Юридические исследования - Европа - век XX. Войны. Их уроки. Воля к миру. Д.М. Проэктор. -

На главную >>>

Дипломатическое и консульское право: Европа - век XX. Войны. Их уроки. Воля к миру. Д.М. Проэктор.


    В книге на основе обширного исторического и документального материала раскрываются проблемы возникновения мировых войн, их последствия для Европы, закономерность и объективная необходимость перестройки межгосударственных отношений в Европе на принципах мирного сосуществования, подчеркивается значимость вывода, сделанного странами социализма, что ныне и в будущем для европейских отношений нет альтернативы, кроме разрядки, прочного мира и сотрудничества между государствами. Рассчитана на широкий круг читателей.



    Д. М.Проэктор

    Европа — век XX. Войны. Их уроки. Воля к миру.

    Издательство «Знание» Москва 1984

    Проэктор Д. М.

    П78


    ББК 66.4 П78


    Европа — век XX. Войны. Их уроки. Воля к миру.— М.: Знание, 1984.— 208 с.

    45 к.    100 000 экз.

    В книге на основе обширного исторического и документального материала раскрываются проблемы возникновения мировых войн, их последствия для Европы, закономерность и объективная необходимость перестройки межгосударственных отношений в Европе на принципах мирного сосуществования, подчеркивается значимость вывода, сделанного странами социализма, что ныне и в будущем для европейских отношений нет альтернативы, кроме разрядки, прочного мира и сотрудничества между государствами.

    Рассчитана на широкий круг читателей.

    ББК 66.4 327


    „ 0801000000—124 п Су|

    073(02)—84

    © Издательство «Знание», 1984 г.

    ОТ АВТОРА

    Завершается XX век. Чем ближе к его концу, тем выше потребность осмысления его событий в целом. Этот век стал временем глубочайших изменений в мире. И на протяжении всей его истории проблема мира и войны занимала в ряду событий все более важное, а затем и решающее, ключевое значение. Великая Октябрьская социалистическая революция — величайшее событие века — открыла новую эпоху. Декретом о мире социализм противопоставил империалистической политике войн ленинскую политику подлинно мирных отношений между народами и государствами на демократических основах. Социализм стал, главной силой, преграждающей путь развязыванию войн империализмом и реакцией. Так было в прошлые десятилетия, так остается сейчас, когда противоборство сил мира и войны достигло особой остроты.

    Именно это последнее обстоятельство определило для автора общую направленность темы. Мы хотели бы в данной работе бросить общий взгляд на европейские события XX столетия с одной-единственной точки зрения: мира и войны.

    Известно, что проблемы войны, мира, международной безопасности глубоко разработаны общественно-политической мыслью стран социализма. Программа мира, выработанная КПСС, ~дает глубокие ответы на принципиальные вопросы, поставленные ходом истории в этой важнейшей сфере международных отношений.

    В центре нашего внимания — уроки военных конфликтов, военно-политических кризисов и конфронтаций этого столетия, как они воспринимаются в его конце в свете накопленного опыта. Мы хотели бы привлечь внимание читателей к судьбам агрессий и агрессоров и к вопросу о путях сохранения европейского мира, исходя из этого опыта.

    Прошлое всегда может открыть глазам современников какие-то новые стороны, позволяющие лучше понять динамичное движение времени. Ведь все мы стоим на грани второго и третьего тысячелетий. Масштабы надвигающегося рубежа невольно заставляют думать обобщенными категориями и сопоставлять новое с пережитым.

    При избранном подходе мы делаем особый акцент на событиях двух мировых войн, возникших в Европе и потрясавших этот континент. Международный империализм как общественная система был главным виновником обоих мировых конфликтов. Однако, изучая «анатомию» агрессии, мы помним, что обе они начались с германской земли. Это определяет преимущественные акценты нашей работы.

    В Европе XX столетия диалектика общественного развития проявлялась особенно ярко. Здесь впервые победил социализм, образовалось социалистическое содружество. Но здесь же возник фашизм и здесь он был сокрушен. Противоборство двух общественных систем достигало наибольшей остроты также в Европе. Но и здесь дала наибольшие плоды разрядка. Через центр континента пролегла линия прямого военного противостояния двух самых мощных в истории военно-политических союзов. Но и здесь же могут сложиться условия для долговременного и устойчивого мира.

    ПРОЛОГ

    ТИХАЯ новогодняя ночь

    Опустилась тихая новогодняя ночь. Первая ночь двадцатого столетия. В европейских домах светятся елки. Звенят колокольчики. В храмах идут богослужения. В проповедях говорят: «Блаженны миротворцы».

    Папа римский благословляет наступление нового века со словами убежденности во всеобщем мире.

    Президент Франции Лубэ на официальном новогоднем приеме в Елисейском дворце заявляет: «...успехи наук, искусств и промышленности докажут, что величие и могущество в будущем станут приобретаться только путем мирного соревнования тружеников». В Париже открывается Всемирная выставка как символ всеобщего мира, процветания и сотрудничества.

    Международная женская лига мира и голландская лига всеобщего разоружения в первый день нового года обращаются к английской королеве Виктории с призывом прекратить войну в Южной Африке: «Протяните руку мира!»

    В России новогодняя пресса обсуждает вопрос об ограничении всеобщих вооружений. В опубликованном накануне политическом прогнозе предсказывается: «Закончилась эра кровопролитных войн».

    В немецких домах поют: «Тихая ночь, святая ночь...»

    Глава ¡.ПЕРВАЯ КАТАСТРОФА

    Тост кайзера

    «Сегодня надо выпить два бокала. Первый — в честь прошлого и воспоминаний. Второй бокал — за современность и будущее. Поэтому порох держать сухим, меч — отточенным. Цель ясна, силы в готовности, пессимисты изгнаны! Мой бокал за наш вооруженный народ! Германской армии и ее генеральному штабу — ура! ура! ура!»

    Такими словами кайзер Вильгельм II завершил свой тост в блестящем обществе высших генералов рейха на банкете 26 октября 1905 г. в честь 105-летия со дня рождения фельдмаршала Мольтке.

    Кайзер говорил, что в новой германской империи нет ничего выше ее доблестной и непобедимой армии. «Из германской империи возникнет мировое царство,— сказал он.— Где немецкий орел захватил владения и запустил свои когти в землю, там эта земля становится немецкой и таковой же останется!»

    Все, кто восторженно внимал словам кайзера, прекрасно понимали: он говорит не только о будущем. Он бросает вызов старому поколению политиков.

    Бисмарк сделал свое дело. Он и те, кто ему служил, дали Германии, что могли, и взяли от славы все, что им полагалось.

    Бисмарк был теперь слишком тяжеловесен и величествен. Как тот монумент, который поставлен в его честь в центре Гамбурга. Но, несмотря на величие, его политическое мышление казалось чересчур старомодным в эту новую эпоху, когда, как убеждали кайзера его хорошие и умные друзья, нужна иная хватка.

    Именно он, кайзер Вильгельм II, должен занять освобождающееся место и олицетворять молодую империю, которой предначертано великое будущее. И достигнуть его можно отнюдь не медленно расчетливой дипломатией прошлого.

    Стратегия Бисмарка — держать Европу в состоянии равновесия — конечно, до поры до времени, предотвращала создание антигерманских коалиций. Но ненадолго. Их вероятность предвидел еще Мольтке. «Нам придется вести борьбу в течение 50 лет, чтобы удержать захваченное за 2 года»,— сказал он после объединения Германии в 1871 г. С Австрией удалось заключить союз. С Англией на время наладились спокойные отношения. Франция оказалась изолированной в Европе, особенно после того, как бросилась в колониальные авантюры, сталкиваясь с Британией. И Германия смогла выйти на широкую мировую арену.

    Но уже восьмидесятые годы отмечены острой конкурентной борьбой с Англией. А в 1896 г. молодой кайзер провозгласил тот самый «новый курс», который означал переход к широкой империалистической политике. Равновесие кончилось.

    В Берлине думали категориями войны. Кайзер мог лишь смеяться, когда Бисмарк в 1892 г. говорил в Иене: «Эти войны (1866 и 1870/71) были необходимы. Однако, после того как они были проведены, я не считаю необходимым, чтобы мы и дальше вели войны. Мы в них ничего не достигнем. Я считаю своеволием и неумением, если мы снова ввяжемся в войны, не будучи вынужденными к этому вражеским наступлением... Агрессивные кабинетные войны мы не можем вести... Война, даже победоносная, не будет иметь для нации благоприятных последствий».

    Для руководителя великой Германии это недопустимое заблуждение, считали генералы. Надо применять силу, а не недооценивать ее. Военная сила и война решат новые задачи, в том числе и в России, против которой Бисмарк не рекомендовал воевать, что тоже было ошибкой. Только сила оружия сделает Германию великой мировой державой.

    Кайзер глубоко разделял мнение генералов. Он любил читать сочинения генерала Бернгарди, который писал: «Война есть орудие прогресса, регулятор жизни человечества, необходимый фактор цивилизации, созидающая сила». Да, именно так. Бернгарди утверждал: «Ошибается тот, кто полагает, что никогда не следует вызывать войну или добиваться войны».

    Генерал фон Хасселер высказывался, может быть, несколько прямолинейно, по-солдатски, однако кайзер и здесь не мог не соглашаться: «Если какой-либо народ имеет право на господство, то его завоевательная сила представляет высший нравственный закон, перед которым должен склоняться побежденный. Горе побежденным!»

    Все это было глубоко верно, пусть и жестоко, думал кайзер. Но пусть льют слезы по поводу войн жалкие либералы. Германия пойдет другим путем.

    Бисмарк получил отставку. Многие европейские газеты облетела в те дни карикатура: по трапу парохода сходит грузный канцлер в старомодном френче и неуклюжих сапогах. А вслед ему с палубы насмешливо глядит юный элегантный кайзер. Подпись гласила: «Боцман покидает корабль».

    Бушующий мир

    Обе мировые войны, порожденные империализмом, следовали одна за другой с разрывом в два десятилетия. Сжатые на столь узком историческом пространстве — менее жизни одного поколения, они возникли в одном и том же районе мира под воздействием одних и тех же сил. Но Европа стала генератором мировых войн отнюдь не из-за особой воинственности европейцев. Все противоречия общества концентрировались здесь наподобие массы энергии, высвобождение которой сопровождается колоссальными взрывами.

    Европейская политическая история последних столетий была прежде всего историей социальных революций и преобразований. Мировые войны, возникшие в Европе, не могли быть чем-то иным, нежели социальными процессами в военном обрамлении.

    Главные противоречия империализма воплощались прежде всего на европейской сцене. Те, кто хотел поразить конкурента в любом районе мира, старался бить его прежде всего в европейское сердце. Здесь развертывались острейшие классовые и социальные конфликты. И в десятые, и в тридцатые годы для власть имущих война казалась отнюдь не худшим и не слишком опасным средством сохранения социального статус-кво. Поэтому внутренние социальные побудители мировых конфликтов имели не меньшую значимость, чем внешние агрессивно-завоевательные. За «историческими решениями» политических лидеров стран капитала, за военно-стратегическими планами, разрабатываемыми в европейских военных штабах, неизменно стояли интересы господствующих группировок буржуазного общества.

    Мир в Европе в нашем столетни — важнейшее условие сохранения мира во всем мире. Война в Европе рождает мировую войну.

    Политическая жизнь в Европе, когда люди с любопытством и страхом ждали наступающего XX столетия и когда оно наступило, как всегда кипела в борьбе противоречий, эмоций и страстей. Это только порой кажется, что в международных делах бывают времена полного спокойствия.

    Современники каждого исторического отрезка времени переживают свои радости и невзгоды, свои надежды и опасности.

    Последние годы прошлого века не были исключением. Англия и Франция, соперничая между собой в Африке, одновременно вступили в острую схватку с Германией, которая после объединения в 1871 г. бурно раскрывала прежде скованные возможности. «Молодая» капиталистическая держава, она, как и Италия, «требовала своего», все громче ставила вопрос об «исторической несправедливости» в дележе мира. «Германский флот должен быть в состоянии помериться силами с морскими силами Британии в ее домашних водах»,— заявил в 1900 г. адмирал Тирпиц в рейхстаге при внесении закона о постройке мощного флота. Это означало выйти на путь широких колониальных захватов и нанести удар Англии. Вопрос о борьбе с ней за мировую гегемонию был предрешен.

    В мире сложились центры соперничества: Африка, Ближний и Средний Восток, Дальний Восток, Европа. В каждом возникали кризисные очаги. Они создавали новый фон глобального конфликтного развития.

    Это было время, когда Балканы считались пороховым погребом Европы. Здесь сплетались нити империалистической борьбы. Проходил путь из Европы в Азию. Из Атлантики в Индийский океан. Из Англии в ее главные колонии — Египет, Индию. Здесь шли дороги России и Австро-Венгрии к Средиземноморью, а Османская империя доживала здесь свои последние годы. Не было места на земле, пожалуй, за исключением Ближнего Востока, где история начертала бы столь резко линии своего динамизма. На этом стыке перемешивались культура, экономика, традиции трех континентов.

    И вот германский рейх провозгласил свое право на этот «узел» земли.

    Когда мы пытаемся вникнуть в механизм возникновения мировых войн, то не можем отвлекаться от общих умонастроений тех групп людей, которые принимали окончательное решение. Тогда воля к войне, определяемая империалистическими программами и агрессивной политикой, повсюду преобладала над волей к сохранению мира. Причина состояла не только в империалистических планах передела мира. Но в равной, а иногда и в большей степени в боязни правящих классов, верхушки буржуазного общества социальных сдвигов в своих странах. Война считалась испытанным средством «отвлечения» народов от революции. А поводы для войн либо всегда имелись, либо создавались преднамеренно.

    Царизм одну из своих задач видел в разделе Австро-Венгрии. Французский посол в Петербурге Палеолог сообщал в мае 1914 г. министру иностранных дел Дель-кассе о беседе с «влиятельным членом русского Государственного совета», который сказал: «Прежде всего мы должны присоединить Галицию. Наш военный министр генерал Сухомлинов мне на днях доказывал, что обладание Галицией необходимо для безопасности нашей западной границы». Сам Сухомлинов вспоминал позже: «Приблизительно с 1903 г. для меня стала ясна вероятность столкновения с Габсбургской монархией» (Австро-Венгрией.— Д. П.) и далее: «С 1909, а еще больше с 1912 г. я укрепился в убеждении, что при этом столкновении Германия будет помогать Габсбургам».

    Общий психологический настрой в среде германских правителей был совершенно однозначным. Там господствовал дух войны. Германия вмешивалась в любые конфликты. Где бы они ни вспыхнули, вскоре появлялся германский флот, а немецкие города украшались флагами. Когда США напали на Испанию, намереваясь отнять Филиппины, канцлер Бюлов посылает в Манилу боевую эскадру. Вне Европы кайзера Вильгельма II особенно привлекали Китай, Марокко, Турция, Центральная Африка. Геостратегически это означало стремление к мировой гегемонии. Но и разбрасывание сил. В 1897 г. Германия аннексирует за тысячи километров от рейха китайскую гавань Киао-Чао. В том же году Вильгельм начинает поход на Китай. Он напутствует генерала Вальдерзее своей знаменитой «гуннской» речью: «Пощады не давать никому! Пленных не брать! Убивать всех, кто попадет к вам в руки!»

    В Германии складывалось своеобразное распределение политических сил. Промышленность, наука, передовая литература — это сфера деятельности представителей самых разных социальных слоев. Но политика, государственный аппарат, военное дело находились в руках избранной касты неприкасаемых — юнкерства. Презирающее народ, архнконсервативное, напористое, оно поворачивало государственный курс внутри страны к реакции, давлению на силы прогресса. Вовне — к авантюризму и агрессин.

    Бесконечные парады, воинственные речи, празднества в милитаристском духе стали заполнять жизнь Германии. Алчные дельцы, промышленные воротилы, чиновники, военные, карьерные дипломаты заняли все места, от которых исходила власть.

    Генрих Манн писал о Вильгельме II: «На престоле Германии сидел безумный кайзер. Нерон карманного формата. Он, правда, не мог поджечь Рим, но он сводил с ума немецкого бюргера. Он превратился в идола своей страны, и все подданные старались переделывать себя по его образцу».

    Английский король Эдуард VII, его дядя, говорил в те времена о Вильгельме II: «Из-за невероятного тщеславия мой племянник подпадает под влияние всех подобострастных националистов из его окружения, которые ему все время внушают, что он должен стать величайшим властителем мира и должен добиться гегемонии Германии... Его малодушие — еще больше, чем его тщеславие. Он будет дрожать перед этими льстецами, если они его под нажимом генерального штаба призовут вынуть шпагу. Он не будет иметь мужества образумить их... Он развяжет войну не по своей инициативе, не из-за военного подъема, а из-за слабости».

    В Берлине основным врагом считали Британскую империю, раскинувшуюся по всему свету. Она жила Индией и не мыслила существования без нее. Но чтобы Индия навсегда осталась английской в этом бушующем мире, надо было иметь с ней прямое взаимодействие. Значит, самый сильный флот н целый пояс дружественных или зависимых государств на пути к Индии.

    Но времена стали меняться. Сначала Британия почувствовала цепкую французскую хватку. Разуверившись в возможностях установления гегемонии в Европе, Франция начала широкую колониальную политику в Северной Африке. Захват Туниса привел ее к соперничеству с Италией, имевшей здесь свои интересы.

    Это использовала нуждавшаяся в союзниках Германия. Способствуя сближению Италии с ее недавним врагом Австро-Венгрией, она добилась создания союза трех держав под эгидой Берлина. Тройственный союз, направленный на первых порах против Франции, вызвал к жизни ту причинно-следственную цепь действий и контрдействий в Европе, которая имела, как показало затем XX столетие, свою внутреннюю логику развития и свои катастрофические последствия. Создание одного блока вызвало появление другого (Антанты) и конфронтацию между ними.

    Италия, ставшая единой, обратила взоры на африканский северо-восток. Ее военные фрегаты все чаще встречались английским флотом на британских путях. Дальше начинались владения распадавшейся феодальной Османской империи. Она доставляла тысячи забот. Все хотели что-то получить за ее счет.

    Наконец, Россия. Здесь было два горящих пункта. Первый — проливы. Стремление царизма открыть путь к Средиземному морю неизменно встречало сопротивление Лондона. Второй — Балканы. В этом районе сталкивались интересы многих, включая Россию, Германию и Австро-Венгрию.

    Под воздействием нового фактора силы — Германии англо-французская конфронтация уступила место сотрудничеству. И вот в 1903 г. английский король Эдуард VII был встречен в Париже криками всеобщего восторга. А 8 апреля 1904 г. Делькассе и лорд Лэндсдоун подписывают договор «о сердечном согласии». Вековая конфронтация завершилась миром Англии со своим давним соперником, ныне одной из самых могущественных держав Европы. Англии пришлось многое уступить. «Отдать» половину Африки. Но иного выхода не было. Борьба вступала в новую стадию. Она концентрировалась в Европе.

    Таков был этот борющийся и бушующий мир. Все зорко следили друг за другом. Делали броски туда, где, казалось, образовался вакуум. Хватали, что еще можно было схватить. Но движущие силы политики отнюдь не были сосредоточены лишь во дворцах, в парламентах и кабинетах премьер-министров.

    «Бароны дымовых труб»

    В начале века в крупнейших капиталистических странах старая земельная аристократия, олицетворявшая собой прежнюю власть, вынуждена была тесниться под нажимом динамичных владык индустрии. Повсюду в Европе и в США они захватывают ключевые экономические позиции. Концентрация производства все шире охватывает экономику. Возникают тресты, объединяющие все ступени производства и сбыта. Нефть становится кровью новой индустрии. Рокфеллеры в США, Детердинг в Англии и Нидерландах надолго берут в свои руки миссию всемирных поставщиков горючего. В Германии новых владык называют «баронами дымовых труб». Наиболее богатыми оказываются производители оружия.

    Круппы, Тиссены, Стиннесы, Рехлинги, как и Армстронги, Виккерсы, Нобели, Шкоды, Шнейдеры, Креао, Манлихеры и многие другие с середины и второй половины прошлого века завладевают не только капиталами. Национальные границы играют для них все меньшую роль. И они спокойно поставляют свою продукцию не только союзникам, но и врагам.

    Их представители разъезжают по свету в поисках конфликтных мест. Они предлагают продажу оружия независимо от географии и политических целей сражающихся. Деловито участвуют в разжигании конфликтов там, где можно было их погасить. Фирма «Виккерс-Армстронг» через своих агентов немало помогла возникновению в начале XX столетия греко-турецкой войны.

    Английские производители оружия создают флот из железных судов. Французские — перевооружают армию н строят корабли еще лучше английских. Русские — создают необычайную по силе полевую артиллерию. Франция объявляет в 1885 г. гигантский по тем временам восьмилетний военный бюджет: более чем 215 млн. франков.

    В Англии в 1889 г. сэр Джордж Гамильтон вносит в парламент акт о «морской обороне», целиком продиктованный интересами военных промышленников: построить за 4 года 70 судов, на что ассигновалось более 20 млн. фунтов стерлингов.

    Британское адмиралтейство зависит теперь от фирмы Уильяма Армстронга, который не только строит новейшие суда и пушки, но и производит броню, торгует своим товаром с Италией, Аргентиной, Чили и другими богатыми покупателями.

    Германия небывалыми темпами создает новое и новое оружие. Владыки Рура все больше влияют на политику. Альфред Крупп сделался угодным еще прусскому королю, когда подарил ему в 1847 г. свою первую пушку. И вскоре без его орудий уже не могла существовать армия. Он владеет монополией на поставку артиллерии нейтральным странам. Маузер и множество других фирм делают винтовки, Бергер — пулеметы, Нобель усиленно производит порох, объявляя свои заводы главной гарантией прочного мира. Во Франции Шнейдер, Гочкис, Сен-Шамон выпускают тысячи орудий, пулеметов и множество броненосных судов.

    И здесь происходило то самое, о чем В. И. Ленин говорил, характеризуя монополии, вырастающие из концентрации производства, как силу, которая играет громадную роль в хозяйственной жизни, увеличивает власть крупного капитала, налагает «густую сеть отношений зависимости на все без исключения экономические и политические учреждения современного буржуазного общества» (Поли. собр. соч., т. 27, с. 421).

    Милитаризм пожирает Европу

    Доминирующей силой, оказывающей громадное влияние на политику, был милитаризм. Мы сошлемся на известную мысль Энгельса: еще в конце прошлого века милитаризм господствовал над Европой и пожирал ее. Ленин говорил о милитаризации, которая «проникает собой всю общественную жизнь» (Поли. собр. соч., т. 30, с. 137).

    Европейский милитаризм с начала XX века шаг за шагом превращался в автономные замкнутые машиннобюрократические империи с колоссальными богатствами, со своей политической стратегией, собственной идеологией, пропагандой, своими законами.

    Встроенный в буржуазное общество, он превращался в государство в государстве. И вместе с тем он оказывал на это общество возрастающее и всестороннее воздействие. По мере роста социалистической идеологии, левых движений и революционных сил он становился орудием контрреволюции и двигателем реакционной политики.

    И

    Милитаризм повсюду стал олицетворять «высшие государственные интересы» и шовинизм высшей пробы. Он уходил из-под контроля общества, его институтов и возвышался над ними.

    В представлениях тех, кто держал в своих руках власть, прежде всего в Германии, но также и в Австро-Венгрии, Франции, России, военная сила казадась всемогущей, как и во времена Римской империи. Даже более могучей, потому что опиралась на невиданную прежде технику. Все военное ставилось ими, безусловно, выше всего невоенного. Уже нельзя было считать служителей войны простыми смертными.

    Германский милитаризм представлял собой в те времена нечто образцовое и завершенное. Он представлял собой идеальную форму власти в государстве, где лидеры, тяготеющие к классовому абсолютизму, постоянно боялись оппозиции народа и рейхстага. Сила — во всем и везде. Носители силы — военные, кем бы они ни были,— выше простых смертных. Они не только служили престолу и «баронам дымовых труб», но и вели руку их политики. У них была своя идеология, которую они хотели сделать общегосударственной. Главный редактор журнала «Будущее» М. Харден писал: «Разве право существует? Разве стоят чего-нибудь разные высокие идеи?.. Только один принцип принимается в расчет — сила. Ее и требуйте, и прочь все остальное. Сила! Это звучит громко и ясно. Сила — это кулак. Вот и все!»

    С такими пещерными представлениями империализм вступил в XX век. С ними же он и завершал его, несмотря на то что такие представления на протяжении столетия приводили к катастрофам. Но об этом — в другом месте.

    С одной стороны, Германия долгое время была центром европейского революционного движения и либерализма. С другой — именно поэтому здесь на другом полюсе происходило интенсивное сплочение реакции, к чему имелись исторические предпосылки и весьма специфическая расстановка классовых сил.

    Следующие главные обстоятельства определили тот политический облик Германии, в котором она предстала миру накануне первой мировой войны:

    — консолидация консервативного крыла буржуазии и дворянства как реакция на революцию 1848 г., на рост пролетариата и его идей, на развитие либерализма, гуманизма, социал-демократии, идеи коммунизма, передовой философской и политической мысли;

    — объединение Германии «сверху» путем войн под эгидой Пруссии, еще больше закрепивших господство юнкерства, консервативной буржуазии и прусского милитаризма;

    — особенности начальной стадии империализма в Германии с его стремлением к переделу мира.

    Эти обстоятельства наложили глубокий отпечаток на германскую и европейскую историю не только начала века, но и четырех его первых десятилетий вплоть до 1945 г.

    Господствующая элита, особенно та ее часть, которая была представлена правым крылом юнкерства, милитаристами, придворной бюрократией, исповедовала свою, особую идеологию и общественную мысль. Основу составляли идея национальной исключительности, пангерманизм, мышление милитаристскими категориями.

    Своими корнями эта идеология уходила в далекое германское прошлое. Но теперь она представляла собой не только воспоминание, пришедшее в XX век. Она стала в эпоху нарастания революций средством выживания, самосохранения и самоутверждения господствующего класса, орудием борьбы с общественным прогрессом.

    Эти особенности приводили к милитаризации общества. Состояние, когда военное начало возвышалось над политическим и порой подчиняло себе другие сферы жизни, почти автоматически вызывало преувеличенные картины опасностей, грозящих со всех сторон. Разжигался национализм внутри. Милитаризм поглощал большую долю национальных богатств, захватывал непомерные экономические и политические позиции. Он нарушал экономические пропорции и связи. Его идеология оказывалась удивительно влиятельной. Ибо спекулировала патриотизмом, биологическими чувствами выживания, сохранения рода.

    Выступления наиболее реакционных лидеров Германии, генералов, консервативных политиков, журналистов, профессоров вращались вокруг одних и тех же вопросов: все соседи Германии — ее враги. Немцы как высший народ должны чувствовать себя как бы в осажденном лагере, в окружении и готовиться к тому, чтобы уничтожить всех врагов. И поэтому она должна быть сильнее их всех, вместе взятых.

    Германия отгораживалась от остального мира. Не политические, экономические или иные мирные отношения с другими государствами все более и более занимали верхушку, а военная сила как начало и конец устремлений.

    Профессор философии Берлинского университета Эйкен писал: «Наши враги восстают со всех сторон. Все наши ненавистники и завистники ползком подбираются к нам со всех сторон и изо всех сил стараются нам навредить». Профессор Лассен писал: «У нас совсем нет друзей. Нас все боятся... Европейский заговор сплел вокруг нас паутину лжи и клеветы». Эти патологические ощущения всеобщей враждебности к Германии являлись прямым следствием ее собственной империалистической политики.

    В вышедшей большим тиражом в 1912 г. книге Д. Фримана «Если бы я был императором» говорилось: «Что касается Бельгии и Голландии, то мелкие государства утратили право на существование уже в силу своего ничтожества... Франция должна быть раздавлена». Профессор фон Зайден в газете «Франкфуртер цайтунг» писал: «Германия должна и хочет быть одна. Германцы — избранное племя на земле». Газета «Локаль анцайгер»: «Бельгия принадлежит нам как подстреленная нами дичь. Ее нужно присоединить к Германии. И это необходимо не ради доставления удовольствия и чести этой скорлупе принадлежать к германской империи! Нет, но мы можем воспользоваться Бельгией как здоровым кулаком под носом коварного Альбиона». И так далее, до бесконечности.

    Правящие группировки европейских государств в одних случаях больше, в других меньше искусственно создавали атмосферу милитаристской истерии. Это было нужно, чтобы отвлечь внимание народа от внутренних проблем. Ослабить оппозицию. Подавить рабочее, социалистическое движение, оглупить трудящихся шовинистической политикой, превратить их в орудие правящих групп и бросить в пламя войны. Требовалось оправдать в глазах народных масс саму войну якобы для их защиты, а, по сути, во имя захватов и подавления других народов.

    И вместе с тем весь этот пропагандистско-милитаристский бред был реакцией на революционный протест рабочего класса против политики империализма. На улицах городов, на заводах, в рабочих предместьях — повсюду назревало глубокое недовольство общественной системой, которая втягивала Европу в небывалый кризис. Парижский конгресс II Интернационала (1900 г.) принял резолюцию, осуждавшую милитаризм и агрессию.

    В ответ на нее все консервативные силы Европы готовили свой удар.

    «Военные партии»

    Когда мы размышляем о возникновении войн в XX веке, больше всего надо опасаться упрощений. Европейские войны и конфликты возникали из сонма противоречий, всевозможных стремлений, влияний, воль, взглядов, надежд, оценок окружающего мира, догм, случайностей и многого другого, что отнюдь не легко поддается систематизации и сведению к однозначным толкованиям. Однако во всем этом многообразии противоречий всегда есть нечто особенно бросающееся в глаза.

    Повсюду в европейских столицах в окружении королей, самодержцев, президентов или великих князей можно было различать, говоря словами В. И. Ленина, «военную партию, которая говорит себе: силой надо пользоваться немедленно, не считаясь с дальнейшими последствиями» (Поли. собр. соч., т. 36, с. 333).

    «Военные партии», неразрывно связанные с буржуазным обществом, выражали интересы тех кругов, которые больше других стремились к войне. Они больше всех старались. И они всегда были самыми большими «патриотами». «Военные партии» — это воинственные экстремисты, объединенные главным свойством: преклонением перед военной силой. Войну, военные методы, угрозы оружием, всяческие давления, демонстрации и нажимы, воинственную риторику они во всяком случае считали стоящими выше политических методов, дипломатии. Нельзя сказать, что все представители «военных партий» обязательно были за войну. Бывало по-всякому. Вряд ли признались бы в особой любви к войне Бетман-Гольвег, или Асквит, или же, к примеру, болгарский царь Фердинанд. Но все равно более плохие отношения с другими странами они считали более хорошим вариантом для решения внутренних задач.

