силы германского флота, так называемый «флот открытого моря», сделали единственную за всю войну попытку оправдать свое название и выйти в открытое море, чтобы попытаться по частям разбить английский флот и тем самым прорвать британскую блокаду. Он встретил главные силы английского флота около западных берегов Ютландии. Завязался большой морской бой. Обе стороны понесли тяжелые потери, но в итоге битва закончилась победой англичан: немцы не смогли добиться своей стратегической цели. Им не удалось прорвать блокаду. Германский флот снова возвратился на свои базы, которых уже больше и не покидал вплоть до самого конца войны.

    Таким образом, ни на восточном фронте, ни на море Фалькенгайн не видел никаких путей к сокрушению врага. Из всех противников ему представлялась наиболее уязвимой Франция. И вот Фалькенгайн решает начать атаку французского фронта, причем объектом атаки он избрал Верден — крепость, близ которой линия французского фронта делала поворот на юг, образуя выступ, который и был занят верденскими фортами. Фаль-кенгайн при этом стремился не только к тому, чтобы прорвать французский фронт, но и к тому, чтобы «перемолоть» французскую армию на верденском выступе, как в мясорубке. Он считал, что Франция совершенно истощила резервы живой силы и что, если нанести тяжелые потери, ей больше уже нечем будет их пополнить.

    Для артиллерийской подготовки прорыва французского фронта под Верденом была сосредоточена чудовищная по тому времени артиллерийская масса: на 20-километровом участке фронта, избранном для прорыва французских позиций, было сосредоточено 1225 орудий.

    21 февраля в 7 час. 15 мин. утра заговорили все эти 1225 орудий. Канонада продолжалась 9 час.; она причинила тягчайшие разрушения первой линии французской обороны. Около 4 час. дня германская пехота начала штурм. После 4-дневного боя немцы овладели двумя линиями французской обороны и подошли к расположенным позади них фортам верденской крепости.

    25 февраля немцы заняли форт Дуомон, господствовавший над смежными французскими позициями. Однако расширить прорыв им не удалось: французы сумели подвезти достаточно сильные подкрепления и остановили германское продвижение. Когда в марте германцы возобновили свои атаки, то их успех оказался еще более мизерным, чем в феврале. Тем не менее, Фалькен-гайн бросал к Вердену все новые и новые подкрепления. В результате кровопролитнейших боев с 21 февраля по 20 апреля немцы продвинулись к Вердену всего лишь на 7 км.

    С необычайной настойчивостью Фалькенгайн продолжал атаки Верлена в течение мая и июня. В начале июня немцы заняли форты Во, Флери и Суваль, но французской обороны все же не сокрушили. Бои под Верденом стоили французам 350 тыс. человек, а немцам — около 600 тыс.

    Мясорубка, уготованная французам, фактически молола преимущественно немецкое мясо. Таковы были стратегические итоги командной деятельности Фалькенгайна, за которые он и лишился своего поста: он был заменен на посту начальника генштаба Гинденбургом, вместе с которым в должности генерал-квартирмейстера в германской главной квартире водворился также и Людендорф. На них пала нелегкая задача поправить сильно пошатнувшуюся репутацию «непобедимой» германской армии. Когда совершилась эта замена высшего командования, германские атаки у Вердена уже пришлось прекратить. Антанта добилась этого целым рядом военных операций, предпринятых ею на различных фронтах.

    Первой из этих операций было наступление русской армии на северо-западном фронте в районе Двинска и у оз. Нарочь.

    Это наступление продемонстрировало восстановление сил русской армии.

    18 марта русские войска начали атаки германских позиций и ценой больших потерь еще раз — который по счету! — облегчили положение союзников на западном фронте, сделав невозможной переброску под Верден немецких подкреплений с восточного фронта.

    Второй и несравненно более крупной из этих операций было знаменитое наступление войск генерала Брусилова на юго-западном фронте. В первых числах декабря 1915 г, в ставке французского главнокомандующего Жоффра в Шантильи состоялась конференция представителей верховного командования держав Антапты. Там было решено предпринять летом 1916 г. одновременное наступление на всех фронтах, дабы лишить Германию возможности бить своих противников порознь посредством маневра по внутренним операционным линиям, т. с. путем переброски войск с запада на восток и обратно, смотря по обстановке. Новая конференция в том же Шантильи в феврале 1916 г. уточнила сроки наступления. Начало его на западном фронте было назначено на 1 июля, а на русском — на 15 июня.

    Между тем в мае австрийцы начали наступление на итальянском фронте, в Трентино, угрожая тылу итальянской армии, расположенной на р. Изонцо.

    Итальянское правительство молило о помощи и в Петербурге, и в Париже, и в Лондоне. Французское правительство и Жоффр в свою очередь обратились к русским. Результатом этого было то, что русская армия начала свое наступление на 15 дней раньше назначенного срока. Желаемый эффект был достигнут: Италия была тогда избавлена от нашествия своих нынешних союзников. Но преждевременно оборванная подготовка наступления стоила русским солдатам, конечно, немалого количества крови. Наступление русских войск сказалось и на французском фронте. Так же как и мартовские операции в районе Двинска, новое русское наступление препятствовало возобновлению германских атак против Вердена.

    Наступление русских войск началось на северном участке юго-западного фронта, которым командовал талантливый генерал Брусилов. Брусилов применил в этом наступлении новый, до того неизвестный метод прорыва неприятельских укрепленных позиций. Метод этот состоял в наступлении на широком фронте с нанесением ряда последовательных ударов по фронту неприятельской обороны. 3 июня австрийский фронт был прорван. Наиболее глубокий прорыв был произведен русской 8-й армией в районе Луцка.

    Наступление Брусилова было едва ли не самой блестящей наступательной операцией всех армий Антанты за все время войны. И этот успех выпал именно на долю русской армии. Однако Брусилову не суждено было полностью развить достигнутый успех. Этому помешало, во-первых, то, что ради спасения итальянцев наступление было начато преждевременно, когда подготовка к нему закончена еще не была. Во-вторых, вся операция была задумана в расчете на одновременное наступление соседнего, русского западного фронта. Однако командовавший им генерал Эверт все время откладывал наступление и кончил тем, что так и не двинулся с места, если не считать малоудачного и не получившего широкого размаха наступления у Баранови-чей.

    И все же Брусилов нанес австро-германским войскам огромный урон, от которого более слабый из двух союзников, Австрия, так и не оправился. Одними только пленными австрийская армия потеряла в этом сражении около 350 тыс. человек.

    1 июля англичане и французы в свою очередь начали наступление по обоим берегам р. Соммы. Здесь были собраны огромные технические средства — масса артиллерии и колоссальные запасы снарядов. Английские и французские атаки волна за волной обрушивались на германские линии после мощной артиллерийской подготовки. Но результат этих кровопролитных 2-месячных сражений был лишь тот, что войска Антанты продвинулись вперед на расстояние от 3 до 8 км. Ллойд-Джордж признает в своих мемуарах, что было бы более целесообразным предоставить России ту массу технических средств, которых ей так не хватало и которые со столь недостаточным результатом затрачивались на западном фронте.

    В боях на Сомме Антанте не удалось прорвать мощных германских позиций, так же как германцам не удалось прорвать французской обороны под Верденом. Бои на Сомме и под Верденом, то затихая, то вновь разгораясь, продолжались до зимы. Обе стороны несли огромные потери. Но, во-первых, эти потери для германцев были ощутимее, нежели для Антанты, а, во-вторых, все описанные события кампании 1916 г.— и Верден, и Ютландский бой, и Брусиловское наступление, и Сомма — все это для германцев никак не напоминало «побед», хотя бы даже и «пирровых». Таким образом, уже в 1916 г. дела германского империализма пошатнулись: затяжная война привела к тому, что те преимущества, которыми в начале войны располагала Германия, постепенно сходили на нет, а преимущества Антанты возрастали.

    * * *

    Итак, после «блестящих побед» кампании 1915 г. в кампании 1916 г. уже обозначились признаки поражения Германии. Признаки эти были совершенно бесспорными, но все-таки все те (а таких стало уже немало), кто в середине 1916 г. ждал быстрого краха Германии, жестоко ошибались. Борьба с ней предстояла еще длительная и тяжелая. Мало того. Судьбе было угодно во второй половине 1916 г. ниспослать Германии еще одну «но-боду». Фортуна па сей раз выступила в лицо не особенно удачливой антантовской дипломатии. Занятая вербовкой новых союзников, дипломатия эта не брезговала и такими, как боярская Румыния. В августе 1916 г. правительство Румынии считало, что Брусилов уже разбил Австрию. Румыния боялась, что запоздает к приятному и легкому делу дележа богатого наследия древней габсбургской монархии, сраженной доблестью русских солдат. Риск на полях сражений ей ошибочно показался уже небольшим. Румынские политики боялись, что они не займут места в креслах за зеленым сукном па будущей мирной конференции. И вот трусливые и алчные румынские бояре вступили в войну на стороне Антанты. Этим они доставили Германии возможность одержать еще одну «победу» — разбить их самих. Взятые в клещи армией Фалькенгайна с севера и армией Макензена с юга (из Болгарии), румынские войска были разбиты. Большая часть Румынии была занята немцами. А румынский фронт пришлось держать русским войскам.

    Но настроение «победителей» в конце 1916 г. было отнюдь не победным. Бои на Сомме показали уже нечто большее, нежели равенство военной техники. Они продемонстрировали, что технический перевес — на стороне Антанты. Во время боев на Сомме английская и французская авиация предприняла широкие действия против германской пехоты и добилась господства в воздухе. Танки, впервые примененные в этом сражении, хотя еще и не сыграли большой роли, но все же первый опыт применения этого оружия принадлежал Антанте. К тому же надвигалась голодная и холодная зима. Неудивительно, что после победы над Румынией, после взятия Бухареста, Германия сделала попытку использовать эту новую «победу» как козырь, чтобы добиться мира.

    12 декабря 1916 г. германское правительство выступило с предложением заключить мир. Это предложение было отклонено державами Антанты, у которых сознание своей мощи укреплялось по мере того, как такое сознание испарялось у немцев. В правительственных и военных кругах Германии начинаются судорожные поиски новых средств выхода из того трагического положения, в которое ее завела столь «победно» начатая война. Если не помогает дипломатия, если никто не слушает германских мирных предложений, то нельзя ли применить новые виды военной техники? Нельзя ли сокрушить Англию — этот становой хребет Антанты — с помощью подводной блокады? Нельзя ли голодом поставить на колени «коварный Альбион»?

    * * *

    Германские военно-морские круги во главе с адмиралом Тир-пицем давно утверждали, что есть реальная возможность блокировать Англию. Гинденбург и Людендорф, чувствуя бесплодность верденской мясорубки и всю трагичность создавшегося для Германии положения, ухватились за идею подводной войны. Канцлер Бетман-Гольвег возражал. Он указывал, что подводная война может спровоцировать вмешательство Соединенных Штатов. Завязался политический поединок Бетман-Гольвега с Лю-дендорфом, победителем в котором оказался последний.

    1 февраля 1917 г. германское правительство объявило о том, что оно начинает неограниченную подводную войну. Военное командование сулило быструю капитуляцию Англии. Немецкие газеты были полны расчетов, сколько нужно утопить судов, чтобы уморить Англию голодом, сколько недель и какое количество подводных лодок потребуется для этого и т. д. и т. п. Словом, на подводные лодки возлагались самые широкие надежды. Первым результатом применения этого многообещающего оружия был разрыв Соединенными Штатами Америки дипломатических отношений с Германией. Но Людендорф заявлял, что США смогут выставить в Европе не более чем 100 тыс. солдат. Стоило ли считаться с таким пустяком, раз раскрывалась манящая перспектива сокрушения британского могущества?

    В феврале 1917 г. германскими подводными лодками были потоплены суда общей вместимостью в 781 тыс. т. В марте было пущено ко дну уже 885 тыс. т, в апреле — 1091 тыс. т. Эта цифра оказалась рекордной. В мае было потоплено 869 тыс. т, в июне — 1016 тыс. т, но с этого момента потери от подводных лодок начали непрерывно снижаться. Конвоированием и другими мерами Антанта сумела ослабить эффективность подводной войны. Уморить Англию голодом явно не удавалось. А между тем, как раз в апреле, который был рекордным по количеству потопленных судов, Германия достигла также и рекорда в своих политических просчетах. США сделали дальнейшие выводы из созданного немцами положения. 6 апреля 1917 г. президент Соединенных Штатов Вильсон объявил войну Германии.

    Положение Германии стало безнадежным. Ей нечего было противопоставить ни гигантским индустриальным и сырьевым возможностям США, ни тем миллионам солдат, которые они могли переправить в Европу вопреки расчетам Людендорфа. Этот миллион свежих бойцов прибыл не скоро, только через год, к лету 1918 г. Все «победы» подводных лодок в конечном счете также не принесли германцам какой-либо решающей выгоды и лишь ухудшили их общее положение.

    17 до 45 лет. Резервов больше не было. В военной промышленности людей до такой степени не хватало, что при всей скудности пополнений для фронта пришлось вернуть из армии на заводы 125 тыс. квалифицированных рабочих. Армии Антанты численно превосходили центральные державы приблизительно на 40% и имели свежие резервы в лице американской армии.

    Союзники Германии дошли до еще большего изнеможения, чем она сама. Австрия едва держалась и собиралась капитулировать.

    Переход к обороне фактически означал, что германское командование мирится с дальнейшей затяжной войной. Но это было для Германии убийственно, ибо с того момента, как подоспеет свежая американская армия, положение Германии должно было стать безнадежным. Германское командование, переходя к обороне, знало это, но ничего другого ему не оставалось делать. Оно тешило себя химерами на успехи подводной войны. Скоро ему пришлось убедиться, что мысль о победе с помощью подводных лодок — неосуществимая идея. Таким было объективное положение Германии в 1917 г., и безнадежность его усугублялась тем, что «организованный голод» и потери немецкой армии катастрофически снизили моральную устойчивость германского тыла, а русская революция ускоряла революционизирование как германской армии, так и германского народа. Апрельские стачки в Берлине и Лейпциге и летнее восстание на флоте были зловещими вспышками молнии, предвещавшими приближение страшной революционной грозь^

    Но в положении Германии даже в 1917 г. имелась и показная сторона, маскировавшая ее обреченность: ошибки французского командования и наличие такого противника, как итальянцы, доставили Германии еще две новые «победы».

    В апреле 1917 г. генерал Нивель, сменивший Жоффра на посту главнокомандующего французской армией, повторил попытку разгрома германских армий путем широкой наступательной операции на р. Эн. Он пытался сделать это уже осужденными практикой войны методами прорыва укрепленной полосы немцев, основанными на наступлении пехоты в густых боевых построениях. В результате Нивель совершенно бесполезно уложил свыше 100 тыс. человек убитыми и ранеными, но оборонительного фронта немцев не прорвал.

    Это было весной, а осенью 1917 г. австро-германские войска обрушились на итальянский фронт и прорвали его близ Капо-ретто. Итальянцы в панике бежали. Пробежали они в несколько дней примерно 300 км. Около 300 тыс. человек сдалось в плен, а общая цифра потерь доходила до 600 тыс. человек. Итальянский генеральный штаб потерял голову и был последователен лишь в одном: в мольбах о помощи, обращенных к Англии и Франции. В Италию спешно прибыли представители английского и французского правительств. Во главе их стояли оба премьера — Ллойд-Джордж и Пенлеве. «Когда я в начале ноября прибыл в Италию,— пишет в своих мемуарах Ллойд-Джордж,— я встретил солдат без ружей, которые в панике бежали сотни миль с поля сражения». В Италию были брошены французские и английские войска* которые спасли итальянцев от полного разгрома. Им помогло также и то, что у немцев и австрийцев уже не было свободных резервов для быстрого развития успеха и, в частности, не оказалось кавалерии для преследования бегущих.

    При Капоретто Германия одержала новую победу. Но война продолжалась, и «победоносная» Германия все быстрее шла к верной гибели.

    * * *

    Но самой роковой «пирровой победой» немцев был Брестский мир. Пользуясь тем обстоятельством, что совсем молодое Советское государство еще не успело создать мощной Красной Армии, германские империалисты навязали нам такие условия мира, которые превзошли все, что дотоле было известно истории по части больших грабежей.

    Тогдашним правителям Германии казалось, что империалистическая Германия добилась этим миром колоссального успеха: немцы освободились от одного из двух главных фронтов; они завладели обширными территориями, расчленили Россию, захватили богатства Украины. Но все это только казалось. Па деле же и Брест явился источником не силы, а слабости германского империализма.

    На Украине и в Белоруссии началась отечественная война против германских оккупантов. Надежда на то, что Брестский мир позволит освободиться от одного из фронтов, осуществилась далеко не полностью. В решающий момент, когда немцы весной 1918 г. начали наступление на западе, на востоке пришлось оставить около 50 германских и австрийских дивизий.

    Но мало того, что отечественная война украинского народа продолжала сковывать крупные силы немцев. Великая социалистическая революция в России повлияла на германскую и австрийскую армии. Внутри Германии и Австрии кипело возмущение народа против нескончаемой и губительной войны, против империалистических правительств этих стран, доведших народ до истощения, до голода. Сказалось здесь также громадное революционное влияние Октябрьской революции. Пример России, где народ добился прекращения ненавистной войны путем свержения своего империалистического правительства, не мог не послужить уроком для австро-германских рабочих. А германские солдаты, стоявшие на восточном фронте и переведенные потом, после Брестского мира, на западный фронт, не могли не разложить там германскую армию своими рассказами о братании с советскими солдатами и о том, как советские солдаты избавились от войны.

    Что касается австрийской армии, то она стала разлагаться еще раньше в силу тех же причин.

    В результате всех этих обстоятельств в германских войсках усилилась тяга к миру, не стало у них прежней боеспособности, и они стали отступать под натиском войск Антанты.

    Таковы были поистине катастрофические последствия брестской «победы» для самих победителей. События блестяще оправдали гениальный прогноз Ленина, который, настаивая на подписании Брестского мира, предвидел неминуемый крах германского империализма и недолговечность грабительского Брестского договора. «...Победы Германии,— писал Ленин,— чем шире они становятся, тем больше обнаруживают ее безнадежное положение» 197.

    * * *

    Но близорукие руководители германского империализма зимой и весной 1918 г. еще не понимали, что брестская «победа» на самом деле является их поражением. Они видели только одно — им все же удалось снять некоторую часть войск с восточного фронта. Правда, Советское правительство тщательно оговорило в условиях перемирия, что Германии запрещается переброска войск с восточного фронта на запад. Это был акт исключительной лояльности Советской власти по отношению к прежним союзникам России. Однако у Советской России в тот момент, т. е. зимой 1917/ /18 г., не имелось достаточных сил, чтобы заставить немецких империалистов соблюдать подписанные ими условия. Добавив к нарушению нейтралитета Бельгии и к попранию правил войны, установленных международным правом, еще одно новое нарушение собственных обязательств, германские империалисты перебросили часть своих дивизий на англо-французский фронт. Благодаря этому в начале 1918 г. они достигли на западе такого положения, которого тщетно добивались до той поры: немецкие войска умерили численный перевес Антанты.

    Людендорф торжествовал. Теперь-то он разобьет англо-фран-цузов! А разбив их, снова обернется на Восток, «завоюет» Россию и свергнет Советскую власть!

    Все же Людендорф понимал и другое. И это «другое» наполняло его трепетом. Он знал, что к лету на западный фронт начнет прибывать армия Соединенных Штатов. Ясно было, что борьба с Антантой станет тогда безнадежной. Итак: сейчас или никогда! Либо германская армия, используя временное уравнение сил, должна успеть до лета разбить Англию и Францию, либо она сама будет разбита ими с помощью Соединенных Штатов. Людендорф видел те краткие сроки, которые отводились ему для победы. В течение нескольких месяцев он должен был бросить в игру все наличные средства. Он должен был играть ва-банк. Или немедленная победа, или неминуемое и притом полное поражение. Зловещие и неизбежные признаки его вырисовывались с далеких берегов Америки. Это были для германского империализма дни надежд, а вместе с тем — дни ужасающей тревоги. Обычное состояние зарвавшегося игрока, который ставит свою последнюю ставку...

    Таким игроком весной и являлся Людендорф, фактический руководитель военных операций немецкой армии, замысливший произвести весною 1918 г. генеральное наступление на англофранцузском фронте.

    Если угроза появления новой армии из-за океана заставляла немцев форсировать наступление решающего часа, то к тому же толкал их и крайний недостаток продовольственных ресурсов. Не только тыл, даже фронт недоедал. В начале 1918 г. паек германского солдата па фронте содержал 2500 калорий. В это время во французской армии паек содержал 3816 калорий, в английской — 4193, а в американской даже 4714 калорий. Калорийность пайка гражданского населения Германии упала до 1400 калорий. Выдерживать такой голод в течение продолжительного времени дальше было уже невозможно. В январе 1918 г. на этой почве произошли крупные забастовки в военной промышленности.

    21 марта германское наступление началось. Для прорыва англо-французского фронта был избран участок между Аррасом и Ла Фер, в северной части западного фронта, па стыке между английскими и французскими армиями. В случае успеха германцы отрывали французов от англичан и выходили к морю, окружая английские армии во Фландрии. Для проведения операции был сконцентрирован огромный ударный кулак в 62 дивизии при 6800 орудиях и 1000 самолетов.

    Вначале наступление германских армий имело успех: немецкие войска вклинились достаточно глубоко в оборонительное расположение союзных армий, особенно на левом фланге прорыва, где немцы наносили второстепенный удар. К вечеру 25 марта немцы продвинулись приблизительно на 30 км. В Париже создалось тревожное положение. Правительство собиралось снова, как и в 1914 г., уезжать в Бордо. Английский командующий Хэйг был склонен готовиться к эвакуации своих армий в Англию. 27 марта положение англо-французов стало тяжелым. Немцы глубоко вклинились в боевое расположение союзных армий, их передовые части были недалеко от Амьена.

    Антанту спас от назревающего кризиса авантюризм германского военного командования и истощение германских сил: увлекшись успехом на второстепенном направлении, Людендорф изменил первоначальный план операции и вместо последовательного разгрома сначала английских, а затем французских армий поставил перед собой задачу одновременного разгрома и англичан, и французов. А это привело к быстрому израсходованию сравнительно скудных резервов. Германская пехота, доведепная боями до изнеможения, не могла больше двигаться вперед. Свежих частей не было. Не было и конницы для быстрого преследования отступающих. Все это дало французам и англичанам время для переброски подкреплений. Немцы продвинулись на 60 км, но так и не достигли решающего успеха.

    9 апреля германцы нанесли новый удар английскому сектору фронта, внезапно атаковав его на р. Лис, во Фландрии. Они опять имели некоторый тактический успех, но развить его не удалось и здесь. Противник был сильно потрясен германскими ударами, но не сломлен.

    В течение мая немцы вынуждены были передохнуть. Оставалось уже совсем мало времени до того момента, когда американские войска должны были дать Антанте решающий перевес.

    27 мая Гинденбург и Людендорф в третий раз бросили своих солдат на штурм неприятельских позиций. На этот раз удар был направлен против французов и наносился в районе р. Эн, т. е. в направлении Парижа. Французский фронт был прорван, немцы форсировали р. Эн, а затем и ее приток Вель, приступили к обстрелу Парижа из сверхдальнобойных орудий и стремительно двигались к Марне. Однако финал этого наступления не отличался от обоих предшествующих. Немцы дошли до Марны, но расширить прорыв им не удавалось. Опасаясь оказаться в мешке, 5 июня они приостановили движение вперед.

    С 9 по 15 июня немцы тщетно пытались раздвинуть фланги образовавшегося мешка, атакуя французов в направлении Ком-пьена.

    После вынужденной, совершенно необходимой передышки, 15 июля Гинденбург и Людендорф предприняли новое наступление. Местом его была р. Марна — почти тот самый район, где четыре года тому назад было парализовано германское наступление на Париж. Германцам удалось форсировать Марну, но вслед за тем их продвижение было остановлено.

    А в этот самый момент началось давно подготовлявшееся контрнаступление Антанты. Оно было направлено против германского клина, вбитого от р. Эн к Марне. Из леса Виллер-Коттрэ Фош, тогдашний главнокомандующий союзными армиями, неожиданно бросил во фланг германцев свои резервы. Фош отказался от предварительной артиллерийской подготовки, заменив ее огневым валом, в силу чего им была достигнута полнейшая внезапность наступления. Пехоту сопровождали 230 танков. Наступление велось в тесном взаимодействии с авиацией. Это были новые методы ведения войны, немцам недоступные, ибо в новых орудиях войны они намного уступали Антанте. Вслед за этим французы начали контрнаступление и против левого фаса германского выступа, со стороны Реймса. Все более выяснялось, что теперь техническое превосходство перешло на сторону Антанты. Немцы стали отходить. В начале августа они закрепились на р. Эн. Инициатива перешла к союзникам. «Вторая Марна» ко ренным образом изменила положение на фронте. Германскому командованию пришлось отказаться от мысли о новом наступлении.

    Еще раньше потерпело крах австрийское наступление на итальянском фронте на р. Пьяве. 23 июня австрийцы начали отход. Сильно истощенная австрийская армия после битвы на Пьяве потеряла почти всякую боеспособность и стала разлагаться ускоренными темпами. В тыл шел поток дезертиров, и армия быстро таяла.

    * * *

    8 августа англичане и французы атаковали германцев между реками Анкром и Авром, близ Амьена. Пехоте предшествовали танки. Атака была начата без артиллерийской подготовки и поэтому явилась для немцев полной неожиданностью. Это была первая операция, в которой танки сыграли едва ли не решающую роль, ибо именно они осуществили прорыв германских позиций. Вместе с тем, это была первая операция, в которой давно нараставшее разложение германской армии вырвалось наружу. Отступавшие германские солдаты, встречая шедшие им на смену резервы, кричали последним:    «штрейкбрехеры»,    «затягиватели войны».

    Людендорф назвал 8 августа «самым черным днем германской армии». 14 августа Гинденбург доложил императору, что германская армия не в состоянии победить врага и, следовательно, необходимо предпринимать дипломатические шаги для достижения мира.

    13 августа Фош приостановил наступление у Амьена, но лишь для того, чтобы через четыре дня возобновить его на смежном участке фронта. Не успела закончиться операция на этом последнем, как Фош начал еще новое наступление и таким образом стал теснить германцев то там, то здесь, не давая им ни минуты передышки. 2 сентября германское командование отдало приказ об отходе на зарапее подготовленную оборонительную линию в тылу немецкой армии. Сентябрь прошел в сравнительном затишье, пока 26 сентября не началось генеральное наступление союзников на всем фронте. Германская армия стала медленно, но неудержно откатываться назад.

    Между тем, 14 сентября австро-венгерское правительство сепаратно запросило мира. 15 сентября началось наступление Антанты на Балканах, на так называемом Салоникском фронте. Болгарский фронт был прорван, а болгарские войска обращены в бегство. 26 сентября Болгария капитулировала, обратившись к союзникам с просьбой о мире. Все это означало, что перед Германией обрисовывалась страшная угроза появления противника с неожиданной стороны — с юга, с Балкан, через территорию вконец деморализованной Австро-Вепгрии.

    В ночь с 4 на 5 октября германское правительство обратилось к президенту Соединенных Штатов с просьбой о перемирии.

    За несколько дней перед тем уполномоченный германского главного командования следующим образом объяснил причины этого шага на секретном совещании лидеров рейхстага. Два обстоятельства, заявил этот уполномоченный, делают борьбу безнадежной: недостаток танков (т. е. новой техники) и недостаток людей.

    * * *

    Как в течение октября продолжала отступать германская армия; как протекала в течение всего этого месяца переписка с президентом Вильсоном; как, наконец, в ноябре разразилась в Германии революция — всего этого мы здесь касаться не станем. Нам важно установить одно: после множества «пирровых побед» «непобедимая» германская армия была разбита. Она оказалась неспособной продолжать войну, и Людендорф, этот «бог войны», требовал скорейшего заключения мира. Напористый во всем, что бы он ни делал, Людендорф торопил и дергал сменяющихся германских канцлеров; сначала Гертлинга, а затем принца Макса Баденского, дабы то, что было неизбежно, делалось скорее, чтобы не теряли дней и даже часов с обращением к Вильсону о мире.

    7 ноября 1918 г. в Компьенский лес, в ставку маршала Фо-ша, прибыла германская делегация. И ноября там было подписано перемирие между Германией и ее противниками, а 28 июня 1919 г. в Версальском дворце был подписан мирный договор. Тяжелые условия мира были той ценой, которую пришлось уплатить Германии за неуемную алчность своих правителей, ввергших страну в безумную авантюру в расчете на короткую войну. Эти их расчеты провалились. Война затянулась. Пользуясь превосходством своей подготовки, Германия вначале одержала длинную цепь побед, из которых ни одна не была решающей, и при этом истощила свои ограниченные ресурсы. Пока она «побеждала», ее противники наращивали свои, сначала далеко не полно развернутые, силы, и, развернув их, они разгромили Германию. «Непобедимость» германской армии оказалась мифом.

    Поражение в первой мировой войне стоило власти германским правителям, бросившим свою страну в эту войну.

    * * *

    Нынешняя война закончится не иначе. Но только поражение фашистской Германии будет гораздо более сокрушительным, чем поражение кайзера в 1918 г. Гитлеровская банда напрасно игнорирует уроки истории. Вспоминать их — полезное дело.

    Правда, в 1940 г. немцам удалось то, о чем мечтал Шлиффен, и чего не удалось совершить Вильгельму в 1914 г.:

    Франция была разбита. Она была разбита не столько немцами, сколько предательством собственного правительства. Но как бы то ни было, она вышла из войны.

    Однако в нынешней войне провал планов вторжения в Англию в известном смысле сыграл ту же роль, которую первая битва на Марне сыграла в 1914 г.: благодаря этому война затянулась. А в затяжной войне у современной Германии гак же мало шансов на победу, как и у Германии 1914 г. Если в рядах ее противников теперь и нет официальной Франции, то зато налицо есть ряд факторов, которых не было в войне 1914—1918 гг. и которые делают сейчас положение фашистской Германии неизмеримо более безнадежным, чем положение кайзеровской Германии в первой мировой войне.

    Первый фактор. В войне 1914—1918 гг. против германского империализма воевали английские, русские, французские и другие правительства и их армии. Народам всех воюющих стран война была чужда, ибо противники Германии тоже вели войну за свои империалистические интересы, не имеющие ничего общего с интересами народных масс. Нынешняя же война в отличие от первой мировой империалистической войны — есть борьба свободолюбивых народов против угрозы фашистского ига. Теперь на стороне противников Германии — могучая моральная сила.

    Второй фактор. В войне 1914—1918 гг. с Германией боролась царская Россия — технически отсталая страна с прогнившим политическим строем. Теперь с фашистской Германией борется могучий Советский Союз. Он имеет могучую Красную Армию, вооруженную самой современной техникой. Он ведет всенародную, отечественную войну и силен непоколебимым единством и стойкостью своего народа.

    Советский Союз принял на себя удар всей колоссальной мощи германской военной машины. Надо вспомнить, с каким трудом Франция и старая Россия выдерживали в годы первой мировой войны удары только части немецкой армии, ибо последняя была тогда разделена между несколькими фронтами. Надо вспомнить, с какой легкостью гитлеровская Германия разбила и деморализовала такую державу, как Франция, в 1940 г. Если учесть все это, тогда станет ясным, какую огромную силу представляет собою наша Советская страна. Мы выдержали то, чего никто другой до сих пор выдержать не мог: удар всей военной машины германского империализма. Гитлеровский план заключался в том, чтобы быстрым ударом сокрушить СССР, овладеть его неисчислимыми природными и промышленными ресурсами и, используя эти ресурсы, продолжать войну с Англией, а затем и с Америкой, добиваясь полного их разгрома. Не вышло!

    Гитлер рассчитывал на слабость нашей армии. А она проявила такую силу, которой еще не видел мир. Гитлер рассчитывал на непрочность советского строя. А Советская страна проявила не только военную, но и такую моральную силу и мужество, какое является беспримерным в истории. Советский строй показал себя как самый прочный в мире.

    * * *

    Разгром гитлеровских захватчиков неминуем.

    Гитлер надеялся сокрушить СССР в борьбе один на один, запугав правящие классы Англии и США призраком революции. Эта ставка оказалась битой. СССР, Англия и Соединенные Штаты объединились в борьбе против Гитлера. Создатель Германской империи князь Бисмарк, который в отличие от авантюриста Гитлера был действительно крупным политиком, заметил однажды, что коалиция России и Англии — это такая сила, «опаснее которой для Германии и быть ничего не может».

    Германия, обреченная на то, чтобы довольствоваться ограниченными продовольственными и сырьевыми ресурсами Западной Европы, имея ограниченные человеческие резервы, может выдержать лишь сравнительно короткую войну. Идея «молниеносной войны» — не случайное явление в германской стратегии. Она коренится в социально-экономическом и географическом положении Германии. Но «молниеносным» ударом иногда бывает возможно сокрушить такого противника, как Франция с ее сравнительно небольшой территорией и с населением, вдвое уступающим населению Германии. Да и по отношению к Франции «молниеносный» удар удавался в тех случаях, когда во Франции оказывался гнилой политический режим. Так было пол века тому назад, в 1870 г., когда Германия Бисмарка разбила Наполеона III. Так же получилось и в 1940 г., когда ничтожные французские правители, дав себя запугать призраком революции, с перепугу положили под ноги Гитлера свою родину, отказавшись от сопротивления.

    Но по отношению к таким странам, как СССР, Британская империя и США, стратегия «молниеносной войны» несостоятельна. Англию защищает море, на котором господствует британский флот. Осенью 1940 г. Гитлер проиграл «битву за Англию». В 1941 г. Гитлер проиграл и свою ставку на молниеносный разгром СССР. На безграничных равнинах Советского Союза героическая Красная Армия истребила лучшие кадры германской армии и истощает ее в непрерывных боях.

    В декабре 1941 г. Красная Армия перешла в наступление и положила начало разгрому гитлеровских полчищ.

    Потери, которые несут немецко-фашистские войска, вторгшиеся на советскую землю, во много раз превосходят потери немцев в первой мировой войне. За всю первую мировую войну, длившуюся свыше четырех лет, немцы потеряли более 7 млн. человек убитыми, ранеными и пленными. Это привело к тому, что Германия не смогла продолжать дальше войну и была разбита.

    В нынешней же войне только за первые 5 месяцев немецко-фашистская армия потеряла на советско-германском фронте около миллиона человек 198.

    Провал молниеносной войны дал антигитлеровской коалиции время, потребное на то, чтобы мобилизовать своп ресурсы, которые у них бесконечно богаче, нежели скудные ресурсы разоренной Западной Европы, которыми располагает Гитлер.

    А тем временем все больше развертывается борьба покоренных Гитлером народов. Красная Армия, нанося по фашистским армиям удар за ударом, все больше ослабляет и истощает немецкую военную машину. Немцы вынуждены снимать из оккупированных стран все новые и новые дивизии и посылать их на советско-германский фронт. Это облегчает борьбу порабощенных народов Европы за освобождение от фашистского ига. Немцам все труднее держать в железном кулаке более чем ЮО-миллнонпое население оккупированных ими стран. Несмотря на жесточайший террор, борьба народных масс против поработителей разгорается все сильнее.

    Югославия стала настоящим военным фронтом. Армия доблестных югославских партизан уже превышает 100 тыс. человек. Партизанские отряды объединены единым руководством. Из нескольких областей оккупанты полностью изгнаны югославскими патриотами. Героические черногорские партизаны целиком очистили свою землю от германо-итальянских захватчиков.

    Югославские патриоты не дают покоя фашистским разбойникам и в тылу. Они дезорганизовали в стране железнодорожное движение, непрерывно уничтожают линии связи, взрывают мосты, поджигают военные склады. В Белграде и других городах не прекращаются убийства немецких офицеров и солдат.

    Разрастается борьба чехословацких патриотов с поработителями их родины. На железных дорогах устраиваются крушения эшелонов с немецкими войсками и военными грузами. Не ослабевает борьба с оккупантами и на военных предприятиях Чехословакии, где постоянно вспыхивают пожары, происходят взрывы. Акты саботажа и диверсий со стороны чехословацкого народа, наносящие тяжелые удары по немецкой военной машине, ширятся все больше и больше, несмотря на жесточайший разгул фашистского террора в стране.

    Как и в других порабощенных странах, борьба против немецких оккупантов разрастается и во Франции. Крушения железнодорожных поездов, вывод из строя военных цехов и целых военных предприятий, приведение в негодность военной продукции, взрывы и поджоги складов с боеприпасами и другие виды саботажа и диверсий против немецких захватчиков приобретают все более широкий размах. Фашистам не удается находить организаторов этих патриотических актов. Их укрывает, им оказывает всяческую помощь весь французский народ, дух возмущения которого против ненавистных оккупантов и воля к борьбе и победе растут и крепнут.

    Сильные удары по немецким захватчикам продолжают наносить патриоты Норвегии. Не прекращается борьба народных масс против фашистского ига в Бельгии, Голландии, Греции. Порабощенные кровавым гитлеризмом народы вступили на путь жестокой борьбы за свое освобождение от немецких извергов. Их борьба с гнусным врагом всего свободолюбивого человечества вдохновляется героическим примером советского народа и его Красной Армии, наносящей все более сильные и сокрушающие удары по полчищам фашистских варваров.

    Но тыл Гитлера непрочен не только в завоеванных странах. Он непрочен и в самой Германии. Два с лишним года кровопролитной войны, миллионы человеческих жертв, голод, обнищание, эпидемии, враждебная против немцев атмосфера — все это не могло не повернуть германский народ против ненужной и разорительной войны.

    Когда-то, более столетия тому назад, гениальный французский полководец, выпестованный военным опытом французской революции, попытался достигнуть господства над миром. Наполеон покорил Италию и Германию. Наполеон покорил весь западноевропейский континент, но не смог сокрушить коалицию России и Англии. Он не смог преодолеть узкую водную полосу Ламанша. И он нашел гибель на полях России. В сражении под Бородином Наполеон получил страшный удар, но все-таки смог побывать в Москве раньше, чем его армия нашла гибель на берегах Березины.

    Но Гитлер не Наполеон, а «Бородино 1942 года» превзошло по своим масштабам Бородино 1812 года. Немцы не смогли даже поглядеть на Москву в бинокль. На огромном фронте от Яхромы до Михайлова гитлеровским армиям было нанесено тягчайшее поражение. Вслед за тем один удар Красной Армии последовал за другим. И удары эти закончатся лишь тогда, когда закончит свое существование армия германских фашистов: Гитлер хотел истребительной войны. Он ее получил.

    Как германские империалисты уже «наиобеждались» однажды до собственной гибели. М., 1043.

    РОССИЯ И ГЕРМАНСКАЯ АГРЕССИЯ В ДНИ ЕВРОПЕЙСКОГО КРИЗИСА 1887 Г.

    (К предыстории франко-русского союза)

    I

    Одиннадцать лет протекло от австро-франко-итальянской войны 1859 г. до франко-прусской войны 1870—1871 гг. Эти годы были временем радикального изменения политической карты Европы. Раньше большая часть Центральной Европы была заполнена рыхлой прослойкой из слабых мелких государств: Германия и Италия оставались политически раздробленными. Имелась только одна-единственпая общая граница между «великими державами» — то была русско-австрийская. У восточных пределов Франции располагались малые немецкие государства, у ее альпийской границы — итальянские, столь же бессильные. У западных рубежей Российской империи лежала Пруссия. В то время никто не считал ее особенно опасной. Все полагали, что те ограниченные силы, которыми Пруссия располагает, скованы соперничеством с Австрией в борьбе за влияние на прочие германские государства. И Россия и Франция были спокойны за безопасность важнейших своих границ.

    Но вот последовали войны 1859, 1864, 1866 и 1870—1871 гг. В результате их в Европе появились две новые крупные державы — Германская империя и королевство Италия. Исчез пружинящий буфер из мелких немецких и итальянских государств, территориально разделявший великие державы друг от друга и смягчавший толчки при их взаимных столкновениях. Германия из буфера превратилась в страшный таран, готовый обрушиться на соседей — стоило лишь германским правителям решиться на новую войну. Относительная безопасность восточных границ Франции и западных границ России отошла в область прошлого. Таким образом, появление на политической арене Европы двух новых «великих держав», и в особенности Германской империи, коренным образом изменило международную обстановку.

    Но вся глубина этой перемены станет ясной лишь при более внимательном взгляде на природу новосозданного германского государства.

    Германская империя возникла как агрессивная, хищническая держава, унаследовавшая давние милитаристические традиции Пруссии. При этом Германия уже при самом своем возникновении обнаружила силу своей военной машины. Вооруженные силы этого агрессивного государства на опыте войны 1866 и 1870— 1871 гг. обнаружили свое превосходство над французскими и австрийскими. Правда, все военные факторы, которые доставили немцам их победы в 1866 и 1870—1871 гг., имели преходящий характер: любая армия при должных усилиях могла добиться тех же или сходных качеств. Но как бы то ни было, прусские войска одержали верх над двумя великими державами, и этого было достаточно, чтобы весь мир убедился в их военной силе, а сами немцы уверовали в свою «непобедимость».

    Захватнические намерения германского правительства были очевидны. Еще в XVIII в. Мирабо сказал про Пруссию, что для нее война является «национальным промыслом». Пруссия выросла в захватнических войнах как специфически агрессивное милитаристическое государство. Ее правящий класс — юнкерство — приобрел сугубо военный характер. Ко времени образования Германской империи Пруссия дала новые доказательства своей агрессивности. После победы над Данией у побежденной маленькой страны были отняты Шлезвиг и Голштиния. После поражения Австрии Пруссия аннексировала Ганновер и другие немецкие государства; наконец, разбив Францию, немцы захватили у нее Эльзас и Лотарингию. Ясно было также и то, что все три войны были спровоцированы Пруссией.