    Они, не колеблясь, выбирали войну, когда другие еще сомневались. Они, безусловно, ратовали за максимальное развитие вооружений, когда в парламентах еще спорили.

    Они, безусловно, выступали за максимальное развитие вооружений, объясняя это высшими, трудно понимаемыми другими соображениями. Роль «военных партий» все возрастала.

    За ними стояли владыки тяжелой индустрии, пожалуй, впервые понявшие, сколь выгодна война. С ними шла военная каста, уверенная, что свернуть кому-то шею гораздо проще и, главное, выгоднее, чем вести нудные переговоры. Разговор пушек они предпочитали тонкой дипломатии. Они отражали, особенно в Германии и Австро-Венгрии, психологию тех ура-патриотов, которые приходили в восторг от каждого нового крейсера, спущенного на воду, или от вида марширующих батальонов, и уж, конечно, от прошлых и будущих побед. И вероятно, самое главное: «военные партии» отражали настроение тех групп господствующих классов, которые больше всего опасались изменений «снизу» социального статус-кво. Опыт революций прошлого века и начала нынешнего научил их держать порох сухим не только против внешнего врага.

    Конечно, в каждой из европейских держав эти монстры имели свой облик. В Германии, где кайзер восседал не только среди создателей новейших промышленных чудес, но и гениев бюрократии и военщины, вышедших, казалось бы, прямо из феодальной эпохи, «военная партия» обладала особым влиянием. Она группировалась вокруг трона, главы морского ведомства адмирала Тирпица, юнкерско-буржуазного блока в рейхстаге, генерального штаба и «баронов дымовых труб».

    В Австро-Венгрии самыми большими патриотами разваливающейся монархии, которые не сомневались, что спасет ее только война, были наследник престола Франц Фердинанд, начальник генерального штаба Конрад фон Хётцендорф, военный министр генерал Кробатин, министр иностранных дел Эренталь. Они не только не исключали войну, но прямо-таки жаждали ее — против Сербии, России либо Турции. Она представлялась, по словам французского посла в Вене, «чуть ли не желанным выходом из нестерпимых болезней габсбургской монархии».

    В Петербурге, где после революции 1905 г. господствовал не просто страх, но ужас перед возможностью нового народного взрыва, тем не менее существовала вблизи трона своя группа авантюристов, готовая бросить страну в еще одно побоище. Министр иностранных дел Извольский говорил в 1907 г.: «В Европе назревают события. Мы должны быть свободны в Европе... Поднимемся мы только удачной войной с кем-нибудь, все равно с кем».

    Свои «военные партии» существовали в Париже, где министр иностранных дел Делькассе, военный министр Мильеран ничуть не противились военным решениям, а имя Пуанкаре стало синонимом слова «война»; в Лондоне, где премьер-министры Асквит, затем Грей, военные и военно-морские министры, адмиралы и промышленники по-прежнему верили во всемирное могущество британской военной силы. И так далее.

    Там и здесь эти партии провоцировали кризисы, всевозможные аннексии и локальные войны, нагнетали напряженность в конфликтных районах, будь то Босния, Герцеговина или Марокко. Делать хуже в политике всегда было легче, чем делать лучше.

    Все эти «военные партии», большинство лидеров которых были поразительными ничтожествами или чем-то около того, отличались невежеством в понимании общественного развития, полным пренебрежением интересами государств и народов, своих и чужих, и — мы снова повторяем это — непоколебимой верой в военную силу. Она, по их убеждению, может все. И решит в будущем все вопросы истории.

    Германия и Англия утверждали, что они очень хотят ограничить гонку вооружений и даже начать равномерное их сокращение. Но, конечно, чтобы все было справедливо и никто не понес ущерба. Они садились за стол переговоров о взаимном уменьшении флота — самого опасного тогда оружия. Но как только начинали подсчитывать соотношение сил, как-то сама собой возникала спекуляция цифрами.

    Военные там и здесь хохотали до слез, наблюдая, как трудятся чиновники политических ведомств, пересчитывая количество плавающих на море и еще непостроенных кораблей, как они подгоняют цифры, желая подтвердить что-то наперед задуманное. Они знали, что здесь кайзер, а там король и все их окружение думают как раз о противоположном, т. е. не об уменьшении, а о росте флота, и действуют соответствующим образом в полном единении с «военными партиями». Но делают вид, будто хотят его уменьшения.

    Все изображали, будто трудятся, не покладая рук, чтобы спасти мир, до тонкостей разобраться в соотношении сил и начать сокращение вооружений. В 1909 г. германский канцлер Бетман-Гольвег, адмирал Тирпиц, начальник генерального штаба Мольтке согласились предложить Англии договоренность о строительстве новых линейных кораблей, которая для Лондона была заведомо неприемлемой: Германия готова строить ежегодно не 4 дредноута, как задумано ее программой, а только 3. Но зато пусть Англия, предполагавшая заложить 8 дредноутов, ограничится четырьмя. Лондон, конечно, возразил. Тем более стало известно, что Тирпиц собрался через несколько лет все равно вернуться к прежним темпам. Кайзер соглашался во всем со своим адмиралом, которого высоко чтил. А за спинами обоих стояли рурские владельцы тяжелой индустрии.

    В Англии буквально то же самое. Все, от кого исходила власть, говорили, что не желают ничего другого так горячо, как мира с Германией и соглашения об ограничении строительства дредноутов. Но и премьер Асквит, и морской министр Мак-Кенна, и все их адмиралы и советники в один голос, конечно с огромным сожалением, констатировали, что, вероятно, Германия-то ведь ускорит, а не замедлит закладку новых дредноутов. Она их построит к 1912 г. не 13, а, может быть, на 6—7 больше. И тогда равновесие сил изменится. И поэтому вопреки мнениям невежд в военных делах, например лейбористов, переговоры вести можно, а одновременно надо гнать и гнать строительство новых дредноутов и всего другого.

    В конце концов все запутались в этих цифрах, и каждый строил дредноуты, сколько хотел и мог. Ибо и Тирпиц, и Мак-Кенна, и Вильгельм И, и король Эдуард VII исходили из преамбулы святости военных программ.

    Тем временем во всех странах росла антивоенная борьба. Проходили забастовки, массовые выступления трудящихся. Выдвинутый Лениным лозунг «Долой войну!» стал одним из главных лозунгов стачек в России, охвативших многие ее районы. «Мысль о войне теперь, в 1913 году, которому предшествовал 1912 год с миллионом участников в одних только политических стачках и который сам начался рядом грандиозных забастовок, едва ли может особенно улыбаться «ответственным» за последствия лицам»,— писала «Правда». Новый революционный подъем, начавшийся в 1910 г., перешел в политический кризис 1913—1914 гг. Вступление царизма в войну диктовалось, помимо прочего, стремлением предотвратить надвигающийся штурм царизма изнутри. Сходные процессы мы наблюдаем и в других державах, вступавших тогда в войну, особенно в Австро-Венгрии, Франции, отчасти и в Германии.

    Но предательство лидеров II Интернационала нанесло громадный ущерб международному рабочему движению. Став на путь поддержки «своих» правительств, партии II Интернационала оказались, по сути, в состоянии войны друг с другом, пошли в одних рядах с собственными генеральными штабами и своими правительствами.

    Кризисы, которых не хотели ликвидировать

    Европа, расколотая на два блока, именно тогда училась проводить тот курс, который позже стал называться «блоковой политикой». Это значило совместные действия против других и в ущерб другим. Соперничество, забота лишь о своих интересах. И ничем и никем не контролируемая гонка вооружений.

    Англия и Франция, заключившие в 1904 г. ^сердечное согласие», устраняли завалы давнего соперничества и, наоборот, возводили их против держав Тройственного союза. Германия прилагала геройские усилия, чтобы разъединить это «согласие» и предотвратить сближение России с Англией и Францией. Тем более что царизм оказывался во все большей зависимости от французского капитала.

    Каждый по-своему оценивал собственные и чужие возможности. Но все европейские политики в начале XX века считали себя в военном отношении достаточно сильными. И поэтому не очень сдерживались, когда представлялось выгодным, пусть ценой наиопаснейших международных кризисов и конфликтов, что-то захватить или где-то улучшить позиции для будущей схватки. Это и была «блоковая политика». Она всегда чревата конфликтами. Коли их не хотят предотвратить, они способны привести к войне.

    Во всей Юго-Восточной Европе — в Австро-Венгрии, на Балканах — ширилась национально-освободительная борьба. Она сотрясала габсбургскую монархию с ее отжившей политической структурой. Явное приближение восстания южного славянства против расползавшейся империи, государственный переворот в Сербии (1903 г.), революция в Турции (1908 г.) на фоне глубокого влияния первой русской революции и нового революционного подъема в России — вот главные причины того, что и в Вене, и в Берлине, и в Стамбуле росли ощущения надвигающейся катастрофы и тысячелетней империи Габсбургов, и стоящей накануне полного развала Османской империи. Их гибели не от войны, нет, а от внутренних потрясений.

    Австро-венгерские правители и их берлинские союзники видели выход лишь в войне. Она казалась спасением. Обуздать бунтующее южное славянство, подавить чернь, укрепить режимы, да и в конце концов просто уменьшить число потенциальных бунтовщиков, живущих в священных империях Габсбургов и гогенцоллернов,— есть ли для всего этого лучшее средство, чем небольшое кровопускание?

    Классовые и социальные сдвиги повсюду сложно переплетались и перепутывались с имперско-агрессивны-ми расчетами и планами.

    Если бы Германия, имея союз с турецким султаном Абдул-Хамидом, подчинила Османскую империю себе, если бы Австро-Венгрия нанесла столь ей желанный «прямой удар на Белград», то последствия могли бы стать необозримыми. Балканы, Ближний и Средний Восток, значительная часть Средиземноморья с их громадными ресурсами и мировыми стратегическими позициями оказались бы под десницей германского кайзера. Были бы закупорены жизненные артерии британского мирового владычества. Царизм расстался бы с мечтами о Балканах, проливах и Ближнем Востоке. Иными словами, вся международно-политическая структура Европы стала бы иной.

    Ни в Лондоне, ни в Петербурге, ни в Париже ни в коем случае не могли смириться с подобной перспективой. Она сплачивала против австро-германской коалиции, скрепляла узы Антанты, к которой Россия в конце концов примкнула.

    Австро-венгерская «военная партия» сочла турецкую революцию благоприятным знаком для задуманной давно аннексии Боснии и Герцеговины. Сразу же в конце 1908 г. возник кризис в отношениях с Россией и Англией. И новый взлет освободительного движения южного славянства против австро-венгерской двуединой монархии. Опомнившись, венские ястребы впали в ту панику, которая случается, когда сознающий свою слабость вдруг понимает, что сделал ошибку и надо сразу показать свою «силу». Генерал Конрад стал мобилизовывать свои армейские корпуса, чтобы тут же расправиться с Сербией. Нго сдержали в последний момент более трезвые головы.

    С другой стороны, аннексия Боснии и Герцеговины означала усиление германских позиций на Балканах в ущерб Англии и России. Торжествующие властители в Берлине, отслужив благодарственные молебны, еще больше уверовали, что можно все.

    Они теперь еще легче втягивались в новые конфликты. Так произошла серия «марокканских кризисов» между Германией и Францией. Промышленники обеих держав не хотели уступить друг другу влияние в Марокко, стране, богатой железом, но еще не ставшей ничьей колонией. Эти локальные кризисы были предупреждением для тех, кто не хотел видеть реальность. Они быстро перерастали в конфликты международных масштабов. Для улаживания этих в общем-то мизерных марокканских дел вмешались и Лондон, и Петербург, и даже Вашингтон, где президент Теодор Рузвельт отнюдь не желал усиления Германии за счет Англии и Франции.

    Еще более опасным событием стали Балканские войны. Впервые в этом столетии они показали растущую взаимосвязанность Европы в вопросах, касающихся войны и мира. И войны эти к тому же продемонстрировали одну из истин нашего века: там, где растет напряженность, может произойти обширный взрыв. Эта истина вполне подтвердилась в Юго-Восточной Европе с 1911 по 1913 г., когда вспыхнула серия конфликтов, в которых переплелись интересы национального освобождения и политика империалистического соперничества.

    Турецкое иго в Юго-Восточной Европе давно стало историческим анахронизмом. Оно созрело для уничтожения. Но разлагающаяся империя цеплялась за свои европейские владения. С каким-то восточным упрямством и фатализмом выносила она удар за ударом, медленно уползая в свою малоазиатскую метрополию. Теперь с «блистательной Портой» в Европе так мало считались, что полагали возможным объявлять ей самые бесцеремонные ультиматумы, а то и просто нападать без всяких уведомлений.

    Так и поступила в 1911 г. Италия. Она целилась на захват Триполитании и Киренаики, находившихся под эгидой Турции. Выбить турецкие гарнизоны не стоило труда. Но значительно сложнее оказалась борьба с местным арабским населением. Война затягивалась. Она дала толчок к совместному выступлению балканских государств против Турции.

    Царизм способствовал образованию «балканского блока». Он мог стать еще одним фронтом против Австро-Венгрии и Германии. Однако создание сепаратного сербо-болгарского союза (весна 1912 г.) с общей целью захвата Македонии насторожило Петербург: «Соглашение это рождено войной и рождено для войны»,— доносил Урусов, поверенный в Софии. В Петербурге опасались, что выступление славянских государств на Балканах преждевременно втянет Россию в войну с австро-германским блоком.

    Но Балканы кипели. В октябре Сербия, Болгария, Греция, Черногория вторглись в турецкие владения. Неся поражение за поражением, турки отступали к проливам. И чем ближе подкатывался сюда фронт, тем более ясным становилось в Европе: конфликт этот отнюдь не только балканский, но общеевропейский. Впервые в XX столетии появилось убедительное доказательство, что «ограниченные войны» в Европе — дело прошлого. И что отныне всякая местная военная вспышка почти неизбежно затрагивает всех.

    Военные корабли великих держав двинулись к Дарданеллам. Австро-Венгрия срочно мобилизует армии. Германский кайзер заявляет Францу Фердинанду: теперь он не побоится развязать войну европейского масштаба. Французский генеральный штаб также готов. Генералы приходят к выводу: если начнется «всеобщий конфликт», то условия для Тройственного союза будут невыгодными. «В такой обстановке Антанта имела бы наибольшие шансы на успех и могла бы одержать победу, которая позволит ей перекроить карту Европы». В Вене генерал Конрад требует немедленного выступления против Сербии. Лишь угроза Лондона «не остаться нейтральным, если дело дойдет до европейской войны», несколько утихомирила Берлин и Вену.

    Но на Балканах монархи боролись за каждый клочок земли, готовые, по словам царского министра Сазонова, «разжечь пожар мировой войны, чтобы в нем зажарить для себя яичницу».

    За первой Балканской войной последовала вторая, теперь уже между бывшими союзниками.

    И когда Болгария потерпела решительное поражение от Сербии и Греции, когда Румыния выступила на стороне победителей, когда Австрия готовилась напасть на Сербию с тыла, когда кайзер стал бояться такого шага из-за угроз Англии, когда разбитая Турция вдруг напала на разбитую Болгарию, когда, наконец, безумная алчность разгорелась повсюду настолько, что европейская война могла вспыхнуть по ничтожному поводу — например, будет ли Андрианополь болгарским, или порт Кавал-ла греческим, или город Скутари черногорским,— тогда для наиболее проницательных европейских наблюдателей все стало ясно. Эта хищная и мелкая борьба, это разрывание на куски земель, обагренных кровью многовековой освободительной борьбы, это соперничество — есть стиль, прообраз надвигающейся мировой империалистической схватки.

    Конечно, турецкий феодализм был сметен. Но результат вышел неутешительный. Права оказалась большевистская «Правда», писавшая тогда о балканских событиях: «Вот итог войны: не будет ни свободы, ни единства, ни экономического расцвета, ни независимости, ни мира».

    Скольжение к мировой войне

    Движение Европы к мировой войне раскрывало сложную историческую панораму империалистической борьбы в разных сферах и на всевозможных уровнях. В европейских столицах постоянно ссылались на смертельную опасность, грозящую со стороны других. «Военные партии» разжигали политические страсти. Они поворачивались спиной там, где можно было договориться. Выдумывали новые и новые поводы для вражды, угроз и страха. Они проталкивали высокие военные бюджеты.

    Они шли к войне, теряя в то же время нити руководства событиями. Обе задачи, которые они ставили перед собой, были для них неразрешимы. Ни первая — пресечь революционные изменения в жизненно важных районах Европы. Ни вторая — одновременно и неразрывно с борьбой за классовое выживание осуществить свои империалистические программы завоеваний и передела мира.

    Все это, повторяем, было невозможно и неразрешимо ни при той расстановке сил, ни при какой-либо иной, ибо противоречило ходу истории. Но все они шли таким путем по собственной слепоте и повинуясь ходу событий и тем закономерностям, которые диктовала общественная система, и следуя своей недоброй воле.

    Перед первой мировой войной правящие круги всех крупнейших европейских держав видели в общем и целом мир не таким, каким он был на самом деле, а таким, каким они хотели его видеть. Иллюзорным. Их анализ вероятного развития событий был ошибочен. Их представления о самом ближайшем будущем — последствиях социальных, политических, военных — имели мало общего с реальной действительностью, если рассматривать ее в широком плане.

    Безраздельно господствующая социальная система не только не пыталась затормозить бег к катастрофе, но всячески его ускоряла, не ведая, какими социальными последствиями все завершится.

    Каждая держава вступала в войну под своим лозунгом: «Место под солнцем» (Германия ), «Северная Африка— третьей республике!» (Франция), «Обеспечение путей в Индию для Британии!» (Англия), «Вперед, на Белград!» (Австро-Венгрия), «Америка и Тихий океан — американцам!» (США), «Желтый мир — Японии!» (Япония)... И все, конечно, «защищали отечество».

    Летом 1914 г. события катились к войне, подгоняемые всеми властителями Европы. И отнюдь не выстрел 20-летнего Таврило Принципа, убившего эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве, был причиной войны. Мировые войны не начинаются из-за убийства эрцгерцогов.

    Если бы мы заглянули в предвоенные дни в правительственные кабинеты и генеральные штабы великих держав, то увидели бы картину ужасающей никчемности большинства тех, кто «делал войну». Это ничтожества в понимании исторического процесса. Низменность мыслей, целей, действий. События все хуже контролировались. Внешне похожие на обвал, они шли в какой-то иррациональной последовательности, отражая иррациональность решений и поступков.

    Только политика разума способна в XX веке отдалять человечество от хаотического «скатывания в пропасть». Не доводить кризис до крайнего состояния — вот единственный путь. Ибо «без пяти двенадцать» оказывается слишком поздно. Никто не учитывал это в кризисные дни конца июля 1914 г. «Руководство событиями уже потеряно и камень покатился»,— заявил германский канцлер Бетман-Гольвег 30 июля на заседании прусского совета министров.

    По мере развития международного кризиса влияние «военных партий» на политические решения повсюду возрастало. Углубление кризиса постепенно вступало в стадию неконтролируемых импульсивных, временами панических рефлексов. Давление этих «партий» оказывалось в конечном счете наиболее организованным и целеустремленным. Во всех столицах все более бесконтрольное влияние на ход событий приобретали военные. Они тащили политиков в войну, когда те хоть немного упирались или колебались и медлили из страха.

    В Германии в правительственных кругах уже почти не имелось оппозиции милитаризму. Когда 30 июля на заседании прусского совета министров Бетман-Гольвег оказался вынужденным признать, что Германия находится в ситуации вступления в войну с одним союзником против четырех держав и что война уже представлялась не континентальной, но мировой, генеральный штаб немедленным вмешательством отрезал любые сомнения.

    Генералы не очень беспокоились по поводу вероятного вступления в войну Англии. Их вообще мало что беспокоило. Им все было ясно. Германская армия — лучшая в мире. Франция будет разгромлена за 6 недель. Россия — за полгода. Английские экспедиционные войска примерно в 150 тыс. человек, которые будут посланы на континент, еще не успеют развернуться в мощную армию и будут разбиты.

    Начальник генерального штаба Мольтке телеграфирует начальнику австрийского генерального штаба Конраду фон Хётцендорфу: «Немедленно мобилизуйтесь против России. Германия объявит мобилизацию». В Вене были развеяны даже малейшие сомнения. Одновременно Мольтке нажимает на Бетман-Гольвега. В результате на следующий день объявлено «состояние угрозы войны».

    В Вене ключевой фигурой последних дней перед войной стал тот же генерал Конрад фон Хётцендорф. Он форсировал объявление всеобщей мобилизации, начало войны, отводил всякие предложения о посредничестве. Он, как и вся «военная партия», шел напролом и рвался начать войну, не считаясь ни с какими политическими соображениями.

    В Петербурге в эти последние дни военный министр Сухомлинов, начальник генерального штаба Янушкевич, начальник мобилизационного управления Добророльский и их окружение также, как могли, ускоряли вступление царизма в войну. Янушкевич добивался всеобщей мобилизации. Он старался под видом частичной мобилизации начать всеобщую. Генералы напористо убеждали царя, который колебался, пугаясь последствий войны для «царствующей фамилии». Получив царский указ о всеобщей мобилизации, Янушкевич был в восторге. Он объявил, что поломает свой телефонный аппарат, дабы отрезать путь к ее отмене.

    Военный мийистр Франции Мессими, начальник генерального штаба Жоффр, глава партии сторонников войны Абель Ферри и их окружение вопреки массовым антивоенным протестам народа шаг за шагом делали свое дело. С 25 по 30 июля на свой страх и риск (президент и министр иностранных дел отсутствовали) они провели призыв запасных и объявили готовность вооруженным силам. По требованию Жоффра «войска прикрытия» выдвигались к границе. В последний момент, когда днем 1 августа Мессими начал передавать по всем округам телеграмму о всеобщей мобилизации, к нему зашел председатель совета министров Вивиани. Он только что имел беседу с германским послом. Имея кое-какие надежды на соглашение, он считал, что надо задержать телеграмму.

    Военный4 министр связался по телефону с заместителем Жоффра генералом Эбенером. И хотя все можно было еще остановить, генерал Эбенер, подобно генералу Янушкевичу, готовому «сломать свой телефон», не хотел упускать возможностей.

    Мессими положил трубку и сказал: «Уже поздно, механизм пущен в ход».

    Одна из величайших опасностей, против которых предупреждает история Европы 1914 г., состоит в том, что милитаризм оказался способен в критически решающие моменты международной обстановки столкнуть мир к войне. Даже не взирая на мнение политиков, не говоря уже о народах. В одном из немецких документов говорилось: «Правительство целиком полагалось на суждения верховного командования... В правительстве не было ни одного человека, который решился бы выступить против воли верховного командования». Война началась.

    Их звездный час?

    По мнению германских вождей, сначала все шло как нельзя лучше. Немецкие войска вторглись в нейтральную Бельгию, хлынули оттуда во Францию, затем отмахали пол-Франции. И были остановлены на Марне и вблизи Парижа. Эту остановку немцы сразу назвали «чудом на Марне», считая чудом, что их кто-то смог вообще остановить.

    Впоследствии легенда о «чуде» стала предметом глубокомысленных академических изысканий. Причины «чуда» находили в разных ошибках генералов. Например, генерал фон Клук слишком рано отдал приказ повернуть корпуса своей 1-й армии к югу, а вот если бы он не повернул, а шел чуть-чуть правее на юго-запад, все было бы по-иному. Париж бы пал, Франция бы пала и т. д.

    Однако на самом деле все проще. В 1914 г. суть была отнюдь не в преждевременном или запоздалом поворачивании к югу или куда угодно какого-нибудь генерала. Немцы не ожидали, что сумеют вопреки военной теории столь быстро ворваться во Францию. Французы не ожидали, что немцы также вопреки теории сделают это и что их французская, построенная тоже по всем правилам теории оборона окажется такой ничтожной и так быстро рухнет.

    Очень быстро вся довоенная теория пошла прахом. Действовала инерция масс. 1,5 млн. немцев, промаршировав 500 километров, устали, их тылы оторвались, коммуникации перепутались, снабжение сорвалось. Кроме того, пришлось снять два армейских корпуса из состава войск, наступавших на Париж, и срочно перебросить на Восточный фронт против успешно продвигавшейся русской армии. А поскольку у немцев все было рассчитано, эта непредвиденная перегруппировка существенно ослабила их под Парижем.

    У французов же, опомнившихся от шока, вновь возникли образы драматического 1870 г., поднялась новая волна патриотизма. Источники их снабжения были рядом, Париж, честь Франции под угрозой. Резервы тут же. Снова этот враг топчет французскую землю! Национальный подъем — вот что уплотнило их оборону. И немцы не прошли дальше Марны...

    В общем, германское командование уже к осени 1914 г. имело причины для разочарований. Крупный территориальный успех на западе отнюдь не означал разгрома французской армии. На Восточном фронте — и того хуже: австро-венгерские войска с громадными потерями были отброшены русскими армиями за сербскую границу. В Галиции русские успешно наступали. В Восточной Пруссии — тоже. 8-я немецкая армия отходила за Вислу.

    Это последнее обстоятельство вызвало переполох среди прусских юнкеров. Над их владениями нависла угроза. И какая! Пришлось принимать срочные меры. С Западного фронта, из-под Парижа, снимают те самые два армейских корпуса и направляют против России. Спасать Восточную Пруссию поручают генералу Гинденбургу — прежде командиру одного из корпусов, консерватору и тяжелодуму. И ставшему начальником штаба Людендор-фу, политическому близнецу своего командующего, но отличавшемуся от него напористостью и тем «солдатским* подходом ко всем делам, который сначала принес ему военный успех, а потом политическое банкротство.

    Обоим, как известно, в истории предстояло «блестящее» будущее: первому — стать президентом и вручить власть Гитлеру, второму — начальником генерального штаба и примкнуть к фашистам.

    Но это позже. А пока «фирма Г. и Л.», как их стали называть, смогла выправить дело. Поразительные ошибки, которые допустили бездарные царские генералы в руководстве войсками, привели к тяжкому поражению русских войск под Танненбергом.

    Ну а победители? Мы сошлемся на разъяснения, которые позже давал оберквартирмейстер Гофман, когда показывал посетителям ставшую «исторической» штаб-квартиру Гинденбурга в Восточной Пруссии: «Вот здесь фельдмаршал спал до битвы под Танненбергом, после битвы под Танненбергом и, говоря между нами, также и во время битвы под Танненбергом».

    Сразу же после этой победы заработала на полную мощь машина милитаристской пропаганды. Тогда-то, пожалуй, впервые в XX столетии и раскрылось, какими новыми возможностями обладает буржуазная военная пропаганда в обмане людей путем спекуляции на их патриотических чувствах. Битву в Восточной Пруссии сразу же стали называть «беспримерной в истории победой», «вторыми Каннами». Заявили, что она предопределяет скорую общую победу Германии.

    Затем следовало назвать главного героя, великого полководца, который одержал эту победу. Им стал Гин-денбург. И... пошло-поехало.

    Шовинистическая пресса захлебывалась от восторгов. Всякое чувство меры было утрачено. Пошлость не знала границ. Повсюду в Германии в честь эпохальной победы звенели колокола. Получивший титул «спасителя Восточной Пруссии» генерал фон Гинденбург удостоен высочайшей награды — ордена «Пур ле Мерит». Газета «Берлинер тагеблатт» писала: «Исполненный радости немецкий народ опять узнал нового полководца, которому приносит свою благодарность». Отныне не только ультраправая, но и либеральная пресса усердно создает легенды о «великом полководце» и «спасителе нации», нагнетает шовинистическую, антиславянскую истерию.

    До тех пор в течение столетий, кроме отдельных периодов, у народов России и Германии были большей частью нормальные, нередко близкие отношения. Взаимовлияние культур и хозяйственные связи обогащали. Теперь с начала эпохи империализма силы реакции во имя своих интересов постарались противопоставить друг другу оба народа, создать атмосферу отчуждения и розни.

    «Войну против славянства» объявили в те дни «исторической необходимостью». Известный писатель Эмиль Людвиг, позже заклеймивший культ Гинденбурга, тогда замечал: «Десятилетиями или же многие годы ждали офицеры, чтобы заняться своей профессией, своей наукой, своим искусством, которые прежде они должны были только лишь пробовать... Теперь настал их час, только они одни решают, а все остальные должны молчать».

    Культ милитаризма теперь усиленно насаждался для решения внутриполитических задач, для подчинения народа, для еще большего утверждения военного начала над политическим. Милитаризм же диктовал. Его должны были слушаться рейхстаг, канцлер и вообще всякие политики. Кайзер стал игрушкой генералов. И уж, конечно, господство милитаризма не оставляло места левым бунтовщикам, оппозиции и недовольным.

    Появились сигары Гинденбурга, ликеры, салаты, вод* ка, галстуки, жакеты, сюртуки — все носило его имя. К рождеству Гинденбург получил 360 пакетов с подарками и 300 подушек, которые были набиты волосами молодых экзальтированных патриоток. За несколько недель вышло множество брошюр о «Герое Танненберга». В начале следующего года младший брат Гинденбурга опубликовал его первую биографию, а уже летом 1915 г. у ратуш разных городов (сначала на королевской площади Берлина) появились громадные фигуры Гинденбурга из дерева. Каждый, кто хотел внести свою лепту в победу, должен был вбить гвоздь, так что изображение деревянного колосса постепенно превращалось в железное.

    Однако наибольшую выгоду от создания мифа «народного вождя» надеялись извлечь те, кто молча направлял его создание. Промышленники, юнкера, реакционные политики, военные дельцы стремились использовать фигуру Гинденбурга для того, чтобы сокрушить левых, либералов и овладеть всей полнотой власти.

    Германские промышленники и юнкера буквально потеряли голову в этом соревновании. Боясь опоздать, они теперь атаковали правительство массой записок и проектов полной реорганизации Европы и остального мира. В начале августа статс-секретарь МИД Ягов и бывший консул в Варшаве Рехенберг представили план отделения Польши и Прибалтики от России и создания в этих районах германских стран-сателлитов. Пангерманисты, считая, что настал их час, стали требовать перенесения германской границы до русской столицы. В конце августа — начале сентября магнаты тяжелой и электротехнической промышленности сформулировали свои «мирные» условия.

    Вальтер Ратенау, президент «электрического общества» (АЕГ), предложил создание европейского таможенного союза под контролем рейха. Он должен стать «величайшим достижением цивилизации». Стальные магнаты Тиссен, Кирдорф, Крупп и другие требовали присоединения Бельгии к Германии, занятия французских угольных бассейнов и побережья до устья Соммы.

    Цели войны, которые в общей форме сложились у правящей верхушки очень давно, теперь конкретизировались по мере роста военных успехов. Канцлер Бетман-Гольвег обобщил все предложения магнатов индустрии, банкиров, дипломатов в особой секретной записке. Из штаб-квартиры в ставшем историческим Кобленце 9 сентября он сообщил в Берлин заместителю статс-секретаря фон Дельбрюку свою программу. В ее основе лежала «центральноевропейская идея», отражавшая завоевательные тенденции и планы промышленников, военных и банкиров.

    Бетман-Гольвег использовал свою предвоенную переписку с Вальтером Ратенау и первым директором немецкого банка Артуром фон Гвиннером. Ратенау, который еще в августе 1914 г. получил задание возглавить отдел снабжения стратегическим сырьем в военном министерстве и тем связался с общими программами ведения войны, в первые же ее дни направил канцлеру большой доклад. В нем он суммировал свои прежние идеи 1911 и 1913 гг.: только путем решения «центральноевропейской» проблемы, т. е. завоевания всех стран Центральной Европы, Германия сможет усилиться настолько, чтобы противостоять как равная мировая держава Великобритании, США и России.

    Ратенау видел путь в компромиссе с Францией и неограниченном таможенном союзе Германии и Австро-Венгрии. Одной из целей войны он считал достижение этих «безусловных целей» Германии силой оружия.

    Бетман-Гольвег находился под влиянием планов Ратенау. Он воспринял все их пункты, особенно таможенное и экономическое сотрудничество Германии с Австро-Венгрией, как основу объединенной, конечно под германской эгидой, Центральной Европы. Дальнейшие цели могут быть достигнуты после того, как Германия сможет «положить на чашу весов» свой «политический перевес».

    Одновременно с обсуждениями «центральноевропейской программы» в конце 1914 г. срочно вырабатывались конкретные планы широких колониальных захватов. Сокрушить Россию. И главное, получить «заморские территории».

    В конце августа Ягов поручает статс-секретарю рейх-управления по делам колоний Зольфу дать конкретные предложения по переделу колоний.

    В записке «Передел африканских колоний Франции, Бельгии и Португалии» Зольф исходил из того, что в Европе Германия не получит больших приобретений. Но в Африке она должна иметь крупные колонии. Нейтральная Португалия отдаст Германии Анголу и Северный Мозамбик. Главная военная цель — создание «замкнутой германской колониальной области в Центральной Африке». Наряду с португальскими колониями сюда должны входить: Бельгийское Конго, Французская Экваториальная Африка, Того, часть Сенегамбии до Тимбукту таким образом, чтобы северной границей было течение Нигера.

    Владельцы громадных концернов в свою очередь конкретизировали, что и где захватить. Вот, например, выдержка из письма М. Эрцбергера, доверенного лица германского военного концерна Тиссена, адресованного в начале сентября 1914 г. кайзеровскому правительству. Его опубликовал известный немецкий историк Ф. Фишер. Главные цели Германии в начавшейся всеевропейской войне: 1. «Устранение невыносимой для Германии опеки Англии во всех вопросах мировой политики». 2. «Раздробление русского колосса». 3. «Устранение слабых мнимо нейтральных государств на немецких границах». Для этого установить военный протекторат над Бельгией, над французским побережьем от Кале до Булони. Далее — аннексия промышленно развитого района от Лонгви до Брие, «освобождение нерусских народов от гнета Московии» путем «установления немецкого военного протектората, в том числе и над Польским королевством». Для Австро-Венгрии предполагалось расширение территории за счет Украины, Румынии, Бессарабии.

    Тиссен требовал создания «великой центральноафриканской колонии» от Дар-эс-Салама до Сенегамбии путем захвата Нигерии (у Англии), Дагомеи и Западноафриканского побережья (у Франции). Расходы на войну он предлагал покрыть за счет эксплуатации захваченных территорий.

    Еще более широкие планы агрессии выдвигал сам Август Тиссен в записке, переданной правительству 9 августа 1914 г.: аннексировать Бельгию, французские департаменты Дю-Нор и Па-де-Кале с Дюнкерком, Ка-ном и Булонью, департамент Мозель с французским поясом крепостей Маас, Вогезы, Бельфор. На Востоке — захват прибалтийских провинций, районов Дона, Одессы, Крыма, области Азова и Кавказа. Это обосновывалось необходимостью обеспечить «германский сырьевой потенциал».

    Он предлагал захватить «сухопутный мост» через Южную Россию, Малую Азию и Персию против Британской империи путем прорыва в Индию и Египет. Так «складывается» германская мировая империя, которая присоединит еще и ряд африканских колоний европейских конкурентов. Это были грандиозные планы. И теперь они считались вполне реальными.

    Однако, несмотря на успехи, германская армия все же не смогла решить борьбу в свою пользу. К концу 1914 г. фронт останавливался в осенних грязях, дождях и в истощении. Различные частные операции завершились спазмами, которые описаны в тысячах военных книг и учебников и которые означали переход к всеобщему замораживанию на позиционных фронтах. Это были жестокие с большими потерями свалки, где уже никто голком не знал собственных целей, что произойдет и что всех ожидает.

    Провал исходных представлений о войне, символизируемых у немцев так называемым планом Шлиффена, у французов «планом № 17», произошел на Марне, в Галиции и Восточной Пруссии. После этого Германия вынуждена была начинать все сначала, по сути, новую войну. Но этот провал в равной степени касался и всех остальных. Ни один из расчетов воюющих держав не оказался верным. Вся европейская военная философия четырех десятилетий рухнула за несколько месяцев.

    Ни один генеральный штаб не имел ни малейшего представления, как вести эту невиданную «позиционную» войну. Вплоть до конца 1915 г., как слепые, пытаются все они что-то предпринять, бросая без счета сотни тысяч солдат на проволочные заграждения и под пулеметный огонь, сколачивая массы «артиллерийских кулаков», чтобы пробить эти позиционные укрепления, и не достигают ровным счетом ничего.

    Все несут чудовищные потери. Австро-Венгрия теряет до весны 1915 г. 1,6 млн. человек. Только в Сербии до декабря 1914 г. она уложила без толку 227 тыс. солдат. В Галицкой битве против России ее потери составили 25 тыс. убитыми и ранеными и 109 тыс. пленными. Уже одно это было военным потрясением и политической катастрофой. «Боже мой, как ведут войну эти люди»,— восклицает в своем дневнике генерал Макс Гофман по адресу верховного командования, хотя он мог бы то же самое воскликнуть и в свой собственный адрес.

    Война стала иной

    Почему же война застыла в оковах позиционных фронтов? Солдаты и унтер-офицеры видели перед собой колючую проволоку и пулеметы и думали, что причины в этом, т. е. в проволоке и пулеметном огне. Штабные искали ответа в тактических недостатках, например в неправильных построениях боевых порядков войск. Генералы повыше стали ломать голову насчет скудости резервов и новых технических средств, которые могли бы сокрушить броню многополосной обороны. И так далее. Все это было в какой-то мере логично. Однако представляло собой лишь частности.

    Более глубокие причины лежали в другом. Прежде всего в том, что все просчитались. Заранее подготовленные запасы иссякли, а мобилизацию экономики на длительную войну никто не предусматривал. Такой войны не ожидали. Оказалось, что огромное увеличение массы вооруженных сил само по себе еще не обеспечивало достижения военных и политических целей. Размеры военного механизма имели предел, за которым он уже не приносил выгод, а политически мог играть отрицательную роль.

    Массы вооруженных сил оказались выше реально требуемых. Милитаризм перестарался.

    Гигантский военный механизм, который действует по своим законам и к управлению которым в таких масштабах никто не был готов, давил на политику. Она повсюду оказалась во власти милитаризма. Соотношение между политикой и военным началом было нарушено. Возникало несоответствие между масштабами военной силы и ее возможностями. Военные руководители сразу же, как пишет Ллойд Джордж, «утратили всякое представление о путях к достижению конечной победы».

    Чем дальше развивались события, тем больше война стала идти по каким-то новым внутренним законам. Раскрученный маховик уже нельзя было остановить. Он набирал скорость под действием собственной массы. Мир военных величин терял человеческие измерения.

    Знаменитые сражения и битвы, о которых написаны горы книг,— в Артуа и Шампани, у Вердена и на Сомме, у Двинска, под Реймсом и Суассоном, на реке Изонцо, у Пашандейля во Фландрии, у Мальмезона и т. д., чуть ли не до бесконечности,— все они имели, конечно, свое военное содержание. Но важнее, особенно с дистанции нашего времени, видеть их социальный, политический и даже, можно сказать, политико-философский смысл.

    С точки зрения традиционно-военного подхода, уже где-то в 1915 г. стало происходить нечто труднопостижимое. Все вели войну по старым привычным правилам, идеально продуманным всеми генштабами, изложенным в уставах, как гранит незыблемым, в книгах военных профессоров, содержавших эссенцию мудрости.

    Но все авторитеты стали вдруг ощущать себя громовержцами, у которых молнии выпадают из рук. В облике войны происходил глубочайший переворот. Война становилась совершенно иной, какой ее себе даже приблизительно не представлял никто из тех, кто ее подготовил и вел. Развитие империализма привело к тому, что он теперь заставлял народы ставить на службу войне абсолютно все ресурсы, все достижения разума, науки, быстро развивающихся технологических знаний, максимум денежных средств. Не какие-то сверхъестественные «объективные законы войны» вынуждали делать все это, а именно империализм, сама «логика» его политики. Громадное повышение роли экономики воюющих государств в войне, или, как уже тогда стали говорить, «экономического фактора», происходило тоже отнюдь не автоматически, а в результате все той же злой воли — воли империалистической политики. И все это, вместе взятое, привело к иному военному качеству. Формы войны стали иными.

    «Экономический фактор», установившиеся непроницаемые «позиционные фронты» — все новое свалилось на генеральные штабы и «военные партии», как гром среди ясного неба. Ведь все привыкли действовать по-старому. «Только не ослабляйте моего правого фланга» — это предсмертные слова графа Шлиффена, начальника германского генерального штаба. Только нарушение этой священной заповеди, как уверяли его верные палладины уже после войны, и было причиной проигрыша Германией всей войны. Глупость и чушь.

    Империализм менял облик войны. И он же не смог осмыслить ее в новых формах. В этом была своя зловещая диалектика.

    Прежнего понимания войны в генштабах явно не хватало, чтобы осознать происходящее, а нового не было. К новому оказались не готовы.

    Просто тогда в буржуазном военном лагере не сразу смогли понять, что, действительно, война отныне и навсегда стала иной. Что она стала производной экономики, технологии. Что открылся тот путь, который к концу века приведет к полной революции в военном деле и приведет людей к мысли, что «всеобщая война» стала немыслимой вообще. Основы для такого вывода появлялись уже после 1915 г. Но тогда никто, кроме представителей революционной демократии, идеологов рабочего класса, кроме В. И. Ленина и русских коммунистов, кроме Либ-кнехта, левых социал-демократов в Германии и меньшинства разумных людей в других странах, не мыслил такими категориями. Никто даже не задумывался, что новые социальные процессы, экономика, наука, технология в конце концов начнут душить войну.

    Все с самого начала свидетельствовало о том, что конфликт между двумя военно-политическими союзами в Европе может контролироваться лишь до известной стадии. Если красная черта пересечена — управление им утрачивается. Он приобретает силу самодвижения. Политический разум отходит на задний план. Над всем главенствует фанатизм силы. Господство злой воли. Неуправляемость психологических стрессов. Упрощенное стремление превзойти другого в средствах и методах уничтожения, невзирая ни на что и постоянно подозревая, что другой может сделать что-то худшее раньше.

    В мировую войну вовлекались все новые страны. Турция, затем Болгария, Румыния, Япония, Италия и т. д., включая, наконец, Соединенные Штаты Америки.

    Новая индустрия, новые средства передвижения позволяли создавать и перемещать громадные армии, посылать их куда угодно. Ставшие взаимосвязанными в глобальных измерениях экономические потребности способствовали слиянию региональных конфликтов во всеобщий. Вовлечение гигантских народных масс неизбежно повышало значимость их интересов.

    Господствующие классы повсюду хотят переключать внимание и силы народов от внутренних проблем к внешним. Ограничивать революционные силы, обезглавить их, затопить в идеологических потоках национализма, шовинизма, ослабить рабочее движение. Борьба против империалистических конкурентов и вместе с тем против революции в собственных странах — таково было социальное содержание войны.

    Повсюду росло глубокое недовольство масс. Надвигались революции. Громадные социальные проблемы все более вплетались в движение войны. Никто никогда в буржуазном лагере не предвидел, сколь неодолимым способно стать это движение народов, направленное в совершенно иную сторону, чем того хотела и требовала официальная политика с ее аппаратом принуждения.

    На завершающей стадии первой всемирной катастрофы XX века именно социальные, именно революционные процессы стали всесильным дирижером, который определял звучание оркестра истории.

    Чтобы познать явление войны как целое, нельзя ограничиваться одной лишь военной стороной дела. Это старая истина. Но ее значение стократ возросло в рассматриваемую нами эпоху. На всех стратегических планах и расчетах, на всех битвах и сражениях, на поступках действующих лиц лежало теперь неизгладимое влияние русской революции, надвигавшихся революций в Германии, Австро-Венгрии и некоторых других странах. Прежде всего с социальных, а потом с военных позиций можно познать «большую» войну XX века.

    Развязка

    Сразу после победы Великой Октябрьской социалистической революции Советское правительство выступило за всеобщий демократический мир и за выход России из войны. Но как только 8 ноября 1917 г. оно обратилось к правительствам воюющих государств с официальным предложением о мирных переговорах, стало очевидным, что лозунг всеобщего демократического мира без аннексий и контрибуций неприемлем для обеих империалистических группировок. Страны Антанты не ответили на предложение.

    Однако германское командование под давлением солдатских масс заключило перемирие на всех Восточных фронтах (так называемые «солдатские миры»). Тяжелое положение Германии заставило ее отозваться на обращение Советского правительства. 20 ноября в Брест-Лито-вске, где находился штаб германского Восточного фронта, открылись переговоры.

    Германская «военная партия», те, кто диктовал политику и руководил войной, по-своему понимали происходящее. Они видели в российских событиях прежде всего возможность осуществить свои давние имперские планы. Они склонялись к мирным переговорам, но не для подлинного мира. Слова о мире могли быть средством, чтобы взять под контроль распространение революции в Германии, успокоить население, уставшее от войны, повлиять на внутреннюю демократическую оппозицию. Тем более они сомневались в способности Советского правительства продержаться более нескольких недель. И они увидели в заключении призрачного мира с Россией реальную возможность новых захватов в будущем. Не говоря уже о том, что снималось бремя войны на два фронта, а условия для успеха в планируемом на март 1918 г. большом наступлении на Западе с участием войск, которые теперь можно будет перебросить с Восточного фронта, значительно улучшались.

    Крупные промышленники вновь решили, что наступает их звездный час. Они шли в своих расчетах дальше всех и предполагали, что выход России из войны, свидетельствующий о ее слабости, откроет путь к желанным захватам прежде всего на Украине. Их требования были конкретными и далеко идущими.

    «Союз немецкой железной и стальной индустрии» в письме к Гинденбургу предложил от имени руководителей железоделательной промышленности мир с Россией. Тяжелой индустрии необходимы фосфатные руды Украины, кавказская и украинская марганцевая руда для сталелитейных заводов. Вспоминали, что до 1914 г. Россия располагала половиной мировой продукции марганца и возмещала три четверти германской потребности. Верхнесилезское объединение горных и металлургических машин требовало, чтобы Германия в любом случае имела предпочтительное положение в России относительно вывоза и ввоза товаров. Особо речь шла о «праве беспрепятственного приобретения и эксплуатации» немцами шахт. Оба немецких объединения тяжелой индустрии — западное и восточное желали, чтобы Россия стала «главным поставщиком сырья для Германии».

    Немецкое собрание торговых организаций объявило, что Россия, после того как от нее путем аннексии будут отделены Финляндия, Польша, Прибалтика, «должна быть превращена путем соответствующих экономических договоров в объект эксплуатации».

    Концерн Тиссена сделал 24 декабря представление правительству: поскольку мировой сырьевой рынок марганца контролируется Англией и США, особенно в Бразилии и Индии, необходимо занять преобладающие позиции в России, прежде всего на Кавказе. Тиссен особо подчеркивал значение для германской сталелитейной промышленности высококачественной криворожской железной руды. Ее захват тем более важен ввиду резкого ограничения ее вывоза из Швеции и Испании. Экспорт руды из Южной России в Германию, достигавший в 1911 г. 900 тыс. тонн, был прекращен. Теперь, по мнению Тис-сена, настало время возобновить его на «новой основе».

    Бесчисленные требования монополий тяжелой и легкой промышленности, особенно относительно Украины и Кавказа, приобретали решающее значение для германской военной политики и военной стратегии. 2 января 1918 г. канцлер Гельферих в письме статс-секретарю МИДа выразил мнение, что в будущем мирном договоре с Россией должно быть гарантировано не только обеспечение для Германии источников сырья, но и полное устранение с русского рынка англо-американских конкурентов. Русский рынок должен быть открыт исключительно и нераздельно для германского капитала.

    Монополии действовали в тесном союзе с военными. Еще за две недели до Октябрьской революции начальник политического отдела верховного командования генерал фон Бартенверфер обратил внимание канцлера на решающее значение Украины во всей экономике России: она дает треть всей сельскохозяйственной продукции и покрывает 70 процентов потребности в угле и руде, являясь «зерновым и сырьевым складом Великороссии».

    Генерал заявил, что господство Германии над Украиной должно стать «важнейшим элементом ее мировой политики». Он сформулировал цели «украинской политики», которые впоследствии фактически были после консультаций с кайзером и Гельферихом приняты на переговорах в Брест-Литовске: господство на Украине, затем на Кавказе, оттеснение России от Черного моря и проливов, отделение ее от Балканских стран, открытие Германии пути от Берлина к Багдаду, «ослабление Польши путем использования противоречий между нею и Украиной».

    Эта концепция уже давно была одной из любимей-ших тем пангерманистов, а позже нацистов. Канцлер Бетман-Гольвег провозглашал отделение Украины от России в 1914 г. в качестве одной из главных целей войны. Теперь в 1917 г. верховное командование уже конкретно настаивало на «прямых сепаратных переговорах с Украиной», что получало полную поддержку руководителей германских промышленных монополий.

    Так поняли они смысл и возможные последствия для себя происшедшей в России революции.

    Все эти обстоятельства определили позицию Германии на переговорах в Брест-Литовске. Они представляли собой смесь империалистической политики и военно-стратегических соображений, очень плохо увязанных с общим положением Германии и общей обстановкой вообще.

    Тактическую основу действий германской делегации на переговорах в Брест-Литовске составляла прежде всего концепция так называемой «автономии» ряда областей России, включая Прибалтику, Польшу, Финляндию, что на деле означало их отторжение и создание в той или иной мере зависимых от Германии государств. Генерал Людендорф, теперь руководитель вооруженных сил на Востоке, в инструкции руководителю германской делегации генералу Гофману прибавил требования и об отторжении от России Молдавии, Восточной Галиции, Армении, после чего «будут созданы условия для тесных экономических отношений» с Россией и «возможно, союза с Россией».

    Россия должна быть разделена на три части: Великороссию, Украину и Финляндию. Финское правительство Свинхувуда было признано Германией еще 6 января. Военные во главе с Людендорфом требовали немедленного начала наступления на Петербург. «Свергнуть правительство большевиков» и заключить с «новым российским правительством» мир полностью на германских условиях. Они настаивали на немедленной военной оккупации Украины и Прибалтики. Кайзер, конечно, согласился. Это назвали «освободительное мероприятие».

    Утром 18 февраля 1918 г. началось наступление германских войск против Советской России. Генерал Гофман сказал: это будет «просто военная прогулка с помощью автомобилей и железных дорог». Советское правительство заявило решительный протест против вероломного наступления.

    Германские войска достигли Двинска, Нарвы, Минска и других городов. 22 февраля СНК публикует декрет «Социалистическое Отечество в опасности!» Началась массовая мобилизация революционных сил на защиту Отечества. Только что родившаяся Красная Армия дала первый отпор агрессорам.

    На Украине упорное сопротивление германским войскам было для них совершенно неожиданным. Почти 30 немецких дивизий оказались связанными и не могли быть переброшены, как предполагалось, на Западный фронт. Революционная Россия спасла жизни многих и многих французских и английских солдат!

    С самого начала «освободительное мероприятие» германской армии приобрело характер открытого грабительского похода. 19 февраля из берлинского министерства иностранных дел последовала рекомендация «придать акции помощи экономический приоритет и направить усилия на захват украинских залежей руды», установить контроль над речными путями для вывоза зерна. Прусский военный министр фон Штейн указывал на необходимость «в качестве вознаграждения за военную помощь» обеспечить «участие Германии в украинских железных дорогах, чтобы на этой основе оказывать решающее влияние на экономические отношения Украины; продукцию этой страны в самых широких размерах использовать для немецкого народного хозяйства».

    На конференции 5 марта 1918 г. под председательством Гельфериха экономические и финансовые «требования» к Украине были «утверждены».

    Учитывая необычайную сложность обстановки, В. И. Ленин доказал необходимость подписать мир с Германией. Он указывал, что в случае продолжения войны Россия будет вынуждена заключить еще более невыгодный мир по сравнению с выдвинутыми Германией требованиями. Ленин говорил: «Для всякого, кто хочет думать и умеет думать, пример Тильзитского мира... показывает ясно, как ребячески наивна мысль, будто при всяких условиях тягчайший мир есть бездна гибели, а война — путь доблести и спасения. Эпохи войн учат нас, что мир играл нередко в истории роль передышки и собирания сил для новых битв» (Поли. собр. соч., т. 36, с. 81).

    3 марта советская мирная делегация во главе с Г. Я. Сокольниковым, отказавшись от обсуждения предъявленных Германией грабительских условий мирного договора, подписала его на тяжких условиях для молодой республики. Мирная передышка была завоевана. Она оказалась недолгой. Вскоре началась интервенция Антанты. Германия, не разрывая Брестского договора, возобновила наступление.

    Сложившаяся ситуация представлялась германским монополиям и военщине как необычайно выгодная. С бесцеремонностью отбрасывали они теперь любые политические соглашения и требовали для себя широких захватов.

    Борьбой против Советской России управлял генерал

    Людендорф. Теперь в его руках находились и политика, и военная стратегия. И в том и в другом полет его фантазии не распространялся дальше прямых захватов. Ёму все было ясно и просто. Надо лишь, чтобы не мешало свое правительство, которое ничего не понимало в военных делах и «прямо лезло в развернутую большевиками петлю». Его смутная стратегия заключалась в том, чтобы уничтожить в России революцию и большевиков, ограбить Украину и Кавказ, прорваться к нефти и вообще всех победить. Нужно было овладеть кубанским хлебом, углем Донбасса. Он хотел вывезти оттуда рабочую силу, чтобы сменить тех немцев, которых предполагал призвать под знамена разваливающейся империи. Вместе со своими сторонниками он разрабатывал планы создания «немецких поселений в восточных областях» и даже рассматривал идею образования «немецкого колониального государства» на черноморских берегах.

    Словом, в этих планах воплощались давние вожделения германского империализма, главные идеи пангерманистов и агрессоров. Как и позже, в 1942 г., гитлеровские планы воспроизводили идеи и планы 1918 г. целиком и полностью. Поразительная преемственность!

    Разрыв между усилиями в производстве всевозможного оружия, военной техники и элементарными потребностями людей редко в истории получался столь громадным, как в конце первой мировой войны. Человек — ничто, орудия его уничтожения — все. Казалось, под таким лозунгом империализм ринулся в последние схватки на Западе Европы. Это противоречие между материальным и человеческим началом во имя несправедливых целей не могло не привести к всеобщей катастрофе европейских господствующих классов. Несмотря на то что затем имелись победители и побежденные, «Закат Европы», о котором писали после войны, был, по сути, крахом политики общественной системы, приведшей к этой войне.

    Историки воюющих стран впоследствии не жалели хвастливых слов, чтобы описывать, как в 1917—1918 гг. их экономика добилась величайших достижений и как солдаты проявляли невиданное, небывалое и т. п. мужество и умение. Француз Тардье пишет, что французский ум победил немецкий, французский тыл обеспечил героизм солдат, а дух армии был необычайно крепок и высок и т. п. Немец Людендорф пишет буквально то же самое, только о немецком уме, тыле, героизме солдат и т. п.

    То же самое в официальной пропаганде Англии, Италии и других стран о собственном уме, небывалом героизме и т. д.

    Действительно, на последней стадии войны империализм мобилизовал обширные ресурсы. В подтверждение можно было бы привести массу цифр. Все давно подсчитано. Например, коалиция центральных держав призвала в армии в ходе войны 12 млн. человек. Франция отправила на фронт почти 20 процентов населения, Россия — 12 процентов. Фронты держали суммарно более 800 дивизий. В воздушных боях участвовало свыше 10 тыс. самолетов. Артиллерия превзошла все представления о могуществе. И так далее.

    Старый лозунг «Пространство завоевывает пехота» заменен другим: «Пространство завоевывает артиллерия». Франция производила в месяц более 2 тыс. самолетов и 9 млн. снарядов. Ежедневно расходовала их по 200—250 тыс. Статистика подобного рода хорошо известна всем, кто интересуется этими делами.

    Но никто тогда даже не поставил вопроса о том, что безмерное наращивание военной техники служило тем средством, с помощью которого правящие фракции империалистических держав пытались заменить людей, брошенных в огонь и ставших на деле малонадежными. И что оно влекло за собой бессмысленное истребление Европы.

    Всех «настоящих патриотов», поддерживавших эту бойню, брасало в восторг и трепет от появления все новых, невиданных орудий войны. Ах, крупповская «Большая Берта» обстреливает Париж с расстояния 80 километров! Не чудо ли? Ах, «цеппелины» налетают на Лондон! Наступают сотни танков под Камбре, Амьеном или Вил-лер-Котре! Найдено новое всесокрушающее средство! Американцы строят фантастическую пушку, стреляющую гранатами весом 24 центнера! Подводные флоты сражаются по всей Атлантике!

    Но каким бы могущественным по тем временам оружием ни оснащались армии, проливавшие кровь за неправые империалистические цели, судьбы истории решались не этими «Большими Бертами», не «цеппелинами» и даже не сотнями танков или чем-то еще. Чтобы верно понять судьбы общественных явлений такого масштаба, в центре всего нужно поставить человека, историческое творчество масс и общественных классов.

    Банкротство реакционеров и агрессоров

    Добился ли кто-нибудь путем этой ужасной мировой войны реальной победы? Осуществились ли задуманные планы? Стала ли война средством конструктивной мировой политики? Соответствовали ли ее жертвы, усилия и затраты тем результатам, к которым пришли все те, кто ее задумал и вел? Наконец, оказалось ли военное могущество всесильным? Вот минимум вопросов, которые возникали сразу же после того, как замолкли орудия и делегации стран Антанты собрались в Париже, чтобы выработать условия мира.

    Подлинная оценка происшедшего могла быть дана только с позиций революционного демократизма. Он отвергал применительно к этой войне шаблонные критерии прошлого. Ленин писал: «Обвинять отдельных лиц в начале войны нельзя; ошибочно обвинять королей и царей в создании настоящей бойни,— ее создал капитал. Капитализм уперся в тупик. Этот тупик не что иное, как империализм, диктовавший войну между конкурентами на весь мир» (Поли. собр. соч., т. 37, с. 67).

    Советское государство сразу после своего рождения принципиально осудило войну как средство разрешения возникающих в международных отношениях проблем. Ленин, осмысливая происшедшее, изобличал политику мировых капиталистических держав, весь курс которых в течение целого ряда десятилетий состоял «в непрерывном экономическом соперничестве из-за того, как господствовать над всем миром, как душить маленькие народности, как обеспечить себе тройные и десятерные прибыли банковского капитала». «Виновато в этом все развитие капитализма за полвека»,— писал В. И. Ленин. Именно такой подход позволял дать ответы на все те вопросы, которые возникали после того, как смолкли орудия.

    Война доказала полное банкротство реакционеров и агрессоров, империалистов и милитаристских клик, всех без исключения государств, будь то победители или побежденные, захватившие или потерявшие, хотя эти клики располагали самой современной, самой грандиозной и могущественной военной силой, которую только знала история.

    Все их армады, на которые были затрачены фантастические по тем временам средства, оказались никчемными перед волей народов и законами истории. Военная мощь была ничтожной, если рассматривать последствия ее использования с точки зрения интересов подавляющей массы человечества. Властители капиталистического мира хотели этой войной обескровить международное революционное движение, левые силы, но получили революции. Причем такие, которые потрясли всю капиталистическую систему, вызвали ее глубочайший кризис. Империалисты хотели переделить мир. Но ход ближайших событий с неумолимой логикой перечеркнул все «достижения» тех, кому в результате военной победы даже что-то удалось.

    Война, в ходе которой народы понесли громадные бессмысленные жертвы, не могла быть средством конструктивной политики. Что-то чудовищное заключалось в этом ужасном несоответствии задуманного и результатов, программ и цены, уплаченной за попытку их реализации, за жадность, авантюризм, ограниченность и цинизм немногих.

    Появились новые категории войны, и их мало кто осмысливал тогда. Зачем произошли, к примеру, в 1916 г. битвы на Сомме или под Верденом? Одни говорят, что под Верденом все дело состояло в «срезании выступа фронта», чтобы весь его разрушить. Другие утверждают, что немцы здесь «перемалывали французские резервы». Третьи считают, что предстояло «расстроить правый фланг французской обороны» и т. д. Точно так же или примерно так насчет других знаменитых битв — на Сомме, у Пашандейля и в других местах.

    Но Германия потеряла под Верденом 600 тыс. человек, Франция — 360 тыс. Продвижение немецких войск не превысило 2—3 километра. Миллион убитых, чтобы «срезать выступ» (который так и не был срезан) либо «расстроить правый фланг» (который так и не был расстроен),— это ведь было не исключением, а правилом. Или еще. Наступление русских армий Юго-Западного фронта в 1916 г. обошлось им в полмиллиона человек, австро-германцам — еще больше.

    В битвах 1917—1918 гг. все становится вообще чем-то иллюзорным и потусторонним.

    Сражение у Реймса и Суассона (весна 1917 г.). Войска Антанты наступают на фронте 40 километров. Артиллерия ведет подготовку 10 суток и выпускает 33 млн.

    снарядов. Потери союзников — 220 тыс. человек. Результат— продвижение на 2,5 километра.