    Естественно, что при таких обстоятельствах соседи Германской империи почувствовали опасения за свои границы. Особенно тяжелым было положение только что разбитой Франции. Аннексия Эльзаса и Лотарингии лишила Францию оборонительных рубежей верхнего Рейна и Мозеля, отдала Германии Мец и приблизила район первоначального сосредоточения сил неприятельской армии к сердцу страны — Парижу. Стратегическое положение Франции очень осложнилось. Если немецкое вторжение оказалось возможным уже в 1870 г., то теперь с военно-географической точки зрения его осуществление еще более упростилось. Такая обстановка питала во Франции стремления к реваншу, к устранению пагубных для нее последствий событий 1870— 1871 гг. Аннексия Эльзаса и Лотарингии, говоря словами Маркса, превратила франко-германскую войну в «европейскую институцию» *.

    После 1871 г. первейшей задачей Франции должно было стать восстановление ее вооруженных сил. И невзирая на то, что на стране лежало бремя пятимиллиардной контрибуции, Франция не мешкая принялась за разрешение этой задачи.

    Но и России тоже — хотя и в меньшей мере — приходилось опасаться германской агрессии. Еще Крымская война заставила Россию встать на путь преобразования армии, которое связано с именем Милютина. Победы Германии побудили русское правительство еще более форсировать военные реформы. Самой важной из них было введение в 1874 г. всеобщей воинской повинности. После 1871 г. генеральный штаб России впервые счел необходимым заняться разработкой плана войны против Германии. Раньше план войны на западной границе был разработан только против Австрии. Россия должна была приступить к инженерному и железнодорожному оборудованию театра возможной русско-германской войны и к постепенной передислокации ряда соединений армии мирного времени с юга, с Кавказа, и из внутренних губерний в направлении своей западной границы. Таким образом Россия, как и Франция, должна была напрягать усилия, чтобы не остаться безоружной в случае возобновления германской агрессии.

    Германская империя не хотела терять положения первой военной державы, которое она приписывала себе после одержанных побед. На ответные вооружения своих соседей она бросала им новый вызов в виде целого ряда мероприятий по дальнейшему развитию своих вооруженных сил. Иначе говоря, создание Германской империи привело к непрерывной гонке вооружений: мир стал «вооруженным миром» — он превратился в неустанную подготовку к будущей войне.

    Если бы это зависело от одной Германии, то новая война не заставила бы себя долго ждать. Немецкие правящие круги, и прежде всего Бисмарк, а тем более генеральный штаб, полагали, что целесообразно покончить с Францией раньше, чем она восстановит свою боевую мощь. Им казалось, что Франция слишком быстро возрождается после перенесенной ею катастрофы и что немцам надо закончить то, что они не доделали в 1871 г.— низвести Францию до уровня второстепенной державы. Новый разгром Франции означал бы гегемонию Германии на континенте Западной Европы. Германия развязала бы свои силы, дотоле сковывавшиеся Францией. Германская угроза стала бы нестерпимой для России. Эта угроза распространилась бы и на Англию, которая всегда считала величайшей для себя опасностью гегемонию какой-либо одной державы на европейском континенте. В случае новой победы над Францией империя Бисмарка представляла бы для уцелевших держав такую же опасность, как в свое время империя Наполеона I. Вот почему «война 1870 г. так же неизбежно чревата войной между Германией и Россией, как война 1866 г. была чревата войной 1870 года» 199.

    Естественно является вопрос: если так, то почему же Россия и Англия допустили разгром Франции в 1870 г.? Известно, что Германия опиралась на благожелательный нейтралитет России, который позволил Пруссии и ее союзникам предотвратить заключение австро-французского союза и сосредоточить все силы против одного противника. Правда, русское правительство, обещая нейтралитет, не предвидело масштабов германской победы. Но это не единственная причина, побудившая Россию занять прогерманскую позицию. Другой причиной этого была враждебность Наполеона III к России. Франко-русское сближение, наметившееся после Крымской войны, не состоялось. Наполеон III вернулся к антирусской политике и в польском вопросе и в проблемах Востока. Столь же враждебное отношение к России проявляло и австро-венгерское правительство. Ввиду этого победа австро-французской коалиции представлялась в Петербурге более опасной, нежели победа Пруссии. Ведь германской опасности правительство Александра II не изведало, а в лагере противников Пруссии находились те самые державы, которые навязали России унизительный Парижский мир. Иначе говоря, враждебность бонапартистской Франции толкнула Россию на сближение с Пруссией. Франция дорого заплатила за антирусскую политику Наполеона III.

    Что касается Англии, то ее нейтралитет также был обусловлен несколькими факторами. В Лондоне, как и в Петербурге, тоже недооценили германской опасности. Еще большее значение имели изоляционистские настроения, отрицательное отношение гладстоновского правительства к вмешательству в дела континента. Наконец, за обоими этими факторами крылось еще и стремление ослабить конкурента — ведь в ту пору Франция была второй после Англии морской и торговой державой, которая к тому же контролировала Суэцкий канал.

    Сен-Прива и Гравелот, Седан и Мец изменили обстановку. Франции больше нечего было бояться. Зато новые опасности грозили со стороны усилившейся Германии. Угроза европейской гегемонии Германии ставила Россию и Англию перед лицом одного и того же общего врага, иначе говоря, должна была их сблизить, точно так же, как когда-то их сблизило возвышение Наполеона.

    Россия и Англия были разделены давним соперничеством. Его объектом являлись страны Азии от Босфора до Тихого океана. Особенностью англо-русских отношений было, между прочим, то, что обе соперницы имели возможность причинять друг другу тысячи больших и малых неприятностей, но ни одна не могла нанести другой смертельного удара. Это исключалось и географическим расположением и характером вооруженных сил обеих стран. Если соперничество в Азии порождало англо-русские противоречия, то, с точки зрения европейской политики, Россия и Англия имели ряд важных общих интересов. Менее уязвимые, нежели Франция, они обе оказывались препятствиями на пути Германии к европейской гегемонии, в то время как Франция попадала в роль первой намеченной немцами жертвы.

    Вражда к России на этот раз не затуманила зоркого взгляда государственного человека, который в 1874 г. занял пост британского премьера. Лорд Бпконсфилд в следующих словах сформулировал существо международной ситуации: «Бисмарк — это новый Наполеон,— заявил он,— и он должен быть обуздан. Необходим союз между Россией и нами для данной конкретной цели».

    В 1875 г. обстановка позволяла думать, что Германия уже готовит выступление против Франции, с тем чтобы помешать восстановлению французской армии. Однако вскоре же немцы должны были убедиться, что при нападении на Францию они встретятся с противодействием России и Англии. Горчаков отклонил попытки Бисмарка добиться русского нейтралитета в новом франко-германском конфликте. Известная миссия Радовица кончилась неудачей. Будучи хорошо осведомлен о позиции Горчакова, британский министр иностранных дел лорд Дерби поручил английскому послу в Берлине лорду Одо Росселю «применить все усилия», чтобы положить конец всяким «недоразумениям» между Германией и Францией. «Полагают,— писал Дерби,— что русский император будет говорить в этом же смысле во время своего пребывания в Берлине. Если он сделает это, вы должны его всемерно поддержать в интересах сохранения мира» 200.

    В мае 1875 г. в Берлин с очередным визитом прибыл царь Александр II в сопровождении Горчакова. Русский министр не оставил у Бисмарка сомнения в том, что Россия осуждает германскую агрессию. Перед отъездом из Берлина Горчаков послал всем русским посольствам и миссиям следующую телеграмму: «Император покидает Берлин, уверенный в господствующих здесь миролюбивых намерениях. Сохранение мира обеспечено»201. Эта телеграмма была послана шифром, но скоро стала достоянием гласности. Она создавала впечатление, что лишь воздействие России предотвратило вторичный разгром Франции. Такое впечатление еще усиливалось благодаря тому, что в печать телеграмма попала в искаженном виде. Вместо «сохранение мира обеспечено» было напечатано «теперь», т. е. после приезда царя, «мир обеспечен». Бисмарка эта телеграмма привела в бешенство, которого он не скрыл от Горчакова. Но как бы то ни было, он забил отбой: его расчеты допускали новую локализованную войну против Франции, но отнюдь не войну против европейской коалиции. Франция была спасена.

    Главная роль при этом выпала на долю Горчакова. Что же касается лорда Биконсфилда, то он был очень доволен результатами своей политики: «Она не представляла риска и не причинила затруднений Англии и создала впечатление, будто мы в большей мере способствовали достижению результата, чем это было на самом деле».

    Урок 1875 г. был хорошо усвоен Бисмарком. «Кошмар коалиций», который преследовал его с 1871 г., отныне принял гнетущий характер. Он тяготел над бисмарковским государством как первородный грех. Сама Германия своей собственной агрессией обрекла себя на вечный страх возмездия.

    События 1875 г. раскрывают существо внешней политики Бисмарка. Ее целью являлась дипломатическая изоляция Франции. При наличии этого условия, оставшись с нею один на один, Германия могла низвести Францию до положения своего сателлита, заставив ее приноравливать к видам Берлина как свою внешнюю политику, так и развитие своих вооруженных сил. Этого можпо было достигнуть дипломатическими средствами, а если бы их оказалось недостаточно, то и силою оружия. Бисмарк не остановился бы перед локализованной войной. Но он страшился войны на два фронта. В этом суть его политики. Локализованная война издавна рисовалась германским политикам высшим достижением. Бисмарк не являлся исключением. Если стратегия Мольтке оказалась столь успешной в войне 1870 г., то только потому, что дипломатии Бисмарка удалось обеспечить нейтралитет России, Австрии и Италии и тем самым создать возможность сосредоточить против Франции всю совокупность своих сил. И наоборот, проблема второго фронта для Германии была почти тождественна с поражением в войне.

    Проблема второго фронта и в дальнейшем тяготела над германской политикой. В своих мемуарах Бисмарк рассматривает те причины, которые делают для Германии проблему многофронтовой войны вопросом жизни или смерти. Бисмарк указывает на «невыгодность центрального и открытого расположения Германской империи, с ее растянутыми на все стороны линиями обороны» 202. И канцлер напрягал все силы, дабы предотвратить войну на два фронта.

    Опыт военной тревоги 1875 г. убедил Бисмарка, что, поскольку Англия не имела значительной сухопутной армии, главным препятствием на пути германской агрессии является Россия. Существует легенда, будто Бисмарк был другом России. Творцом этой легенды был сам Бисмарк, изложивший ее в своих мемуарах. На самом деле Бисмарк ненавидел русский народ и Россию, понимая, что она стоит на пути его агрессивных замыслов. Чтобы замедлить развитие России, Бисмарк, поскольку это от него зависело, способствовал сохранению царского самодержавия. Будучи врагом России, он действительно был другом самодержавия, понимая, что’оно является фактором, тормозящим рост страпы. Бисмарк не упускал случая ослабить Россию, причинить ей те или иные затруднения. Вместе с тем он постоянно возвращается к попыткам добиться от царского правительства гарантии нейтралитета России на случай новой франко-германской войны.

    Но Третья республика не повторяла ошибок Наполеона III, она не задевала России ни на Востоке, ни в Польше. Поэтому в Петербурге не было тех побудительных причин, которые привели к русско-германскому сотрудничеству в дни войны 1870—1871гг. Интересы России требовали сильной Франции — так буквально определил их Горчаков. И раз сама Франция своей политикой не превращала Россию во врага, то она могла рассчитывать па русскую помощь. Это доказал опыт 1875 г.

    На что же рассчитывал Бисмарк, проводя политику «Союза трех императоров», т. е. в своих попытках добиться нейтралитета России в новой франко-германской войне? Ответ на этот вопрос не сложен: он надеялся на англо-русское соперничество. Разжигание конфликтов между Россией и Англией служило Бисмарку средством для предотвращения франко-русского союза: ведь при враждебных отношениях с Англией Россия была вынуждена особенно дорожить миром на своей западной границе, чтобы не оказаться между двух огней. Нуждаясь в Германии, Россия должна была крепко подумать, раньше чем решиться на союз с Францией.

    Новая попытка Германии занять в отношении Франции угрожающую позицию была сделана в январе 1877 г., т. е. именно в разгар ожесточенной англо-русской борьбы на Ближнем Востоке, почти накануне русско-турецкой войны.

    В интимной беседе с близким ему человеком Бисмарк откровенно сформулировал свои замыслы: «При нынешних восточных осложнениях,— заявил канцлер,— единственно выгодной для нас могла бы быть русская гарантия Эльзаса. Эту комбинацию мы могли бы использовать, чтобы еще раз совершенно разгромить Францию» в. Уверенности, что такая комбинация удастся, у Бисмарка не было. Все же он осторожно нащупывал почву — слишком уж соблазнительна была эта перспектива. После срыва константинопольской конференции Бисмарк в январе 1877 г., по своему обычаю используя печать в качестве дипломатического оружия, поднял тревогу по поводу слухов о сосредоточении французской кавалерии вблизи германской границы. Вслед за этим канцлер обратился к английскому послу с предложением заключить союз против Франции. Бисмарк заверял, что Франция подготовляет вторжение в Германию, что для предотвращения этой опасности Германия должна принять меры предосторожности. Меры эти, продолжал он, несомненно будут истолкованы Францией как провокация; возможно, последует война. Канцлер предлагал Англии заключить оборонительный и наступательный союз. Британский кабинет отверг это предложение.

    Результат поднятой Бисмарком тревоги был совсем не тот, которого добивался германский канцлер. Обоим соперникам — и России и Англии — стало ясно, что их вражда на Ближнем Востоке может развязать Германии руки против Франции. Лондон тотчас же ухватился за первую возможность компромисса, которого искал и Петербург. Так явился на свет так называемый Лондонский протокол, эта последняя попытка мирного разрешения восточного кризиса. Едва Бисмарк почуял, что агрессия против Франции может вызвать англо-русское сближение, как тотчас же забил отбой и оставил Францию в покое. Биконсфилд не менее быстро понял изменение обстановки н возобновил борьбу против России.

    Что касается Бисмарка, то он испугался, как бы неосторожно вызванная им опасность франко-германской войны не привела к англо-русскому, а значит и турецко-русскому миру. Чтобы предупредить подобную возможность, канцлер обещал России устроить ей заем в 100 млн. руб. на военные нужды через близкого ему банкира Блепхредера. Одновременно он занял примирительную позицию в отношении французов. Так старался Бисмарк спровоцировать русско-турецкую войну, а вместе с нею углубить конфликт между Россией и Англией.

    II

    Б 1887 г. Бисмарк сделал третью попытку нанести удар Франции.

    Предпосылкой этой попытки было новое обострение ближневосточного вопроса. К середине 80-х годов назрел конфликт между русским правительством и принцем Александром Баттенберг-ским. Этот немецкий принц был посажен на болгарский престол правительством Александра II, но он не оправдал надежд царя, превратившись в проводника англо-австрийского влияния. Как известно, конфликт принял резкие формы после Филиппополь-ского переворота в сентябре 1885 г. В августе 1886 г. Баттенберг был низложен. Но русофильское правительство митрополита Климента и Цанкова просуществовало лишь несколько дней. Его заменило регентство во главе со Стамбуловым, представителем крупного капитала, связанным с Веной. Царь послал в Софию генерала Каульбарса, поручив ему наладить русско-болгарские отношения. Миссия Каульбарса потерпела неудачу по злой воле Стамбулова и по неловкости импровизированного дипломата, которому эта миссия была доверена. Поползли слухи, будто в Петербурге подготовляют оккупацию Болгарии русскими войсками.

    В ноябре британский премьер лорд Солсбери и австро-венгерский министр иностранных дел граф Кальноки выступили с угрожающими речами по адресу России. Кальноки грозил России войной в случае появления русских войск в Болгарии. Солсбери так далеко не пошел, но и его речь не отличалась мягкостью. Вот это-то новое обострение англо-русских отношений Бисмарк и решил использовать для выступления против Франции. Он тем охотнее встал на этот путь, что конфликт с рейхстагом из-за продления септенната делал для канцлера внешние осложнения желательными с точки зрения его внутренней политики. Момент представлялся ему удобным и с точки зрения обработки общественного мнения, ибо буланжистское движение во Франции с его реваншистской пропагандой доставляло многочисленные поводы для придирок, позволявших опытным рукам князя Бисмарка не только спровоцировать дипломатические осложнепия или даже войну, но и придать ей в глазах немецкого обывателя видимость обороны. Между французскими и немецкими газетами завязалась яростная перебранка. В марте 1886 г. французский посол в Берлине де Курсель имел долгую беседу с сыном германского канцлера графом Гербертом Бисмарком, занимавшим пост статс-секретаря ведомства иностранных дел. Донося об этом разговоре, де Курсель указывал, что внутриполитические затруднения, испытываемые Бисмарком, могут играть некоторую роль, поощряя канцлера на агрессивные действия. Но посол не был склонен приписывать внутренним причинам роль решающего фактора и выражал мнение, что приступ антифранцузской пропаганды на этот раз нельзя объяснить одной только борьбой канцлера против католической партии центра или агитацией за новые вооружения 203.

    В августе, в связи с событиями в Болгарии, де Курсель подал новый тревожный сигнал. Он указывал, что, по его мнению, если Россия и Англия окажутся связанными новыми осложнениями на Востоке, то Франции может угрожать опасность со стороны Германии.

    Для подобных опасений были все основания. Их подтверждали соображения военного порядка. Зимой 1886—1887 гг. Германия была гораздо лучше подготовлена к войне, чем Франция. Германия закончила перевооружение армии передельными магазинными винтовками, в то время как французы оставались при однозарядном ружье. Вот что рассказывает в своих мемуарах прусский министр земледелия Люциус фон Балльгаузен. В октябре 1886 г. он беседовал с военным министром генералом Бронзартом фон Шеллендорфом. Разговор происходил в самый разгар газетной шумихи, а между тем Бронзарт расценивал положение, как «вполне мирное». Вопреки тревожным воплям немецкой прессы, у генерала не было ни малейших сомнений в том, что Франция не собирается нападать на Германию.

    «В отношении вооружения пехоты магазинным ружьем,— сказал он Люциусу,— мы опередили их по меньшей мере на год, и французам это хорошо известно» 204. В другой раз Бронзарт говорил Люциусу, что в отношении вооружения пехоты Германия обогнала Францию даже на три года. Германия обладала превосходством и в артиллерии: в Германии на вооружение были приняты новая граната и шрапнель. «Также превосходят противника и наши гаубичные батареи,— продолжал Бронзарт.— Они в двадцать четыре часа могут превратить в развалины маленькие заградительные форты» 205. Таким образом, долговременная оборонительная линия, сооруженная в 70-х годах вдоль французской восточной границы, ко второй половине 80-х годов потеряла значительную часть своей ценности. Отсюда генерал Бронзарт делал вывод, что для Германии «близкая война была бы выгодна» 206.

    К аналогичным выводам приходил и генерал-квартирмейстер граф Вальдерзее, ближайший помощник начальника генерального штаба, уже одряхлевшего фельдмаршала Мольткеи. Вальдерзее представил канцлеру записку, в которой изложил свое понимание военной обстановки. Генерал-квартирмейстер приводил те же аргументы, что и военный министр. Он указывал на превосходство германского стрелкового оружия, на устарелость французских пограничных укреплений, уже не способных противостоять усовершенствованной артиллерии. Наконец, он отмечал, что как раз начинается реорганизация французской армии, во время которой ее мобилизация будет связана с добавочными трудностями. В итоге Вальдерзее приходил к выводу, что «с военной точки зрения Франция несомненно должна стараться избежать войны» ,2. Бисмарк ответил генералу, что он «согласен со взглядами, развитыми в этой интересной записке» 207. Этот ответ доказывает, что на самом деле канцлер совершенно не боялся французского нападения и не ожидал его в ближайшие годы, за исключением разве того случая, если Германия окажется в состоянии войны с какой-либо третьей державой. Но как раз тогда (в 1886 г.) эта опасность совершенно не угрожала Германии: порукой тому было состояние болгарского вопроса и проистекавшая из него напряженность англо-русских отношений. Представители французских правительственных кругов в доверительных беседах совершенно сходились с Вальдерзее и Бисмарком в оценке текущей обстановки. Министр иностранных дел Флуранс говорил русскому послу в Париже барону Моренгейму, что «Франция не нападет на Германию, за исключением того случая, если Германия окажется крепко ангажированной в другом месте» 208.

    Особый интерес представляют записи, сделанные генералом Вальдерзее в его интимном дневнике. Вот что он записал зимой 1886/87 г.: «Масса населения во Франции не хочет войны. Но это ничего не значит. Ей придется в ней участвовать. В настоящий момент войны не хотят и действительные сторонники реванша. Они даже боятся того, что мы вызовем ее». Далее генерал продолжал: «По тщательном размышлении я думаю, что было бы всего лучше спровоцировать войну с Францией. Было бы, конечно, неправильным ждать, пока момент покажется удобным нашим врагам» 209.

    Все изложенное с несомненностью доказывает два положения: во-первых, что, по представлению германских военных руководителей, военная обстановка благоприятствовала Германии; во-вторых, что фактический руководитель германского генерального штаба и военный министр считали желательным нападение на Францию. Что касается Бисмарка, то он вполне разделял ту оценку военной обстановки, к которой пришел Вальдерзее. Можно констатировать и еще один факт, настолько ясный, что он не требует особенно пространных доказательств. Источники с полной очевидностью свидетельствуют о том, что в 1886 г. Бисмарк более чем когда-либо был убежден, что в будущем, рано или поздно, новая война против Франции является неизбежной. Он полагал, что в основе своей франко-германский антагонизм непримирим 210. Бисмарк считал также, что в случае, если Германия окажется в войне с какой-либо другой державой, особенно с Россией, то Франция обязательно нападет на Германию. «Ни одно французское правительство,— писал он,— не будет достаточно сильным, чтобы этого избежать» 211; даже если бы оно этого и захотело, общественное мнение не позволит ему упустить момент.

    Остается самый важный вопрос: считал ли Бисмарк зимой 1886/87 г., что при данной ситуации ему следует спровоцировать войну с Францией? Чтобы дать ответ на этот вопрос, нужно отбросить созданную немцами легенду о Бисмарке-миротворце и посмотреть на вещи взглядом объективного историка. Тогда отчетливо выявится нижеследующая картина, полностью отвечающая реальным интересам бисмарковской политики. Бисмарк, конечно, не мог принять соответствующего решения исходя из одного только анализа чисто военной обстановки. Как и в 1875 г., он желал бы разгромить Францию при условии локализации войны. В случае же невозможности выполнить это условие Бисмарк полагал, что следует сохранить мир, ибо войну на два фронта он рассматривал как опасную авантюру.

    Это ясное положение вещей было достаточно очевидно наблюдательным современникам. Так, например, газета «Таймс» писала в январе 1887 г.: «Если бы Германия, руководимая кн. Бисмарком, имела возможность иметь дело с одним французским правительством, то весьма вероятно, что, невзирая на все пацифистские протесты, она вскоре обратилась бы к мечу» 212.

    Немецкая историография умышленно запутала проблему. Многие англосаксонские историки попались в ее сети, но именно американец Фуллер из всех писавших доселе о политике Бисмарка всего ближе подошел к исторической истине. Между тем книга Фуллера была написана уже давно, когда проницательный автор не мог еще располагать теми источниками, которые доступны историкам ныне.

    Расшифровка политических целей Бисмарка несколько затрудняется тем, что у канцлера были все основания проводить наступательную кампанию на языке строго оборонительной фразеологии. Де Курсель не без остроумия писал однажды, что «заверения в искреннем желании укрепить мир» являются «с 1871 г. обязательным аккомпанементом всех выступлений германской политики» 1в. Бисмарк редко проговаривался, но иногда это с ним все же случалось. К числу таких случаев принадлежит, например, его помета на донесении посла в Лондопе графа Гацфельда от 5 декабря 1886 г. В этом донесении Гацфельд выражал опасение. что в случае австро-русской войны Франция нападет на Германию. Бисмарк выразил свое несогласие с этим мнением. «С моей точки зрения,— написал он,— в этом случае скорее должна опасаться Франция» 213. Обычно канцлер даже близким людям не говорил, что он нападет на Францию. Он предпочитал употреблять дипломатические выражения, заявляя, например, что с усилением буланжизма война «станет неизбежной». У Бисмарка было много оснований для того, чтобы даже в правительственных кругах строго придерживаться оборонительной фразеологии. Император Вильгельм I не желал войны. Это был человек простого среднего ума, который не мог проникнуть во все «акробатические комбинации бисмарковской дипломатии», употребляя выражение германского посла в России Швейница. Неудивительно, что после исключительно удачного царствования больной, 90-летний старик не хотел рисковать войной. Бисмарк говаривал, что он сам готов вести войну, но должен избежать ее из-за императора214. На самом деле противодействие дряхлого кайзера не могло изменить существа политики Бисмарка — канцлер был полновластным распорядителем германской дипломатии. Противодействие старика отразилось только на языке канцлера, но не на его делах. Впрочем, для того, чтобы придерживать язык, у канцлера имелись и другие основания.

    Стараясь изобразить позицию Германии по отношению к Франции как оборонительную, Бисмарк лишь учитывал политическое значение вопроса о наступательном или оборонительном характере войны. Он заметил однажды, имея в виду Францию и буланжистов, что «каждая нация предпочитает мир, руководители же ее — не всегда» 215. Это замечание Бисмарка можно распространить и на него самого. И Бисмарк изо всех сил старался в случае войны обмануть германский народ, убедив его, что на него напали. Он писал, что, с его точки зрения, «по внутреннеполитическим соображениям для Германии возможна только оборонительная война» 216. Эта «оборонительная» терминология обманула многих.

    Бисмарк никогда не упускал из виду, что Россия — главное препятствие на пути Германии к европейской гегемонии. Так, 13 декабря 1886 г. канцлер говорил министру Люциусу: «Русские вряд ли потерпят, чтобы мы полностью уничтожили французов» 217 В начале января 1887 г. произошли, однако, события, которые поколебали это спасительное для мира убеждение. Эти события породили у Бисмарка надежду, что он может купить нейтралитет России на случай новой войны против Франции.

    6 января 1887 г. в Берлин прибыл граф Петр Шувалов, брат русского посла при германском правительстве. В 1878 г. он был вторым русским делегатом на Берлинском конгрессе. Граф Петр пользовался расположением Бисмарка и слыл сторонником русско-германского сближения. Он и в самом деле являлся таковым, равно как и брат его Павел.

    По прибытии в германскую столицу Петр Шувалов встретился сначала с сыном канцлера. В завязавшейся беседе он предложил Герберту Бисмарку заключить договор между Россией и Германией взамен истекавшего летом соглашения трех императоров. Участие Австрии Шувалов отвергал ввиду наступившего обострения русско-австрийских отношений. Зато он предложил Герберту Бисмарку не более не менее, как гарантию нейтралитета России в случае франко-германской войны, «безразлично, нападет ли Франция на Германию или же вы начнете против нее войну и наложите на нее 14 миллиардов контрибуции, или даже посадите прусского генерала в качестве парижского губернатора» 218. В обмен на это Шувалов желал иметь «письменпое повторение заявлепия канцлера, что Германия не станет препятствовать России» занять проливы и принять любые меры для восстановления русского влияния в Болгарии. Разумеется, Бисмарк был в восторге. На донесении сына о беседе с Шуваловым он начертал: «С большим удовольствием» 2в.

    Через несколько дней — 10 января — Шувалов встретился с самим канцлером. За обильным обедом они составили проект договора. Он содержал пять пунктов: 1) Германия признавала за Россией «исключительное право на влияние в Болгарии»; 2) Германия обещала соблюдать «дружественный нейтралитет», если российский император сочтет необходимым «обеспечить закрытие проливов и сохранить в своих руках ключ от Черного моря»; 3) со своей стороны Германия получала гарантию дружественного нейтралитета России «во всяком конфликте, который мог бы возникнуть между Германией и Францией»; 4) Россия «обязывалась ничего не предпринимать против территориальной целостности» Австро-Венгрии; 5) признавалась необходимость «поддерживать независимость Сербии в том виде, как она существует сейчас под скипетром короля Милана»; иначе говоря, Россия признавала Сербию сферой австрийского влияния, каковой эта страна фактически стала после заключения австро-сербского соглашения в 1881 г.

    Составители проекта нового договора исходили из предположения, что союз трех императоров обнаружил свою несостоятельность, но, как видим, они тем не менее не отказывались от мысли о предотвращении австро-русского конфликта 219.

    Бисмарк остался чрезвычайно доволен беседой с Шуваловым. Она «очень богата результатами» 220,— сообщил канцлер прусским министрам.

    На следующий день после встречи с Шуваловым, т. е. 11 января 1887 г., Бисмарк выступал в рейхстаге. Он произнес нашумевшую речь по поводу военного закона. В отношении внешней политики в его выступлении развивались две идеи: опасность войны с Францией и сближение с Россией. Бисмарк со всей возможной определенностью подчеркнул свою незаинтересованность в судьбах Болгарии: «Дружба России,— говорил он,— для нас важнее дружбы Болгарии и дружбы всех друзей Болгарии в нашей стране» 221. В последних словах канцлер намекал на католических и либеральных политиков, требовавших поддержки Александра Баттенбергского. Бисмарк заявил, что война с Францией может вспыхнуть в любой момент: быть может, ее не будет десять лет, но может статься, что она придет через десять дней.

    Внешнеполитический смысл речи Бисмарка правильно резюмировал граф Кальноки, хотя он ничего не знал о переговорах Бисмарка с Шуваловым: но его словам, Германия старается обеспечить себе нейтралитет России, имея в виду вероятность войны против Франции 222.

    У близких к канцлеру лиц в эти дни создалось впечатление, что намечается тесное сближение с Россией. Посол в Петербурге Швейниц записал в своем дневнике: «Все возвращается к положению, существовавшему до 1878—1879 гг.»223 В русской столице в эти дни в самом деле были довольны Бисмарком. Выступление канцлера в рейхстаге заслужило там высокую оценку вследствие позиции, занятой им в болгарском вопросе224. Даже начальник русского генерального штаба генерал Обручев, отнюдь не принадлежавший к германофильской группировке, предавался в эти дни мечтам о союзе с Германией с тем, чтобы немедленно начать войну против Англии 225. Самого царя речь Бисмарка привела в хорошее расположение духа. Получив донесение из Вены, что там она произвела удручающее впечатление, Александр III снабдил этот документ следующей пометой: «Низкие трусы. А кто кричал и пугал больше всего? Подлая нация». И он повелел передать Бисмарку, что «очень оценил его речь» 226. Те, кто в эти дни имел случай близко наблюдать Бисмарка, отмечают, что и он был в превосходном настроении 227.

    III

    14 января рейхстаг отклонил проект закона о септеннате. Лишь только было закончено голосование, как на трибуну поднялся Бисмарк н огласил императорский указ о роспуске рейхстага.

    К сожалению, лишь немногое известно историку о том, как работала бисмарковская дипломатия в первые дни после беседы с Шуваловым. Но самое молчание немецких публикаций на этот счет является весьма симптоматичным. Кое-что все-таки может быть установлено с несомненностью. Хорошо известно, что Бисмарк в эти дни оказывал энергичную поддержку очередным русским планам и попыткам разрешения болгарского вопросазв. «Не могу не высказать,— писал русский посол в Турции Нелидов,— насколько важна и полезна для нас на Востоке поддержка влиятельного германского представительства и сколь честно и дружественно в этом отношении действует германский посол г. Радовиц» 228. Александру Баттенбергскому, который являлся немецким офицером, пришлось испытать ряд ущемлений по службе 229 Бисмарк явно стремился мелкими услугами подтвердить впечатление, произведенное его выступлением в рейхстаге, и заслужить благоволение царя.

    Не менее интересно и то, что он позаботился узнать, какую позицию займет бельгийское правительство в случае войны между Германией и Францией. 4 и 13 января германский канцлер запросил бельгийское правительство: какие меры оно намерено предпринять для защиты своего нейтралитета от Франции? В своем ответе бельгийцы сослались на укрепление линии Мааса, явно обнаружив этим, что они опасаются вторжения отнюдь не с французской стороны 230. Ничего иного историк пока еще не знает о том, что делал Бисмарк в первые дни после встречи с Шуваловым. Это сокрыто в недрах берлинских архивов.

    Потерянную нить историк обретает только 22 января. В этот день произошли весьма любопытные события. Прежде всего Бисмарк беседовал с штатгальтером Эльзас-Лотарингии, бывшим послом в Париже князем Гогенлоэ. Канцлер дал указания предпринять ряд репрессивных мер против французского населения аннексированных провинций. Дальше в этой беседе Бисмарк сообщил Гогенлоэ, что «он считает вероятным, что война возникнет в не слишком-то отдаленном времени». «Сосредоточение французских войск на границе,— сказал он,— или мобилизация вынудят нас к таким же мероприятиям» *°. В тот же самый день, т. е. 22 января, Бисмарк предпринял шаги к срочному изысканию таких данных, которые могли бы быть истолкованы как подготовка к сосредоточению французской армии. Бисмарк предложил германскому поверенному в делах в Париже собрать все слухи относительно французских приготовлений к близкому нападению на Германию. Канцлер, очевидно, знал, что ничего более серьезного ему услышать не удастся. Только этим можно объяснить, что он просил сведений относительно массовых закупок, производимых французскими военными властями: во-первых, леса на постройку бараков для войск в пограничных районах, а во-вторых, сырья для изготовления мелинита231. Канцлер сообщил при этом в своем письме, что его «занимает вопрос», «не следует ли обратить внимание французского правительства, что его военные приготовления заставляют сомневаться в его мирных намерениях» 232. Такого рода предупреждения, обращенные к великой державе, часто служили дипломатическим инструментом развязывания войны. Слухи о намерениях канцлера проникли в печать. 23 января «National Zeitung» указала, что было бы желательно получить от французского правительства объяснения по поводу сооружения бараков близ границы. На другой день после этого, 24 января, разразилась паника на парижской и берлинской биржах 233.

    Бисмарк не ограничился дипломатической подготовкой. 26 или 27 января было принято решение под предлогом учебных сборов призвать под знамена и сосредоточить у французской границы 73 тыс. резервистов. Местом сбора была избрана Лотарингия. Это мероприятие было намечено уже давно, но назначено на апрель. Теперь же сбор резервистов экстренно перенесли на 7 февраля 234. 5—7 февраля фельдмаршал Мольтке совместно с Вальдерзее и с начальником императорского военного кабинета наметили кандидатов на высшие командные должности в предстоящей войне 4 Бисмарк не искал встречи с французским послом с самого начала военной тревоги4в. Первая беседа между ними состоялась только 28 января, и притом инициатива исходила от французской стороны. Французский посол Эрбетт принялся заверять канцлера, что шумиха, поднятая германской печатью, не имеет никаких оснований и что Франция не собирается нападать на Германию. Бисмарк отвечал, что он и не сомневается в этом, пока у власти стоит нынешнее правительство. «Но если Буланже станет председателем совета министров или президентом республики, тогда,— заявил Бисмарк,— последует война» 235. 2 февраля Бисмарк повторил это и английскому послу 236

    Через два дня после встречи с Эрбеттом Бисмарк рассказал о ней на заседании прусского совета министров и прямо заявил о «возможности возникновения войны в течение ближайших же недель». На этом заседании он оповестил министров, что «на следующей неделе в прусский ландтаг должен быть внесен закон, санкционирующий выпуск займа в 300 млн. марок на покрытие первых военных надобностей». Новый рейхстаг мог собраться только после выборов, т. е. не ранее конца февраля. Бисмарк не считал возможным так долго медлить с выпуском займа. «Это мероприятие подействует как удар грома»,— добавляет Люциус, записав в своем дневнике о заявлении канцлера. «Едва ли можно поверить,— продолжает он,— что Бисмарк хочет применить такое средство только как избирательный маневр. Это означает войну» 237. Не позднее 2 февраля законопроект уже был одобрен прусским правительстве м 238. Бисмарк рассказал своему банкиру Блейхредеру о предстоящем займе. От Блейхредера это известие проникло в печать, и 3 февраля в обеих столицах началась вторая биржевая паника м.

    31 января в полуофициозной «Post», в том самом органе, в котором в 1875 г. была напечатана знаменитая статья «Ist Krieg im Sicht», появилась статья, получившая не меньшую известность. Она была озаглавлена «На острие ножа» — «Auf des Messers Schneide». В статье утверждалось, что Франция вооружается с лихорадочной быстротой, что шовинистические чувства накалены там до крайней степени. Далее указывалось, будто Буланже является полным хозяином Франции; став у власти, он тотчас начнет войну. Вслед за появлением статьи в «Post» пошли слухи, что Бисмарк готовит вмешательство во внутренние дела Франции — ультиматум с требованием отставки Буланже.

    4 февраля Люциус слышал на придворном балу, что, по мнению французского правительства, «войпа как бы уже объявлена». Сообщая об этом, Люциус добавляет: «и здесь (т. е. в Берлине.— В. X.) также укрепляется мнение, что Бисмарк хочет войны» 239.

    В германских правящих кругах войны ждали все. Князь Го-генлоэ уже заботился о том положении, какое займет штатгальтер в условиях военного времени и очень беспокоился, что не имеет военного чина240. Готовился к войне и Блейхредер, который, по словам Бисмарка, уже давно мобилизовался.

    4 февраля австрийский император обратился с вопросом к германскому послу: «Скажите же мне,— спросил Франц-Иосиф,— вы действительно хотите войны с Францией?» «В соответствии с инструкциями» посол ответил, что Германия нападать не хочет, но, принимая во внимание воинственные замыслы Франции, «не может верить в сохранение мира» 241. Такой ответ обычно давался Бисмарком на нескромные вопросы.

    5 февраля был опубликован императорский Указ о призыве резервистов на учебный сбор для проведения упражнений с ружьями новой системы 242. Таким образом это мероприятие было предано гласности.

    7 февраля но поводу указа о сборе резервистов произошло объяснение между французским министром иностранных дел Флурансом и германским послом в Париже графом Мюнстером. Флуранс спросил о причинах концентрации войск на французской границе. Мюнстер отвечал в примирительных тонах, но указал на желательность устранения Буланже из министерства. Он не скрыл также, что будут призваны еще 25 тыс. резервистов 5в.

    Таким образом, общее увеличение численности германских войск, расположенных вдоль французской границы, должно было достигнуть 100 тыс. человек. Это фактически означало частичную мобилизацию — пограничные корпуса могли быть укомплектованы до штатов военного времени.

    Французский военный мипистр генерал Буланже так это и понял. Во всяком случае он предложил президенту республики Греви ответить на военные приготовления Германии объявлением частичной мобилизации. Однако Греви ответил генералу, что он предлагает «бессмыслицу», и, если верить Греви, произошел следующий диалог:

    — Разве вы не понимаете, генерал, что это означает войну?

    — Что же, я готов.

    — Вы так же готовы, как в свое время Лебеф, и я не допущу даже и обсуждения этого проекта 243.

    В дни военной тревоги 1887 г. над волей и разумом французских политиков, стоявших у власти, доминировал смертельный страх перед Германией. Это чувство привело большую часть кабинета Гобле к своеобразной тактике предотвращения германской опасности толстовскими рецептами непротивления злу. Французский посол в Берлине Эрбетт неустанно призывал правительство к величайшей осторожности. Из беседы с Бисмарком (от 28 января) посол сделал вывод, что «сохранение мира зависит от нашего хладнокровия» 244. Он рекомендовал правительству «политику», которая, говоря попросту, заключалась в том, чтобы сидеть смирно и не шевелиться под пинками германского канцлера. Следуя советам Эрбетта, Флуранс прилагал все усилия к тому, чтобы никак не обнаружить своей «нервности». Он полагал, что всякое проявление тревоги со стороны Франции послужит Бисмарку поводом для придирки и всякую меру предосторожности канцлер сумеет изобразить как провокацию. Самое главное, по мнению Флуранса, не следовало подавать ни малейшего повода для предположения, что Франция ищет сближения с Россией 5в. Самым действенным средством обеспечить безопасность Франции было бы как раз сближение с Россией; это несомненно напугало бы Бисмарка. Но «осторожность» Флуранса простиралась так далеко, что как раз этого-то он и не делал, хотя имелся удачный прецедент: политика герцога Деказа в 1874—1875 гг.

    Когда Флуранс стал министром иностранных дел, он сначала как будто взял курс на франко-русское сближение. В начале января 1887 г. в Париж прибыла делегация болгарского регентства, объезжавшая столицы великих держав. Флуранс мог смело соперничать с Бисмарком в нелюбезности оказанного ей прие-мав0; за это он заслужил от Александра III «чудные комплименты» 245.

    Но напуганный речью Бисмарка в рейхстаге Флуранс стал старательно избегать всего, что могло бы подать Бисмарку повод думать, что Франция стремится к союзу с Россией. Правда, 21 января Флуранс отправился к русскому послу барону Морен-гейму. Он приехал очень взволнованный, чтобы обратить внимание посла на неоспоримые симптомы агрессивных намерений Германии. Он заверил Моренгейма, что со своей стороны Франция преисполнена миролюбия. В своем донесении Моренгейм сообщил также, что, «по дошедшим до него слухам», в случае, если бы Германия потребовала разоружения Франции, последняя хотела бы иметь уверенность в «моральной» поддержке русского правительства 246. Характерно, что это последпее пожелание было доведено до Моренгейма не самим Флурансом, а полуофициальным путем. По-видимому, это было сделано через французского агента журналиста Ганзена, состоявшего в качестве нештатного советника на французской дипломатической службе. По крайней мере, сам Ганзен сообщает, что Флуранс обращался к нему с просьбой переговорить с русским посломвз. Кажется, что этим и исчерпывались попытки Флуранса активно обеспечить международное положение Франции ввиду грозящего германского нападения.

    По собственному почину французский посол в Петербурге Ла-буле 26 января приехал к Гирсу и спросил его, «какую позицию предполагает занять Россия в случае войны между Францией и Германией». Он желал бы знать, «окажет ли Россия его родине моральную поддержку и продвинет ли войска к границе Пруссии, и не связана ли она, напротив, какими-либо обязательствами по отношению к Германии» ®4.