    Наступление итальянцев на австрийские позиции на реке Изонцо (май 1917 г.). Общие потери — около 200 тыс. человек. Успех — продвижение на 2—4 километра.

    Операция войск Антанты у Ипра для «срезания выступа немецкого фронта» (опять «выступ»!). Артиллерийская подготовка длится 16 суток. Выпущено 25 млн. снарядов. Наступление продолжается 100 суток. Итог: захват трех линий немецких позиций с продвижением всего около 6 километров. Потери англичан — 400 тыс. человек, немцев — 240 тыс.

    Еще одно наступление французов у Вердена (август 1917 г.). Артиллерия за 7 суток выбрасывает 4 млн. снарядов (до 6 тонн металла на каждый метр фронта). Успех — продвижение менее чем на 6 километров.

    Очередное «срезание немецкого выступа», который, как пишут историки, «фланкирует позиции французов»,— теперь у Мальмезона (осень 1917 г.). Артиллерия выбрасывает 8 тонн металла на каждый метр. До сотни тысяч убитых, 6 километров продвижения.

    Только во второй половине 1918 г. германская армия потеряла до миллиона солдат, союзники — около этого. Зато, пишет историк, «все выступы Антантой были срезаны».

    Вероятно, хватит.

    Что же это такое? Что же означала война в десятые годы нашего столетия? Может ли все это быть осмыслено с военных позиций или требуется иной подход? Не наваждение ли все это и не явление ли дьявола Мартину Лютеру?

    Нет, это была реальность. И состояла она не в «срезании выступов» и не в «чересчур узких фронтах наступления», а в другом.

    Еще перед войной быстро разраставшиеся отрасли военной индустрии получали в ходе войны все более могучие импульсы развития. Промышленники объединялись с военной верхушкой, с высшим правительственным чиновничеством, с центрами, где велись военно-научные исследования. Со второго года первой мировой войны вполне определилось новое явление, получившее, пусть гораздо позже, точное наименование военно-промышленного комплекса. Дело не в терминах, а в объективной сути.

    Военные промышленники буквально обалдели от счастья. Они произвели такую массу оружия — снарядов, бомб, пушек и т. д., что если не употребить все это в дело, то терялся стимул к дальнейшему производству и к новым небывалым, фантастическим, о которых нельзя было прежде и мечтать, сверхприбылям. Наряду с этим реакционные политики в обоих лагерях настолько боялись революции, что им нужно было постоянное «кровопускание» для народа, ослабляющее его физически, снижающее его революционность, дающее повод к новым волнам шовинистической пропаганды. А генералы придумывали для всего этого глубокомысленные стратегические обоснования, которые, если смотреть на все только с военной точки зрения, как бы жили своей самостоятельной жизнью, вне нормальных человеческих измерений.

    На полях сражений все это смыкалось, объединялось. И поэтому на самом деле все гигантские сражения, эти Вердены, Соммы и Пашандейли, вовсе не были сражениями в их общепринятом понимании. Они были формой сбыта промышленной продукции военных корпораций. Мы повторяем: индустрия вооружений, впервые в истории поставленная на столь массовую основу, нуждалась в сверхприбыли, которая была немыслима без рынков сбыта, сиречь постоянных «сражений», потреблявших «продукцию».

    Шутка ли, военные монополии только основных воюющих стран произвели за войну 526 млн. снарядов, 23 млрд. патронов, 113 тыс. орудий, 248 тыс. пулеметов, 109 тыс. самолетов и т. д.

    Потребители рождали спрос, а производители всячески поощряли потребителей. Прибыли были, повторяем, колоссальны.

    С этой точки зрения столь же очевидно, что генеральные штабы, высшие генералы и т. п. выступали не столько военными «полководцами», сколько полномочными представителями крупнейших военных монополий по «сбыту» их товара. Они придумывали эти сражения, эти «срезания выступов», не веря в победу. Они составляли оперативные планы. Их офицеры денно и нощно трудились, разрисовывая всяческие карты, исписывая тонны бумаги, некоторые искренне веря, что так надо для победы, но большинство — не веря в нее. А солдаты — простые люди многих стран готовились к смерти, уже осознав ее бессмысленность. И все больше и больше делалось это для того, чтобы фабриканты снарядов, пушек могли продать свою продукцию, которая будет вывалена без разбору, как можно больше, на этих «полях сражений». И тогда последуют новые, еще большие многомиллионные заказы.

    Военная пропаганда разжигала шовинизм и прославляла героические подвиги солдат за царя, кайзера, короля или кого-либо еще. И все, вместе взятое, представляло собой кровавую вакханалию, определившую небывалый кризис общественной системы. Несмотря на средства уничтожения, которыми располагала система, она не могла сохранить себя. Оружие не помогло, хотя на завершающей фазе войны в дело была введена совершенно новая военная техника — танки, дальнобойные орудия, подводные лодки, боевые самолеты.

    Социальные процессы оказались сильнее.

    Происходило решительное ослабление мировых позиций империализма. Война вызвана господствующими классами, ее кончит только революция рабочего класса, говорил В. И. Ленин, оценивая ход войны. Это предсказывали еще перед войной в Базельском манифесте социалистические партии. Прогноз подтвердился полностью.

    Это был кризис системы, потому что за преступные цели богачей, солдафонов, кучки политиканов погибли более 10 млн. человек и в два раза больше было искалечено. Война растоптала души трех поколении людей, не дав им ничего взамен. Это был крах системы и потому, что, сделав громадную ставку на военное насилие, она не добилась ничего ни в политической, ни в моральной, ни в экономической, ни в собственно военной сферах, но разрушила свои основы. «Рабочая революция растет во всем мире»,— писал Ленин весной 1917 г.

    К чему все пришло?

    И это стало вместе с тем убийством Европы — сердца тогдашнего мира. Произошло уничтожение европейских производительных сил. Люди гибли на поле боя, от эпидемий, нужды. Вымирали обширные области. Резко уменьшилась рождаемость. Шел отлив населения из городов. Европейскую культуру оттеснили чудища ненависти, всеобщей вражды. Война кончилась, но европейцы стали иными. Они увидели, что теперь могут быть истреблены новейшими индустриальными методами. Итальянский премьер-министр Нитти писал тогда: «Мы присутствуем при земном катаклизме, и измученная земля еще не дошла до той фазы, когда утихают ее конвульсии».

    Эпидемии и болезни охватили Европу. Война разрушила сложную экономическую организацию континента. Ее развал привел европейцев к голоду и экономическим бедствиям. «Мы стоим перед угрозой быстрого понижения уровня жизни европейского населения до точки, которая для некоторых будет означать голодную смерть»,— писал в 1921 г. английский экономист Д. Кэйне. Он характеризовал послевоенное положение Европы: во-первых, абсолютный упадок европейского производства; во-вторых, развал транспорта и денежного обращения: в-третьих, невозможность получать в привычных размерах снабжение из-за океана.

    Согласно Кэйнсу падение уровня добычи угля во всей Европе составило 30 процентов. Германия, которая до войны производила для себя 85 процентов продовольствия, после войны — лишь 40 процентов. Австрии не хватало хлеба. Из-за разрушения европейской железнодорожной сети почти прекратилась перевозка товаров.

    Кэйне продолжает: «Какой же тогда представляется нашим глазам картина Европы? Население деревень, не способное существовать на плоды своего сельскохозяйственного производства ...промышленное население, не способное поддерживать свои силы из-за отсутствия продовольствия, не могущее зарабатывать себе на хлеб». Сельское хозяйство находилось на катастрофическом уровне.

    Война обошлась в громадные средства. Германия затратила на войну примерно 91,4 млрд. марок. России она стоила 50,6 млрд. золотых рублей, причем каждый ее день обходился не менее 10 млн. рублей. Расходы Англии достигли 67,4 млрд. франков, Италии — 6,2 млрд. лир, Франции — около 160 млрд. франков. Общие же затраты на войну оценивались более чем в триллион рублей золотом — по тем временам чудовищная сумма. В эти затраты не входили разрушенные города, покалеченная инфраструктура почти всех стран Европы, не говоря уже о загубленных жизнях и миллионах калек, ставших бременем для общества.

    Война разорвала установившиеся мирохозяйственные связи, уничтожила само понятие всемирного рынка, вернула Европу к давним временам случайных экономических отношений и к разобщенности. Европейцы попадали в экономическую и политическую зависимость прежде всего от США, для которых война стала чрезвычайно выгодным помещением капитала. Их доходы выросли с 692 млн. долларов в 1914 г. до 6 млрд. 704 млн. в 1919 г. США могли теперь превращать европейцев в своих экономических и политических вассалов.

    Самый скромный по сравнению с другими долг Англии к 1920 г. превысил 8 млн. фунтов стерлингов. Долг Франции составил 238,5 млн. франков. Она надеялась погасить долги за счет контрибуций с Германии, которые та не могла выплатить. Долг Италии достиг 43,4 млрд. лир. А задолженность Германии к 1 октября 1918 г. составила 93 млрд. марок. К 1 апреля 1920 г. она поднялась до 183 млрд. С учетом долгов отдельных германских государств она составила 206 млрд. марок, или 3374 марки на душу населения.

    Повсюду в Европе денежная система оказалась подорванной. Все государства заменили металлические деньги бумажными, масса которых ничем не обеспечивалась. Со временем контроль над нею утрачивался. Курс денег падал.

    Процветала спекуляция. Кредитная система была разрушена. Кэйне писал: «Сохранение фиктивной ценности за бумажными деньгами... таит в себе семена окончательного экономического развала и иссушает вконец последние источники снабжения».

    На войне нажились монополии, производившие оружие, прежде всего металлургическая и химическая промышленность. Нефтяные компании получали особенно высокие прибыли. По данным бывшего французского премьера Кайо, в 1915—1916 гг. некоторые японские предприятия имели дивиденды до 600 процентов.

    В Германии война обогащала корпорации Стиннеса, Тиссена, Круппа и других. Кайо пишет: «Будучи хозяевами железа, стали, угля, хозяевами промышленности, они становятся государством в государстве, подчиняют себе правительства, которые они переводят на роль аппарата». Кайо называл эти корпорации «небоскребами среди развалин».

    Плутократия хозяйничала в Европе во время войны и после нее. Она затягивала войну и диктовала условия мира. Кайо называл «баронов дымовых труб» средневековыми царьками, которые наживаются на каждом затруднении, возникающем для государства, извлекают невероятные доходы, зарабатывают на падении германской марки, получают из бедствий грандиозные прибыли. В это же время вокруг них трудовое население Европы «изнывает под игом платежей, вымирает от дороговизны, подвергается бесчеловечной эксплуатации баронов и капитанов промышленности».

    С помощью мировой войны господствующие кланы не разрешили своих противоречий, не добились осуществления своих программ. И если одна группа капиталистических держав сумела на время ослабить другую, кон-курирующую группу, расширить свои мировые позиции, то это был в конечном счете иллюзорный успех. Ибо со следующим поворотом колеса истории все неминуемо менялось местами. Мировая война не только не стала конструктивным средством политики, но, наоборот, разрушала основы общества. Версаль не разрешил ничего.

    Глава II. ЕВРОПЕЙСКАЯ РЕАКЦИЯ В НОВОМ НАСТУПЛЕНИИ

    Процветание и Термидор

    Послевоенная история Европы пошла таким образом, что международная реакция начала готовиться к новому конфликту вскоре после первого. Но теперь уже в условиях совершенно другого распределения мировых сил. Версальский мир создал массу противоречий.

    Молодая социалистическая Россия оказывает громадное влияние на весь мир. Она вступает в эру глубокой перестройки и подъема всей экономики, преодолевая разруху и тяжкие последствия империалистической и гражданской войн. Восстанавливаются промышленность, сельское хозяйство, транспорт. Укрепляются финансы. Страна приступает к социалистической индустриализации.

    Западная Европа постепенно восстанавливается из руин. К власти повсюду приходили следующие поколения политиков, общественных деятелей, военных. Вместе с потоком валюты из-за океана здесь усиливается американское влияние. Взлет экономической мощи США сопровождается после войны снижением английского влияния. Германия после щедрой американской помощи вновь на экономическом подъеме. Во Франции германские репарации не вызвали ожидаемого процветания: колониальные войны в Марокко и Сирии, новая милитаризация ослабляют страну. Очень скоро на ее горизонте вновь появляются очертания германской опасности. С юга ей грозит Италия, где Муссолини устанавливает свою неограниченную фашистскую диктатуру. А на другом конце света японская реакция разрабатывает планы экспансии в Юго-Восточной Азии и Тихом океане.

    Это были так называемые «золотые двадцатые годы».

    Однако новое потрясение капиталистической системы не заставило себя ждать слишком долго. Из недр поверхностного процветания вырвался экономический кризис. За четыре года (с 1929 по 1933 г.) он охватил весь капиталистический мир, особенно США и Германию.

    Промышленное производство сократилось более чем на треть. Опять резко нарушились мирохозяйственные связи, финансы приходят в расстройство. Разрушается валютная система. Заводы и фабрики замирают. Уничтожены громадные запасы продовольствия, сырья. Сжигаются посевы. В капиталистических странах 26 млн. безработных. Материальный ущерб приближается к потерям мировой войны.

    Франция резко сокращает внешнюю торговлю. В Италии наполовину уменьшен выпуск продукции. Разоряются мелкие фирмы. Охвачены кризисом страны Центральной и Юго-Восточной Европы.

    В Германии к 1932 г. 68 тыс. предприятий терпит крах. Более 5 млн. промышленных рабочих без работы. Распроданы десятки тысяч крестьянских хозяйств. Массовые стачки охватывают страну.

    Повсюду в Европе снова напряженность. Классовые бои напоминают времена приближения революции.

    Все произошло слишком быстро после мировой войны и революций, чтобы из сознания правящих кругов могли изгладиться кошмары предыдущего. В западноевропейской атмосфере чуствовался дух термидорианской реакции. Особенно там, где потрясения могли оказаться наибольшими, где противоречия острее, а правые силы — крепче. Снова кратером вулкана становилась Германия. Левые силы оставались здесь многочисленными и организованными, Компартия сильной, влияние революционного опыта большим. И рядом находился источник новых и новых революционных импульсов — Советский Союз.

    Наступление справа в Германии не заставило себя ждать. Это были нацисты.

    Корни нацизма уходят в ту область германской истории, которая связана с необычайно устойчивым влиянием пруссачества, феодально-аристократических традиций. Пришедшая к власти социал-демократия не могла выкорчевать монстров прошлого. Для этого требовалась перестройка всей социальной инфраструктуры общества — революция. Но правые социал-демократы не были революционерами.

    Ошибочен взгляд, будто нацизм пришел с Гитлером. Реакционные военные круги прошлого могли в любое время выдвинуть из своей среды сотни гитлеров, герингов и им подобных.

    Дело в особой исторической ситуации, сложившейся в Европе и в Германии на завершающей стадии мировой войны и после Октябрьской социалистической революции в России.

    Не случайно Гитлер и его окружение сформировали все свои главные «идеи» чрезвычайно рано, где-то между 1919 и 1926 гг. Ибо эти «идеи» содержали мало нового. Все они, причем до деталей, повторяли известное ранее. Просто некоторые западные биографы Гитлера, не слишком утруждая себя изучением социальных корней нацизма, все начинают с личности и кончают ею. Так и получается, что жил-был некий неудачник, озлобленный малый, который начитался плохих книг насчет расовой теории, сколотил группу единомышленников, образовал партию и т. п.

    Германский фашизм сложился как синтез давней идеологии и философии наиболее правоэкстремистских, контрреволюционных, милитаристских слоев общества. Гитлер и нацисты были продолжением реакционного течения общественно-политической жизни Германии, истоки которого восходят к периоду после Венского конгресса 1815 г. и контрреволюции 1848 г. Эти темные силы на каждом из этапов истории великого народа противостояли прогрессу и просвещению.

    Вековая раздробленность концентрировала всесилие феодальных властителей и их преемников. Пруссачество вдохновляло авторитарность. Милитаризм — насилие, приоритет военного начала. Пангерманизм — завоевания во имя «великой Германии».

    Гитлер занимает свое место в ряду тех политических персонажей, которые долгое время и в XIX, и в XX столетиях олицетворяли европейскую реакцию. Поскольку теперь линия социального раздела пролегала между капиталистической Европой и Советским Союзом, острие усилий фашизма направлялось к Востоку. Здесь смыкались его классовые, геополитические, расистские и завоевательные устремления.

    Итак, дорога, приведшая к Гитлеру,— это мощные реакционные течения как ответ на европейские революции XIX века; это объединение Германии «железом и кровью»; это психологическая и идеолого-политическая предтеча фашизма — пангерманизм, это курс вильгель-мовского рейха; это «военные партии», милитаризм, это, наконец, террористические банды Эрхарда, националистические контрреволюционные союзы ранних двадцатых годов. Гитлер — орудие империализма и его продукт.

    Все это затем аккумулировалось в феномене гитлеризма и в политической фигуре, которая могла появиться также лишь в совершенно определенных исторических обстоятельствах. Вероятно, в германской армии разных времен можно было найти немало персонажей, похожих на Гитлера. Но нужны были поражение в мировой войне, Версаль, революции в разных странах Европы, включая Германию, кипящий котел национализма, чтобы превратить его в то, чем он стал.

    Эта гвардия мрачных фурий требовалась тем, кто боялся, что будет сметен с лица земли снова нарастающими классовыми битвами. Нужны были решительные и беспощадные ландскнехты, преторианцы. Фашизм был отлит в этом просвещеннейшем XX веке отнюдь не как ошибка или суррогат истории. Он стал еще одним доказательством того, насколько решающее воздействие на историю оказывают классовые процессы. Чем глубже сдвиги в этой сфере, тем острее реакция тех, против кого они направлены, независимо от просвещенности или компьютеров.

    Что касается нацистских методов, то новой партии и ее вождю незачем было себя утруждать поисками. Они вполне заимствовали имеющийся опыт. «Война есть орудие прогресса, регулятор жизни человечества, необходимый фактор цивилизации, созидательная сила». Так говорил не Гитлер, а генерал Бернгарди задолго до первой мировой войны. Гитлер повторил. «Правила справедливости соблюдаются известным народом только в том случае, если они ему выгодны». Эти слова принадлежали не фон Риббентропу, а генералу фон Дитфурту и сказаны были тогда же. Гитлер повторял и это. «Война священна, ее учредил бог»,— учил еще в прошлом веке фельдмаршал Мольтке. «Нужно ли, чтобы цивилизация воздвигала свои храмы на горах трупов, на морях слез и на стенаниях умирающих? Да, она должна так поступать». Это элегантное определение принадлежит не Гиммлеру, а генералу фон Хасселеру и относится тоже к началу века. Гитлер следовал этому буквально. И так далее. Мы приводим эти циничные фразы лишь для того, чтобы подчеркнуть, что гитлеровская «идеология» представляла собой мало нового, являя логическое продолжение общественной философии европейской реакции предыдущего этапа.

    Они готовились стать «практиками». Этого требовало время. Сочинение Гитлера «Майн кампф» было их предложением. Они знали, что спрос найдется.

    Идти в услужение сильным было в духе нацистов и их фюрера. Вот одно из воспоминаний. В мюнхенском гарнизоне службу надзора за настроениями солдат в 1918 г. возглавлял некий капитан Карл Майр. Он обратил внимание на ефрейтора Адольфа Гитлера из 2-го пехотного полка. «Когда я его встретил первый раз, он представился мне блуждающей собакой, которая ищет себе хозяина»,— вспоминал впоследствии Майр. У него сложилось впечатление, что Гитлер «готов связать себя на горе и радость с любым, который дружелюбно обратится к нему».

    Позже к нему обратились уже не окопные капитаны, но короли индустрии и финансов. Они сделали его тем, кеАм он стал.

    Внешний мир лишь много позже разобрался в нем. Один немецкий историк (В. Валентин) после войны довольно метко определил: «История Гитлера — это история его недооценки». Долгое время считалось, что «Майн кампф» вообще не надо читать из-за глупости и чудовищности рассуждений автора. Г. Гизевиус писал в 1963 г. в своей биографии, что когда читаешь «Майн кампф», то видишь, что «там находится все, действительно все, что этот человек втащил в мир». Беда лишь, что мало кто читал и принимал всерьез.

    Итак, через 130 лет после французской революции с ее лозунгами свободы, равенства, братства, после просветителей и энциклопедистов, после огромного взлета философской и научной мысли XIX века, после социалистической революции в России, в эру марксизма и всего лишь за три десятилетия до научно-технической революции в центре Европы сгущался мрак средневековья. Сплелись воедино культ необузданной силы, громадная завоевательная программа и безумный расизм.

    Их программа

    Изучая нацизм, трудно отделить один элемент его идеологии от другого. Контрреволюционность нераздельна с геополитикой, а последняя — с военно-завоевательной программой. Отличие последней от подобной программы кайзеровских времен, как мы далее покажем, состояло в переориентировке главного направления агрессии. При кайзере речь шла о переделе мира в борьбе прежде всего с Англией и Францией, хотя партия Гинден-бурга — Людендорфа пыталась, особенно усердно к концу войны, перенести центр усилий на Восток. Теперь с самого начала избирались завоевания на Востоке.

    В фундамент своих геополитических поучений нацисты клали постулат «основополагающих стремлений жизни», прежде всего раса, затем голод и любовь. Во имя их удовлетворения всегда шла непримиримая борьба между расами. «В конечном счете побеждает жажда самосохранения»,— писал Гитлер. Или по-иному: «Стремление к сохранению вида составляет первопричину формирования человеческих обществ».

    Но раса нуждается в надлежащем «жизненном пространстве». Где же ей тогда «самосохраняться»? Германской расе требуется «более широкое жизненное пространство», чем то, которым она располагает. Получить его она может «лишь борьбой в самых различных ее формах за возможность сохранения жизни». То есть война и только она! Победа сильнейшего — вот в чем «предпосылка всего человеческого прогресса». Гитлер: «Природа требует победы сильного и уничтожения слабого или его безусловного покорения». Это и есть проявление «закона необходимости и права победы лучшего и сильнейшего».

    Конечная, пусть отдаленная цель исторического процесса— мировое господство высшей расы. «Мы все считаем, что в далеком будущем люди смогут приступить к проблемам, для решения которых предназначена только высшая раса господ, опирающаяся на средства и возможности всего земного шара»,— заявлял нацистский вождь.

    На основе абсолютной истины такого рода Гитлер непоколебимо решил строить всю политику. В ноябре 1930 г. в лекции перед профессорами и студентами университета Эрлангена он говорил: «Каждое существо стремится к экспансии и каждый народ стремится к мировому господству». Только путем уничтожения слабых и могла вообще возникнуть культура. Но так так имеющееся жизненное пространство на этой земле ограничено, а стремление народов к «сохранению вида» безгранично, то «народы должны вести вечную борьбу за обладание пространством», ибо именно в этом, по сути, и состоит сущность их жизни, как и всей истории вообще.

    Никакая практическая политика не имеет права отклоняться от этого абсолютного закона. Никакие моральные начала ничего не стоят по сравнению с ним.

    Если непрестанная борьба за пространство составляет высший смысл истории, а политика — не что иное, как осуществление предначертаний истории, тогда «политика в действительности является осуществлением предначертания борьбы народов за жизнь».

    Цепь замыкается. Картина завершена. Нет борьбы классов, нет разницы между войной и миром, между внешней и внутренней политикой. Все подчиняется животной, безграничной и беспощадной борьбе за уничтожение слабейшего. За существование. Порабощение низших высшими, одних другими. Селекция первобытного леса. Завоевания и истребление. Коль скоро так, тогда «оба понятия: политика мира и военная политика тонут в ничто».

    Уже в начале и середине двадцатых годов на основе своей «философии» Гитлер сформулировал в общем виде глобальный план внешнеполитической экспансии. Ему потребовалось семь лет (1919—1926 гг.) для «шлифовки» своей «концепции». Он все время, по собственному выражению, вкладывал в нее то здесь, то там «камешки мозаики», которые «занимали свое место в общей картине мира». Не было, конечно, «расписания действий». Но в главной основе без принципиальных изменений (мы забегаем немного вперед) нацисты стремились скрупулезно осуществлять свою программу, после того как пришли к власти.

    В статье (апрель 1924 г.) Гитлер размышлял: «С внешнеполитической точки зрения Германия имеет выбор: или предпочесть завоевание земель и отказаться от морской торговли, колоний, отказаться от сверхиндустриализации и т. д. Тогда германские правительства должны осознать, что этого можно достигнуть только в союзе с Англией против России; или мы хотим стать морской державой и вести мировую торговлю. Тогда должен возникнуть вопрос о союзе с Россией против Англии».

    Некоторые биографы Гитлера говорят, что «до поры до времени» он «оставил открытым этот вопрос». Ничего подобного. С самого начала все было направлено против Советского Союза. Захватывать новые земли следовало «рядом», а не в безнадежном морском соперничестве с Англией по всему земному шару. Ведь только что обожгли на этом руки кайзер со своими адмиралами. И в первом томе своего сочинения Гитлер определенно говорит: союз с Великобританией, завоевания — на Востоке, в России.

    Если уж мы заговорили о «Майн кампф», то обратимся к ее четвертой главе, где на этот счет все излагалось с предельной ясностью. «Ежегодный прирост населения в Германии составляет 900 000 душ. Снабжение питанием этой «армии новых граждан» будет становиться все труднее. В конечном счете страна придет к голоду, если не позаботиться о помощи». По мнению Гитлера, возможны четыре варианта выхода из положения: ограничение рождаемости, «внутренняя колонизация», развитие экспортной индустрии и, наконец, «приобретение новых земель».

    Он категорически отбрасывал первые три варианта и принимал за аксиому только четвертый. И писал: «Во всяком случае, такую политику завоевания земель нельзя осуществить где-нибудь в Камеруне. Но сегодня — почти исключительно в Европе». И далее: «Если хотеть земли в Европе, то этого можно добиться в общем и целом только за счет России. Тогда надо двинуть новый рейх опять по пути прежних рыцарских орденов, чтобы добыть немецким мечом немецкому плугу кусок земли, дать нации насущный хлеб».

    Для такой политики в Европе нужен союзник. Им может быть лишь Англия. «Чтобы получить благосклонность Англии, никакая жертва не станет чрезмерной. Надо отказаться от колоний и морского влияния, можно при этом сохранить конкуренцию с британской индустрией». Но не более того. Никакой вражды с Альбионом. Вывод;

    не надо строить крупный военно-морской флот, а вместо него «сконцентрировать все средства и мощь государства на создании сухопутной армии».

    Но как быть с двумя другими крупными державами — с Францией и Италией? «Разрешив» дилемму Англии и России, Гитлер во втором томе «Майн кампф» обращался к «судьбам» других держав. Союзником Германии в период «завоевания Востока» должна стать не только Англия, но и Италия. Франция же до поры до времени называлась «непримиримым, смертельным врагом немецкого народа». Но только до определенных пределов.

    Так еще задолго до прихода к власти вырисовывались фрагменты гитлеровской политической стратегии. Их обобщение мы находим в «знаменитой» 14-й главе второго тома. Она называлась «Восточная ориентация или восточная политика». Отношение к завоеванию России называлось «важнейшим внешнеполитическим вопросом». Здесь мы обнаруживаем наиболее емкие формулировки главной цели «национал-социалистической внешней политики»: «объединить наш народ и всю его силу для наступления по тому пути, который выведет этот народ из теперешнего состояния узости жизненного пространства к новым землям... устранить несоответствие между численностью нашего народа и размерами нашей земли».

    Реванш на Западе за прошлую войну рассматривался как начальная, промежуточная цель, как предпосылка главного. Гитлер писал: «Требования о возврате к границам 1914 года — политическая бессмыслица». Эти границы были нелогичными, неразумными, а с военно-географической точки зрения нецелесообразными и прежде всего слишком узкими. «Праведный бог не одобрит» новую войну за эти границы. Единственная акция, которая оправдает перед богом и будущими поколениями немцев пролитие крови, состоит в том, чтобы «обеспечить немецкому народу на этой земле соответствующее пространство». Другими словами, война против СССР как высшая, угодная богу акция.

    Какова может быть степень сотрудничества с Англией во время войны с Советским Союзом? Перед Великобританией Гитлер испытывал нечто вроде восхищения. Его поражало, каким образом сумела она создать свою всемирную империю? «Как вообще удалось Англии создать это могущество?» — вопрошал он в одной из своих речей весной 1920 г. И давал три ответа: британское национальное чувство, расовая чистота в колониях и, наконец, «особая гениальность англичан в том, чтобы превращать побежденных врагов в союзников и вместе с ними далее завоевывать новые земли».

    Важно подчеркнуть, что идея союза с Англией на ряде этапов существования нацизма, и особенно во время выполнения главного акта программы — «завоевания России», была краеугольным камнем всей программы. Недооценивая это обстоятельство, нельзя понять все остальное. Гитлер признавал вполне вероятным не только британский нейтралитет, но при известных обстоятельствах и тесное сотрудничество. Иными словами, он хотел объединиться с Англией в антисоветской войне.

    Но предпосылки к активной поддержке Англии он видел в решении германских «внутриполитических проблем». Зная, насколько пугает консервативную Европу коммунистическое движение, насколько страшны для нее растущие левые силы в Германии, Гитлер делал вывод: победа над ними внутри страны — главная предпосылка союза с Англией на международной арене.

    Еще в 1922 г. он говорил: если бы удалось «свергнуть большевизм и установить диктатуру железного кулака внутри Германии», то было бы возможно «попытаться с помощью Англии уничтожить Россию. Ведь Россия имеет достаточно земли для немецких поселенцев и широкое поле деятельности для немецкой индустрии».

    Когда в 1923 г. Франция оккупировала Рур и Англия ее не поддержала, Гитлер увидел в этом знамение, подтверждающее всю его концепцию. Отныне он стал говорить о германо-британском союзе в полном смысле этого слова. Основанием станет традиционая британская политика равновесия сил на континенте. Он заявил в речи 13 апреля 1923 г.: «С Францией Англия борется за гегемонию 140 лет. Несмотря на совместное ведение грабительской войны, между ними вплоть до этого часа осталось старое ожесточенное соперничество». Стремление Франции к господству в Европе после войны казалось очевидным, и оно, конечно, противоречит английской политике равновесия сил, служит ей вызовом. Следовательно, германо-английский союз реален и на этой основе. В конечном счете английские и итальянские союзники изолируют Францию и помогут ее падению.

    Но это будет лишь начальный шаг. «В уничтожении Франции Германия видит действительно только лишь средство, чтобы дать нашему народу в конечном счете возможность расшириться в другом месте»,— писал Гитлер. Завоевание Советского Союза с самого начала он считал вполне легким делом: «Громадная империя на Востоке созрела для крушения. Нам уготовлена судьба быть свидетелями катастрофы, которая станет величайшим подтверждением правильности расовой теории».