    За этот демарш Лабуле получил от своего министра настоящий выговор. «Я должен Вам настоятельно рекомендовать,— назидательно писал ему Флуранс,— беспрестанное благоразумие и сдержанность. Мы должны быть в самых лучших отношениях с Петербургом, но если Германия почувствует, что мы хотим отдалить ее от России и занять ее место в будущих союзных отношениях этой страны, то я опасаюсь, как бы это не ускорило ту опасность, которую хотят посредством этого отвратить» в5. Только одно обстоятельство в демарше Лабуле доставило Флурансу своеобразное удовлетворение: его обрадовало, что германофил Гире дал послу уклончивый ответ и тем самым освободил французскую дипломатию от необходимости продолжить те переговоры, к которым пытался приступить Лабуле. На вопрос Лабуле, располагает ли Россия свободой действий, Гире ответил не без грубости: «Да, располагает, и Вы мне позволите сохранить таковую, не принимая никаких обязательств по отношению к Вам» вв. Этот-то обескураживающий ответ странным образом и понравился Флурансу.

    Эрбетту Флуранс предписывал «пропускать мимо ушей много вещей и делать вид, будто Вы их не замечаете» в7. Он рекомендовал обращаться с представлениями к германскому правительству только по поводу уже совершенно неприличных выпадов против Франции. К таковым относилась провокационная речь, произнесенная 27 января в Страсбурге неким Гофманом, одним из высших чиновников «имперской области», как именовались Эльзас и Лотарингия. Это относилось также к статье «Auf des Messers Schneide».

    Кому другому, а Эрбетту советов «осторожности» повторять не приходилось. Еще больше, чем его мипистр, посол был проникнут психикой кролика, застывшего под взглядом удава. Эр-бетт только и делал, что заботился, как бы «не стеснить внутренней политики канцлера» 247. Иначе говоря, он все боялся помешать Бисмарку поносить Францию и натравливать на нее германское «общественное мнение», чтобы убедить его в необходимости новых вооружений. Эрбетт не скрывал обуявшего его крайнего страха. Он твердил, что если Франция будет «благоразумна», то Бисмарк воспользуется военной тревогой, чтобы добиться новых вооружений и удовлетворится этим. «Но если мы только пошевелимся, он не поколеблется броситься на нас» 248.

    Несколько позже, 14 февраля, в своем пресмыкательстве перед Бисмарком Эрбетт в донесении своему правительству договорился до того, что будто бы на деле военная опасность грозит исключительно со стороны России, которая не хочет расстаться с надеждой вернуть влияние в Болгарии70.

    Когда-то княэь Орлов, который при Александре II много лет занимал пост русского посла в Париже, остроумно назвал Вад-дингтона «англичанином по рождению и пруссаком из страха». Еще большим пруссаком «из страха» был Эрбетт.

    Не шевелиться под пинками Бисмарка — такова была «тактика» Эрбетта в течение всего кризиса. Он мотивировал целесообразность такой линии поведения целой теорией происхождения переживаемой военной тревоги. Он утверждал, что она поднята немецким канцлером якобы только по соображениям внутренней политики — ввиду предстоящей избирательной кампании и ради проведения закона о септеннате7|.

    В конце концов донесения Эрбетта рассердили даже Флуран-са, который одно время, в разгар январского кризиса, был согласен с точкой зрения своего посла на природу военной тревоги. В феврале он, наконец, пришел к другому убеждению. «Я признаюсь,— писал Флуранс Эрбетту,— что чем ближе мы приближаемся к 21 февраля (т. е. к выборам в рейхстаге.— В. X.), тем менее я разделяю ваш оптимизм. Я долго убаюкивал себя надеждой, что во всем этом бряцании оружием, которое оглушает Европу, нет ничего кроме предвыборной фантасмагории. Сейчас действительный смысл военных приготовлений Германии ясен для всех... Не из-за германских избирательных комбинаций Австрия затребовала чрезвычайные кредиты; в течение 2 месяцев она закупила на 84 миллиона 120 тыс. лошадей. Не для того, чтобы помочь избирательной кампании, итальянское правительство повсюду и по любой цене обеспечило себя кавалерийским ремонтом на случай войны... Не для того подготовлена мобилизация итальянской армии и некоторые категории (запасных) предупреждены индивидуальными повестками о необходимости быть готовыми по телеграфному вызову в течение 24 часов явиться в центры своих военных округов». «Что касается военного положения Германии на нашей границе,— продолжал Флурапс,— то оно чрезвычайно сильно. Приготовления в отношении людей, оружия, снабжения провиантом никак не могут быть объяснены преследованием чисто фиктивной цели, какое бы значение ей ни придавалось». В заключение Флуранс все-таки соглашался с Эрбеттом, что до германских выборов благоразумнее подождать с военными приготовлениями. Но он намекал, что тем энергичнее придется за них взяться потом. «В такой момент мы все, и военный министр больше всех, играем своей головой. Если немцы... неожиданно бросятся на нас раньше, чем мы призовем наши резервы, пополним паше вооружение и объявим мобилизацию, мы все будем обвинены в государственной измене. Перехвачена депеша Блейхреде-

    70 1Ы<1., N 439.

    7* 1Ыг1., N 397, 408, 415, р. 430; N 423, 420.

    ра, в которой он говорит, что война решена и для того, чтобы объявить ее, Германия ждет только одного — обещания со стороны России соблюдать нейтралитет» 249. Должно быть, эта депеша и раскрыла глаза Флурансу.

    Последние слова Флуранса совершенно точно характеризовали обстановку. Более умные и проницательные люди поняли ее с самого начала кризиса. Лучше всех разгадал Бисмарка британский премьер лорд Солсбери. После того как одряхлел Горчаков, после того как ушел в отставку лорд Биконсфилд, Солсбери был самым сильным из всех партнеров Бисмарка в дипломатической игре. Он видел Бисмарка насквозь. Вот что доносил Солсбери королеве Виктории: «По тону графа Гацфельда и по другим признакам, лорд Солсбери заключает, что Бисмарк хочет вовлечь нас в такое положение, при котором у нас не было бы другого выхода кроме войны» против России. «Он хотел бы видеть русских в Константинополе, ибо он думает, что Турция, Англия и Австрия были бы этим вынуждены на войну, в то время как он будет сохранять благожелательный нейтралитет или, если представится случай, нанесет новый удар Франции» 250.

    Впрочем, обстановку понимали и люди меньшего калибра. В самый разгар военной тревоги, 28 января 1887 г., бельгийский посланник в Берлине доносил своему министру: «Кажется весьма вероятным, что князь Бисмарк передал Восток под господство России и обеспечил себе невмешательство царя на случай каких-либо выступлений Германии на Рейне». Посланник принял пожелание Бисмарка за действительность, но тенденцию германской политики он уловил правильно. «Было бы слишком поспешным заключить,— продолжает посланник,— что канцлер решился на войну с Францией. Но он предвидит такую ситуацию, которая принудит его сделать это. Такое положение может наступить в любой момент. Он сам готов к этому и подготовляет общественное мнение» 251.

    IV

    Когда истинное положение вещей дошло до сознания Флуранса, непосредственная опасность войны, строго говоря, уже миновала. Кульминационный момент воинственных замыслов Бисмарка падает на вторую половину января и на первые дни февраля.

    Первые сомпения, можно ли начинать войну, на мгновение появились у Бисмарка уже 24 января. Но он их преодолел, и в последующие дни военная тревога продолжает нарастать. Только в начале февраля Бисмарку становится вполне очевидным, что ситуация вовсе не так благоприятна, как ему сначала показалось. Здесь следует пемного вернуться назад и посмотреть, каково было происхождение описанной выше миссии графа Шувалова.

    Царь Александр III в конце 1886 г. был чрезвычайно озабочен, как бы Александр Баттенбергский не возвратился на болгарский престол. 3 января 1887 г. брат царя вел. кн. Владимир Александрович на спектакле в придворном театре в Гатчине в антракте отвел Гирса в сторону и поведал ему следующее: «Ввиду существующей опасности возвращения Баттенберга в Софию, императорская фамилия, очень этим обеспокоенная, после семейного совещания пришла к заключению, что государю следует написать императору Вильгельму... и просить... запретить принцу Александру какие бы то ни было попытки реставрации» 75. Принц являлся германским офицером и происходил из одного из мелких германских царствующих домов; германский император располагал, следовательно, средствами для личного воздействия на Баттенберга. Великий князь и Гире порешили, что было бы полезно предварительно позондировать, как отнесется к такому письму германский канцлер. Для этой цели они сочли целесообразным использовать графа Петра Шувалова, известного своими дружественными отношениями с Бисмарком и собиравшегося как раз ехать в Берлин по личным делам. Необходимо добавить, что царь, разъяренный неудачами своей болгарской политики, боялся произведений собственной фантазии: у Баттенберга было мало шансов возвратиться на болгарский престол. У Шуваловых — Петра и Павла — была своя политическая концепция: пожертвовать «европейским равновесием», т. е. великодержавным положением Франции, компенсировав себя усилением России на Ближнем Востоке. Прибыв в Берлин, Шувалов изложил Герберту Бисмарку дело Баттенберга, а затем перешел к тем разговорам о заключении русско-германского договора, которые уже описаны выше 7в. Беседа протекала в присутствии русского посла в Берлине Павла Шувалова, лица официального. Шуваловы ни звуком не обмолвились о том, что не получали никаких подобных полномочий на подобпые переговоры. Бисмарк принял и эту часть беседы за исполнение официального поручения русского правительства. У него не было оснований предполагать, что на деле она являлась плодом личной дипломатии братьев Шуваловых.

    Но политическая линия Шуваловых далеко не совпадала с точкой зрения русского правительства. Правда, министр иностранных дел Гире был сторонником сотрудничества с Германией. В душе министр был еще большим германофилом, чем Шуваловы. Но Гире очень боялся Александра III и весьма дорожил своим постом. К тому же имелся один вопрос, в котором Гире вполне искренне расходился с Шуваловыми: в отличие от них, он считал возобновление экспансии на Ближнем Востоке совершенно несвоевременным.

    Петр Шувалов привез в Петербург тот проект русско-германского договора, который они составили с Бисмарком за бутылкой шампанского. Но в русской столице его проект встретил самое отрицательное отношение. Даже столп германофильства в русских правящих сферах — министр иностранных дел Гире и его alter ego — граф Ламэдорф отвергли этот проект, тем более что он был составлен в обход Гирса и без его ведома и участия. Ламздорф записал в своем дневнике, что записка Шувалова «чрезвычайно слаба». «Он предлагает соглашение о соблюдении благожелательного нейтралитета в случае войны между Францией и Германией, с сохранением неприкосновенности Австрии, независимости Сербии под скипетром Милана, и все это лишь для того, чтобы за нами было признано право исключительного влияния в Болгарии и Румелии, когда последняя будет к ней присоединена, а также для обеспечения нейтралитета Германии на случай, если бы пожелали настаивать на соблюдении принципа закрытия проливов». «Я не могу скрыть от министра своего удивления по поводу того,— продолжает Ламздорф,— что государственный деятель, бывший послом и ведший переговоры на берлинском конгрессе, мог составить столь мало серьезные проекты» 252.

    17 января Гире написал Павлу Шувалову, что он «смотрит на предложение его брата князю Бисмарку как на частные разговоры двух друзей, которые не могут иметь никакого официального характера»253. Как уже известно, в конце декабря Александр III обнаружил было некоторое расположение к Бисмарку. Но теперь (17 января) Гирсу к ужасу своему пришлось убедиться, что настроение царя снова изменилось: он не только отклонил проект Шувалова, неугодный и самому Гирсу, но вообще не желал никакого договора с Германией. Гире вынес в этот день «самое удручающее впечатление из своего доклада». «По-видимому,— записал с его слов Ламздорф,— интриги Каткова опять сбили нашего государя с пути. Его величество высказывается пе только против тройственного союза (т. е. продления истекавшего договора трех императоров.—В. X.), но даже против союза с Германией. Ему будто бы известно, что союз этот не популярен и идет вразрез с национальными чувствами всей России; он признается, что боится не считаться с такими чувствами», и т. д.254 Нехотя Гире дал предписание Павлу Шувалову не высказываться пока по вопросу о возобновлении соглашений «ввиду нашей неуверенности в их судьбе» 255. От расстройства министр лишился сна. В Петербурге пошли разговоры о его предстоящей отставке 256.

    22 января в Петербурге была получена уже известная нам депеша Моренгейма с сообщением о визите Флуранса. Из этой депеши явствовало, что в Париже ждут германской ноты по поводу французских военных приготовлений. Германофил Гире намеревался дать французам через Моренгейма довольно сухой ответ, сообщив им, что российское правительство уверено в миролюбии Бисмарка. Александр III отклонил это предложение своего министра. Как раз в эти же дни Катков подал царю записку, в которой категорически протестовал против каких бы то ни было обязательств перед Германией соблюдать нейтралитет в франкогерманской войне257. Возможно, что царь действовал под влиянием аргументов Каткова. Во всяком случае он отверг проект ответа Моренгейму, который доложил ему Гире. Александр наложил на этот проект следующую резолюцию: «Мы ничего не знаем про намерения кн. Бисмарка, так что же мы будем их (т. е. французов.— В. X.) успокаивать. От Бисмарка можно всего ожидать» 258.

    На вопрос Флуранса о «моральной поддержке» в случае, если Германия потребует разоружения Франции, царь дал указание ответить: «Конечно, да» 259.

    Гире ослушался этих приказаний. Он не передал Моренгейму ответа царя. Вместо этого он в тот же день (22 января) поручил Шувалову осведомиться у Бисмарка, «имеют ли сведения Моренгейма какое-либо основание» 8 Одновременно в русской прессе усилилась антигерманская тенденция, несколько ослабевшая в декабре 1886 г.260 23 или 24 января, выполняя поручение министра, Шувалов встретился с германским канцлером. К сожалению, в архиве российского министерства иностранных дел нам не удалось найти донесения Шувалова от 24 января261. Налицо только ответное письмо Гирса, датированпое 2 февраля, но из него все же можно составить представление о том, как протекала беседа Шувалова с Бисмарком. Речь шла о двух сюжетах. Во-первых, об опасности войны между Германией и Францией; во-вторых, об ответе кайзера на обращение царя по вопросу о реставрации Баттенберга. Уже самый факт наличия этой второй темы говорит за то, что Шувалов вряд ли особенно повышал тон, когда он спрашивал Бисмарка о его намерениях в отношении Франции. Впрочем и независимо от этого такой германофил, как Шувалов, все равно постарался бы обставить этот вопрос самым деликатпым образом.

    Шувалов получил от Бисмарка самые успокоительные заверения 262. У Бисмарка всегда была наготове формула для ответов на подобные вопросы: он нападать не собирается, и если бы не провокации буланжистов, то мир был бы обеспечен, и т. п.

    Что Шувалов осведомлялся насчет франко-гермапских отношений, это обстоятельство вряд ли могло внушить Бисмарку особые опасения. Все то, о чем Шувалов говорил в этой беседе, не представляло для Бисмарка особого интереса. И тем не менее встреча эта была исключительно важной. Значение ее не в том, что было сказано, а в том, о чем было умолчено. Русский посол не упомянул о чрезвычайно важных вещах, которых от него с нетерпением ожидал его собеседник. Следуя инструкциям, Шувалов не посмел проронить ни одного звука относительно судьбы того проекта, который они с братом набросали вместе с канцлером недели за две до этого263.

    По делу Баттенберга Бисмарк дал Шувалову самые категорические заверения, которые через несколько дней (30 января) были подтверждены личным письмом императора Вильгельма царю 264. Но молчание Шувалова по вопросу о договоре смутило Бисмарка. В этот день Бисмарк был поколеблен в своих надеждах купить нейтралитет России.

    Беседа эта, как мы уже указали, состоялась 23 или 24 января. И вот, 24 января, через две недели после своего выступления в рейхстаге, канцлер почувствовал потребность дать новое освещение русско-германских отношений, по сравнению с тем, которое он наметил в своей речи 11 января. В этот день Бисмарк послал циркулярную депешу всем прусским посланникам при немецких дворах. В ней посланникам предлагалось довести до сведения тех правительств, при которых они аккредитованы, что, выступая в рейхстаге, канцлер по тактическим соображениям умышленно преувеличил сердечность русско-германских отношений 265. На другой день, 25 января, в «Norddeutsche Allgemeine Zeitung» появилось опровержение слухов, будто Германия намерена обратиться к Франции с запросом о ее военных приготовлениях. Между тем известно, что еще 22 января, т. е. за три дня до этого, Бисмарк подготовлял материал для подобного выступления.

    В эти же дни Бисмарк вызвал Морица Буша, одного из наиболее близких ему журналистов. Встреча состоялась 27 января. Канцлер дал Бушу те же самые указания в смысле направления печати, которые сообщались прусским посланникам в целях ориентировки придворных сфер, но добавил еще два интересных соображения. Во-первых, он сказал, что если Россия и разрешит Германии разбить Францию, то она уже во всяком случае «вряд ли дозволит нам так использовать победу, чтобы основательно ослабить Францию на ближайшие 30 или 40 лет, как это следовало бы сделать». Во-вторых, Бисмарк высказал предположение, что в случае, если Германия окажется «занятой» на западе, Россия не упустит случая разгромить Австро-Венгрию 266. Скоро мы убедимся, что эта последняя мысль не случайно была подсказана канцлером рептильной печати именно в тот момент, когда поколебались его надежды на Россию.

    V

    Итак, ряд фактов заставляет думать, что 23 или 24 января Бисмарк был поколеблен в уверенности, что он в состоянии купить нейтралитет России. Но именно только поколеблен. Он еще далеко не полностью освободился от иллюзий на этот счет. Возможно, что как раз дело Баттенберга и вообще болгарские затруднения России поддерживали его в этом заблуждении. Во всяком случае, и после встречи с Шуваловым, в самые последние дни января Бисмарк доводит военное напряжение до кульминационного пункта. Опровержение, появившееся в «Norddeutsche Allgemeine Zeitung», осталось изолированным актом среди множества все нараставших проявлений военной шумихи. Оно и понятно: молчание Шувалова означало оттяжку решения. Это

    Ныло крайне неприятно и тревожно, но молчание все-таки еще не обязательно являлось отказом. Можно было подождать.

    Бисмарк не любил ожидать пассивно. Если Россия медлила с обязательством нейтралитета, то ее следовало подтолкнуть. И даже если она вообще не хотела добровольно сговориться с Германией на этот счет, то ведь можно было попробовать так связать ей руки, чтобы она, пусть невольно, осталась пассивной зрительницей разгрома Франции.

    24 января в лондонском Форин Оффис появился германский посол граф Гацфельд. Он заговорил с Солсбери о том, что«вой-на с Францией очень близка», хотя, как он не забыл повторить, Германия этой войны не хочет. Затем Гацфельд принялся зондировать, в какой мере можно рассчитывать на Англию, чтобы связать России руки на Востоке и тем самым, уже независимо от ее воли, вынудить ее к нейтралитету во франко-германской войне. «Он снова и снова спрашивал,— пишет Солсбери,— сможем ли мы остаться спокойными, особенно если окажутся втянутыми Австрия и Турция». Гацфельд кончил тем, что попытался убедить Солсбери, что для консервативной партии участие Англии в войне было бы полезным с точки зрения внутренней политики.

    Солсбери ответил, что с его точки зрения Англия не должна покидать Австрию и Турцию. Но он подчеркнул, что никаких связывающих обязательств на этот счет он взять на себя не может ввиду неуверенности в позиции парламента 267.

    Одновременно с демаршем Гацфельда в Лондоне было получено донесение британского военного атташе в Берлине полковника Свэна, который развивал мысль, что для Англии было бы выгодно начать войну на Черном море. Совпадение его предложений с содержанием демарша Гацфельда и с указаниями рептильной прессе заставляет предположить, что Свэн писал под влиянием Бисмарка. Бисмарк через все возможные каналы пытался возбудить в Англии страх перед русской экспансией на Востоке. Но Солсбери отказался согласиться с выводами Свэна 268. Премьер вовсе не желал втягивать Англию в войну, пока в этом пе было крайней необходимости. Таковая, с его точки зрения, наступила бы в случае, если Россия предпримет попытку захватить Константинополь. Но зато британский премьер был бы очень доволен, если бы повоевали другие державы. В отличие от Биконсфилда, для Солсбери франко-германская война с известной точки зрения представлялась выгодной 9 Война должна была сломить противодействие Франции английской политике в Египте. Солсбери высказал эту мысль в весьма откровепной форме британскому послу в Париже лорду Лайонсу: «Трудно удержаться,— писал он,— от желания, чтобы вторая франко-германская воина положила конец этой беспрестанной пытке!» "

    Для характеристики внешней политики лорда Солсбери показателен следующий эпизод. Лайонс прислал тревожную телеграмму с сообщением, что в Париже ожидают германского нападения. Ознакомившись с этим документом, королева обратилась к Солбери с вопросом, не может ли он по примеру 1875 г. воздействовать на Берлин и Париж в целях предотвращения войны. Солсбери категорически отказался это сделать269. Напротив, он решил поощрить Бисмарка напасть на Францию. 4 февраля газета «Standart», известная в качестве органа Солсбери, поместила статью о бельгийском нейтралитете. В ней указывалось, что с тех пор, как на франко-германской границе возведены сильные укрепления, Бельгия представляет собой единственный удобный путь для вторжения на территорию противника. Дальше в статье ставился вопрос, что должна делать Англия в случае, если Германия нарушит нейтралитет Бельгии. Ответ давался совершенно недвусмысленный. Он гласил, что для Англии было бы «неразумно» защищать Бельгию. «Англия не может встать на сторону Франции против Германии. Этим она расстроит основные цели английской политики во всех точках земного шара» 270. Когда встревоженное бельгийское правительство запросило Лондон, станет ли Англия защищать нейтралитет Бельгии, Солсбери не дал бельгийцам прямого ответа. Он ограничился тем, что отрицал официозный характер выступления «Standart» ". На самом деле германский генеральный штаб в те годы еще не планировал удара через Бельгию 10°. С его точки зрения, военная целесообразность не требовала обходного движения через Бельгию и отказа от кратчайшего операционного направления Мец—Париж. После того как в германской армии была принята на вооружение новая граната, германский генеральный штаб невысоко расценивал сопротивляемость французских пограничных фортов. Только новые фортификационные работы, которые были проведены во Франции уже после военной тревоги 1887 г., наряду с целым рядом других факторов побудили германский ген-

    штаб в начале 90-х годов, после назначения Шлиффена на пост начальника генерального штаба, изменить свои планы как раз в том направлении, которое в 1887 г. подсказывал орган Солсбери. Британский премьер, очевидно, не знал замыслов германского генерального штаба. Но из-за этого статья «Standart» не теряла своей политической значимости. Она была публичным заявлением о нейтралитете Англии в возможной франко-германской войне. Вообще, английская консервативная пресса, за исключением «Таймс», в течение всего кризиса держала себя враждебно по отношению к Франции1<и, и это подавало Бисмарку известные надежды.