    Философия мира и войны формировалась ясно и однозначно: «Войны будут происходить столько же, сколько существует мир». Это кредо нацистский лидер сформулировал в речи 17 июня 1920 г.

    Мы, читающие эти безмерно невежественные сентенции в конце XX столетия, не удивляемся, но скорбим, видя их связь со всем предыдущим и последующим. Насилие — основа всего, войны — вечны. Мысли эти повторялись и две тысячи лет назад, и в начале XX века. Но их твердили и за три десятилетия до научно-технической революции, за два, одно десятилетие и, наконец, в ее ходе. Если первое все-таки понятно, то второе — ужасно, ибо свидетельствовало о губительном догматизме в мышлении категориями войны. И наконец, гитлеровский прогноз европейской «большой стратегии» был таким: Германия вместе с Англией и Италией против России и против Франции. На самом деле все получилось совершенно иначе. История его подвела, потому что он с ней совершенно не считался. Но Гитлер был Гитлером, и никем иным.

    Что означает победа правого экстремизма

    Современному молодому и неискушенному читателю все это может показаться шизофреническим бредом, идеями потустороннего мира. Но такова была действительность двадцатых — тридцатых годов. Тогда возникнет другой вопрос: как же все это смогло победить в просвещенной Германии?

    Ответ сложен. Но наука его дала давно.

    Надо ли говорить, что агрессивную политику такого масштаба, которую задумали нацисты, они не могли проводить, не блокируя широкие оппозиционные силы внутри страны и не обеспечив поддержку или хотя бы сдержанную лояльность основной массы населения Германии.

    После прихода к власти Гитлер приступил к фашизации политической структуры Германии.

    I февраля 1933 г. он официально потребовал «искоренить коммунизм в стране». На следующий день Геринг запретил во всей Пруссии собрания и демонстрации Компартии. 4 февраля Гинденбург и Гитлер подписали декрет, запрещавший любые митинги и собрания. Вскоре все партии, кроме нацистской, прекратили существование.

    Нацисты провели провокацию с поджогом рейхстага и использовали ее для окончательного лишения германского народа демократических прав и свобод, для создания государственной системы террора. 28 февраля 1933 г. они издали два декрета, фактически отменявшие Веймарскую конституцию. Тысячи коммунистов, брошенных в тюрьмы, подверглись насилиям и пыткам. В начале марта Геринг как премьер-министр Пруссии разослал всем прусским начальникам на местах директиву: «По окончании выборов арестовать всех коммунистов — депутатов рейхстага и ландтага». Полиция получила разрешение применять против коммунистов огнестрельное оружие. «Служащих полиции, действующих во исполнение этого приказа, я беру под свою защиту»,— заявил Геринг.

    Создано гестапо. Начался разгром профсоюзов. Вместо них введена принудительная трудовая организация — «Германский трудовой фронт». Государственный аппарат подвергся кардинальной чистке: сотни тысяч служащих заменены нацистами.

    Происходила нацификация вооруженных сил. Подавлялось сопротивление, изгонялся имеющий прогрессивные начала дух Шарнхорста, Гнейзенау. Выдвигались на первые позиции только целиком преданные нацизму. Военный министр Бломберг писал в газете «Фелькишер Бео-бахтер», что вермахт «будет достоин того доверия, которым он пользовался до сего времени, верный своей клятве, данной Адольфу Гитлеру».

    Нацистскому государственному, партийному, военному и пропагандистскому аппарату к началу второй мировой войны удалось идеологически развратить основную массу личного состава вооруженных сил, вновь создать в стране шовинистический угар, насадить дух расизма, жестокости, реванша за «версальский позор».

    Создавался аппарат террора и тотальной пропаганды. Денно и нощно пропагандисты вбивали в умы людей основы «нацистских истин». Несогласных гестапо бросало в тюрьмы и лагеря. И в результате подчинение воли значительной массы немецкого народа, искреннее или вынужденное, нацистской политике.

    Значительной, но не всех. Еще на ноябрьских выборах 1932 г. нацисты потеряли 4,3% голосов, а коммунисты приобрели 2,3%. «Этот результат в известном смысл* был актом сопротивления, ибо выборы происходили под наблюдением штурмовиков, присутствовавших на избирательных участках»,— пишет голландский исследователь Ван Роон.

    Вся история прихода к власти и господства нацистов подтверждает ту мысль, что и тогда ни в коем случае нельзя было идентифицировать немецкий народ, Германию с национал-социализмом.

    Часто вопрос ставится так: непостижимо, как мог народ Гёте, Шиллера, Баха пойти за Гитлером. С бытовой точки зрения такую постановку вопроса можно вполне понять. С общественно-исторической — трудно. С таким же основанием можно спросить: а как народ Рафаэля, Леонардо да Винчи мог пойти за Муссолини? Народ Шекспира — за колонизаторами Индии и так далее. Этот путь заведет далеко. Древний Рим создал шедевры искусства, но там были Калигула, Нерон и другие.

    Дело в том, что история народов гораздо сложнее. Добро и зло бывало везде, существуя одновременно. Нельзя отождествлять народ с теми преступниками, которые на отдельных этапах его истории тем или иным путем захватывали власть, говорили как бы от имени этого народа и хитростью, обманом добивались временного благорасположения значительной его части. Нация — не монолит. Она состоит из классов, социальных групп, отдельных людей. Даже во времена фанатической веры в таких «лидеров» — а в Германии, что касается Гитлера, это продолжалось немногим более десятка лет,— никогда не шли за ним слепо все без исключения.

    Коммунисты были самой непримиримой силой в борьбе против рвущегося к власти фашизма и против закрепления его позиций, когда он к власти пришел. «Сплачивайте антифашистский железный фронт!», «Если немецкие рабочие хотят жить, фашизм должен быть повержен!», «Боритесь против фашистского террора и массового обмана!», «Кровавая фашистская диктатура — такова их цель!», «В каждом городе, в каждой деревне объединяйтесь в антифашистские боевые организации!» и т. д. — под такими лозунгами коммунисты стремились объединить рабочее движение против наступающей широким фронтом реакции. В начале 1933 г. коммунисты объявили «всеобщую тревогу» по всей стране, на всех предприятиях и в учреждениях, призывая к всеобщей аабастовке против готовящегося установления фашистской диктатуры. «Поднимайтесь на сопротивление, миллионы!»

    Если бы удалось объединить силы левоцентристской коалиции, то развитие фашистской диктатуры можно было бы сдержать. О настроениях народа красноречиво говорили бесчисленные демонстрации и конференции антифашистской направленности. Однако в рядах левых партий не удалось добиться единства. И правые не упустили своего шанса.

    Нацисты сумели на время подчинить волю большинства немецкого бюргерства и заставить его следовать за собой террором и пропагандой, ставших особо действенными в силу ряда конкретных исторических обстоятельств. Мы о них упоминали выше.

    Самой легко поддающейся средой оказалось то самое политически инфантильное среднее бюргерство, которое меньше всего задумывалось о последствиях, жило потребностями дня и поверило в «национальный характер» гитлеровского движения, в призывы к «народному обществу». Определенные церковные круги приветствовали приход к власти Гитлера как «угодный богу поворот германской истории». Они призывали к лояльности и к «национальному обновлению». Они опирались иа лозунги гитлеровских демагогов, игравших на так называемых «чисто немецких добродетелях»: долг, любовь к отечеству, послушание, порядок и т. п.

    Известный немецкий истории Голо Манн пишет: «Хорошие граждане... восхищались человеком порядка, снова восстановленной дисциплиной... Для других Гитлер был революционером, националистом, социалистом, освободителем от бремени прошлого; для третьих он был великий интернационалист и объединитель Европы. Для очень многих он был просто человек, пользующийся счастьем, который мог знать, по мере надобности, что правильно сй'одня, а что — завтра. Если удавалось и осуществлялось что-то драматически благоприятное, к примеру, аннексия Австрии, тогда фактически большинство немцев были «нацистами». Когда становилось скучно, ощущался гнет, делалось опасно, боязно, тогда оставалось меньшинство. И оно быстро сокращалось. В конце концов не осталось почти никого».

    В то время в Германии было много скептицизма, много цинизма, терялась почва под ногами. Многие не верили нацистским властителям. «Но если официальные лица их спрашивали, поддерживают ли они политику правительства рейха, они отвечали да»,— пишет Голо Манн. Он так продолжает характеризовать психологию среднего бюргера:

    «Жизнь была трудной после недавно пережитых лет экономического кризиса. А теперь — снова есть работа и возможность подъема, сносная безопасность. Было бы глупо, считал «средний немец», все это поставить под угрозу во имя желания иметь одно лишь право на различие мнений. Кто пытался противоречить и хотел что-то лучше знать, вполне мог это делать в подвалах гестапо или концлагерях».

    Тому, кто там оказывался, было плохо. Но почему, думали другие, он стал таким легкомысленным и упрямым, и для других, составлявших огромное большинство, это в конце концов не было таким уже плохим. «Между тем можно было жить. Зарабатывать деньги, и пока еще народное хозяйство не было полностью поставлено на службу войне, покупать на них красивые вещи».

    Когда нацизм укрепился, наряду с насилием стала особенно эффективно действовать пропаганда. Голо Манн продолжает: «Когда нацизм искоренил своих врагов, извлек из этого выгоды, он дал остальным снова, на свой манер, опору, дом, душевную сущность. Как заманчиво представлял он себя на нюрнбергских партийных съездах! Теперь можно было видеть не прежние угрюмые, отчаявшиеся лица, а сотни тысяч здоровых молодых людей в рядах и шеренгах, спортивные состязания на разукрашенных аренах, флаги и факельные шествия и фейерверки. Правда, участники должны были слушать очень длинные речи, но это, в конце концов, не считалось главным. Введенная для молодежи трудовая повинность часто оказывалась ярким событием. Узнали о «народном обществе» и о многом из того, чего не было в Веймарской республике».    у

    Но, с другой стороны, Голо Манн показывает, что «нацисты жили в стране как чужеземные завоеватели, эксплуатировали ее... Они строили голые неуклюжие великолепные здания, устраивали шествия и парады, во время которых отдельный человек должен был чувствовать себя ничтожеством».

    Политический инфантилизм «средних бюргеров» оказался страшной силой в руках нацистов. И без этой силы они не могли бы двинуться к войне.

    События политической истории можно рассматривать и оценивать с самых разных точек зрения. Например, в какой мере искусны были политики в использовании разных ситуаций для своей выгоды, способствовали или нет их шаги успеху того или иного класса, или государства, или какой-то группы, вели они к победам или неудачам и так далее.

    Мысленно охватить все стороны событий с достаточной объективностью, особенно сложных, переломных, очень трудно. Зачастую это бывает невозможно по разным причинам. Однако есть нечто главное в измерении и оценках исторических действий: их моральность, т. е. степень соответствия этих действий интересам большинства народов, понимаемым широко, исторически.

    Но и в таком подходе есть свои трудности и несовершенства. Интересы какого большинства? Какие именно интересы? Реальны они или внушены гитлеровскими демагогами и поэтому преходящи? Здесь требуется опять-таки исторический подход, при котором «интересы большинства» рассматривались бы и в классовых, социальных, и в общечеловеческих масштабах на протяжении значительного времени.

    С этой точки зрения действия всех активных участников бурной политической и дипломатической истории движения ко второй мировой войне, т. е. примерно с 1933—1934 гг. и до 1939 г., могут рассматриваться моральными лишь в той мере и на тех этапах, где и поскольку они преднамеренно или объективно способствовали предотвращению либо ослаблению ее ужасных последствий для большинства. И эти действия были аморальны во всем том, что способствовало развязыванию нацистами войны. Сами нацисты и их пособники были аморальны безусловно и абсолютно.

    «Человек, на которого можно положиться...»

    Давно доказано: вторую всемирную катастрофу можно было предотвратить, если бы не мюнхенская политика тридцатых годов.

    Первой пробой нацистских сил стало присоединение Рейнской зоны. Франция и Англия, которых это задело прежде всего, молчали. Тогда последовал аншлюс Австрии. Снова бездействие. Оно и предопределяло дальнейшее.

    После вступления германских войск в Вену и торжественного въезда туда нацистского вождя тяжелая атмосфера тревоги стала охватывать Европу. Что же произошло? Ведь всего лишь через два десятилетия после подписания капитуляции вторым германским рейхом, когда еще даже не состарились ветераны мировой войны, тот же германский рейх — теперь уже третий — рвет в клочья свои версальские обязательства. Он раскачивает и рушит послевоенную структуру международных отношений, причем не где-нибудь на периферии, а в самом центре европейских нервных сплетений. На очереди стояла Чехословакия. И первым шагом должно было стать отторжение Судет.

    Но разговоры о нападении на Чехословакию и о возможной европейской войне вызывали улыбку у многоопытных оптимистов. Опять война? Но разве сможет Гитлер с его неготовой армией, с только налаживающейся экономикой совершить безумие и бросить вызов могуществу Англии, Советского Союза, Франции!? У Чехословакии союзнический договор с Советским Союзом и Францией. А за французами стоит Англия. Ясно, что Лондон не допустит нарушения баланса сил.

    Все, что произошло в Европе за период между весной и осенью 1938 г., представляло для истории в высшей степени поучительное зрелище.

    И неготовая армия, и авантюризм, и обман смогли привести к успеху, когда перед агрессором капитулировали те, от которых зависело остановить его.

    Если имелся в те дни среди западноевропейских политиков лидер, более всех уверенный в себе, в своих представлениях о мире и в собственном призвании, то им был, конечно, английский премьер-министр Невилл Чемберлен. Коммунизм был для него абсолютным злом. Советский Союз представлялся чуждым, неизвестным и враждебным миром, другой планетой. Ему, аристократу и консерватору, было в высшей степени очевидно, что любой политический успех за счет этого мира морален и оправдан.

    Он видел свою миссию в замирении Европы. Но как? Его концепция мира содержала нечто большее, чем традиционно британское стремление к сохранению существующего баланса сил. Начало начал он усматривал в сплочении европейского консерватизма. Причины, разъединяющие Англию, Францию, с одной стороны, Германию, Италию — с другой, гораздо менее значительны, чем противоречие между этой четверкой и Советским Союзом и левыми силами в их собственных странах. Поэтому предложенный Муссолини еще в 1933 г. «пакт четырех» стал в его глазах самым приемлемым путем к миру в Европе и одновременно к ее объединению против коммунизма. В рамках такого пакта германской экспансии вполне может быть открыт путь на Восток и Юго-Восток.

    Поэтому, делал вывод Чемберлен, надо идти на уступки Германии, не вмешиваться в ее действия, удовлетворить ее претензии и притязания и таким путем умиротворить. Конечно, при условии, если она согласится на «пакт четырех». Но на этом точка отнюдь не ставилась.

    Где и когда могло бы остановиться движение Гитлера к Востоку? Кто и как его остановит? Чемберлен отнюдь не был склонен, как многие, считать чушью обещание Гитлера приобретать «новые территории в Восточной Европе за счет России и лимитрофных государств». Он принимал всерьез многократные утверждения нацистских лидеров и о том, что будущее Германии находится не в колониях, а на ее восточной границе.

    А что же Чехословакия? Ей предназначено стать жертвой во имя более высокой цели. Ей не остается ничего другого, как уступить Гитлеру во всем, чего тот добивается. А ведь это в общем-то так немного! Всего лишь Судеты, где проживает немецкое меньшинство. Прага должна отступить. Дать Судетам политическую автономию. И главное, чтобы все произошло мирно. Ибо если дойдет до вооруженного конфликта, до военного сопротивления Чехословакии, то все построение английской политики, все расчеты на «пакт четырех», надежды на замирение Европы, все это рухнет.

    24 марта 1938 г., меньше чем через две недели после аншлюса Австрии, Невилл Чемберлен выступил в палате ббщин с большой речью. Английское правительство верит в необходимость удовлетворения обоснованных пожеланий немецкого национального меньшинства в Чехословакии, сказал он. В связи с этим он не считал бы необходимым поддерживать Францию, если бы та в соответствии с обязательствами стала помогать Чехословакии в случае применения Германией силы для отторжения Судет.

    В Праге росла тревога. Но там известно было и другое, вселявшее большие надежды. 15 марта, т. е. через три дня после вступления германских войск в Австрию, нарком иностранных дел СССР Литвинов сказал в Москве иностранным журналистам, что Советский Союз выполнит все свои обязательства перед Чехословакией, если против нее будет совершена агрессия. Конечно, если то же самое, согласно договору, сделает и Франция.

    Речь шла о советско-чехословацком договоре от 16 мая 1935 г., в котором говорилось: если одна из сторон явится предметом неспровоцированного нападения со стороны какого-либо европейского государства и совет Лиги Наций не вынес бы единогласной рекомендации, «оба государства окажут друг другу немедленную помощь и поддержку». (По требованию Чехословакии договор мог применяться, лишь если «помощь стороне — жертве нападения будет оказана Францией».)

    В конце апреля лидеры английского и французского правительств встретились на совещании в Лондоне. Они пришли к такому заключению: Гитлер вряд ли хочет уничтожить Чехословакию. Но если он и пожелал бы это сделать, остановить его невозможно. Англия и Франция к военному выступлению не готовы. Сама Чехословакия ничего сделать не сможет. Она ведь, по сути дела, беззащитна. А Советский Союз? Вряд ли он придет на помощь. Единственный выход — вновь и вновь нажимать на чехов, внушить им понимание безвыходности, склонить к максимальным уступкам. А германского канцлера призвать к сдержанности и терпению. Ведь он, как и все, не хочет европейской войны!

    А Гитлер почти в то же самое время говорил высшим руководителям своей империи на чрезвычайном секретном заседании:

    — Мое непоколебимое решение стереть Чехословакию с карты, однако это не конечная цель. Мы должны применить методы, которые, быть может, не сразу будут поняты старыми офицерами. Предстоящее наступление — это лишь часть широкой стратегии завоевания жизненного пространства. Когда Германия начнет неизбежное наступление на Восток, Чехословакия будет угрожать ей с тыла. Поэтому она должна быть устранена. Сейчас для этого самый подходящий момент. Ибо ни Великобритания, ни Франция не хотят войны, Россия не вторгнется, а Италия к этому делу вообще не имеет интереса.

    В Лондоне и Париже даже не могли вообразить, что в Берлине ведутся такие речи.

    Европейские буржуазные демократии в принципе располагали возможностью противопоставить силовому подходу более тонкую и комплексную политику. Попытаться найти опору в интересах большинства. В сотрудничестве с Советским Союзом. В принятии выдвинутой им идеи коллективной безопасности. Потенция социалистического государства была поставлена на службу действенного отпора агрессии. Его политика могла служить при объединении всеобщих усилий основой отцора агрессии. Проблема заключалась именно в объединении государств против нацизма. Но именно этого-тр объединения не произошло. Ибо Запад не принял идею коллективной безопасности.

    Используя повод «защиты немецкого меньшинства в Судетах», Гитлер к осени 1938 г. подготовил захват этой области. Английский премьер решил, что наступает главный момент для спасения мира.

    Рано утром 15 сентября 69-летний Чемберлен впервые в жизни сел в самолет и вылетел в Германию. Из Мюнхена он двинулся поездом в Берхтесгаден. К вечеру, еле держась на ногах от усталости, премьер добрался до Бергхофа, резиденции Гитлера. Здесь у входа его встретил сам хозяин. Известна фотография любопытной сцены: гордый фюрер стоит на входной лестнице и смотрит сверху вниз на измученного британского премьер-министра. Переговоры начались немедленно.

    — Я не боюсь мировой войны,— сказал Гитлер.— Границы терпения уже достигнуты. Больше ничто не может поколебать меня в моем решении.

    Гитлер говорил, что судетские немцы должны, согласно их воле, быть присоединены к германскому рейху, и выдвинул ряд других требований. Премьер, по сути, не возражал. Но он должен проконсультироваться со своим и с французским кабинетами. Он не теряет надежд. И он готов еще раз приехать в Германию. Но только просит г-на рейхсканцлера дать ему слово, что до их новой встречи он не предпримет никаких военных мер. Такое слово Гитлер ему сразу же дал.

    Возвратившись в Лондон, Чемберлен так охарактеризовал Гитлера: «Я получил впечатление, что передо мной находился человек, на слово которого можно положиться».

    Под нажимом Лондона и Парижа чехословацкое правительство пошло на уступки требованиям о передаче Германии Судетской области.

    «Благодарим бога за премьер-министра»

    Вторая встреча Чемберлена с Гитлером 22 сентября в Бад-Годесберге проходила на фоне дальнейшего обострения европейской обстановки.

    Чехословакия пришла в волнение. Весть о готовящейся капитуляции правительства вывела массы людей на улицы. Движение в защиту республики против фашизма разливалось по стране. Компартия выступила за всеобщую мобилизацию. Требования немедленного начала переговоров с Советским Союзом о помощи раздавались повсюду.

    Советское правительство 23 сентября начало приводить в боевую готовность, помимо Киевского военного округа, войска которого уже двигались к границе, также Белорусский и Калининский округа. Отдан приказ о боеготовности Московского и Харьковского округов общим числом 40 дивизий. Множество танковых, мотострелковых, авиационных бригад и различных вспомогательных войск изготовились к активным действиям.

    На проходившем в тот же день заседании Лиги Наций Литвинов говорил: «Мы намерены выполнить свои обязательства по пакту и вместе с Францией оказывать помощь Чехословакии доступными нам путями».

    В Англии шли митинги протеста. За неделю их состоялось не менее 3 тыс.

    Такой политический фон не мог не повлиять на поведение Чемберлена во время его второго визита к Гитлеру. Он чувствовал шаткость своих позиций не только в международном плане, но и внутри страны. И это, как ни странно, ускорило его капитуляцию. На второй встрече с Г итлером оба государственных деятеля сразу нашли взаимопонимание.    г

    Гитлер сердечно поблагодарил Чемберлена за его усилия на пользу мира. Он заверил премьера, что после урегулирования чехословацкой проблемы он больше не будет выдвигать в Европе никаких территориальных претензий. С тем гость и уехал. Но дома он не встретил всеобщего восторга.

    Протесты в Англии против капитулянтского курса нарастали. Обстановка накалялась. Король Георг VI подписал указ о мобилизации, хотя дата его начала еще не была установлена. В Лондоне стали поднимать воздушные заграждения. Эвакуировать детей и больницы. Во Франции туристы штурмуют переполненные поезда. Распространяются слухи, что 28 сентября начнется война.

    Гитлер и его окружение ощущали, что весь их блеф может кончиться крахом. «Я как путник, идущий на острие ножа через пропасть»,— признавался Гитлер своим приближенным. Чемберлен в состоянии депрессии хватался за любые возможности — реальные и мнимые, чтобы «спасти мир». Он срочно направил в Берлин и Прагу перечень своих новых предложений: каталог мер по «мирной» оккупации Германией Судет и соответствующий график действий.

    Ответ фюрера был вдохновляющим: «Продолжайте ваши усилия в этот самый последний час»,— писал он Чемберлену. И тот продолжал!

    После того как премьер ознакомился с посланием фюрера, 28 сентября утром он направил ему телеграмму: «Прочитав ваше письмо, я чувствую уверенность, что вы сможете достигнуть всего самого главного без войны и без промедления». Он, Чемберлен, готов немедленно снова выехать в Германию для встречи с фюрером.

    В тот же день, когда Чемберлен выступал перед палатой общин с отчетом о содеянном, перед ним была положена только что полученная срочная телеграмма от Гитлера. Она содержала приглашение прибыть на следующий день в Мюнхен на встречу, в которой примут также участие г-н Даладье и г-н Муссолини.

    После того как премьер сразу же огласил эту телеграмму, участники заседания пришли в неописуемый восторг. Многие кричали, аплодировали, бросали в воздух свои бумаги. Раздался восторженный возглас: «Благодарим бога за премьер-министра!»

    Весть о предстоящей встрече лидеров четырех держав молнией разнеслась по свету. На улицах Лондона, Парила, Нью-Йорка люди хватали экстренные выпуски газет и радостно читали о предстоящем конце этого страшного кризиса. Из Парижа американский посол Буллит писал своему другу президенту Рузвельту: «Сегодня вечером я чувствую такое облегчение, что готов любого обнять».

    Премьер-министр Чемберлен немедленно вылетел в Мюнхен.

    Для германских нацистов и для Гитлера во внешнеполитическом плане лето и осень 1938 г. представляли собой начало золотого времени. Внутри Германии Гитлера сделали «великим вождем» те, кому это было необходимо и выгодно: крупные промышленники, миллионеры-финансисты, военные, все правые.

    А вовне? Период 1938 г. был важнейшим в смысле становления Гитлера как «международной фигуры». Здесь его «создателями» были некто другие: недальновидные, лишенные проницательности консерваторы Англии и Франции, ограниченные догмами антикоммунизма филистеры, стечением обстоятельств получившие право действовать и говорить от имени великих народов Запада. Они пришли к вершинам власти на гребне консерватизма, антидемократизма, антисоветизма и втащили свои узкие представления в международную политику.

    Ошибались все. Чемберлен хотел создать «союз четырех» и открыть путь Гитлеру на Восток. Гитлер хотел господствовать над Европой. Даладье хотел избежать войны ценой уступки Чехословакии и тоже подтолкнуть Гитлера на Восток. Чехословацкий президент Бенеш хотел выйти из положения ценой внешнего балансирования и внутренней ориентировки на Запад, ненадежность которого понял слишком поздно. И так далее. И все вместе они просчитались. История выявила это сразу или немного позже.

    ...Наступило утро 29 сентября 1938 г. Торжествующие Чемберлен и Даладье сидели в своих самолетах, летящих к Мюнхену. Там они рассчитывали найти венец своей карьеры. Не ведая, что этот день будет означать их политическую гибель и подлинное начало европейской катастрофы.

    В тот же день было подписано Мюнхенское соглашение. Все требования Гитлера удовлетворились.

    Акт предательства государствами Запада Чехословакии лишил страну значительной части ее территории и населения, где располагалась вся государственная оборонительная система, включая мощные сооружения — чехословацкую линию Мажино. Страна потеряла половину своей тяжелой промышленности, 66 процентов каменного угля, 70 процентов электроэнергии, 70 процентов черной металлургии, 86 процентов химической промышленности, 80 процентов текстильной промышленности и т. д. Экономический и военный потенциал Чехословакии рухнул без выстрела. То, что осталось от растерзанной и расколотой страны, лежало теперь у ног Гитлера.

    За одну ночь нацисты захватили то, о чем прежде могли только мечтать. Третий рейх получил крупный военно-стратегический перевес в Центральной Европе и подорвал влияние западных держав. Европейские стратегические позиции Франции оказались решительно ослабленными. Потеря союзника — Чехословакии с ее 35 хорошо подготовленными дивизиями, опирающимися на мощные горные укрепления, лишала Францию возможности компенсировать системой военных союзов собственный в сравнении с Германией недостаток сил. Старательно сколачиваемая Парижем коалиция малых государств на восточном фланге третьего рейха начала распадаться: стало очевидным, что договоры с Францией ничего не стоят. В столицах Югославии, Румынии и Польши приступили к быстрой смене ориентиров. Лидеры этих государств теперь старались договориться с Берлином и добиться благосклонного внимания фашистского диктатора.

    Глава III. ВТОРАЯ КАТАСТРОФА:

    НАШЕСТВИЕ ФАШИЗМА НА ЕВРОПУ

    Мюнхен привел к войне

    О возникновении второй мировой войны существует необозримая литература, и поток ее не иссякает. И дело вовсе не в том, что историки находят новые удивительные документы. Вопрос в том, что в наше время эта тема становится одной из сфер идеологической борьбы. Могли ли недруги социализма упустить случай и не попытаться как-то связать происхождение второй всемирной катастрофы с «коварной советской политикой»? Не логично ли, с их точки зрения, было бы затушевать прямую связь т£той войны со скандально-капитулянтским мюнхенским курсом? И не изменят ли они сами себе, если откажутся от попытки затуманить людям мозги и не примутся убеждать, будто Советский Союз несет чуть ли не одинаковую с Германией ответственность за эту войну?

    С точки зрения нормального исторического, да и просто гражданского мышления конца XX века все это представляется очевидной чепухой. Тем не менее так думали и временами продолжают думать в некоторых консервативных кругах западного общества. Нет-нет все это прорывается в печать, книги и статьи, где Советский Союз обвиняют в причастности к возникновению войны. И дело тут не в отсутствии достаточных материалов для выяснения истины, но в предвзятом подходе тех, кто берет на себя миссию отстаивать заведомо ложные тезисы.

    Само собой разумеется, мы не можем здесь ни рассматривать подробно вопрос о происхождении второй мировой войны, ни в деталях полемизировать с оппонентами. Мы хотели бы лишь сформулировать главные исходные мысли.

    Во-первых, вторая мировая война, как и первая, была рождена системой империализма, которая и несет полную ответственность за возникновение новой всемирной катастрофы. К этому известному определению прибавить нечего.

    Во-вторых, германская реакция, фашизм были главной и преступной силой, развязавшей эту войну ори поддержке экстремистских кругов союзных с Германией стран. Мировая война вторично началась с немецкой земли.

    В-третьих, соглашательская мюнхенская политика попустительства фашистской агрессии и наталкивания ее на Советский Союз была одним из важнейших слагаемых среди причин, приведших к этой войне. Без Мюнхена не могло быть второй мировой войны.

    В-четвертых, Советский Союз был главной силой, препятствующей развязыванию второй мировой войны. На протяжении тридцатых годов он боролся за создание системы коллективной безопасности в Европе на основе объединения всех противостоящих фашизму сил, во имя сохранения мира. Вторая мировая война в отличие от первой произошла в условиях, когда капитализм уже не был всеохватывающей общественной системой. И это определяло дальнейший ход истории.    ,

    Военный взрыв произошел внутри капиталистической ситемы. До 22 июня 1941 г. Советский Союз прямо не участвовал в войне с фашизмом. Но его влияние на ход событий становилось все более весомым и все более склоняло их в пользу сил, боровшихся против нацистского рейха.

    На Западе многие верили, что Мюнхен умиротворил Гитлера. «Все, что я предпринимаю, направлено против России. Если Запад так глуп и слеп, что не может это понять, я буду вынужден найти взаимопонимание с русскими, разбить Запад, а потом всеми моими объединенными силами повернуть против Советского Союза. Мне нужна Украина, чтобы мы снова не голодали, как в последней войне». Так доверительно говорил Гитлер в 1939 г. Буркхардту, верховному комиссару Лиги Наций. С поразительной фанатичной настойчивостью, в которую так верили нацисты и которую все еще до конца не оценивал окружающий мир, Гитлер шел, не озираясь по сторонам, путем, избранным им двадцать, а предшественниками — пятьдесят лет назад. Он преуспевал. И в него начинали верить даже отъявленные скептики из западных столиц.