    Он не ограничился демаршем Гацфельда и инспирированием Свэна. Бисмарк предпринял в Лондоне еще и другой шаг. На этот раз он действовал неофициальным путем. Как раз в эту пору у него временно улучшились отношения с кронпринцем Фридрихом 10 и Бисмарк использовал его родственные связи с английским двором. Кронпринц написал своей теще королеве Виктории письмо, в котором сообщал, что, по мнению Бисмарка, «возможность войны ближе, чем когда-либо». Кронпринц доказывал, что ввиду этого Англия должна заключить соглашение с Италией, «которое позволило бы предпринять совместную морскую демонстрацию против французских берегов» 271. 2 февраля Гацфельд снова беседовал с Солсбери. Посол распространялся на тему, что «тот, кто первым открыл военные действия, не обязательно является агрессором. Он мог быть вынужден начать войну ввиду приготовлений своего соперника» 272. Короче говоря, начиная с 24 января Бисмарк принялся с особенным усердием обрабатывать британское правительство.

    Проект англо-итальянского соглашения имел почву. В 1886 г. наступило резкое ухудшение франко-итальянских отношений. Под влиянием этого в течение осени и зимы 1886/87 г. итальянцы многократно обращались к английскому правительству с предложением заключить союз.

    Солсбери отверг эту идею. Он выразил лишь готовность заключить соглашение о сотрудничестве в поддержании «статус-кво» на берегах Черного, Адриатического и Эгейского морей и на северном побережье Африки, однако без определенного обещания идти в этом сотрудничестве вплоть до объявления войны 273. Но он не торопился даже и с оформлением такого менее обязывающего договора.

    Зато Бисмарку не терпелось. 3 февраля, получив новые сведения, что Солсбери все еще колеблется, он решил расшевелить медлительного англичанина и поручил Гацфельду передать Солс-

    бери нижеследующее:    «Безучастность невозможна для такой

    державы, как Англия. Безучастность приведет ее к полной изоляции, так как этим будут поощряться комбинации всех других держав, при которых перестанут считаться с английскими интересами, поскольку сама Англия... отстраняется от всякой поддержки интересов других держав. Я пояснил это Малету на нашем примере,— продолжал канцлер,— заявив ему, что у нас не будет никаких оспований воздерживаться от поддержки французов в Египте и русских на Востоке, если Англия уклоняется от всякого участия в европейской политике» 10в. Этот окрик подействовал, и Солсбери очень точно воспроизвел смысл немецких угроз, обосновывая королеве необходимость соглашения с Италией 274.

    Солсбери поспешил дать положительный ответ на итальянское предложение и, сообщив об этом Гацфельду, тут же спросил его, может ли Англия теперь рассчитывать на дипломатическую поддержку Германии в египетском вопросе. При этом он изложил программу, которая вскоре легла в основу известной конвенции Друммонда-Вольфа. Бисмарк ответил безусловным согласием275, и сделка была заключена. 6 февраля Гацфельд сообщил, что, по его наблюдениям, Солсбери действительно намерен сотрудничать с Италией и Германией. Австрия присоединилась к соглашению только 24 марта.

    Казалось бы, долголетние усилия Бисмарка втянуть Англию в борьбу против России, наконец, принесли плоды. Но при ближайшем рассмотрении плоды эти оказываются недозрелыми, и Бисмарк это сразу же понял. В британском ответе на итальянскую ноту говорилось, что правительство ее величества готово действовать в «самом тесном сотрудничестве» с итальянским правительством при противодействии попыткам какой-либо «другой державы» нарушить «статус-кво» на берегах Черного, Эгейского, Адриатического морей и на побережье Северной Африки. Но отвергнув первоначальный итальянский проект, предусматривавший заключение настоящего военпого союза, Солсбери указывал в своей ноте, что «характер этого сотрудничества должен быть установлен, когда явится в нем надобность, смотря по обстоятельствам конкретного случая»276.

    Солсбери весьма ревниво оберегал малообязывающий характер соглашения. «Английская нота,— сообщал он королеве,— так составлена, что остается совершенно свободным суждение, должно ли сотрудничество с итальянским правительством в каждом данном случае доходить до оказания военной помощи» 277. Солс-берн заявил своим партнерам, что соглашение обязательно лишь для существующего кабинета11  Это заявление было обычным приемом английской дипломатии, который отчасти вызывался условиями парламентарного строя и вместе с тем был средством сохранять свободу маневрирования. Такого рода «антанты», конечно, не исключают возможность военного выступления Англии, но они имеют то свойство, что заставляют ее партнеров до последней минуты оставаться в некоторой неизвестности, пойдет ли Англия на этот шаг или уклонится от него.

    Обязательства, принятые Солсбери, были только полуобяза-тельствами. Кроме того, он вкладывал в содержание средиземноморской антанты совсем другой смысл, нежели Бисмарк. Последнему было важно обострить англо-русские отношения, оставшись самому в стороне от восточного вопроса и сохранив свободу рук против Франции. Обострение англо-русских отношений создавало идеальнейшую почву для переговоров с Россией об обеспечении русского нейтралитета во франко-германской войне. Позиция Солсбери была иной. Он, с одной стороны, отошел от политики Биконсфилда и способствовал развязыванию франко-германской войны. Но, с другой стороны, Солсбери опасался, как бы ему за это подстрекательство не пришлось заплатить слишком дорогую цену в виде новой восточной войны. Вопреки всем усилиям Бисмарка, он стремился избежать восточного кризиса. «Русский император,— писал Солсбери Уайту,— будет более чем гуманным человеком, если он не попытается добиться известных успехов на Балканском полуострове, как только он получит уверенность, что Германия не сможет помочь Австрии»112. В донесении королеве Солсбери сообщал 26 января 1887 г., что, по словам немцев, они не смогут помочь Австрии в случае войны на Востоке. Ввиду этого всякий конфликт в юго-восточпой Европе становится для Англии «более опасным, чем когда-либо». «Наши собственные интересы в случае балканской войны,— писал Солсбери,— мы защитить сможем: мы в состоянии помешать России укрепиться в проливах и на Эгейском море. Но такой конфликт будет угрожать также и Австрии. И мы ничего не сможем сделать, чтобы спасти Австрию. А мы очень заинтересованы в том, чтобы Австрия не была разбита». «Эти соображения не являются основанием,— продолжал премьер,— чтобы предоставить русским оккупировать Болгарию или установить свое господство над нею. Поступить так, значило бы окольным путем прийти к тому же результату, которого и хотят избежать. Но это достаточное основание для того, чтобы стараться выиграть время и избежать всего, что может явно унизить царя в глазах его подданных». Солсбери и решил занимать царя затяжными переговорами. Если царь не рассержен, указывал Солсбери, то он является «колеблющимся и беспомощным». Александр III, по мнению премьера, боится войны. Пользуясь этим, Англия сможет сохранять мир на Востоке по крайней мере до тех пор, пока минует франко-германский конфликт. Главное, заключал Солсбери, надо удерживать болгарских регентов от всяких неосторожных провокационных актов, которые могли бы раздразнить царя 278.

    Итак, Солсбери, вопреки Биконсфилду, был далек от мысли совместно с Россией противостоять Германии в ее попытке унизить и ослабить Францию и тем утвердить свою гегемонию на континенте Западной Европы. Эта перемена в позиции Англии была следствием усиления англо-французских колониальных противоречий и особенно — обострения египетского вопроса. Но Солсбери не собирался в угоду Бисмарку рисковать войной против России. И все же в 1887 г. замыслы Бисмарка против Франции были сорваны отнюдь не Англией.

    Остановка тем более была не за Италией. Переговоры об очередном возобновлении тройственного союза тянулись долго, но в январе 1887 г. они уже успешно подходили к концу. Еще в 1885 г. итальянцы потребовали расширения тех выгод, которые предоставлялись Италии по условиям союзного договора. Первоначально они встретили отказ как в Вене, так и в Берлине 279. В октябре 1886 г. ввиду обострения отношений с Францией Бисмарк изменил взгляд на этот вопрос 280. «Было бы очень хорошо,— писал он,— если бы Италия сама напала на Францию». «К сожалению,— добавлял он меланхолически,— на это мало надежды» 11в. Он безоговорочно заявил, что все равно — «столкнется ли Италия с Францией из-за Триполи или по другим причинам, наша потребность ее поддержать всегда будет одинаковой» 281. Ввиду этого он решился удовлетворить домогательства Италии в отношении ее колониальных вожделений в Северной Африке282. Географические условия франко-итальянской границы мало благоприятны для активных военных действий большого масштаба. В силу этого генеральные штабы держав тройственного союза предусматривали возможность переброски нескольких соединений итальянской армии на франко-германский фронт. Бисмарк имел также в виду, что в случае, если будет обеспечено сотрудничество с Англией, то под прикрытием британского флота возможно будет осуществить десант близ Марселя283. Между Германией и Италией полное согласие установилось уже к концу ноября 1886 г.284 И если подписание союзного договора состоялось только 20 февраля 1887 г., то исключительно из-sa проволочек Кальноки,2i. Бисмарк во время переговоров откровенно предлагал итальянцам договориться о будущих аннексиях французской территории. Он выражал готовность в случае победы предоставить Италии Ниццу, Тунис и Корсику285. Робилан отказался от конкретного перечисления этих территорий, в остальном же предложение Бисмарка было включено в дополнительный итало-германский протокол, приложенный к союзному договору. Четвертый пункт протокола признавал права Италии на территориальные аннексии за счет Франции, хотя и без точного указания, какие именно территории будут присоединены к Италии. Из сказанного ясно, что в январе-феврале 1887 г. ни Англия, ни Италия ничего не сделали для предотвращения франко-германской войны. Напротив, они способствовали ее развязке.

    Войну предотвратила Россия.

    В соответствии с инструкциями, Шувалов ничего пе сообщал Бисмарку относительно судьбы того проекта, который был им совместно с братом предложен канцлеру. «Согласно Вашим желаниям, я продолжаю хранить самое полное молчание в деликатном вопросе о возобновлении нашего соглашения»,— доносил Шувалов Гирсу 15(3) февраля 1887 г. Некоторое время Бисмарк ждал спокойно. Встреча с русским послом 23 и 24 января заставила его насторожиться. Но беседа еще не устранила окончательно заблуждений Бисмарка. Однако в конце концов слишком долгое промедление с ответом раскрыло Бисмарку глаза: он понял, что проект Шувалова не получил одобрения русского правительства.

    Следующий эпизод обнаруживает, что дело обстояло именно так. 4 февраля германский посол в Вене принц Генрих Рейс, действуя, очевидно, на основе старых инструкций, заявил императору Францу-Иосифу, что Германия уверена в нейтралитете России в случае франко-германской войны. 8 февраля Герберт Бисмарк в письме к Рейсу внес в заявление посла существенное ограничение. Он сообщил Рейсу, что нельзя ожидать, чтобы Россия выступила против Германии вместе с Францией, но следует сомневаться, будет ли позиция Россия такова, чтобы позволить Германии бросить все свои силы против Франции и довести войну «до полного разгрома противника».

    Под влиянием этого «сомнения» в начале февраля в планах Бисмарка наступил перелом, и 6 февраля Эрбетт смог сигнализировать в Париж о некотором разряжении атмосферы 1И. В тот же самый день умиротворение констатировал в своем дневнике и Люциус 286. Наступление относительного спокойствия отметил и бельгийский посланник в Берлине, причем указал на ту же дату — 5 или 6 февраля 287. На самом деле решающий поворот в планах Бисмарка наметился даже несколько раньше — 3 февраля. В этот день он дал указание прусскому министру финансов Шольцу воздержаться от внесения в ландтаг законопроекта о военном займе. Он сказал министру, что пришел к такому решению после бессонной ночи, проведенной в непрестанных размышлениях. В «Kölnische Zeitung» было помещено опровержение слухов о предполагающемся выпуске займа на военные нужды. Но так как наиболее грозное из всех подготовительных мероприятий Бисмарка, т. е. призыв резервистов, отменено не было, то не удивительно, что тревога улеглась не сразу.

    Эти даты служат лучшим доказательством того, что избирательная кампания была не единственной и не главной причиной военных приготовлений Бисмарка — ведь выборы в рейхстаг состоялись только 21 февраля. С точки зрения тактики избирательной кампании, которую канцлер проводил под флагом шовинизма, военной тревоги и укрепления вооруженных сил страны, был прямой смысл приберечь главные военные сенсации до последних дней перед выборами. Свертывая антифранцузскую кампанию почти за три недели до выборов, в первые дни февраля, Бисмарк доказал, что главным побуждением к ней являлись соображения не внутреннего, а международного порядка. Иначе говоря, военная тревога отнюдь не являлась избирательным маневром, а представляла собою действительную угрозу Франции.

    Теперь у Бисмарка уже не осталось сомнений в том, что Россия не собирается гарантировать ему свой нейтралитет в случае любой франко-германской войны. Это видно из телеграммы, посланной им послу в Петербурге Швейницу 17 февраля 1887 г. Она гласила: «Так как предложение Шувалова осталось без всякого отклика, то я отсюда заключаю, что оно не имело успеха и что, следовательно, мы не можем рассчитывать на то, что Россия склонна на него пойти» 12в. 20 февраля в заграничном официозе русского правительства появилась статья, в которой с полной ясностью было заявлено, что Россия не сможет остаться нейтральной в случае франко-германской войны; чтобы не связывать свои силы, она будет избегать конфликтов с Австрией и Англией на Востоке и станет соблюдать осторожность в болгарском вопросе 288.

    Если точка зрения канцлера изменилась, то германские военные круги по-прежнему продолжали считать войну желательной. 26 февраля Вальдерзее, чувствуя, что атмосфера разряжается, попытался убедить Бисмарка, что Франция скоро начнет войну. Его аргументы противоречили его же собственной недавней записке, в которой он писал о неподготовленности французской армии. Бисмарк ответил генералу, что не видит оснований ожидать войны в ближайшее время 289. Месяцем раньше он говорил иное. Так кончился первый из политических кризисов, разразив шихся над Европой в течение 1887 г.

    Бисмарк испугался войны с участием России, войны на два фронта. Он писал: «Оценка вооруженных сил говорит за то, что одновременная борьба Германской и Австрийской империй против Франции и России была бы тяжелой и даже неравной» 290. В полный успех войны на два фронта не верил и сам Мольтке. Он полагал, что в такой войне немцам не удастся овладеть Парижем 291°. Но даже при наличии военных успехов война с участием России не могла привести к длительному политическому выигрышу; этот последний Бисмарк в беседе с близким ему Бушем представлял себе как обескровление Франции «па 30— 40 лет» 292. Переговоры с итальянцами, которым Бисмарк зимой 1886/87 г. сулил французские земли, также доказывают, что канцлер стремился именно к полному разгрому и к частичному разделу Франции. Все дипломатические разговоры Бисмарка, что в случае войны с Францией он постарается закончить ее как можно скорее, самым мягким мирным договором, приходится поэтому рассматривать как агитационные фразы, рассчитанные исключительно на то, чтобы успокоить Россию 293. Характерпо, что в германской политической публицистике обсуждался план раздела Франции. Так, например, как раз в 1887 г. вышла брошюра полковника Пфистера «Границы Германской империи после войны», в которой автор настаивал на аннексии Бельгии, департамента Нор и некоторых других пограничных областей Франции.

    VI

    Когда Бисмарк убедился, что русское правительство не намерено оправдать надежды, возбужденные Петром Шуваловым, он запретил Швейницу начинать какие бы то ни было разговоры о рус-ско-германском соглашении. Бисмарку не хотелось, чтобы у России создалось представление, что он в ней нуждается294. На самом же деле он очень беспокоился за судьбу договора с Россией и был крайне раздражен на «сдержанность русской политики», якобы проистекавшую, по его утверждению, из «глупой подозрительности»295. Канцлер принял решение: силой и угрозами побудить Россию ввести свою политику в угодное ему русло.

    17 февраля он предписал Радовицу, германскому послу в Константинополе, прекратить поддержку русской политики в болгарском вопросе. Бисмарк пояснил Радовицу, что эта директива вызвана «неясностью относительно поведения России» в случае франко-германского конфликта. Он предложил Радовицу при возникновении англо-русских разногласий отныне, вместо поддержки русской точки зрения, соблюдать полный нейтралитет 296. Тем энергичней предписывалось поддерживать сэра Друммонда-Воль-фа в его переговорах с Портой: как уже указывалось, англичане стремились добиться соглашения, которое легализовало бы английское господство в Египте297. Наконец, Бисмарк продолжал также содействовать англо-австро-итальянскому сближению.

    27 февраля Бисмарк нанес России новый удар. В этот день Швейниц получил с фельдъегерем «известие, которому трудно и поверить,— о начале газетной и таможенной войны» ,37. Швей-ницу было предписано сделать Гирсу следующее сообщение: «Мы потеряли надежду найти в России справедливую оценку наших усилий облегчить ей разрешение болгарских затруднений... До сих пор мы сопротивлялись требованиям нашего сельскохозяйственного населения, которое добивается защиты своих интересов. Мы избегали возбуждать русское общественное мнение. Теперь, видя, что мы не встречаем взаимности и что подготовляемые таможенные меры направлены против нас, нам становится затруднительно не заняться своими собственными интересами» 298.

    Отныне германская политика вступила в период длительного нажима на Россию — дипломатического, экономического, финансового. Бисмарк силой пытался поставить Россию на колени. Но в то же время оп не переставал зондировать почву, не склонна ли Россия ему уступить, гарантировав свой нейтралитет.

    23 февраля Герберт Бисмарк писал германскому послу в Петербурге: «Совершенно ошибочно предполагать, что после победоносной войны с Францией мы станем России чинить препятствия на Черном море. Наши интересы ни в коем случае не будут затронуты, если Россия распространит свое господство на Черном море из Южной Болгарии до проливов»13в. 2 марта Швейниц пришел к Гирсу и держал такую речь: канцлер «вспомнил», что в 1884 г. при возобновлении союза трех императоров русское правительство выражало опасения, как бы Германия не напала на Францию. Он готов и сейчас подтвердить сделанное им тогда заявление, что он скорее уйдет в отставку, нежели согласится на такой шаг. «Но если вопреки всякому предвидению,— продолжал Швейниц,— если вопреки намерениям Германии война все же начнется, что тогда произойдет?» Этот вопрос, по мнению канцлера, следовало бы «углубить». Не теряя времени, посол тут же и взялся за такое «углубление». Он принялся заверять, что русским не следует сомневаться «в искренности внутреннего убеждения канцлера относительно невозможности полного уничтожения Франции». Ведь еще и сегодня польский вопрос доставляет большие трудности. Эти трудности доказывают, что в случае победы Германия не сможет «сохранить господство над такой страной, как Франция» 14°.

    Эти слова трудно читать без улыбки. Нечего сказать, хорошее это было успокоение: знать, что всю Францию Бисмарк аннексировать не собирается. К тому же последующие слова Швейни-ца обнаруживают, что недоверие канцлера к поглощательным способностям Германии относилось только к формальной аннексии французской территории: «Германия предпочтет ограничиться тем, что включит Францию в сферу своего влияния, стараясь привлечь ее на свою сторону полнейшим великодушием»,— «как Австрию после 1866 г.» 299 Что и говорить, программа канцлера не страдала отсутствием размаха. Да еще возможно, что такие приверженцы Германии, как Гире и Ламздорф, кое в чем смягчили слова бисмарковского дипломата: ведь запись этой беседы предназначалась для царя.

    Если сопоставить письмо Герберта Бисмарка и эту беседу Швейница с Гирсом, то получается совершенно определенная программа русско-германской сделки: Бисмарк любезно предоставил царю владычество над Турцией в обмен за разрешение покончить с Францией как великой державой.