    Но вот на рассвете 15 марта германские войска вторглись в еще не оккупированную часть Чехии. Шок в Париже и Лондоне. Только теперь, правда, что-то слишком быстро после мюнхенских восторгов и благодарений бога за премьер-министра, там ст&ли ощущать, Какие коварные удары один за другим наносит этот «человек, на которого можно положиться».

    Но если стремительный ход чешского кризиса глубоко потряс английское и французское общественное мнение, то на Даунинг-стрит в Лондоне и на Кэ д’Орсе в Париже все еще жили в каком-то призрачном мире иллюзий. Польский посол в Англии доносил в Варшаву, будто здесь надеются, «что Германия натолкнется на большие трудности при освоении уступленных ей территорий и что вследствие этих трудностей и антагонизма с Россией она утратит свою гибкость и динамизм. Предполагалось, что дело дойдет до русско-германской войны, которая ослабит обе воюющие стороны, не без косвенной выгоды для западных государств».

    Мюнхенский договор был разорван, прежде чем высохли слезы умиления его творцов. И, несмотря на то что Гитлер уже находился в Праге и что он уже выдвинул претензии к Польше о возврате Данцига и «польского коридора»^ мюнхенцы не помышляли о принятии идеи коллективной безопасности. Можно ли было сотрудничать с Советским Союзом, против которого одновременно плели интриги и за счет которого собирались разрешить свои запутавшиеся в тугие узлы проблемы? Немного придя в себя и осмотревшись в этой новой обстановке, они опять закрутили свои сложные политические маневры, с помощью которых надеялись все предусмотреть, от всего уберечься и все гарантировать. А этого, как известно, никогда не бывает.

    Теперь страны Восточной Европы стали получать такие щедрые гарантии западных держав, которые, казалось, мог давать лишь тот, кто решился грудью их защищать. Но «гаранты», как и прежде, искали соглашения с Гитлером за счет Советского Союза и этих же гарантируемых стран. Включая Польшу.

    Британский посол в Берлине Гендерсон писал в Лондон 9 марта 1939 г.: «Мне кажется неизбежным, что Германия хочет оторвать эту богатую страну (Украину.— Д. П.) от огромного русского государства, так как оно представляется его последним врагом... Я не могу, однако, думать, чтобы Советский Союз просто подчинился немецким интригам в этом отношении... Распространение на Восток делает, однако, столкновение между Германией и Россией в какой-то день в значительной степени вероятным. Я категорически утверждаю... что мы не можем вслепую дать Германии карт-бланш на Востоке. Но не является невозможным достижение соглашения с Гитлером, если предположить, что оно будет ограничиваться условиями, соблюдение которых можно разумно ожидать от Гитлера».

    Доклад Гендерсона заканчивался поистине классической фразой: «Неплохо, чтобы произошел дранг нах Остен; дранга на Запад не произойдет до тех пор, пока Гитлеру не будут преграждать путей на Восток».

    Летом английское и французское правительства пошли на переговоры с Советским Союзом. Под влиянием общественного мнения в своих странах и растущей тревоги перед новыми актами агрессии они стремились оказать давление на Германию, с которой одновременно вступили в секретные контакты насчет заключения широкого договора о переделе мира.

    С самого начала англо-франко-советских переговоров стало ясно, что западные державы не хотят заключать с Советским Союзом действенного трехстороннего соглашения о создании системы коллективной безопасности и о совместной борьбе против агрессии. Английское пра

    во вительство отклонило советское предложение насчет созыва совещания стран, заинтересованных в отпоре гитлеровским притязаниям в Юго-Восточной Европе. Оно предложило лишь сделать декларацию о координации действий Англии, Франции, СССР, Польши на случай угрозы независимости любому европейскому государству. Но когда Советское правительство выразило готовность подписать такую декларацию, английское правительство взяло свое заявление обратно.

    В то же самое время, когда второстепенные чиновники британского Форейн офиса вели малообязывающие беседы в Москве, английское правительство вступило (с июня 1939 г.) через своих высших официальных лиц, включая министра иностранных дел, в секретные переговоры с Германией. Английский министр по делам внешней торговли Хадсон говорил 21 июля приехавшему из Германии личному представителю Риббентропа Вольта-ту, что в мире существуют большие области, «в которых Германия и Англия могли бы найти широкие возможности приложения своих сил». Такими «областями», помимо Британской империи, где Англия предполагала, естественно, распоряжаться одна, считались Китай и Россия. В ходе беседы, как записал германский посол в Лондоне Дирксен, «Хадсон высказался затем подробнее о разграничении сфер английских и германских интересов».

    Далее Хадсон предложил разработанную с одобрения Чемберлена программу политического, военного и экономического сотрудничества Англии и третьего рейха. Она предусматривала пакты о ненападении и о невмешательстве, которые должны «включать разграничение пространств между великими державами, особенно же между Англией и Германией». Конечной целью англичан, как свидетельствует запись Дирксена, являлась «широчайшая англо-германская договоренность по всем важным вопросам, как это первоначально предусматривал фюрер».

    Отсутствие у тогдашних лидеров Англии и Франции подлинной воли к всеобщему миру на основе идеи коллективной безопасности и привело к крутому повороту событий, в том числе к советско-германскому договору о ненападении от 23 августа 1939 г.

    Фальсификаторы истории происхождения второй мировой войны уже давно ввели в оборот мысль, будто советско-германский договор был чуть ли не главной ее причиной. Из всех искажений истины, допускаемых на Западе по поводу рассматриваемых событий, это, пожалуй, самое вульгарное. Нельзя изолировать завершающую стадию процесса от всего предшествующего хода. В то время мы превосходно знали цену фашизму как диктатуре самых черносотенных, шовинистических, террористических слоев буржуазного общества. И мы отлично знали, что в его внешнеполитической программе нашей стране было отведено место главного объекта беспощадной, истребительной агрессии. С другой стороны, нам было точно известно, что мы не можем рассчитывать ни на чью поддержку. Что те, кто вел с этими погромщиками мюнхенские и всякие иные переговоры, кто ездил на поклон в Берхтесгаден и заявлял, что «фюрер — человек, на слово которого можно положиться»,— все они с радостью воспримут нашествие Гитлера на Советский Союз и пальцем не пошевельнут, чтобы его остановить. И что они будут приветствовать это немедленно, сейчас. И вероятно помогут.

    Для нашей полятаки и психологии в то время, как и ранее л позже, была характерна решимость и готовность бороться с фашизмом до конца как с врагом человечества. Всеми методами, включая военные. Мы ни минуты не сомневались в том, что час прямого столкновения настанет и именно оно решит судьбу фашизма. Но в той ситуации, когда западные державы проводили сложную политику, основанную на идее соглашения с Гитлером за счет Советского Союза, агрессия фашизма против нашей страны могла бы иметь для нас далеко идущие, крайне негативные последствия. Мы могли бы оказаться в полной изоляции перед фашистской коалицией, перед агрессорами, прямо или косвенно поддерживаемыми вчерашними мюнхенцами. Ни поддержки, ни понимания ждать было неоткуда. Надвигался враждебный фронт. Запад делал все возможное, чтобы направить всю мощь европейской реакции на Советский Союз.

    Ныне на Западе все снова и снова твердят, будто договор 23 августа развязал Германии руки для вторжения в Польшу и тем самым якобы спровоцировал начало второй мировой войны. Но ведь элементарное ознакомление с историей подготовки гитлеровской агрессии, более того, элементарное знакомство с историей вообще не оставляет нн малейших сомнений в том, что агрессия против Польши была задумана н подготовлена гораздо раньше.

    Решение о нападении иа Польшу было окончательно принято еще в конце зимы 1939 г. Прямые указания на этот счет Гитлер отдал 3 апреля. В них говорилось: разгромить Польшу в кратчайший срок. 11 апреля верховное командование вермахта подготовило директиву «О единой военной подготовке вооруженных сил на 1939/40 г.», приложением к которой был так называемый «Белый план», т. е. план «молниеносного» разгрома Польши. К маю в результате напряженной работы всех штабов оперативный план был готов. В течение нескольких последующих месяцев вторжение было подготовлено в мельчайших деталях, включая меры по дезинформации и особо изощренные мероприятия по мобилизации и развертыванию вооруженных сил.

    Все это настолько общеизвестные вещи, во всяком случае для тех, кто хоть в какой-то мере интересуется исторической истиной, что лишь совершенно неосведомленные или наивные люди могут поверить, будто из-за договора 23 августа Гитлер решился на вторжение в Польшу.

    Нацисты сознательно шли на риск мировой войны, когда еще и в помине не было мысли о договоре с Советским Союзом. Они шли на этот риск, исходя из своей безумной философии и программы, а не из тех или иных конъюнктурных соображений и ситуаций. Агрессией против Польши они начинали генеральную программу «колонизации Востока», истребления «неполноценных рас». Они собирались выйти непосредственно к границам Советского Союза, чтобы потом приступить к «главной и решающей» фазе программы завоеваний. Сразу или немного позже? Вполне ясным было одно: агрессия против Польши — начало «марша на Восток».

    Все усилия Советского Союза договориться с Польшей, Англией, Францией о создании совместной системы безопасности либо наталкивались на глухие стены молчания, либо таяли в бездушных дипломатических лабиринтах.

    о Вполне понимая общие планы Гитлера, в Москве тогда не могли, конечно, знать в деталях его ближайших намерений. Обстановка была неизмеримо сложнее и запутаннее, чем изображают некоторые современные критики, делающие вид, будто все наперед было ясно.

    С другой стороны, имелись вполне отчетливые представления об иррациональности, некалькулируемости, о пагубности мюнхенского курса Чемберлена, Даладье и всех остальных и об антисоветском курсе польского правительства Рыдз-Смиглы.

    Возникал неизбежный вопрос: не сочтет ли Гитлер уже тогда момент благоприятным для более далеких авантюрных попыток, т. е. для немедленной атаки на Советский Союз, как непосредственного продолжения уже начавшейся в Польше агрессиии при благосклонности западных мюнхенцев? Те, кто отрицает право Советского Союза думать так в то время, либо очень плохо знают историю, либо преднамеренно ее искажают. Повторяем, верно понять все это можно лишь в контексте всего комплекса развития международных отношений тридцатых годов. Как в общеевропейских рамках, так и в глобаль-йых. И в масштабах отношений Советского Союза с каждой из стран Западной и Восточной Европы, особенно с Англией, Францией, Германией, Польшей. Идея о создании общеевропейской системы коллективной безопасности, усилия по реализации которой ряд лет прилагал Советский Союз, окончательно рухнула именно летом 1939 г, Отнюдь не по нашей вине, но стараниями западных держав. Они стали на недальновидный эгоистический и, конечно же, яро антисоветский путь обеспечения собственной безопасности за счет Советского Союза, питая одновременно надежды на столкновение Советского Союза с Германией. А от Советского Союза одновременно требовали таких действий, будто он ничего не понимает и будто существует какая-то общеевропейская система безопасности, перед которой он несет какие-то обязательства и должен ее гарантировать один. Даже ценой немедленной войны с Германией.

    Британская, французская политики жили как бы в двух мирах одновременно. Требовали от советской политики чего-то жертвенно-нереального. Отрицали за ней право памяти и элементарного понимания. Как бы считали: то, что происходило вчера вечером, должно быть немедленно забыто сегодня утром. Как бы требовали забыть Мюнхен, все и всяческие маневры для соглашения с Гитлером в ущерб СССР. И возмущались тем, что никто ничего не забывает и забывать не должен! Били горшки и думали, будто другой обязан склеивать их. Как бы говорили: или вы обязаны все начать с чистого листа, либо мы вас проклянем навеки. Но кто был чем-то им обязан после Мюнхена и всего остального?

    Когда Англия и Франция от начала и до конца отвергли всю советскую систему, всю политику СССР тридцатых годов, программу создания единого фронта против фашизма, дезавуировали и отклонили все усилия СССР в Лиге Наций и вне ее, демонстративно и оскорбительно отвернулись от всех последних его попыток, то теперь от него вдруг ждали, чтобы он спасал мир один и пытался снова искать согласия с теми же, кто только что все отверг.

    Но и в тех условиях Советский Союз все-таки предпочитал соглашение с западными державами о едином фронте против Гитлера. Германский посол фон Шулен-бург сообщал в Берлин после встречи с Молотовым 3 августа, что у него создалось впечатление о решимости Советского Союза добиться согласия на переговорах с Англией и Францией «в случае, если они согласятся со всеми советскими пожеланиями». Но сколько можно было не опускать безответно протянутую для единения руку? И потребности собственной безопасности в условиях глубокого международного кризиса требовали крайних решений. Как в Бресте осенью 1918 г.

    Теперь на Западе говорят: Советский Союз не должен был подписывать договор о ненападении с Германией. Но разве само по себе отсутствие такого договора сковало бы Гитлера? Разве Гитлер и его нацисты не приняли давным-давно решения об агрессии против Польши, когда и речи не было о договоре с Советским Союзом? Они, повторяем, окончательно все решили еще ранней весной 1939 г., подчеркивая уже тогда непоколебимость своих намерений относительно «польского похода» (плана «Вейсе»). И разве у Советского Союза существовал какой-нибудь договор о гарантиях Польше или военной помощи ей в случае нападения? Наоборот, у тогдашней Польши имелся антисоветский договор с Германией, и гарантии Польше давали Англия и Франция, а не СССР.

    Мог ли в тех условиях Советский Союз доверять западным высказываниям о добрых намерениях и обещаниям, когда они не выполнялись ни на йоту ни в отношении Рейнской зоны, ни Австрии, ни Судет, ни Чехословакии и когда Мюнхен окончательно разрушил слабые устои европейской безопасности?

    Советский Союз имел основания по-разному оценивать ближайшие намерения Гитлера и западных держав. Как всегда в кризисные периоды, существовал ряд возможностей. И отнюдь нельзя было исключать самой опасной из них — попыток втягивания СССР в лобовое столкновение с Германией при косвенном содействии западных держав. Мюнхен и все последующее, повторяем, не давали повода к каким бы то ни было иллюзиям.

    Советско-германский договор — это отнюдь не обычное соглашение, а вынужденное. Это акт, совершенный политическими антиподами. С разным смыслом для каждого. И с громадным подтекстом. Договор между смертельными врагами, прекрасно сознававшими, что схватка неизбежна.

    Договор был ударом по мюнхенской философии и политике. Он окончательно разрушал фундамент мюнхенской конструкции. Еще державшиеся остатки стен вскоре рухнули где-то в месяцы «странной войны». И реальная жизнь «Мюнхена» вскоре оборвалась. Она оставила след в истории как символ глубоких ошибок, которые может вызвать политическая калькуляция, замешанная на антикоммунизме.

    Впервые в истории нацизма прямо ограничивалась военная агрессия Гитлера. Договор ставил ей совершенно четкий предел. Когда войска Красной Армии выступили в середине сентября 1939 г. навстречу наступающему в Польше вермахту, когда впервые заставили его тогда же остановиться, когда произошли даже столкновения на отдельных участках — встречные сражения войск Красной Армии с вермахтом (которые были погашены), то это было в высшей степени символично. Достаточно вспомнить, сколь панически в ставке Гитлера реагировали на сообщения о выступлении Красной Армии 17 сентября 1939 г., чтобы понять, насколько уже тогда нацисты были озабочены новым поворотом дел.

    Итак, для нацистов агрессия против Польши составляла непоколебимое решение задолго до того, как возникла ситуация, приведшая к договору с Советским Союзом. Отсутствие договора ничего бы не изменило. К агрессии против Польши вела вся логика нацистской философии, политики, вся европейская завоевательная программа Гитлера. Единственное, что могло связать ему руки,— успешный исход англо-франко-советских переговоров. Но для него, однако, ни у Парижа, ни у

    Лондона не имелось доброй политической воли. И они сорвали ведущиеся в Москве переговоры.

    Договор о ненападении позволил на два года отодвинуть агрессию Гитлера против Советского Союза и лучше подготовить ту силу, которая впоследствии оказалась решающей в уничтожении нацизма. Уже тогда вынужденно сократились масштабы германской агрессии в Европе и был создан новый фронт против фашизма. Освобождались народы Западной Украины и Западной Белоруссии.

    Масштабы советского вклада в победу над фашизмом дают нам право требовать от западных оппонентов и сейчас, через десятилетия, более добросовестного подхода ко всему этому комплексу вопросов. Мы против тех, кто льет горькие слезы по поводу договора, якобы «развязавшего вторую мировую войну». Договор с нацистской Германией был, конечно, крайним, нежелательным и, повторяем, вынужденным шагом в исключительной обстановке. Но не он породил войну.

    Иллюзии побед

    Безусловно, мировые войны XX века рождались в результате обострения всех противоречий империализма в недрах системы, которая периодически создает кризисы и приводит к военным катастрофам. Вместе с тем при анализе возникновения в Европе мировых войн мы не можем не подвергнуть критическому обобщению характер деятельности людей на тех крутых поворотах истории, когда со всей остротой стоит вопрос: мир или война? Нам кажется, что этот взгляд на политику лиц, причастных к выработке ответственных решений, имеет непреходящую значимость.

    Накануне первой мировой войны стихия всеобщего лавинообразного скатывания к войне совершенно явственно преобладала над всякой сдержанностью. Развитие кризисных событий ускользало из рук.

    Причины такого соотношения объективного и субъективного глубоки. Далеко не второстепенную роль играли йоистине эмбриональные представления власть имущих того времени о возможных классовых, социальных, экономических и чисто военных последствиях всеобщей войны в XX столетии. Они думали, что задушат революционные силы, переделят земли, проведут новые границы, перераспределят колонии и сферы влияния, а потом традиционно сядут за стол переговоров и заключат мир.

    По-другому все выглядело накануне второй мировой войны. Здесь стихии было меньше. Все шло как бы более сознательно. И в лагере агрессора, и в стане соглашателей. Но только на ранней стадии событий. Сознательное движение агрессора к конфликту определялось его политической философией и программой. Однако до последнего мгновения Гитлер надеялся захватить все, что желал, но все-таки избежав столкновения широкого масштаба.

    Однако здесь и начиналась своя инерция неконтролируемого развития. «Если мы проиграем эту войну, то да хранит нас небо»,— вырвалось у Геринга в тот роковой день 3 сентября 1939 г., когда они узнали, что Англия объявила войну Германии. А печально знаменитая «странная война», конечно, содержала в себе и глубокие опасения правящих кругов Англии и Франции перед новой схваткой внутри капиталистического мира с ее, как показал опыт первой мировой войны, неподдающимися учету последствиями.

    Политическая воля тех, кто начинал мировые войны, входила в противоречие с объективными потребностями эпохи. И это порождало иррационализм всего процесса, в первую очередь политики и стратегии агрессора.

    На протяжении нашего столетия возрастало значение по меньшей мере следующих явлений.

    Во-первых, представлений о войне и мире, преобладающих у круга лиц, занимающихся выработкой ответственных политических решений. Здесь имеется в виду образ их мышления, их политическая психология. Их оценка имеющихся возможностей, а также разработка ими представлений о другой стороне, так сказать, создание ее «модели».

    Во-вторых, степень осознания лидерами капиталистического мира классовых последствий военных конфликтов. Речь идет о том, в какой мере учитываются вероятные социальные последствия собственных действий при возникновении того или иного конфликта. Каковы могут быть его результаты в сфере классовых взаимоотношений. Те, кто начинал обе мировые войны, оказались абсолютно неспособными осознать, оценить решающую важность этой стороны войн XX века.

    Сюда же относится оценка меняющегося соотноше-» ния между политическим и военным началом. Это определяет характер ответа на вопрос: в какой степени фракции буржуазного общества, которые отвечают за принятие решений, способны гибко оценить, возможно ли данную ситуацию разрешить политическим или военным путем? Признают ли они примат политических решений, не переоценивают ли возможности военной силы решать проблемы современности?

    В-третьих, степень осознания чистб материальных последствий подготовки к войне и самой войны. Учитывается ли в должной мере степень приемлемости ущерба, который способна нанести война? Данное обстоятельство имеет для XX столетия по вполне понятным причинам особое значение.

    На протяжении нашего века от качества политических решений зависели судьбы все большего числа людей. Отсюда логичен вывод о постоянном росте значимости политического начала вообще, в конфликтных и кризисных ситуациях особенно. Но где кончаются объективные начала и возникают субъективные? Все тесно сплетено друг с другом. Не существует такого препарата, который позволил бы отделить одно от другого в кристально чистом виде.

    Тех, кто развязал вторую мировую войну, объединяла, помимо прочего, классовая ограниченность в понимании истории и общественных процессов. Они не представляли место своих замыслов в цепи исторического хода событий. Хотели силой изменить его закономерное течение. Они руководствовались догмами. Но предвзятость и стереотипы политического мышления — источник просчетов и катастроф, ибо то и другое не допускает широкого взгляда на вещи, понимания взаимосвязей причин и следствий.

    Германские политики, начавшие обе мировые войны, отличались именно этой узостью. Авторы первой войны действовали в пропорциях, отвечающих воззрениям консерваторов начала века. Авторы второй — в соответствии с догмой национал-социализма.

    4 Бурный рост производительных сил, все большая демократизация общества приобщали к активной деятельности все новые и новые миллионы людей, сделали их подлинными творцами истории. Догмы агрессоров неизбежно приходили в противоречие с волей миллионов. Она в конце концов и нанесла поражение агрессорам.

    1939—1940 гг. оказались временем иаивысших военных успехов германского империализма. Никогда за всю его историю ему не удавалось в такой короткий срок захватить столько стран, победить столько армий, завоевать столько богатств. Беспощадные вторжения шли од* но за другим. Пала Польша. Франция, Бельгия, Голлан* дня, Люксембург побеждены. Скандинавия стала немецким плацдармом для господства в северных морях и районах. Нападение на Югославию и Грецию. Северная Африка превратилась в плацдарм против стран Средиземноморья и Ближнего Востока.

    Ослепленные блеском собственных побед, захватчики считали, что нет силы, способной противостоять Германии. Они не могли разглядеть, что в покоренной Европе незаметно возникало и росло народное сопротивление. Позже решающий импульс ему дало вступление в войну Советского Союза.

    Развязанная Гитлером «ограниченная» война в Европе — против Польши — превратилась в мировую войну. Военный взрыв в Европе в те годы не мог рассматриваться как эпизод, который может быть потом улажен. Начало этого процесса наблюдалось еще в десятые годы. Стала очевидной цепная реакция неотвратимого расширения войны. Польский народ не капитулировал, а сражался и тем дал стимул этому процессу.

    Англия и Франция до самого последнего момента не хотели оказаться втянутыми в реальную борьбу с Германией. Но логика событий втянула их в то движение, которое преобразовало локальный конфликт во всеобщий. Внутреннее положение в Англии и Франции было таким, что отказ правительств хотя бы от формального объявления войны Германии грозил им крахом.

    Нацисты оказались в ситуации, когда война приняла неожиданные масштабы.

    Главный смысл их бытия, во всяком случае с точки зрения внешнеполитических планов, состоял, как известно, в завоевании территорий Советского Союза, сокрушении социализма и создании на Евразийском континенте «гигантской империи». Но следует ли в таком случае ввязываться в глобальную войну со всеми другими, прежде всего со всемирной Британской империей? Ответ на этот вопрос был дан еще в «Майн кампф».

    Нацисты не стремились к мировой войне как таковой. Они думали отдельными шагами, путем комбина-цни политических, военных мер и частных войн с отдельными государствами приближаться к общей цели. Они комбинировали нажим, шантаж, угрозы силой и ее более или менее кратковременное применение. Речь шла о быстроте не потому, что имелись быстроходные танки, а потому, что необходимо было поставить перед свершившимся фактом великие державы. Решить как можно скорее все «предварительные» вопросы, т. е. предшествующие короткому, решающему и смертельному удару по Советскому Союзу. Лучше всего разгромить Францию и заключить мир с Англией, чтобы сразу повернуть на Восток. А потом завоевать мировое господство.

    На протяжении первых полутора лет войны надежды на мир с Англией, а когда они рассеялись — на быструю победу над ней, в стратегии нацистов причудливо переплетались. Имеющиеся возможности входили в противоречие с амбициями. Желаемое не отвечало реальному, а сами реальности искажались в сознании принимавших решения.

    Гитлер пытался руководствоваться принципами своей философии, основы которой сложились еще в двадцатые годы. Он taщил их через быстро меняющийся мир. Он вообще не понимал, что происходит вокруг, если оценивать его действия в широком плане и не преувеличивать успехов в сиюминутных ситуациях. Он думал, будто его представления действительно осуществимы. Но жизнь постепенно отвергала их одно за другим как проявления иррационального начала.

    Это была вершина невежества, политической узости, какими бы ловкими ни были отдельные тактические решения и какими бы ослепительными ни казались временные военные успехи.

    Гитлер и нацизм по своей глубокой сути были банкротами с того самого этапа войны, когда она приобрела мировой характер. Их победы в Европе 1939—1941 гг. оказались трагедиями для европейцев. Но эти победы ничтожны в сфере большой политики и глобальной стратегии. Такой вывод отнюдь не меняет впечатления картины пиршества германского милитаризма в сражениях 1939, 1940 и начала 1941 г.

    Нацисты думали, что мюнхенская политика бесконечна. Что можно поглощать государства Европы одно за другим, отделяя всех друг от друга. Но в 1939—1940 гг. были созданы по меньшей мере три безысходные ситуации. Первая в отношении Польши. Здесь достигался предел, дальше которого западные державы отступать не могли, а выступление Красной Армии навстречу германским войскам ограничило марш фашистов. Вторая в отношении Франции и Англии. Надежды отделить их друг от друга и заставить Англию смириться не оправдались. Третья, главная, касалась Советского Союза. Войну против него нацисты еще не вели. Но она все время присутствовала в их подсознании, ограничивая их активность и против Франции, и против Англии. Франция не была оккупирована. Англия устояла. И роль Советского Союза в этом, пусть косвенная, велика.

    Все время имея в виду сверхзадачу — «поход на Восток», нацисты хотели как можно скорее закончить все предшествующее. Никаких задержек в Польше. Быстрее — во Франции. Не терять время и танки. Пробить коридор к побережью Атлантики и здесь доказать Англии, что меч приставлен к ее горлу и ее положение безнадежно. Не возиться долго, например, под Дюнкерком. Заключить мир с Францией, поставить упрямый Альбион перед такой же необходимостью. И — стремительный поворот на Советский Союз. Там решится все.

    Можно ли говорить о логике мировой войны? У агрессоров XX века, признающих приемлемость мировой войны, это логика абсурда. Исходные ложные решения тянут за собой другие. Идет неумолимая эскалация абсурда. Круг ширится до тех пор, пока его скрепы не рвутся. В подобных войнах логична лишь борьба с агрессором.

    Рассматриваемые события вновь, как и в прошлой войне, показали, каким образом в высшей политике XX века действует принцип «вызов — противодействие». Агрессор начинает первым. Неагрессор вынужден отвечать. Его ответ вызывает новый цикл того же самого. И так далее. Подобное было в обеих войнах. И после второй мировой войны, по крайне мере в том, что касается гонки вооружений.

    Ошибка агрессоров этого столетия заключалась в том, что они думали, будто неагрессор не способен к ответу. Когда в 1940 г. накануне падения Франции в войну вступила Италия, она создала угрозу ближневосточным владениям Англии и ее средиземноморским коммуникациям. Англия сразу ответила. Ибо для нее складывалось нечто похожее на времена Наполеона и начала первой мировой войны. Война охватила Средиземноморье, Северную и Северо-Восточную Африку.

    Итальянская армия терпит поражение за поражением. Тогда Гитлер не может оставить в беде лучшего друга, который оказал ему столь много услуг. Он заинтересован в Ближнем Востоке. И в Африке появляется африканский корпус Роммеля, а третий рейх получает еще один фронт.

    Все разворачивается дальше. Италия начинает поход в Грецию. Он проваливается. Немцы вмешиваются. Война охватывает Грецию и Югославию.

    Эскалация идет в Мировом океане. Одно событие тянет за собой другое. Германия пытается окружить подводными лодками Англию. Следует ее ответ. И сразу же развертывается борьба на обширных просторах Атлантики. Немцы нападают. Англичане защищаются. Действия и контрдействия.

    Гитлер вторгается в Данию и Норвегию. Теперь Атлантическое побережье от Бергена до Испании в его руках. Немецкие подводные лодки получают базы непосредственно у дверей Англии.

    Тогда британское правительство мобилизует силы, чтобы ликвидировать германское превосходство. Противники топят друг друга по всей Атлантике.

    Мы вновь спускаемся в преисподнюю военного иррационализма. Желанный для Гитлера «мир с Англией» тонет в пучинах Атлантики вместе с британскими и германскими кораблями. Логика агрессивной войны тянет его в сторону от первоначальных измерений и надежд. Вместо концентрации сил для побед на континенте Гитлер все больше разбрасывает их — от исландских вод до ливийской пустыни.

    Милитаризм нацистов в отличие от кайзеровского милитаризма боялся втягиваться в обширную морскую войну с Англией. Но он втянулся по той же дурной логике агрессивной войны. Ибо иначе быть не могло. Хотя не было надежд ни на реальную победу, ни на захват колоний. Война ради войны. С призрачными расчетами все же добиться морского господства. Но британские возможности в Мировом океане—материальные, традиционные, исторические были гораздо выше германских. И сколь тяжелыми ни оказались английские потери, они могли быть восстановлены. Германские же победы оказались в конечном счете бесплодными.

    Для агрессора становится разрушительной психологическая ситуация временного успеха. Нацизм и Япония великолепно демонстрировали движение к катастрофе через серию ослепительных побед.

    Так все более перепутывались нити стратегии агрессоров. Это ли не уроки для современности и будущего?

    Гитлер со времен «Майн кампф» хотел соглашения с Англией, но втягивался в затяжную борьбу с ней. Он предполагал исключить битвы на морях, где Англия сильнее, т. е. не повторять «ошибок кайзера». Но повторял их буквально. Война расширялась именно на морях. Гитлер надеялся распылить английские силы между Западом и Востоком. Но при этом еще больше дробил и распылял собственные силы.

    Агрессоры думали, что нападения Японии в Тихом океане предотвратят вступление в войну США. Но получилось наоборот. США оказались в числе их противников.

    И наконец, они калькулировали свои действия согласно «старым добрым традициям» прусского милитаризма: видели только силу и не учитывали воли народов. Но именно воля народов их в дальнейшем сломила.