    В менее официальных беседах эта программа развивалась с еще большей откровенностью. В начале марта Радовиц беседовал в Константинополе со своим русским коллегой Нелидовым. Последнему Радовиц «откровенно предложил соглашение обеих сторон на основе их взаимных интересов. Наши интересы сосредоточены на Востоке. Германия их полностью признает и предоставляет нам полную свободу действий. Ее интересы лежат на Рейне, и она ожидает нашего нейтралитета на случай возникновения войны там».

    О предложении Радовица мы знаем из письма Гирса Шувалову. Над редакцией этого письма Гире работал тщательно и долго: проект письма сохранился в трех вариантах300. Первый из них свидетельствует о склонности Гирса приступить к переговорам на основе, намеченной Радовицем. Гире начал свое письмо замечанием, что он вполне понимает, почему Бисмарку не по душе общераспространенный взгляд, что «теперь Германии не позволят раздавить Францию, как это имело место в 1870 г.» «Но мы удивлены,— продолжал Гире,— что князь Бисмарк делает нас ответственными за эту точку зрения». На самом деле она возникла под влиянием объективной обстановки, сложившейся после 1870 г. Для разряжения атмосферы был создан союз трех императоров. Но невзирая на наличие этого договора, Россию вытеснили с Ближнего Востока. Ответственность за это общественность возлагает и на Германию. Ведь «никто не хочет верить, что Австрия осмелилась бы стать враждебной нам, не рассчитывай она на помощь своей могущественной союзницы». Далее Гире переходил к изложению уже известного нам предложения Радовица. В этом первом варианте Гире начал было весьма четко формулировать основы соглашения на предложенном немцами базисе. Начал и не кончил. Первый вариант письма остался недописанным.

    Министр составил второй проект письма. В этом варианте Гире, между прочим, спрашивал: «Кто поручится, что позиция Германии на Востоке окажется благоприятной, если Германия будет вполне уверена в безопасности на Рейне?» Далее Гире намекал, что уверенность Франции в покровительстве России «была бы слабее, если бы наши отношения с Германией не внушали ей надежды».

    В третьем же и окончательном варианте Гире вычеркнул все указания на возможность купить русский нейтралитет солидными гарантиями на Востоке. В окончательном тексте он обращался к Шувалову с одним лишь пожеланием, чтобы Бисмарк помог России разрешить болгарский вопрос. Гире, видимо, опасался вызвать недовольство царя и ввиду этого в конечном счете устранил из письма все намеки на возможность соглашения с Германией в обмен за уступки на Востоке. В окончательном виде письмо Гирса сводилось к одному лишь пожеланию, чтобы Германия взяла на Востоке более благоприятный для России курс. Лично Гире, поскольку ото от него зависело, продолжал вести прогерманскую линию: в конце февраля 1887 г., т. е. незадолго до того, как он составлял это письмо, ему удалось провалить проект специальной французской миссии в России, возглавляемой виконтом де-Вогюэ.

    Автором этого плана был Флуранс. Французский министр оправился от своего январского оцепенения и с середины февраля стал настаивать на проведении военных мероприятий, необходимых для укрепления обороноспособности Франции. Он избавился от страха высказать солидарность с Россией. Между Флурансом и Эрбеттом возникла полемика, ибо посол продолжал утверждать, что Франция не должна предпринимать ничего, что было бы неугодно Бисмарку. Возник даже вопрос об отставке германофила Эрбетта 301 Флуранс предполагал послать де-Вогюэ в Петербург для переговоров об установлении франко-русского сотрудничества. Александр III относился к миссии Вогюэ сочувственно 302, и тем не менее его приезд в Россию не состоялся.

    Итак, первой причиной, которая не позволяла реализовать сделку, предложенную Радовицем, была объективная заинтересованность России в сохранении Франции как независимой великой державы. Но имелось и другое препятствие. О нем повествует записка советника российского Министерства иностранных дел барона Жомини, вообще говоря являвшегося сторонником того или иного договора с немцами. «Соглашение,— писал Жомини,— не могло бы быть установлено иначе, как на основе нашей помощи Германии против Франции и помощи Германии нашим планам на Востоке и особенно в проливах. Но сделка не могла бы быть равной, ибо мы предоставили бы Германии немедленную выгоду, а в обмен получим преимущество эвентуальное и отдаленное. Будучи уверенной в нашем нейтралитете, Германия могла раздавить Францию при первом благоприятном случае, в то время как мы не смогли бы использовать ее помощи на Востоке раньше, чем состояние наших военно-морских сил нам позволит что-либо предпринять» 303. Жомини указывал также на то, что нет оснований ожидать, что Бисмарк разорвет союз с Австро-Венгрией. Ввиду этого по существу и при наличии русско-германского договора «положение остается прежним, и честному маклеру по-прежнему будет трудно удовлетворить обоих союзников». Жомини все-таки высказывался за возобновление соглашения с Германией, однако его мнение не оказало влияния на решение Александра III.

    Поскольку Россия продолжала вести независимую политику, Бисмарк продолжал вредить ей по мере своих сил. Есть сведения, что в конце марта и в первые дни апреля он через третьих лиц обратился к принцу Баттенбергскому, подзадоривая его вернуться на болгарский престол. Возвращение Баттенберга означало бы самый дерзкий вызов царскому правительству. В этом случае появление русских войск в Болгарии стало бы вероятным. Россия оказалась бы столь крепко увязшей в восточных делах, что в Вогезах ее рука, вероятно, перестала бы чувствоваться14в. Правда, эти сведения о прямом обращении канцлера к Баттен-бергу не могут считаться вполпе достоверными. Но зато не вызывает никаких сомнений свидетельство источников, что Бисмарк подзадоривал болгарских регентов на провокации по адресу России. Достоверно известно, что Бисмарк поощрял Стамбулова пригласить принца в Софию. Он советовал регентам восстановить Баттенберга на престоле, провозгласить полную независимость Болгарии, порвав вассальные отношения к султану, и т. д. Бисмарк интриговал не только в Софии, но и в Лондоне: он уговаривал Солсбери поощрить болгар на вызывающие действия по адресу царя. Он побуждает премьера пригласить султана примкнуть к «средиземноморской антанте», что должно было вовлечь Турцию в антирусскую группировку 304. В то же время это не мешало Бисмарку отвергать попытки султана присоединиться к тройственному союзу. Бисмарк работал над созданием коалиции против России, но при этом свои собственные руки он стремился сохранить свободными. Он писал: «Мы не можем ставить наши решения о войне или мире с Россией в зависимость от Англии или Турции» 305.

    Солсбери разгадал смысл маневров Бисмарка. Он писал, что «князь Бисмарк желал войны с Францией», а когда ему стало очевидно, что Россия не согласится гарантировать свой нейтралитет, «князь постарался посеять вражду между Россией и Болгарией, надеясь, что в таком случае руки царя будут слишком заняты, чтобы позволить ему вмешаться в пользу Франции» 14в. Даже один германский автор был вынужден признать, что, поощряя возвращение Баттенберга, Бисмарк стремился «поджечь фитиль болгарской мины и вызвать всеобщий взрыв» — иначе говоря, разжечь англо-австро-итальяискую войну против России306.

    Французские государственные деятели оценивали положение так же, как и Солсбери. 15 февраля Флуранс направил русскому правительству следующее обращение: «Если Россия попадет в ловушку, которая расставлена для нас,— для нас и для нее; если она ввяжется в большую войну на Востоке, мы тотчас подвергнемся нападению на нашей восточной границе. Изобретая одну хитрость за другой и предлог за предлогом, Германия сосредоточила 120 тыс. на расстоянии выстрела от французской границы» 307.

    Гире заверил французов, что Россия не ввяжется в конфликт на Востоке 308. В середине марта Флуранс писал: «Мне кажется, что отношение Германии к России и Болгарии существенно изменилось. После того, как сначала Бисмарк выдал болгар на произвол царя, теперь он готов одобрить все их эксцессы и подстрекать их на то, чтобы уязвлять самолюбие русского народа и его государя» 309.

    Нельзя сказать, чтобы нажим, которому Бисмарк подверг Россию в феврале и марте 1887 г., остался без всяких результатов. Кое-чего Бисмарк добился. Необходимо вспомнить, что в январе 1887 г. царь отклонял мысль о каком-либо договоре с Германией. Ознакомившись с результатами переговоров Петра Шувалова с Бисмарком, Александр III не пожелал и слушать о возобновлении договора с центральными державами. Правда, несколько дней спустя, 28 января, он выразился на этот счет несколько мягче. В этот день он уведомил Гирса, что по «чрезвычайно важному» вопросу о русско-германском договоре у него «еще не установилось определенного мнения» и «окончательно» он сказать ничего не может. Во всяком случае он предпочитал «Тройственному союзу двойственный с Германией» 310. В таком положении вопрос о заключении русско-германского договора оставался без движения около двух месяцев.

    В течение этого времени Гире и Ламздорф напрасно сочиняли записки, в которых витиевато пытались доказать недоказуемое: будто гарантия русского нейтралитета во франко-германской войне явится лучшим средством удержать Бисмарка от нападения на Францию. В этих записках делались попытки обосновать невозможность франко-русского союза также и ссылкой на то обстоятельство, что «республиканское правительство не раз выказывало себя немецким из страха» 311. Влияние Каткова пересиливало, и царь твердил свое: «Все неудовольствие Бисмарка ясно: он понял, что раздавить Францию ему не дадут, вот и все» 15в.

    Однако ухудшение русско-германских отношений не замедлило доставить России различные трудности. Прежде всего это сказалось на положении в турецкой столице. «Наш посол в Константинополе свидетельствует,— писал Ламздорф в одной из только что упомянутых записок,— что германское влияние является решающим у султана. Расположение султана меняется в соответствии со степенью интимности, существующей между императорским кабинетом и Берлином». Ухудшение русско-турецких отношений было ударом для Петербурга. Дело в том, что вскоре же после Берлинского конгресса в русских правящих сферах начали рассматривать русско-турецкое сотрудничество в качестве лучшей — в данных условиях — гарантии безопасности России на Черном море 312.

    Новые осложнения ждали Россию и в Болгарии. Болгарское народное собрание отвергло выдвинутую царским правительством кандидатуру князя Мингрельского на болгарский престол. После этого Гире придумал новый прожект: заменить болгарское регентство одним «временным» регентом из русских генералов. Почему заменить австрофильских регентов новым русским регентом окажется легче, чем заменить их русским князем,— на этот вопрос вряд ли Гире мог дать членораздельный ответ. Он просто считал необходимым хоть «что-то» да предпринять для разрешения болгарского вопроса. У него не хватало духу откровенно расписаться в неспособности вернуть утерянные в Болгарии позиции. Но Бисмарк, конечно, отказался поддержать новый проект Гирса313.

    Результатом этого отказа явилось расстройство русско-турецкого сотрудничества в болгарских делах. Это сотрудничество наладилось было в 1886 г. и представляло для России известную ценность, поскольку султан являлся сюзереном болгарского князя. Нелидов сообщал: «Если бы... берлинский кабинет стал поддерживать» русское предложение «перед Портою, я не сомневаюсь, что это послужило бы к скорейшему и успешному с ее стороны согласию, наперекор уверениям великого визиря 314, который представляет султану Россию совершенно уединенною, бессильною предпринять какие-либо решительные действия в Болгарии и, следовательно, обязанною в конце-концов согласиться на решение этого вопроса в приятном Европе, а не одной России смысле» 315°. Александр III лаконично резюмировал положение, создавшееся для него в Константинополе: «Толковать с султаном все равно, что воду толочь. Не стоит» 316.

    В Петербурге опасались также, что и в Вене Бисмарк будет проводить резко враждебную России политическую линию. Еще в конце февраля Жомини писал в своей записке, что без соглашения с Германией Россия «не будет иметь возможности использовать влияние князя Бисмарка, чтобы заставить Австрию умерить свою враждебность по отношению к нашим интересам» 1в2.

    Новые трудности на Ближнем Востоке, и особенно в Болгарии, помогли Гирсу побудить царя возобновить переговоры с Германией относительно замены истекавшего в июне 1887 г. соглашения трех императоров новым договором. Как видим, полное соглашение вряд ли было возможно. Приходилось думать о частичной сделке. Подобно тому, как в начале февраля угроза Бисмарка прекратить поддержку Англии в Египте побудила Солсбери заключить соглашение с Италией, так теперь аналогичная угроза в отношении Болгарии не преминула повлиять на царя.

    19 марта после двухмесячного молчания Гире, наконец, заговорил со Швейницем о желательности возобновления договора с Германией без участия Австрии. Гире подчеркнул, что это возможно только при условии строжайшей секретности, чтобы не узнал Катков1вз. Как раз в это время замечалось некоторое охлаждение царя к Каткову, который в своей газете разоблачил существование договора «трех императоров» 317.

    12 апреля Нелидов узнал от султана об отказе германского посла поддерживать русские предложения по болгарскому вопросу. А на другой день, 13 апреля, Гире приступил к переговорам с замещавшим Швейница Бюловым о новом русско-германском договоре. В беседе с Бюловым Гире начал с жалоб на положение дел в Константинополе. Он указал, что с августа 1886 г. по февраль 1887 г. Порта придерживалась скорее русской ориентации, но теперь она поддерживает болгарских регентов и отказывается послать в Болгарию на их место нового регента, предложенного Россией. Хуже всего то, жаловался Гире, что султан не верит больше в возможность русско-германского соглашения, а потому мало обращает на Россию внимания. «Это вина Каткова»,— отметил Бисмарк на нолях донесения Бюлова. Далее Гире указал, что к оккупации Болгарии Россия может приступить только в «исключительной крайности»; ввиду этого можно только совместным давлением держав на Порту и на самих регентов побудить их уйти в отставку и уступить место «временному регенту», назначенному султаном из приемлемых для царя людей 1в5.

    С осени 1886 г., продолжал свои излияния Гире, России в ближневосточных делах обеспечена поддержка Франции. Но на Вену и Рим можно было воздействовать только через Бисмарка. Если бы удалось завербовать Бисмарка, то в оппозиции к России оставалась бы одна Англия. Забыв как будто, что в 1885 г. при такой же почти ситуации он проиграл румелийский конфликт, а в 1886 г. провалилась миссия Каульбарса, Гире храбрился, что оппозицию Англии он сумеет сломить, нажав на нее в Средней Азии 16в. Затем Гире перешел к вопросу о возобновлении договора с Германией и довольно прозрачно намекнул Бю-лову, что согласие царя на этот акт находится в зависимости от услуг, которые Германия захочет оказать в болгарском вопросе 1в7. Пометы Бисмарка свидетельствуют, что он в общем был согласен со всем, о чем его просил Гире, но считал нужным «выждать» — очевидно дальнейших шагов со стороны России 1в8.

    24 апреля Гире вместе с Павлом Шуваловым докладывал царю о необходимости возобновления договора с центральными державами и Германией, без привлечения Австрии 1в9. 29 апреля Гире набросал Швейницу общие начертания нового договора: Россия обещает Германии нейтралитет в случае франко-германской войны «без оговорки, что Германия не нападет на Францию».

    В 1884 г. при возобновлении соглашения трех императоров Бисмарк официально заверил русское правительство, будто он никогда не предпримет такого нападения, и Гире был готов удовлетвориться этой старой декларацией 318. В обмен он просил обещания, что Германия: 1) признает право России «на исключительное влияние в Болгарии», 2) будет всеми дипломатическими средствами противодействовать всякому несогласованному между нею и Россией изменению существующего порядка на Балканах и 3) обязуется способствовать соблюдению султаном принципа закрытия проливов. Гире не соглашался на пожелание Бисмарка гарантировать территориальную целостность Австро-Венгрии; он предлагал удовольствоваться заверением, что покушение на Австро-Венгрию не входит в намерения Петербурга, но что «Россия не может себя связывать в этом отношении».

    Гире далее высказался против включения в договор каких-либо условий относительно возможности захвата проливов, ибо все равно они останутся на бумаге: что-де может сделать Россия для овладения проливами, пока у нее нет достаточно сильного флота? «Заключить договор с Портой»,— заметил на это Бисмарк 319.

    На изложенной Гирсом основе и был составлен в Петербурге проект договора, который Шувалов в начале мая 1887 г. привез в Берлин в качестве базы для переговоров с Бисмарком 320.

    Мы нарочно изложили подробно это первоначальное экспозе Гирса. Те изменения, которые оно претерпело потом и которые нам еще предстоит рассмотреть, глубоко симптоматичны для природы русско-германских отношений того времени.

    Мы должны, однако, на время отвлечься от русско-германских переговоров, чтобы упомянуть о новой военной тревоге, которая поднялась в связи с так называемым делом Шнебеле.

    Содержание самого пограничного инцидента, связанного 6 именем Шнебеле, достаточно известно. 21 апреля 1887 г. в прессе появилось короткое сообщение агентства Гавас: «Из Меца сообщают: вчера в Novéant арестован французский полицейский комиссар Шнебеле» 321.

    Французский пограничный полицейский чиновник Шнебеле был приглашен его германским коллегой Гаучем для обычных деловых переговоров около пограничного столба. Поджидая Гау-ча, Шнебеле, расхаживая взад и вперед, нечаянно перешел границу. Не успел он сделать и несколько шагов, как на него набросились два германских полицейских агента и арестовали его. По французской версии, отбиваясь от германских полицейских, Шнебеле успел отступить за пограничную линию и был взят уже на французской территории 322. Немцы это отрицали. Вскоре выяснилось, что за некоторое время до этого германская контрразведка установила причастность Шнебеле к организации французского шпионажа. Германские полицейские, арестовывая Шнебеле, руководствовались постановлением лейпцигского верховного суда, причем распоряжение об аресте Шнебеле на случай, если он окажется на германской территории, было согласовано с канцлером. В первый момент после ареста Шнебеле Гауч признал, что он нарочно завлек Шнебеле на германскую территорию, чтобы его арестовать. Позднее он отрицал это и утверждал, что задержавшие Шнебеле полицейские действовали без всякого сговора с ним 323. Конечно, нет никаких оснований доверять позднейшим показаниям Гауча. Несомненно, что в отношении Шнебеле имела место провокация. Но пока нет данных утверждать, что провокационный способ ареста был подсказан канцлером или хоть, по крайней мере, применен с его ведома17в, хотя руководивший всем делом полицейский комиссар Тауш был довольно близким к Бисмарку лицом 324.

    В ответ на эту провокацию во Франции поднялась кампания в газетах, а биржа ответила на пограничный инцидент падением курсов. С 20 по 22 апреля 1887 г. французская 372% рента упала почти на три пункта — с 82.25 до 79.50325. Вплоть до 26 апреля германское правительство молчало о ходе следствия по делу об аресте Шнебеле. «В чем причина этих промедлений, этого молчания канцлера, столь быстро ориентирующегося в обстоятельствах, когда он хочет действовать, столь щедрого на словах, когда он хочет говорить? Какую угрозу, какое нестерпимое унижение готовит завтрашний день или следующий час?» — так характеризует французский исследователь то лихорадочное настроение, которое создалось в Париже 326.

    Такова внешняя сторона дела. Буланже и премьер Гобле решили использовать создавшееся тревожное положение для усиления обороноспособности Франции на германской границе. Об этом свидетельствуют как сам Гобле 327°, так и другие французские источники. «Наши военные власти,— пишет Ганзен,— хотят использовать обстоятельства, чтобы собрать вдоль эльзас-лотарингской границы столько же войск, сколько там имеется у Германии». «Таким образом,—заключает Ганзен,— обе армии ближе подошли друг к другу. Пушки могут заговорить в любой момент» 328. Греви рассказывал впоследствии Мюнстеру, что Буланже добивался от него предъявления Германии ультимативного требования выпустить Шнебеле и одновременно настаивал на сосредоточении войск на границе 329.

    Фактически дело ограничилось прекращением отпусков, концентрацией транспортных средств и т. д. Однако не подлежит сомнению, что не только Буланже, но и Гобле готовы были занять теперь воинственную позицию. Приблизительно через неделю после того, как инцидент был улажен, Гобле прямо заявил Эрбетту, что «может быть, было бы предпочтительнее покончить путем войны со всеми этими германскими склоками» 330.

    Греви и Флуранс энергично противодействовали Буланже и Гобле331, хотя Флуранс уже с середины февраля стоял за проведение, правда, в осторожной форме, некоторых военных приготовлений. Флуранс использовал дело Шнебеле для усиления атаки, которая как раз предпринималась умеренными республиканцами с целью свалить Буланже 332.

    В Париж прибыл Эрбетт и был использован противниками Буланже. Эрбетт возражал против проекта Буланже провести пробную мобилизацию одного корпуса. На этой почве между Эрбеттом и Гобле произошел следующий разговор:

    Гобле. Сами немцы разве не делают гораздо больше, стянув недавно к границе столько резервистов?

    Эрбетт. Ах, господин министр. Германия — это Германия. Это право более сильного.

    Гобле. Господин посол, я не могу допустить таких речей в устах нашего представителя за границей,8в.

    На что рассчитывали премьер и военный министр, думая занять смелую позицию? Всего естественнее согласиться с Гобле, который пишет в своих мемуарах, что ему придавала уверенность явная неуклюжесть германской провокации 333. Можно было надеяться, что столь неловко состряпанный инцидент Бисмарк вряд ли раздует в крупный конфликт. Но французских министров, кроме того, несомненно вдохновляло явное ухудшение русско-германских отношений 334.

    Январский кризис проходил под знаком русско-германского сближения, провозглашенного в речи Бисмарка 11 января. Теперь «сближение» сменилось явной враждой. Ввиду этого было мало вероятно, что Бисмарк в данную минуту решится на войну. Гобле и Буланже, требуя, чтобы Франция взяла твердый тон, надеялись без особого риска нажить себе лишнюю популярность посредством нескольких эффектных и «смелых» жестов. На самом деле воевать они не собирались. Гобле пишет, что генерал Буланже указывал ему на необходимость всемерно отсрочить войну — «хотя бы на год», пока не будет закончено перевооружение армии ,89. Напомним, что руководители германского генерального штаба считали себя вполне готовыми и требовали войны.

    Что является неясным в этом все еще темном инциденте, так это намерения Бисмарка. Сначала (24 и 25 апреля) его сын, очевидно по распоряжению самого канцлера, взял довольно агрессивный тон 19°. 25 апреля он сухо заявил Эрбетту, что если бы даже Шнебеле и действительно завлекли в западню, то в этом нет ничего особенного, ибо странно ожидать от какого-то полицейского рыцарского поведения. «Гораздо хуже, что чиновник французского правительства организует шпионаж». Когда Эрбетт стал отвергать подобную возможность, то Герберт Бисмарк грубо спросил, не воображает ли Эрбетт, что Шнебеле за свой собственный счет занимался таким дорогостоящим делом, как агентурная разведка.

    Но уже пометки канцлера на донесении Герберта об этой беседе свидетельствовали о каком-то повороте. Бисмарк признал недопустимость ареста официального лица, приглашенного для разрешения деловых пограничных вопросов.

    В последующие дни он быстро уладил дело, и Шнебеле был освобожден 335.

    Быть может, когда канцлер получил все материалы, провокация показалась ему сработанной слишком аляповато. Эрбетт сообщал, что германский посол в Париже, граф Мюнстер, рассказывал ему за обедом, будто «князь Бисмарк и даже граф Мольт-ке находят, что дело Шнебеле было плохо начато, и желали бы как можно скорее из него выйти» 336. Известно, что император рассердился на Герберта Бисмарка за его поведение в деле Шнебеле 337. Но если это так, то почему за неудачной провокацией не последовало других, более тонких? А если Бисмарк с самого начала не думал создавать из пограничного инцидента большого политического дела, то чем объясняется вызывающий тон Бис-марка-сына? Ведь не мог же его «гнев» иметь источником наивное возмущение тем, что французские чиновники занимаются организацией шпионажа. Или, быть может, в 20-х числах апреля Бисмарку были на руку разного рода инциденты, поскольку в это время шло обсуждение военных кредитов во вновь избранном рейхстаге338. Но с другой стороны, «карательный» рейхстаг 1887 г. не нуждался ни в каком агитационном воздействии, ибо консервативно-либеральное большинство не меньше самого канцлера было убеждено в необходимости новых вооружений. Как бы то ни было, в апреле 1887 г. Бисмарк поднял было новую военную тревогу, но затем он быстро ее потушил, не дав разгореться.

    В начале мая Павел Шувалов прибыл в Берлин. 11 мая он приступил к обсуждению с Бисмарком привезенного им из Петербурга проекта русско-германского договора. И тут почти с первых же слов еще раз подтвердилось, что объективное международное положение допускает для русско-германского согласия лишь довольно узкие рамки.

    Первая статья первоначального русского проекта гласила: «В случае, если одна из высоких договаривающихся сторон окажется в войне с третьей державой, другая будет со своей стороны соблюдать благожелательный нейтралитет и приложит свои усилия к локализации конфликта» 339. Вокруг этой-то статьи и сосредоточились основные разногласия.

    Бисмарк заявил Шувалову, что он не может допустить нападения России на Австрию. Он открыл портфель и извлек из него какую-то бумагу. К величайшему изумлению Шувалова канцлер прочитал ему текст австро-германского союзного договора, согласно которому в случае нападения России на Австро-Венгрию последней была обеспечена военная помощь Германии. Бисмарк лицемерно рассыпался в сожалениях, что обстановка 1879 г. принудила его заключить этот союз, но подчеркнул, что теперь он им бесповоротно связан. Ссылаясь на этот договор, Бисмарк предложил ограничить содержание первой статьи предполагавшегося соглашения, исключив из предусмотренных в ней обязательств возможность русского нападения на Австрию.

    Шувалов протестовал: «Если неожиданные осложнения на Балканах испортили бы наши отношения к Австрии, кто же смог бы определить, которая из сторон является нападающей?» — спрашивал Шувалов. «Опасения, что Россия нападет на Австрию,— заявил он,— совершенно неосновательны, разумеется при условии, что венский кабинет будет считаться с нашими интересами на Балканском полуострове» 19в. Иначе говоря, Шувалов не хотел поручиться, что Россия ни в коем случае не нападет на Австрию, и не желал предоставить Бисмарку положение арбитра в вопросе, кто является агрессором 340.

    Однако Шувалов должен был убедиться, что Бисмарк не уступит. Видя, что ничего другого не остается, Шувалов, скрепя сердце, согласился на требования Бисмарка. Но зато в ответ он поспешил и с своей стороны также внести «уточнения» в статью первую. Он предложил Бисмарку добавить к ней еще одно ограничение, определяющее, что нейтралитет России не распространяется на случай «нападения Германии на Францию».

    Теперь наступила очередь Бисмарка предаваться «разочарованию» 341.

    Все разговоры с Шуваловым Бисмарк начинал с заверения, что он совсем не собирается нападать на Францию 342. И в то же время Бисмарк почему-то оказывался крайне недовольным, когда Россия отказывалась соблюдать нейтралитет в этом, по его словам, совершенно невероятном случае.

    Но все возражения канцлера оказались тщетными. Шувалов настаивал, что раз уже в договор вводится уточнение принимаемых обязательств, то это должно быть сделано и в отношении Франции. Гарантия великодержавности Франции, заявлял Шувалов, в той или иной форме вообще является для русского правительства conditio sine qua non для заключения договора с Германией 20t>.

    Споря с Шуваловым о проблемах, связанных с европейской войной, Бисмарк не скупился на соблазны различными выгодами на Востоке. В первой же беседе он предложил Шувалову добавить к договору дополнительный протокол с сугубо секретной статьей, в которой он обещал «оказать моральную и дипломатическую поддержку» царскому правительству, если бы оно решилось захватить проливы. По собственному почину он предложил и добавление к статье второй. Статья эта толковала о противодействии невыгодному для России изменению status quo на Балканах. Бисмарк предложил добавить сюда пункт о недопущении возвращения Баттенберга на болгарский престол 343.

    Примечательно, что, приглашая Россию установить контроль над проливами и указывая на соглашение с Турцией как на путь к достижению этого, Бисмарк в то же самое время способствовал англо-турецкому сближению 344. Обещая России, согласно новому русско-германскому договору, свой нейтралитет в случае нападения на нее Австрии, Бисмарк по условиям австрогерманского союза обещал в то же время Австрии вооруженную помощь в случае нападения на нее со стороны России. Он избегал при этом всяких уточнений того, что следует считать «агрессией». Решение этого тонкого вопроса, кто на кого «напал», Бисмарк всецело оставлял за собой и предлагал положиться тут на его «лояльность» 345.

    При создавшемся положении вещей каждая сторона — и Россия и Австрия — должна была крепко подумать, раньше чем решиться на войну. Во всяком случае ни одна сторона не решилась бы этого сделать без предварительной консультации с германским канцлером. Но стараясь предотвратить австро-русский поединок, их столкновение один на один, Бисмарк посредством нового договора продолжал вносить посильную лепту в дело подготовки коалиционной войны против России с участием Англии. Обещая России «не мешать» захватить Константинополь, обещая препятствовать английскому флоту войти в Черное море 346, Бисмарк одновременно поощрял консолидацию англо-австро-итальянской антанты, ставившей цели диаметрально противоположные и прямо враждебные тем, которые выдвигал русско-германский договор. Значит, одной рукой Бисмарк приглашал Россию двинуться на Восток, а другой рукой он подталкивал Англию, Австрию и Италию оказать ей дружный отпор.

    Наконец, стоит вспомнить, что в 1883 г. германское правительство присоединилось к австро-румынскому союзу, согласно которому обязалось оказать Румынии военную помощь в случае нападения России.

    Теперь, по договору с Россией, Бисмарк обещал ей нейтралитет в случае войны с любой державой, сделав ограничение лишь для Австрии.

    Когда в конце 1887 г. Фраиц-Иосиф как-то упомянул об обязательствах Германии по румынскому союзу, Бисмарк возразил, что, собственно говоря, он дал свою подпись под этим договором только для того, чтобы поощрить Румынию заключить союз с Австрией. «Что же касается войск, то у нас их немного останется для Румынии...» 205

    После этой дипломатической акробатики мы поймем, почему такой серьезный человек, как Швейниц, мечтал о том, чтобы в Германии временно установилось «более бюргерское» и «менее гениальное» политическое руководство.

    Договор с Россией был подписан. Он получил название «договора перестраховки»: застраховав себя с помощью тройственного союза, Бисмарк как бы перестраховывал себя договором с Россией от ее вмешательства во франко-германские отношения.

    Но статья первая была принята в суженной формулировке, которая не удовлетворяла Бисмарка: русско-германский договор не давал канцлеру безусловной гарантии русского нейтралитета. Он мог рассчитывать на него лишь в оборонительной войне, а договор был ему нужен прежде всего для агрессии.

    Итак, Бисмарк не добился своего. Он не смог вовлечь Россию в фарватер своей политики. Летом 1887 г. он возобновил давление на Россию. Осенью оно достигло высшего напряжения. Бисмарк вновь принялся интриговать в Болгарии. Он продолжал работать и над укреплением англо-австро-итальянского блока и над вовлечением в него Турции. Он повысил пошлины на хлеб. Его пресса предприняла кампанию против русского государственного кредита. Бисмарк запретил Рейхсбанку и другим государственным учреждениям принимать в залог русские ценные бумаги. Но все было напрасно.

    Угрожая России и нарушая ее интересы, Бисмарк потерпел полное фиаско. Вместо того, чтобы добиться безусловного обязательства России соблюдать нейтралитет в войне между Германией и Францией, он только ускорил заключение франко-русского союза, предотвращению которого он в течение всего своего канцлерства посвящал все силы своего изобретательного ума, столь опытного в дипломатической интриге.

    «Исторические записки», 1946, кн. 18.

    G. Р., Bd. VI, N 1162, помета № 5.

    ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА РОССИИ ОТ ОКОНЧАНИЯ БЕРЛИНСКОГО КОНГРЕССА ДО ЗАКЛЮЧЕНИЯ ФРАНКО-РУССКОГО СОЮЗА (1878—1893 ГГ.) 347

    1. МЕЖДУНАРОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ РОССИИ ПОСЛЕ БЕРЛИНСКОГО КОНГРЕССА

    Русско-турецкая война была предпринята царским правительством в значительной мере для того, чтобы укрепить свое положение внутри страны. Война была выиграна, но вместо укрепления авторитета царской власти она привела к росту всеобщего недовольства. В стране возникла революционная ситуация. Внутри страны тучи сгущались. Царизм стоял на пороге 1-го марта 1881 г. Финансы русского правительства находились в плачевном состоянии. Бюджет сводился со значительным дефицитом. Угрожала инфляция и расстройство денежного обращения. Внешний кредит был подорван.

    Война еще раз подтвердила блестящие боевые качества русского солдата и русского офицера, но вместе с тем она вскрыла вопиющие недостатки в материально-технической части армии, ужасающую коррупцию интендантства, неподготовленность высшего командования. К концу войны снабжение армии пришло в полнейшее расстройство, ее санитарное состояние стало катастрофическим.

    Не менее тяжелым было и международное положение России, которая пребывала в состоянии полной изоляции. Англия, а по существу и Австро-Венгрия были прямыми ее врагами. Германия на словах выступала в роли «честного маклера», а на деле поддерживала Австро-Вепгрию и вела политику, враждебную России. Что же касается Франции, то она в те годы слишком боялась Германии, чтобы отважиться на проведение политики, неугодной германскому правительству.

    В период после Берлинского конгресса опасность для интересов России грозила прежде всего со стороны Англии. Правительство Биконсфилда (1874—1880 гг.) воспользовалось русско-турецкой войной, изоляцией и ослаблением России для того, чтобы усилить свою экспансионистскую активность на всем Востоке: в Турции и на Балканах, в Иране и в Туркмении, в Афганистане и в Китае.

    Последние три десятилетия XIX в. характеризуются резким усилением колониальной экспансии капиталистических держав, что было связано с начавшимся переходом капитализма в его империалистическую фазу. Раньше всего и сильнее всего это обострение экспансионистской политики проявилось в Англии. Английский капитализм в расширении колониальных владений и сфер влияния искал средства укрепить свое положение, подорванное конкуренцией более молодых капиталистических стран — Германии, США и др. Английская экспансия проявлялась и в Африке, и в Азии, и в Европе. Об агрессивной войне, затеянной в 1878 г. английским правительством против Афганистана, ниже придется говорить подробнее. В то же время подготовлялся захват Египта. Пустая шумиха английской печати насчет «защиты» Турции от России имела одной из своих целей прикрытие того грабежа Оттоманской империи, который учиняли сами англичане. «Из-за денежных интересов западных спекулянтов Англия и Франция решили свергнуть с престола вассала Порты!» — писал в своем дневнике Милютин, имея в виду египетского хедива !. Но наиболее угрожающий для России характер английская агрессия приняла в самой Турции. В то время, как английская печать во время и после русско-турецкой войны кричала о попытках России захватить проливы, в действительности ими старалось овладеть английское правительство. Об этих сокровенных замыслах Биконсфилд писал лорду Дерби еще до русско-турецкой войны — 4 сентября 1876 г. Он говорил в этом конфиденциальном письме, что при решении восточного вопроса «Константинополь с соответствующим районом должен быть нейтрализован и превращен в свободный порт под защитой и опекой Англии» 348. Когда немного позже, осенью 1876 г., русское правительство, понимавшее, куда клонят англичане, предложило ввести в Мраморное море соединенную эскадру всех великих держав, английский кабинет отклонил это предложение, которое было рассчитано на то, чтобы оградить проливы и турецкую столицу от посягательств Англии.

    После русско-турецкой войны Англия фактически оказалась хозяйкой проливов. «При теперешнем положении дел,— записал Милютин в своем дневнике 22(10) марта 1879 г.,— Англия уже владеет фактически и Константинополем, и проливами. Настоящий хозяин в столице Турции не султан, а представитель Англии». «Флот английский,— продолжал Милютин,— хотя бы и вышел из Мраморного моря, может во всякое время снова войти в проливы и даже в Черное море; никто ему воспрепятствовать не может. Турецкие батареи на берегах Босфора и Дарданелл, конечно, не откроют огня по британскому флоту» 349. Характерно, что в 1879 г. русское правительство обсуждало проект обращения к великим державам с предложением принять по общему соглашению постановление, что «в случае окончательного распадения турецкой империи не будет допущено занятие Константинополя и проливов ни одною из больших держав» 350.

    С Берлинского конгресса Биконсфилд возвратился в Англию в роли триумфатора. Мало того, что Биконсфилд добился пересмотра Сан-Стефанского договора и тем самым содействовал оставлению значительной части болгарского народа под гнетом Турции. Без единого выстрела он захватил Кипр, ловко ограбив ту самую Турцию, «защитником» которой он себя изображал. Кипрская конвенция от 4 июня 1878 г. (н. ст.) давала Англии возможность вмешиваться во внутренние дела Турции и являлась довольно своеобразным союзным договором — из числа таких, которые легко превращаются в протекторат одного «союзника» над другим. В империалистической концепции Биконсфилда Восток мыслился в качестве центра колониальных интересов Англии и превращение Турции в английского вассала составляло одну из главнейших составных частей экспансионистских замыслов британского правительства. Англичане явно собирались фактически ликвидировать принцип закрытия проливов для иностранных военных кораблей. На Берлинском конгрессе английская делегация огласила декларацию, в которой давалось произвольное толкование постановлений Лондонской конвенции 1871 г. В этой декларации за постановлениями Лондонской конвенции относительно закрытия проливов отрицался характер взаимного обязательства великих держав. В декларации объявлялось, что обязательства, принятые английским правительством на основе этой конвенции, сводятся исключительно к обязательствам перед турецким султаном. Иначе говоря, английское правительство отрицало, что обязательство уважать принцип закрытия проливов было дано державами не только Турции, но также и друг другу. Отсюда следовало, что, по мнению английского правительства, с разрешения султана британский флот может войти в Черное море. Британская дипломатия явным образом намеревалась обеспечить Англии возможность в случае надобности вводить в проливы военноморской флот.

    Такое намерение английского правительства означало для России угрозу на будущее. Что же касается настоящего, то налицо был факт посерьезнее всяких деклараций на международных конгрессах: эскадра английского военно-морского флота стояла в Мраморном море. Иначе говоря, не было никаких препятствий военного порядка, которые могли бы помешать английскому флоту войти в Черное море и приблизиться к берегам Южной России,— ибо Россия на Черном море в 1878 г. военным флотом не располагала. 10 августа (29 июля) 1878 г. английский министр иностранных дел лорд Солсбери в беседе с русским поверенным в делах Бартоломеем заявил о желании английского правительства заключить с русским правительством соглашение о немедленном отводе русских войск и английского флота от Константинополя В связи с эвакуацией турками 19(7) июля Шумлы, а затем 8 августа (27 июля) также и Варны царь отдал приказ главнокомандующему генералу Тотлебену о начале отвода русских войск из окрестностей Константинополя. В тот же день, 10 августа (29 июля), поверенному в делах в Лондоне было поручено уведомить Солсбери, что со своей стороны русское правительство ожидает немедленного отвода английского флотав. Вслед за этой телеграммой несколькими днями позже Министерство иностранных дел направило Бартоломею письмо, в котором разъяснялась русская позиция по вопросу об отводе вооруженных сил: «является несомненным, что со своей стороны мы не упустим абсолютно ничего, чтобы прийти к соглашению с английским правительством и с Портой в целях наибольшего возможного ускорения отвода русской армии и английского флота от Константинополя. Характер инструкций, которые Лайард (посол в Константинополе.— В. X.) получит из Лондона, окажет на это чувствительное воздействие»,— так гласило письмо русского Министерства иностранных дел поверенному в делах в Лондоне 351. Нетрудно видеть, что английское правительство, стремясь сделать вопрос об отводе вооруженных сил предметом специального англо-русского соглашения, рассчитывало тем самым лишить Россию важного средства воздействия на Турцию, посредством которого Россия могла добиваться от Турции выполнения тех постановлений Берлинского трактата, которые туркам выгодно было саботировать,— ибо возможная задержка в эвакуации русских войск была именно таким средством. Когда Бартоломей начал обсуждать с Солсбери подробности предложенного английской стороной соглашения об отводе вооруженных сил, то выяснилось, что при отводе русских войск из окрестностей Константинополя английское правительство готово было отвести свой флот только в Галлиполи, т. е. в Дарданелльский пролив. Совсем же вывести флот из пролива оно намеревалось только после отвода всех русских войск в пределы Восточной Румелии и Болгарии 352. Русское правительство сообщило в Лондон, что, по его мнению, нет оснований для задержки флота в Галлиполи353. Позже, 29(17) сентября, поверенному в делах в Лондоне было поручено сообщить англичанам, что русское правительство ставит отвод русской армии в зависимость от точного выполнения Турцией условий Берлинского трактата 354.

    Фактически английский флот оставался в Мраморном море до весны 1879 г.— и вплоть до этого времени имела место непосредственная военная угроза русскому югу. Русское правительство на протяжении второй половины 1878 г. не один раз запрашивало от своего посольства в Лондоне информацию по вопросу о том, готовится ли Англия к войне против России в близком времени и. Чувство тревоги ни на минуту не покидало правящие круги Петербурга.

    2. МИССИЯ ГЕНЕРАЛА СТОЛЕТОВА В КАБУЛ

    Вскоре после того, как в феврале 1878 г. английский военный флот вошел в проливы и в те дни, когда английское и австровенгерское правительства вели интриги, направленные на пересмотр Сан-Стефанского мирного договора, в Петербурге со своей стороны принялись искать такие рычаги, посредством которых и Россия могла бы оказать контрдавление на своих противников. В связи с этим, когда в Англии 28 марта 1878 г. был объявлен призыв резервистов, русское правительство в ответ на это в мае 1878 г. предприняло сосредоточение войск Туркестанского военного округа в районах Чарджуя (на Амударье), Джамы и в Алайской долине. А затем последовал, говоря словами Маркса, «шахматный ход русских в Афганистане» 355. В конце апреля 1878 г. русское правительство вынесло решение о направлении в Кабул миссии во главе с генерал-майором Столетовым. Миссия выехала из Ташкента 9 июня (28 мая) 1878 г. и лишь в начале августа прибыла в столицу Афганистана. Добраться туда скорее не позволили пути и средства сообщения Средней Азии того времени.