    Был ли выход из этого дьявольского круга? Да, был но только один: отказ от агрессивной политики и стратегии.

    Г л а в а IV. СПАСЕНИЕ ЕВРОПЫ Сорок первый

    События тысяча девятьсот сорок первого и сорок второго годов с принципиальной, мы сказали бы, всемирно-исторической точки зрения были очень важными для победы над фашизмом. Тот исторический этап, когда была остановлена и лишена жизненных сил самая могущественная, самая непобедимая, лучше всего приспособленная для молниеносных побед, как ее старались представить, военная машина Гитлера, оказался ключевым для всей цепи развернувшихся в мире грандиозных событий.    г

    В сорок первом году, по сути впервые с 1933 г., фашизм был остановлен и потрясен до самых глубоких основ. Ведь до этих пор он шел только вперед, только побеждал, только пожинал лавры поразительных, безмерных успехов — будь то в политическом, или в военном, или же в психологическом смысле. К той трагической дате, которая казалась нацистам символом решающего этапа на пути к абсолютному величию — к 22 июня 1941 г., нацисты сделали все, чтобы завершить столь блистательно начатое дело.

    У них не возникало ни малейших сомнений. Ни в чем. Все теперь было ясно и просто. Дух кайзера, Людендор-фа, старых, настоящих патриотов-пангерманистов витал над ними. Призывал сделать то, что не дано было свершить им. И теперь они пойдут той старой дорогой несметных богатств Украины, Кавказа, которая прежде лежала лишь в мечтах, а сейчас расстилается как прямой, открытый путь.

    Отныне все аккумулировалось в усилиях сорок первого года. И они предназначались определить остальное. Как предрекал идеолог нацистской партии Розенберг, «национал-социализм верит, что его принципы и идеология, хотя и предусматривают различные методы борьбы согласно расово-национальным условиям, но являются директивами, далеко идущими за границы Германии в неизбежной борьбе за власть в других странах Европы и Америки».

    Оценить в полной мере значение и результаты борьбы на советско-германском фронте в 1941 г. и, конечно же, в 1942 г. можно, лишь поставив их в общий ряд событий мировой истории.

    Давно известно, что история в отличие от книг о ней обладает тем свойством, что не сразу позволяет прочесть все страницы. И лишь постепенно, порой очень скупо выкладывает она перед людьми тщательно утаиваемые истины. Только историки с поверхностными суждениями могут утверждать, что они уже сказали последнее слово. На самом деле будущим поколениям всегда остается много работы. Они-то найдут, что добавить или даже переписать заново.

    Высшая суть нацизма с самого начала: всегда и везде идти вперед. Побеждать, терроризировать, быть неодолимым. И в конце пути воздвигнуть себя на недосягаемый пьедестал мирового гегемона. Но как только нацизм был остановлен, этот высший смысл оказался опровергнутым. Разрывалась вся цепь. Ибо даже если потом и следовали новые военные успехи, они означали, скорее, отчаянные попытки спасти обреченное, чем гордое движение к прежни'м победным целям.

    Сорок первый год был временем наивысшего успеха милитаризма в XX столетии вообще. Ни доселе, ни позже он не добивался таких результатов. Но этот же период с потрясающей убедительностью в конце концов доказал и его бессилие, которое затем подтвердили последующие десятилетия этого века.

    Советский народ доблестно сражался с самого начала, с первых часов вторжения. Советские войска отстаивали каждую пядь земли, подвергшейся нашествию агрессоров. Героические приграничные сражения, оборона Бреста, Лиепаи, Рава-Русского укрепленного района, ожесточенные бои в районах Луцка, Брод, Дубно, Ровно, под Полоцком, Даугавпилсом и во многих других местах на громадной территории от Прибалтики до Черноморья. Отступления, контрудары и контратаки, ожесточенная оборона до последнего патрона — таков был облик этой войны, войны невиданной для самых многоопытных нацистских генералов, не предусмотренной никакими их правилами, традициями и законами.

    Красная Армия отступала, неся тяжелый урон. Но к концу третьей недели войны она приостановила германское наступление на важнейших направлениях.

    Что же все это означало в общечеловеческих масштабах?

    Доведенной до совершенства милитаристской мощи Германии противостояло сопротивление на новых основах: общечеловеческих, демократически-революционных. Произошло всеобщее осознание угрозы существования не отдельных людей, но большинства человечества. И против этой угрозы восставало все больше людей. Пусть в разных формах, в зависимости от условий. Речь стала идти не только о борьбе армий против армий, генерала против генерала, не о тонком фехтовании на шпагах воинского искусства, какую бы роль оно ни играло. Вся борьба перемещалась в иную плоскость. Изощренному в традиционном плане военному механизму нацистов противостояло в лице советского народа демократическое начало, тоже в его наивысшей форме.

    Сорок первый год был массовой войной всего народа против фашизма, двинувшегося на него, невзирая ни на что. Это было время труднейших испытаний для армии, которая была еще молода, неопытна и поставлена к началу в наиневыгоднейшие условия. Особенно по сравнению с многоопытным германским милитаризмом. И она воспитывалась на основах социализма, дружбы народов, на совершенно других основах, нежели вермахт, сосредоточивший в себе прусский феодально-военный дух, искусственно взращиваемый в Германии первой половины XX столетия. Она обладала громадными потенциальными возможностями, ибо вдохновлялась глубочайшим патриотизмом.

    Сорок первый год стал началом конца старого традиционного милитаризма вообще. И подлинным отражением той эры, когда вопросы войны и мира решают народы. События этого года доказали, что в новую эпоху завоеватели уже не могут иметь шансов, как бы им ни удался обман и как бы изощренны они ни были.

    В 1939 и 1940 гг. сражались армии. Традиционно. Теперь армия агрессоров столкнулась с сопротивлением всего народа. Нацисты встретили совершенно другой мир, который они не знали и абсолютно не понимали. И вот милитаризм попадал в сеть сложнейшего исторического силового поля, где все связано и переплетено друг с другом, вытекает одно из другого. Где причина — агрессия — вызывает длинную цепь следствий в социальных отношениях, политике, психологии, в экономическом развитии, идеологии, морали, традициях и так далее. Эта сеть оказалась гораздно сложнее голой силы и запутывала ее.

    Жестокое сопротивление нацистскому натиску лоб в лоб. В огне, крови, против всей мощи техники и выучки, везде и повсюду. Невзирая ни на превосходство сил агрессора, ни на отступление, на окружения. Где выгодно или невыгодно с точки зрения штабной науки. Повсюду на своей земле. Контратаки, героические, отчаянные. Контрудары, где можно и, казалось бы, нельзя. Бой до последнего патрона и дыхания. Катастрофы и первые скромные, но столь важные победы. Вот что выбило дух из нацизма впервые в его истории.

    Нам объявили войну на уничтожение. Мы приняли вызов. Нацизм хотел уничтожить наш народ. Мы — только антинародную политическую систему фашизма, но не народ. Мало кто знал тогда, где кончалась одна военная операция и начиналась другая. В этом историки разобрались гораздо позже. Все диктовалось суровой необходимостью выстоять, отразить. Но главным было — и мы это повторяем вновь — общечеловеческое демократически-революционное и патриотическое всенародное начало нашей борьбы. Всеобщее негодование. Восстание против насилия, войны, милитаризма и зверства. Человеческое общество создавало контрбаланс варварству. И если бы не было революции 1917 г., не мог бы произойти тот решающий перелом в борьбе с фашизмом, который произошел в 1941 и 1942 гг.

    Если бы Германия победила в сорок первом, мир надолго изменился бы. Но это произойти не могло. И когда глубокой осенью сорок первого германский фронт, обессиленный, застыл, наконец, у Москвы и когда советские солдаты, обливаясь кровью, в обмотках, с вещмешками за спиной, таща застрявшие орудия, снарядные ящики, неся раненых, медленно двинулись, наконец, на Запад, отвоевывая немногие, но такие дорогие километры, горящие остатки деревень и ступая через море человеческих трагедий, тогда история уже делала новый разворот. Определялись будущие судьбы' людей во всей Европе. Солдаты сорок первого этого еще не знали. Но знала История.

    Будут звучать победные фанфары

    Вечером 21 июня 1941 г. фюрер пригласил на ужин в свои берлинские апартаменты министра Альберта Шпеера, к которому питал в то время особое расположение. Он предложил ему сесть за рояль и сыграть несколько тактов прелюдии Листа.

    — В ближайшие дни они получат возможность часто слушать эту музыку. Это будут звуки наших победных фанфар во время русского похода. Это разыскал Функ. Как вам нравится?

    Шпеер понял, кто такие «они>. Он одобрил музыку, которая будет сопровождать победные реляции. Он еще раньше видел огромный глобус в зале гитлеровского дворца Бергхоф. Еще осенью 1940 г. фюрер провел на нем карандашную черту с севера на юг по Уралу: здесь будет граница германских и японских владений. На эту черту адъютант фюрера в последующие месяцы многозначительно указывал особо доверенным гостям. Теперь Все становилось явью.

    21 июня 1941 г. адмирал Редер и Шпеер докладывали в рейхсканцелярии проект строительства нового города в Северной Норвегии. Дело в том, что вблизи Дронтхей* ма, учитывая его благоприятное расположение, фюрер хотел создать крупнейшую немецкую базу для флота и рядом построить новый город для немцев на 250 тыс. человек, который будет включен в рейх. Гитлер предполагал создать между гранитными скалами подземную базу подводных лодок. Он объявил, что намеревается построить такие же базы в Сен-Лазере и Лориане во Франции и на Британских островах в Ла-Манше.

    В ночь на 22 июня Гитлер говорил:

    — Я убежден, что окончание войны будет началом длительной дружбы с Англией. Предпосылкой к тому, что мы с ними будем спокойно жить, является нокаут, который англичане получат от нас и будут за это уважать. 1918-й год должен быть забыт.

    Таковы были его последние соображения перед нападением на Советский Союз. Сила оружия всемогуща. И она решит все.

    Агрессия нацизма против Советского Союза — итог всей политической догмы и практики германского империализма, начиная с последних десятилетий XIX века. Мы все время подчеркиваем ее преемственность. От пангерманистов к внешнеполитическим концепциям кайзеровской Германии, а затем к программе национал-социалистов. Содержание 14-й главы «Майн кампф», о котором упоминалось ранее, теперь воплощалось в жизнь. Как символ непрерывности «восточной политики» германской реакции на протяжении многих десятков лет, почти столетия.

    Программа завоевания Советского Союза соединяла воедино многие элементы. Фашистскую идеологию. Доктрину «жизненного пространства» и расовую теорию. Интересы монополистического капитала и крупных промышленников. Философию милитаризма. Страх и надежды мелкой буржуазии, мещанства, поверивших в «лучшую жизнь» после захвата сказочно богатых земель на «Востоке».

    В период между приходом к власти и нападением на Советский Союз Гитлер многократно формулировал главную цель.

    3 февраля 1933 г. он выступил перед руководящими генералами рейхсвера. Приказ, его прост: «Завоевание жизненного пространства на Востоке и его беспощадная германизация».

    Начало 1934 г. Гитлер говорит президенту данцигского сената Раушнингу: Восточная Польша, Прибалтика, Украина, Волгаланд, Грузия будут объединены в «Восточный союз» подчиненных народов.

    Середина 1936 г. Гитлер излагает приговор: «После захвата Украины и Урала необходимо... стереть с лица земли Москву».

    Август 1936 г. В меморандуме о «четырехлетием плане» фюрер провозглашает: «Расширение жизненного пространства» будет проведено только за счет СССР.

    5 ноября 1937 г. он ставит прямую задачу высшим военным руководителям: «Разрешить проблему жизненного пространства для Германии надо не позднее 1943 — 1945 гг.»

    10 февраля 1939 г. Выступая перед войсковыми командирами, Гитлер характеризует предстоящую войну с Советским Союзом как «войну мировоззрений» и как «расовую войну».

    11 августа 1939 г. в упомянутой выше беседе с Бур-кхардтом Гитлер заявляет: «Все, что я делаю, направлено против России».

    Начало ноября 1939 г.: «Мы можем выступить против России как только освободимся на Западе».

    18 марта 1940 г. фюрер говорил Муссолини: «Славянское московитство» — это «абсолютно враждебный мир».

    2 июня 1940 г. нацистский вождь заявляет генералу Рундштедту во время вторжения во Францию: «Война против большевизма — это моя самая большая задача».

    И так далее. Перечень можно продолжать. Идея войны с Россией проходила через всю жизнь диктатора.

    Для нас все это представляет здесь интерес по ряду соображений: как одно из свидетельств, что советский народ впоследствии вынес главную тяжесть войны; как доказательство, что агрессия против Советского Союза была вызвана не конкретной ситуацией 1940—1941 гг., а вытекала из всей предшествующей философии и стратегии германского империализма и фашизма; отсюда очевидна несостоятельность взгляда, будто нападение Гитлера было «превентивной войной» для отражения «советской военной угрозы». И якобы цель нападения на Советский Союз состояла лишь в том, чтобы «лишить Англию последнего возможного союзника на континенте». О том и о другом поныне много пишется на Западе.

    В то время в представлении гитлеровских политиков существовал некий трехступенчатый план превращения Германии в мировую державу. На первом этапе — от начала войны до весны 1941 г.— создавались основы для «континентального блока» в Европе и одновременно для распространения влияния на Ближний Восток путем инспирирования националистических антибританских восстаний правых элементов арабских стран. С ними нацисты стремились установить взаимодействие, используя начало активных военных действий Германии в Северной Африке. Они породили, в частности, надежды на восстание в столь нужном из-за его нефти Ираке прона-цистских элементов во главе с Рашидом Али эль-Гай-лани, поддерживаемым германскими советниками и оружием.

    Второй этап войны имел решающее значение. Он должен был принести победу над Советским Союзом в течение трех месяцев, которая открывала возможность после осуществления плана «Барбаросса» двинуться к Персидскому заливу, Афганистану и к северо-западным границам Индии. Одновременно открывались препосылки к началу активной войны на Тихом океане.

    На третьем этапе все привело бы к совместному наступлению германского и японского союзников с запада и востока на Индию. Дальнейшее рисовалось в довольно смутных тонах. Но намерения победить Британскую империю и Америку вырисовывались как венец всех усилий.

    17 февраля 1941 г. появилась «исследовательская разработка наступления через Афганистан против Индии в связи с операцией «Барбаросса». Прорыв через Кавказ на Ближний Восток и из Северной Африки через Египет должен был «после Барбароссы» ликвидировать британские позиции между Средиземным морем и Персидским заливом. А там уже мог последовать удар в самое сердце Британской империи.

    Все это существенно отличалось от исходных намерений, согласно которым, так сказать, «не следовало увлекаться» заморскими походами. Но в том и состоит логика агрессии: в случае успеха теряются сдерживающие начала. И вот уже предстоящая победа над Советским Союзом рассматривается не как финиш, а лишь как промежуточный этап для глобальных захватов.

    Через Кавказ на Ближний Восток и в Индию. Это будет и поход за нефтью. Гитлер считал, что нефть сделает его непобедимым. Он получит кавказскую нефть и откроет путь к оазисам Персидского залива. Туда же он рвался и из Северной Африки. Союзники защищали нефтяные богатства Ближнего Востока в Атлантике, у Гибралтара и в Средиземноморье. Заметим: 1942 г. вообще оказался так же и походом за нефтью.

    Всего этого не знала первая мировая война. Индустриализация и механизация делали свое дело.

    Решающему шагу предшествовали всевозможные политические маневры. Так, в Берлине задумали сделать попытку отвлечь Советский Союз от его усилий обеспечить свою безопасность на Западе и столкнуть с Англией где-то на юге. После визита Молотова в столицу рейха, предпринятого осенью 1940 г., Берлину стало вполне ясно, что в Москве прекрасно понимают его игру и что никто не собирается ни помогать нацистам, ни нарушать нейтралитета относительно Англии. Более того, и Гитлер, и его окружение не могли не сделать вывода, что Советский Союз полон решимости отстаивать все свои интересы.

    Тем временем неудача германского воздушного наступления на Англию той же осенью все более и более убеждала Берлин, что и здесь окончательная победа несколько отодвигается. Одно сочеталось с другим. И вот теперь Гитлер пришел к решению. Именно сейчас он предпримет молниеносный разгром Советского Союза. А затем, после »той небольшой паузы, где-то в 1942 г., сведет до конца счеты с Англией.

    «Воздвигнуть храмы на горах трупов»

    Война против Советского Союза была задумана как тотальный геноцид.

    В конце февраля 1941 г., когда военная подготовка агрессии шла полным ходом, Гитлер заявил своим советникам: он полон решимости рассматривать и вести предстоящий поход как «расово-идеологическую войну на уничтожение». 4 марта он приказал штабу верховного командования готовить эту войну как «нечто большее, чем просто вооруженная борьба». Ее надо вести как противоборство двух идеологий. «Советский Союз должен быть уничтожен».

    Здесь мы встречаемся со вторым поколением германских милитаристов XX века. Один из наиболее видных его представителей, начальник штаба оперативного руководства верховного главнокомандования (ОКВ) Иодль отдает директиву о «необходимости немедленно обезвреживать всех большевистских руководителей и комиссаров». Силы СС предстояло ввести в зону действий армии, а тесное сотрудничество между полевыми войсками и СС устанавливалось «соглашением» от 26 марта. Речь шла о совместных действиях по выполнению «особых задач» в зоне военных действий, т. е. о массовых казнях.

    Приказ начальника штаба ОКВ фельдмаршала Кейтеля от 13 марта гласил: «В районах операций сухопутных сил рейхсфюрер СС (Гиммлер.— Д. П.), согласно распоряжению фюрера, получает особые задания для подготовки системы политического управления, вытекающие из необходимости доведения до конца борьбы двух противоположных политических систем. В рамках этих задач рейхсфюрер СС действует самостоятельно и на собственную ответственность... Детали верховное командование сухопутных сил согласовывает непосредственно с рейхсфюрером СС». 17 марта начальник генштаба сухопутных войск генерал Гальдер записал в дневнике: «Созданная Сталиным интеллигенция должна быть уничтожена. Руководящий механизм русской империи должен быть уничтожен». Это станет предпосылкой для установления длительного германского господства и создания нацистской «Восточной империи».

    Главная установка последовала 30 марта. Гитлер собрал в рейхсканцелярии около 250 генералов и офицеров, которые должны участвовать в «предприятии Барбаросса», т. е. в войне против СССР. Он заявил: «Предстоящую войну с Советским Союзом нельзя вести по обычным военным законам. Это будет война на уничтожение, борьба двух мировоззрений». Гальдер отметил в дневнике выдержки из речи Гитлера: «Коммунизм — это чудовищная опасность для будущего. Мы должны отступить от принципа солдатского товарищества. Коммунист не был и не будет нам товарищем. Дело идет о борьбе на уничтожение... Борьба будет отличаться от войны на Западе, На Востоке жестокость — благо для будущего».

    Указ «о подсудности в районе Барбаросса» определял: приговоры о «преступлениях враждебных гражданских лиц» должны выноситься не военными судами, а офицерами, начиная от капитана. Он решает, должны ли «подозреваемые» быть расстреляны или нет. «Преступлениями» считалось распространение листовок, «неисполнение немецких распоряжений» и тому подобное. Любые жестокости солдат вермахта освобождались от наказаний.

    Директива Кейтеля от 13 мая гласила: «Рассмотрение преступлений вражеских гражданских лиц в дальнейшем изымается из функции судов. Партизаны истребляются войсками в бою или при бегстве. Все другие враждебные действия вражеских граждан против вермахта, его служащих пресекаются войсками на месте чрезвычайными мерами вплоть до уничтожения нападающих. Там, где мероприятия такого рода не будут проведены или станут невозможными, подозреваемые элементы должны быть препровождены к офицеру. Тот решает, надо ли их расстрелять... Против населенных пунктов, из которых были предприняты коварные действия или атаки в тыл, необходимо немедленно, по решению офицера в ранге не менее командира батальона, применять силу в массовых размерах» (т. е. уничтожать всех жителей.— Д. П. ).

    По этому поводу 11 июня 1941 г. последовало разъяснение из штаба ОКБ: «Массовое применение силы путем сжигания дотла, групповых расстрелов и т. п. не должно отвлекать войска или вызывать их опьянение кровью». Словом, не надо забывать войну против Красной Армии, а не вести ее только против мирных граждан.

    Между армейским генерал-квартирмейстером Вагнером и шефом главного рейхсуправления безопасности Гейдрихом 28 апреля заключено соглашение о действиях «эйнзатцгрупп» (отрядов палачей.— Д. П.) в зоне военных действий «по выполнению их задач для экзекуций гражданского населения». Главнокомандующий сухопутными силами Браухич утвердил договоренность без возражений. Единственная оговорка: массовые казни не должны совершаться на глазах войск; это «может повлиять на их боевую мораль».

    «Приказ о комиссарах» требовал немедленного расстрела всех пленных политработников. Последним из этой серии приказов были так называемые «принципиальные указания о поведении войск в России». Там говорилось: «1) Большевизм — смертельный враг национал-социалистского немецкого народа. Германия ведет борьбу против этого разлагающего мировоззрения и его носителей.

    2) Эта борьба требует беспощадных и решительных действий против большевиков, партизан, саботажников, евреев и полного устранения любого активного или пассивного сопротивления».

    Вся военная подготовка агрессии исходила из предпосылки, что Красная Армия будет побеждена в течение шести недель в колоссальных битвах на окружение. Самое позднее «до наступления зимы» должна быть достигнута линия Архангельск — Волга — Астрахань.

    После этого будут решены четыре главные задачи. Первая: «уничтожение руководящих слоев» государства и «их биологических корней», подразумевая под этим партийно-государственную систему, интеллигенцию, военных, истребление евреев. Вторая: резкое сокращение славянского населения. Третья: создание четырех «рейхскомиссариатов» (Остланд, Украина, Московия, Кавказ) для охраны германского господства над оставшимся населением, «воспоминания которого о великом русском государстве должны постепенно полностью исчезнуть». Четвертая: создание автаркического «великого пространства», которое «могло бы противостоять перманентной блокаде».

    Так должны были складываться основы нового непобедимого «германского рейха немецкой нации», основы мирового господства. Это неизбежно «обрекало на голод миллионы людей». Но здесь, считали нацисты, заключено благо: «биологическая сила славянства» будет подорвана. Уже в мае 1941 г. были отданы указания о создании «экономического штаба Восток», который будет руководить тотальным разграблением Советского Союза. И наконец, произойдет «завоевание пространства для поселения германских колонистов» в самых плодородных и в политическом, и в стратегическом отношениях областях.

    Гитлер, как уже упоминалось, питал тайное восхищение к Англии: как она управляет своей колонией Индией, как демонстрирует при этом превосходство белой расы! И у него постоянно возникали некие аналогии. Завоеванная Россия будет для Германии тем же, что Индия для Англии. Индия — главный источник британской национальной гордости. Им станет для немцев «Восток».

    Это ощущение «нордической солидарности», которую в рейхе называли также «расистским интернационализмом», было тем, что «духовно» связывало Гитлера с Брн-танией. Много раз и с превеликим удовольствием смотрел он голливудский фильм о расправах англичан в Индии. Там показывали, «как надо господствовать над недочеловеками. Так будет и в России»,— уверял он.

    «За шесть недель все окончится»

    В воскресенье 22 июня «великогерманское радио» на-, чало свои утренние передачи, как всегда, с музыки. Но ровно в половине шестого мелодию внезапно оборвали резкие звуки фанфар и барабанная дробь. Трубы пропели боевой сигнал. «Четко звучат барабаны,— писали назавтра газеты.— Великая Германия решительно стоит за своим фюрером. Фанфары звучат призывно и празднично. Торжественные звуки «Прелюдии».

    Затем раздался голос министра пропаганды Геббельса. Он прочел «Обращение фюрера к немецкому народу»: началась война против Советского Союза, который вместе с Англией грозит Германии вторжением. Фюрер решил «защищать Европу» и «спасти» ее. В б утра Риббентроп в зале совещаний министерства иностранных дел зачитал немецким и иностранным корреспондентам ноту Советскому правительству. «Национал-социализм и большевизм противостоят друг другу как огонь и вода в бескомпромиссной борьбе»,— так заявила в передовой статье «Фелькишер Беобахтер».

    Вторжение началось в 3 часа 15 минут. Германская армия, пользуясь внезапностью, сразу же добилась успехов. Красная Армия понесла большие потери. На всех направлениях вермахт продвигался вперед. Ожесточенными контратаками советские войска замедляли наступление.

    Немецкие войска прорвались к Днепру и Западной Двине. Теперь в ставке Гитлера, расположенной в лесу под Растенбургом, начали думать, что исход «восточного похода» предрешен. Там ни на секунду не сомневались: события развиваются в строгом соответствии со всеми исходными расчетами, и главные трудности уже позади. Теперь можно приступить к решению конечных задач войны в России, которые всегда связывались прежде всего с захватом неисчислимых богатств этой гигантской страны.

    В начале июля, по единодушному мнению генерального штаба и фюрера, Советский Союз практически уже был разбит. И предстояло уточнить направления действий на ближайший период, когда победа станет полной.

    Фюреру виделся мираж гигантской промышленной империи, основанной на богатствах завоеванного континента. Он мечтал о «немецком Балтийском море». И когда Украина, Кавказ, Прибалтика окажутся в его руках, мечты о такой империи воплотятся в реальность. Вот поэтому после достижения «первой стратегической цели», т. е. Днепра и Западной Двины, Гитлер стал требовать поворота главных усилий вермахта от центра или сразу на Украину, Кавказ, или же в Прибалтику.

    8 июля начальник генерального штаба сухопутных сил Гальдер заверил Гитлера: только 46 советских дивизий пригодны для действий, а все остальные разбиты. 46 против 160 немецких! Могут ли быть сомнения в исходе последней фазы борьбы? Группа армий «Центр» 12 июля сообщала: если ее танковая армия сможет сделать остановку на 7 дней для подвоза довольствия, «то можно рассчитывать, что армия достигнет Москвы».

    В начале июля после беседы с главнокомандующим сухопутными силами Браухичем Гитлер объявил Кейтелю свою «руководящую установку» по поводу дальнейшего развития вооруженных сил и особенно «танковой программы». «Сухопутные силы будут существенно сокращены, за исключением танковых дивизий, число которых к 1 мая 1942 г. должно увеличиться до 36, а моторизованных дивизий к этому же времени — до 18 соединений». Военно-морским силам следует ограничить мероприятия по вооружению, «которые непосредственно не служат ведению войны против Англии». Военно-воздушные силы «усилить в большом объеме». Зачем развивать сухопутную армию, если война против России близится к концу?

    Генеральный штаб в июле стал детально разрабатывать вопрос о скором возвращении в Германию войск после победы над Советским Союзом. 15 июля завершилось составление доклада ОКХ «Об оккупации и охране русского пространства и о строительстве сухопутных сил после окончания «Барбаросса». Для оккупации «завоеванного русского пространства» следует оставить «возможно меньшие силы» — 56 дивизий. Их распределение «должно отвечать политическому расчленению», которое составят известные нам «четыре государственных образования»: Прибалтика, Россия, Украина, Кавказ.

    Шпеер позднее писал: «Гитлер был убежден, что русские уже окончательно побеждены, и поэтому распорядился о срочном осуществлении плана авиационных вооружений для подготовки следующей акции — нанесения поражения Англии. Этот план существовал, несмотря на провал всех планов 1941 года, вплоть до зимы, ибо Гитлер долго верил в поворот событий и опасался «потерять престиж». Лишь 10 января 1942 года ему пришлось от него отказаться в пользу программы развития сухопутных войск».

    Для Англии это был бесценный выигрыш времени.

    В середине июля Гитлер убежденно говорил на одном из совещаний: «Он не думает, что сопротивление в европейской России продлится еще больше шести недель. Куда пойдут русские дальше, он не знает. Может быть, на Урал или за него. Но мы будем их преследовать, и он, фюрер, не устрашится совершить прорыв через Урал... Сталина он будет преследовать везде, куда бы он ни двинулся. Он, фюрер, не думает, что в сентябре ему еще придется воевать. За шесть недель все окончится».

    Тогда же в середине июля Гитлер принял для доклада своего последнего военного атташе в Москве Кестрин-га. Он подвел его к карте, положил ладонь на завоеванное «восточное пространство» и сказал:

    — Отсюда у меня не будет выпущена ни одна свинья.

    Испанскому послу Эспинозе Гитлер красочно описывал в прошедшем времени борьбу на Востоке:

    — Это была настоящая человеческая бойня. Противник наступал двенадцатью или тринадцатью волнами, но повсюду был повержен.

    Он увлеченно фантазировал:

    — Москва и Ленинград будут задушены голодом. Он вызовет всенародную катастрофу, которая лишит центра не только большевизм, но всех московитов. Оба города он сравняет с землей. На том месте, где стояла Москва, он сделает громадный водоем, чтобы стереть всякое воспоминание о городе и его существовании.

    Предусмотрительно фюрер распорядился отклонять любые ожидаемые предложения о капитуляции Москвы и Ленинграда. Он говорил своим соратникам:

    — Могу предположить, что найдутся люди, которые схватятся руками за голову и будут себя спрашивать: как мог фюрер уничтожить такой город, как Санкт-Петербург? Но я по своей сущности принадлежу к совсем иному роду людей. Мне было бы приятнее никому не делать что-либо плохое. Но если я вижу, что дело в опасности, тогда мои чувства уступают холодному убеждению.

    Но борьба только начиналась!

    Если задаться целью определить самое начало поворота в войне Советского Союза с фашизмом, то надо обратиться к тому событию в ходе борьбы с Германией, которое историки позже назвали Смоленским сражением. Оно не имело, конечно, того значения, как будущие знаменитые битвы. В его итоге фашизм не был разбит. Наоборот, он потом дошел еще и до Москвы, и до Кавказа, и до Сталинграда, и до Египта, долго господствовал в Атлантике и т. д. Но здесь, у Смоленска, он впервые после непрестанного движения вперед с 1933 г. был остановлен. Вермахт понес потери, равных которым не имел. Его лидеры первый раз стали задумываться над проблемами, которые прежде их ничуть не волновали.

    Это, повторяем, не означает ни малейшей недооценки всего, что было доселе, ни тем более того, что последовало затем. Каждое событие занимает свое место в историческом процессе. Бессмысленно противопоставлять одно другому, менять местами или переоценивать одно за счет другого. Но когда идет борьба против агрессора — все равно политическая или военная,— очень важно первый раз остановить его натиск.

    Это значит поверить в свои силы. Заронить первые сомнения в его бесконечную самоуверенность и наглость. Вздохнуть, оглядеться вокруг, получить время, чтобы собраться с силами и вселить веру в окружающих. Все это в военном, психологическом и политическом смысле так или иначе происходило в связи с событиями, развернувшимися летом и в начале осени сорок первого года на обширных русских равнинах, где в центре находился Смоленск, еще в давние времена названный «ожерельем Москвы».

    Когда Гитлер, его фельдмаршалы думали, что Советский Союз уже разбит, они не представляли себе, что по ту сторону фронта идет гигантская организационная работа, первым итогом которой станет появление резер-bob Красной Армии в таких размерах, о которых германский генеральный штаб не имел представления.

    Советское правительство приняло народнохозяйственный план военного времени, который положил начало перестройке экономики страны. Партия возглавила гигантскую организационную работу. Шла беспримерная переброска производительных сил на Восток страны. Быстро и в огромных масштабах рос объем производства военной техники. Утверждалось строительство новых военных предприятий, железных дорог. Военная промышленность усиливалась передачей в ее распоряжение предприятий других отраслей народного хозяйства.

    Исключительное значение для дальнейшего хода войны имело развертывание новых резервных соединений. Уже в последних числах июня фронты стали получать подкрепления из числа кадровых войск внутренних округов и из вновь развертываемых по мобилизационному плану.

    Советское командование поставило задачу в кратчайший срок создать фронт обороны на западном «а», правлении путем выдвижения резервов к рекам Западной Двине и Днепру и остановить здесь противника.

    К середине июля только на западном стратегическом направлении на глубину нескольких сот километров Советское верховное командование последовательно развернуло в трех эшелонах 74 новые дивизии. Таким путем удалось существенно изменить общее соотношение сил. Ввод в действие такого большого количества резервов Красной Армии означал событие принципиальной важности. На Днепре и у Смоленских высот, на Березине и под Могилевом, Псковом, Житомиром и во многих других местах развернулись необычайные по напряжению бои.

    В районе Смоленска немецкие войска продвигались вперед уже с большим трудом или останавливались вообще. Впервые в ставке Гитлера складывалось чувство, что военный механизм начинает работать на предельных оборотах. Выяснилось, что промышленность производит только третью часть необходимого количества танков. Пехота недостаточно моторизована, чтобы вести непрерывные бои н преодолевать большие пространства. Авиация не подготовлена ни к борьбе с эшелонированным далеко вглубь военным потенциалом Советского Союза, ни к наступлению на нескольких направлениях. Запасов горючего оставалось чуть ли не на месяц.

    Немецкое командование могло считать для себя проигранной кампанию и войну, стоящую перед совершенно новыми перспективами с того момента, как только обнаружило за Днепром новый фронт свежих советских войск. А за ним — еще один. Как только стало ясно, что Советский Союз смог развернуть крупные резервы, оказалось, что за Днепром нет «пустоты», что планируемое окончание войны у Днепра не состоится ни в коем случае.

    Донесения со всех сторон содержали теперь сведения об упорстве русских и о прогрессирующем ослаблении немецких войск. «Измученная немецкая пехота не может более вести наступательных боев»; «Наши войска сильно измотаны и несут большие потери»,—» записывает Гальдер 10 августа. Войска охватывает паническое настроение, нет никаких резервов, противник продолжает подтягивать новые силы, у Ельни кровопролитные бои — вот главные впечатления генерального штаба между 10 и 15 августа.

    Под влиянием всех этих событий Гальдер 11 августа сформулировал знаменательный вывод: «На всех участках фронта, где ведутся наступательные действия, войска измотаны. То, что мы сейчас предпринимаем, является последней и в то же время сомнительной попыткой предотвратить переход к позиционной войне... Общая обстановка показывает все очевиднее и яснее, что колосс Россия... был недооценен нами. Это утверждение распространяется на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщения и в особенности на чисто военные моменты. К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360 дивизий противника... И если мы разобьем дюжину этих дивизий, то русские сформируют еще одну дюжину».

    Кризис германского наступления на Восточном фронте становился очевидным фактом, и отныне он решающим образом влиял на всю политическую и военную стратегию гитлеровского рейха.

    Для Советского Союза в сорок первом году самыми

    Н>агичными были окружения. О них тяжело вспоминать, о о них нельзя и не писать, воссоздавая картины прошлого. Как и каждое историческое событие, они имели разные стороны. Для нацистов они составляли доказательство своей непобедимости, близкой и неизбежной победы. О них сообщали под оглушающие звуки фанфар. Мы в то время не писали о них, и это было понятно и оправданно. Нам стоило неизмеримых усилий преодолевать эти кризисы.

    Но, с другой стороны, для Германии это не были победы типа Седана, в которых обороняющиеся выбрасывают белый флаг. Наоборот, это были новые фронты ожесточеннейшей борьбы. Конечно, перед войной не такой ценой и не в такой форме предполагалось сражаться с врагом. Но если события уж приняли такой оборот, то из всех возможных решений советские солдаты выбирали единственно правильное: сражаться до конца. И в результате эта отчаянная, полная героизма и самопожертвования борьба внесла и свой вклад в битвы сорок первого, сковывая на тот или иной срок значительные силы германских войск.

    Четыре окружения: у границы под Белостоком, Уманью, Киевом и Вязьмой были бы непоправимы только для слабых духом. Те, кто оказались внутри, бились до последнего. Они сдерживали темпы движения врага на Восток, позволяя выигрывать драгоценное время. Солдаты сражались в нечеловечески трудных условиях, фронтом на Запад и на Восток, в степях, в лесах, болотах, не щадя себя и не задумываясь, и не зная, что делают они для высокой стратегии. Но они помогли сделать главное: выбить дух из германской армии.

    И его вышибали, конечно же, войска на фронтах. Повсюду шла беспримерная по ожесточению борьба. Под Ярцевом генерал Рокоссовский отразил яростное наступление ударных войск фельдмаршала фон Бока. Генерал Курочкин упорно защищал «смоленские ворота» — путь на Москву. Генерал Жуков своим упорным натиском и своей железной волей заставил немцев отступить из «ельненского выступа», откуда они собирались сделать рывок на Москву. Это было, по сути, первое, пусть небольшое, немецкое отступление. Во всех этих боях рождались первые гвардейские дивизии Красной Армии.

    Шла тяжелая борьба за Украину. В августе немцы заняли ее до Днепра. Но районы Киева и Одессы продолжали держаться. Германское командование повсюду ощущало нехватку сил. Чтобы добиться успеха на Украине, оно сняло войска с Центрального фронта. Сражение за Киев, продолжавшееся 70 дней и закончившееся драматически, тем не менее вкупе с общим ходом борьбы на Украине, с героической обороной Одессы (73 дня) имело стратегическое значение.

    Мы рассматриваем эти события не только с точки зрения их непосредственных результатов. Мы смотрим на них сегодня в плане всей борьбы с фашизмом. В исторических масштабах основы окончательной, полной Победы были заложены именно тогда, в трагическом и геройском сорок первом.

    Безумие самодовольства

    Тем временем Гитлер все еще предавался мечтам. «При нашем заселении русского пространства немецкий государственный крестьянин должен жить в необычайно прекрасных селениях. Немецкие учреждения должны иметь чудесные здания, губернаторские дворцы. Около служебных мест будет построено все, что надо для жизни. Вокруг немецкого города на 30—40 км будет кольцо красивых деревень, связанных между собой наилучшими дорогами. Все, что расположено дальше,— это другой мир, в котором мы оставим жить русских, как они того хотят. Но господствовать над ними будем мы. В случае революции нам будет достаточно сбросить лишь пару бомб на их города и дело будет решено».

    Его слушали зачарованные клевреты. Он продолжал.

    — Тем, чем для Англии была Индия, для нас будет восточное пространство. Если бы я только мог внушить немецкому народу, что означает это пространство для будущего!

    Вспомнив британский опыт, он снова и снова повторял:

    — Заморские колонии — это ненадежные владения. Здесь же земля для нас вернее. Теперь понятно, почему китайцы оградили себя стеной от вечных нападений монголов. И надо попытаться создать мощный вал, который прикроет новый восток от среднеазиатских орд.

    При этом фюрер имел в виду свое давнее намерение сразу же после окончания восточного похода начать строи1ельство «Восточного вала» примерно на линии Архангельск — Астрахань.

    Убежденный в том, что победа уже одержана, Гитлер охотно делал всеохватывающие военно-исторические экскурсы.

    — В мировой истории было до этого только три битвы на уничтожение: Канны, Седан и Танненберг. Мы можем быть горды, что две из них были проведены немецкой армией. Теперь к этому надо прибавить наши битвы в Польше, на Западе, и здесь, на Востоке. Все остальное — это сопутствующие сражения, включая Ватерлоо. Что касается русского похода, то перед его началом имелись два представления: Сталин выберет тактику отхода, как в 1812 г. И второе: мы должны считаться с вероятностью ожесточенного сопротивления. «С этим вторым мнением я был довольно одинок. Я говорил себе, что сдача индустриальных центров Петербурга и Харькова означала бы капитуляцию и что русские поэтому в любом случае попытаются удержать эти позиции».

    Он не замечал, что нигде -и никогда до начала «русского похода» не думал и не говорил, что русские будут упорно сражаться, что они будут удерживать какие-то позиции перед «Петербургом», Харьковом или где-то еще. Самый тщательный анализ всех его слов и документов до 22 июня подтверждает это. Но теперь он стал говорить, будто он все это предвидел и говорил, что все идет так, как он предвидел и говорил. И он так же точно предвидит сейчас, что всякое русское сопротивление — это лишь временные эпизоды, которые вскоре отойдут в прошлое.

    И в самом конце ноября, непосредственно перед катастрофой под Москвой, Гитлер продолжал развивать планы строительства «немецких городов» на оккупированной территории Советского Союза. 24 ноября гауляй-тер Майер, «заместитель рейхсминистра по оккупированным восточным областям» ведет переговоры с министерством строительства о создании отдела строительства городов со специальным заданием планирования и возведения на Востоке изолированных немецких городов. Указание не вступило в силу вовсе не из-за его бесполезности, а вследствие возражений министерства: центральное планирование сделает новые города слишком похожими друг на друга, а этого фюрер не хотел.

    Вместе с тем сейчас, в конце осени, Гитлер снова колеблется — как же поступить с Англией? Прорыв к Индии заманчив. Но не отвлечет ли он слишком много сил?

    Быть может, лучше сделать ставку на тех, кто его поддерживает в арабских странах?

    В министерстве иностранных дел создается бюро по панарабским и панисламским вопросам. Ему предстоит организовать непосредственную поддержку различных диссидентских групп на Ближнем Востоке и в Центральной Азии. Для этого же создаются специальные боевые части, подчиненные особому штабу Фельми. Риббентроп приказывает подготовить радиопередачи на случай германского наступления на Кавказ и Иран.

    Теперь Гитлер склоняется к тому, чтобы, сохранив Британскую империю, придать ей иной «модус вивенди». «С уничтожением России, с захватом Суэцкого канала Роммелем, с прорывом танковых дивизий в направлении Персидского залива и Индии и одновременно наступлением Японии на британские позиции Великобритания должна быть принуждена для спасения своей империи принять германские условия мира».

    Колебания Гитлера возрастают по мере усложнения военной обстановки в России. Японский посол в Берлине все настойчивее побуждает фюрера принять меры для координации германских и японских операций в Индийском океане. Однако Гитлер дает уклончивые ответы. Он не хочет делать заявлений об Индии или о поддержке арабских диссидентов, прежде чем германские войска не перейдут через Кавказские горы.

    Москва!

    Но вот развернулись события под Москвой. И они перечеркнули все планы. Сначала гитлеровские войска добились успеха. Они сделали ряд глубоких прорывов, окружили под Вязьмой крупную группировку и выходили на ближние подступы к столице.

    Но в этой критической ситуации советское командование сумело создать новый оборонительный фронт. Войска, окруженные под Вязьмой, сковали силы группы армий «Центр» на срок, который потребовался для подвода сначала хотя бы минимально необходимых резервов. Советские воины героически отстаивали Москву. Их возглавил генерал Жуков.

    Первостепенное значение имело создание фронта обороны на можайской линии, где москвичи возвели оборонительный рубеж. Ставка поспешно направила сюда соединения Северо-Западного фронта, с юго-западного направления, резервы из глубины страны, дивизии с Дальнего Востока.

    Город стал фронтовым. Партийная организация, жители столицы отдавали все силы для укрепления обороны. В исследованиях, мемуарах, статьях советских авторов о битве под Москвой дается широкая картина трудового и воинского подвига всех трудящихся Москвы в критические дни осени 1941 г. Достаточно сказать, что создание только можайской линии обороны потребовало затраты около 2,5 млн. человеко-дней. Выдающаяся деятельность ЦК ВКП(б), Московской партийной организации позволила превратить Москву в военный лагерь, оказавший фронту громадную материальную, моральную и военную поддержку.

    Германское командование в ноябре стало склоняться к мысли:

    что война против СССР, вероятно, в 1941 г. выиграна быть не может и продлится в следующем году;

    что сейчас необходимо продолжить наступление, чтобы выйти в глубь Советского Союза на линию, с которой в 1942 г. удастся нанести решительный удар;

    что такое наступление связано с риском, но он неизбежен, а поэтому оправдан;

    что силы Советского Союза на исходе, и поэтому СССР сможет удерживать лишь два стратегических района — Москву и Кавказ.

    Как о возможных перспективах Гитлер теперь говорил на совещании об операциях будущего 1942 г. в центральном районе России, «где наблюдается активизация русских», и о Северном Кавказе, овладение которым «придется перенести на будущий год».

    На совещании обер-квартирмейстеров 27 ноября все пришли к выводу: войска находятся накануне полного истощения сил, перед угрозой суровой зимы. 6 декабря началось контрнаступление Красной Армии под Москвой.

    Для германского верховного командования это означало страшный удар и полную неожиданность. Еще 1 декабря разведка сообщала: боевая сила большинства советских соединений мала, прибытия каких-либо новых дивизий с Дальнего Востока ожидать не следует. Но именно новые, в частности дальневосточные, войска атаковали на решающих участках фронта.

    В германской ставке были потрясены, когда самый знаменитый и опытный воин фельдмаршал Рундштедт потребовал отступления от Ростова. Это было настолько непривычно для верховного командования — оно ведь во второй мировой войне еще ни разу не отступало,— что Гитлер заподозрил фельдмаршала в неверности ему, фюреру.

    Но удары войск генералов Жукова и Конева следовали один за другим. Контрнаступление ширилось.

    Гитлеровский лагерь охватили панические настроения. Генеральный штаб сухопутных сил направил указание в группу армий «Центр»: «Фюрер приказал: большие отступательные движения проводиться не должны. Они ведут к полнейшей потере тяжелого оружия и снаряжения. Личным воздействием командующих, командиров и офицеров войска должны быть принуждены к фанатическому сопротивлению на своих позициях, не обращая внимания на прорывы противника на флангах и в тыл. Только руководя войсками таким образом, можно добиться выигрыша времени, необходимого для переброски подкреплений с родины и с Запада».

    Но отчаянные призывы и приказы не спасали положение.

    В одну из страшных подмосковных ночей Гитлер в самом узком кругу вдруг неожиданно, как бы в пустоту сказал о «мирных переговорах». Он снова заговорил о возможности соглашения с английскими консервативными кругами.

    По-видимому, именно в это время среди нацистской верхушки впервые зародилась мысль о бесперспективности всей этой агрессии. Позже, незадолго до конца войны, генерал Йодль в одной из бесед заявил, что когда разразилась эта зимняя катастрофа, ему, как и Гитлеру, «стало ясно, что теперь победа невозможна».

    Ощущение провала плана похода на Восток было, как это ни кажется странным на первый взгляд, одной из ряда причин объявления Германией войны США.

    После того как 11 декабря 1941 г. японские самолеты атаковали американский флот в Пирл-Харборе и тем начали войну в Тихом океане и на Дальнем Востоке, в Берлине появился японский посол Осима. Он хотел добиться немедленного вступления Германии в эту новую войну на стороне японского союзника.

    Гитлер и раньше постоянно стремился побудить Японию включиться в борьбу — или против Советского Союза на Дальнем Востоке, либо же, что лучше,— против Британской империи в Юго-Восточной Азии. Вместе с тем он доказывал, что японская война против США была бы для Германии желательной. И поэтому, когда Осима обратился к нему со своим предложением, тут не о чем было и раздумывать. Он, фюрер, всегда верен своему слову. Он связан с Японией пактом трех держав.

    — У меня раскрылось сердце, когда я узнал о первых операциях японцев,— высокопарно сказал Гитлер послу Осиме.

    Но гораздо большее значение, чем верность союзу, имела катастрофа германской стратегии. Гитлер боялся, что Япония найдет общий язык с США. Тогда у Рузвельта развяжутся руки для борьбы с Германией, к которой тот был готов. В таком случае положение рейха еще более усугубилось бы. Гитлер знал, что вступление японского союзника в борьбу против США окончательно лишает надежды на его помощь против Советского Союза. С другой стороны, он связывал Америку, значительно улучшал перспективу ведения морской войны против Англии. Теперь-то уж американцы не появятся в Европе, как в 1918 г.1

    Но не только это двигало нацистами. Во мраке растерянности и уныния, опускавшемся на рейх, успех японского союзника у Пирл-Харбора отвлекал внимание рядовых немцев от катастрофы на Восточном фронте, возбуждал потребность вести «борьбу судьбы» и продолжать войну.

    Иными словами, объявление войны США было в определенной мере следствием провала гитлеровской стратегии. Неким судорожным политико-психологическим актом в надежде, что таким путем удастся расширить масштабы всемирной борьбы и вовлечь в нее союзника. Затянуть эту борьбу с расчетом на какие-то непредвиденные повороты в будущем.

    27 декабря министр Тодт, вернувшийся из поездки по оккупированной Украине, на своей вилле под Берх-тесгаденом делился впечатлениями с ближайшими помощниками. Он видел стоящие в степях немецкие поезда, переполненные замерзающими ранеными... Видел страшные бедствия и нужду немецких войск. Потерявших мужество, разочарованных солдат. Подавленный, он гово-

    Еил: «Мы не только физически не готовы к таким лишении, но и психически должны будем погибнуть в России. Мы слишком чувствительны и должны быть побеждены. В конечном счете победят русские и японцы»,— заключил он.

    В один из вечеров конца ноября Гитлер находился в состоянии мизантропии и отрешенности, что с ним часто случалось в кризисных жизненных ситуациях. У него сидел шведский министр иностранных дел Скавениус. Гитлер размышлял вслух: «Если немецкий народ недостаточно крепок и не готов к жертвам настолько, чтобы проливать кровь за свое существование, то он должен исчезнуть и быть уничтоженным другой, более могущественной силой». Фюрер повторил это в тот же день еще раз, опять-таки перед иностранным посетителем,— на этот раз кроатским министром иностранных дел Лор-ковичем. И при этом добавил: «Он тогда не лил бы слез по немецкому народу».

    Предельное напряжение

    Европа снова, который раз в этом столетии, находилась в состоянии глубокого кризиса. В отличие от других он был особенно глубоким и всеобъемлющим. Он охватывал все страны, даже оставшиеся вне схватки. Он вторгался в экономику, в политические структуры, психологию миллионных масс.

    Но история, как известно, не знает безвыходных ситуаций. Кризис должен был разрешиться. И современники снова могли наблюдать доказательства закономерности XX века: здесь, в Европе, великим державам уже не дано приводить в движение агрессивную военную силу, не вызвав ответных действий равных, а затем превосходящих.

    Какие бы частные победы агрессоры еще ни одерживали, как бы ни двигались вперед то здесь, то там, их карта оказывалась битой, по мере того как нарастали потоки антифашистской борьбы.

    «Сознание подсказывает нам всем, что в этом году мы стоим перед решающим поворотом нашей истории»,— писал тогда германский министр вооружений Шпеер. Много позже он вспоминал: «Я настаивал, что война должна быть закончена в кратчайший срок; если нет, то Германия проиграет войну. Мы должны выиграть ее до конца октября, прежде чем начнется русская зима, или же мы ее раз навсегда проиграем. Но мы можем ее выиграть только тем оружием, которым располагаем сейчас, а не тем, которое сможем иметь на следующий год», (Эта оценка стала известна лондонской «Таймс», которая опубликовала ее 7 сентября 1942 г.) Военная система третьего рейха не была приспособлена для успешного ведения войны против нескольких сильных противников одновременно. На горизонтах Германии снова поднимались призраки борьбы на разных фронтах. Все проницательные немцы —от Фридриха II и Бисмарка завещали, заклинали особенно бояться фурии окружения.

    После того как молниеносный поход на Восток не удался, для нацизма изменилось все. Борьба на Восточном фронте отодвинула на второй план остальные проблемы. Надежды возобновить подготовку к вторжению в Англию «после победы над Советским Союзом» улетучивались по мере ухудшения дел восточной армии. Советско-германский фронт поглощал основные ресурсы третьего рейха.

    Для Европы появились новые надежды. Они крепли, потому что начинало что-то меняться и на морях. После нападения на Советский Союз действия германского флота против Англии стали сокращаться. Англичане получили время, чтобы улучшить свою оборону, охрану конвоев, создать новые базы, развивать морскую авиацию. Они оттесняли немецкий подводный флот от главных своих коммуникаций и от портов. Потопление 27 мая 1941 г. севернее Нормандии самого крупного немецкого линкора «Бисмарк» положило предел наступлению германских рейдеров. Битву за Атлантику нацистам выиграть не удалось.

    В историческом для судеб Западной Европы бассейне Средиземного моря к концу 1941 г. стали господствовать англичане. Используя благоприятные условия, они смогли укрепиться в Африке. И в начале 1942 г. итало-гер-манские войска оказались отброшенными в пустыни Западной Киренаики.

    В Токио ожидали, что быстрое поражение России позволит Германии сконцентрировать войска в Средиземноморском районе, а оттуда начать наступление на Ближний Восток и установить взаимодействие с Японией. Однако полное изменение ситуации в России сорвало и эти надежды. Япония — в одиночестве, хотя ее успехи казались фантастическими. В Пирл-Харборе разгромить американскую базу флота! Занять Сингапур, Цейлон!

    Индия стояла перед ее глазами. Но это ослепительное продвижение в конечном счете становилось безуспешным с точки зрения ведения всей войны, по той же неумолимой логике XX столетия, карающей агрессоров.

    И вот когда германская армия глубоко завязла на Востоке, Англия и США, осмотревшись, сконструировали свою стратегию, методическую, спокойную и затяжную. Согласно одному из важнейших документов союзников от конца 1941 г. обе державы «не должны принимать никакого участия» в событиях, развертывающихся в России. Их задачи: «а)осуществление «программы победы» в области производства вооружений; б) обеспечение основных линий коммуникаций; в) смыкание и сужение кольца вокруг Германии; г) изматывание Германии и ослабление сопротивления немецкого народа путем бомбардировок, блокады, подрывной деятельности и пропаганды; д) непрерывная интенсификация наступательных действий против Германии». По англо-американским представлениям, «кольцо вокруг Германии» должно проходить от Архангельска к Черному морю, Турции, северному побережью Средиземного моря и западному побережью Европы. Это кольцо следует «замкнуть». Тогда Германия и Италия «будут полностью блокированы, и прорыв Германии, например, к Персидскому заливу или к Атлантическому побережью Африки станет невозможным».

    Такой представлялась союзникам «большая стратегия» войны. Но как и всякая стратегия, она могла осуществляться только в масштабах политики, ее определявшей. И эта политика в реальных очертаниях сводилась, как показали последующие события, прежде всего к тому, чтобы вынудить Советский Союз сражаться один на один со всей мощью нацизма и его сателлитов, когда никакого «кольца вокруг Германии» не существовало или в лучшем случае намечались его отдельные звенья и когда в действительности существовал лишь советско-германский фронт. Вступать в активную борьбу на суше союзники думали только в случае угрозы германского прорыва на Ближний и Средний Восток, будь то из Африки, из Турции или с Кавказа.

    «Завершение окружения Германии» — цель, поставленная на Вашингтонской конференции (декабрь 1941 г.),— по сути, возлагалось лишь на Советский Союз. Больше нигде не существовало активных фронтов. «Мы считаем, что дальнейшее сопротивление русских будет иметь первостепенное значение для союзных держав в их борьбе против Германии»,— было заявлено на конференции. Советский Союз в ней не участвовал, но из сложившейся ситуации все было понятно. Союзники появятся в Европе, когда основное дело уже будет сделано. Тем более что начинать «блокаду Германии» они предполагали издалека — с высадки на Северо-Африканском побережье. Она скорее нацеливала всю стратегию на Ближний Восток, столь важный для имперской политики обеих держав, чем на удар по Германии.

    Фантом Ближнего и Среднего Востока постоянно застилал глаза британских руководителей. Кабинет министров летом 1942 г. заботил ход борьбы на советско-германском фронте прежде всего в том смысле, смогут ли немцы прорваться через Кавказ на Ближний Восток. Ожидалось, что «в наихудшем случае» следует ожидать прорыва в Северный Иран, т. е. к нефти, к 15 октября 1942 г. Черчилль писал комитету обороны: «...если русский южный фронт будет сломлен, Вы должны удерживать Абадан до последней возможности, даже рискуя потерять район дельты Нила в Египте». Специальный комитет по контролю топливных ресурсов пришел к печальному выводу: потеря Абадана и Бахрейна «вызвала бы резкое сокращение всех наших возможностей продолжать войну».

    Другая стратегическая идея сводилась к победе над Германией одной лишь авиацией. Британский главный маршал авиации Харрис обратился 17 июня 1942 г. к Черчиллю: «Если мы собираемся выиграть войну, абсолютно необходимо отказаться от губительных планов осуществить вторжение на континент и вести наземные операции в Европе; нужно сосредоточить нашу воздушную мощь против самых слабых мест противника». Министр авиации Синклер писал премьеру в разгар Сталинградской битвы, что надо «провозгласить, что главным инструментом в достижении победы является бомбардировочная авиация». Весной того же года союзная авиация приступила к все более массовым налетам на германские города.

    Так сложилась стратегия со следующими отличительными чертами: предоставить Советскому Союзу один на один сражаться с Германией. Не допустить прорыва Гитлера на Ближний Восток. Постепенно накапливать силы для вторжения в Европу, после того как Советский Союз добьется максимального ослабления Германии. Проводить бомбардировку городов и действовать на морских коммуникациях.

    В последующий период удары с воздуха постепенно разрушали инфраструктуру центра Европы. Но они не сломили военную мощь нацизма и не приблизили победу. Особая забота союзников о сохранении Ближнего Востока привела к высадке их экспедиционных сил в Северной Африке и к затяжной борьбе на узкой длинной полосе земли между побережьем и пустыней. Но не тем был спасен Ближний Восток.

    Когда неправеднику становится плохо, он пытается начать новую жизнь. Когда агрессору трудно, он хочет одним ударом разрубить все нити, спутавшиеся в узел. Ему надо сразу чудесно повернуть дела в свою пользу. Когда германские вожди решили летом 1942 г. наступать на юге Советского Союза, они надеялись разрешить все свои проблемы. Победить, наконец, Советский Союз, лишив его экономически самых богатых областей. Подорвать жизненную силу Британской империи ударом в ее ближневосточное сердце. Отрезать ее от Индии. Блокировать Средиземноморье, этот жизненный оазис Англии. Захватить нефть Кавказа и Среднего Востока. Ключ ко всему лежал снова на советско-германском фронте. Стратегия сводилась к прорыву на Кавказ и далее к Дамаску, Тегерану и Персидскому заливу, в то время как армия Роммеля двинется туда же из Северной Африки.

    27 мая 1942 г. Гитлер принял Субхаза Чандра Бозе, индийского политика прогерманского толка. Он заявил ему, что сейчас для Германии нет другой возможности достигнуть Индии, кроме как «через труп России».

    Где же найти чудодейственное средство победы? Изучение и сопоставление многих документов позволяет нам сделать вывод, что после поражения под Москвой большинство германских военных высокого ранга стали терять либо полностью потеряли веру в победу. Они еще действовали по инерции, обязанности, из преданности фюреру и т. п. Но большинство без внутренней убежденности. Некоторые уже искали разные выходы из положения. Командующий армией резерва генерал-полковник Фромм говорил «в своем кругу»: война для Германии будет иметь какую-то перспективу, лишь если удастся «создать оружие, обладающее совершенно новыми свойствами». Иные подумывали о мире. Но когда приходилось говорить открыто, все соглашались с фюрером и его «непоколебимой верой в победу». Он заявил: «Спасения русским не существует».

    Теперь нацисты избрали лишь одну дорогу — путь 1918 г. Путь Людендорфа, рурских промышленников и авторов давних планов завоевания Украины, Кубани, Кавказа. Без этого исторического подтекста трудно понять гитлеровскую стратегию 1942 г.

    Сталинград в масштабах истории

    В общем ходе европейской истории XX века Сталинград должен был состояться. Не только как великая военная битва армий противоположных политических систем, но и как символ новейшей истории, означающий поражение правоэкстремистских феодально-милитаристских начал Европы. Их олицетворял и возвел в ранг культа фашизм. Он унаследовал из прошлого связанное с этим культом общественное мышление силы. До Сталинграда в массовом сознании Европы росло отчаяние убежденности во всесилии старого милитаризма, неправедной силы. Сталинград повернул все. Он сокрушил вековых идолов европейской реакции. Отшвырнул реликты прошлого, встроенные в современный империализм. Открывалась эра нового понимания войны и мира, политики и военной силы.

    Давно изучены все события, приведшие к этой битве. Ее планы, распределение сил, ее течение. Известны все отданные в ее ходе приказы, оценены маневры войск, подсчитаны итоги. Это сделано военными историками с той тщательностью, которой заслуживает само событие. Академик А. М. Самсонов в своем капитальном труде о Сталинградской битве обобщил весь известный материал.

    Здесь мы хотим сказать лишь следующее. Все, что произошло у Сталинграда, повлияло на судьбы Европы, а через нее и остального мира гораздо больше, чем любые сражения на других фронтах мировой войны. Сталинград — в ряду самых важных политических и военных феноменов нашего времени.

    Как молнией осветил он меняющееся распределение мировых сил. Вновь обнажилась несостоятельность империалистической агрессии для новой эпохи. Сталинград целиком отвечал интересам и исторической роли народных масс. Он стал выражением процесса демократизации, идущего в разных районах Земли.

    События в заснеженных степях между Волгой и Доном зимой 1942—1943 гг. оказали глубокое воздействие не только на ход войны, но и на дальнейший ход истории.

    Открывалась эра нового понимания войны и мира. Были сломлены традиционные представления о том и другом. Поражение старого милитаризма доказало фундаментальность идей социализма в этой важнейшей проблеме человеческого развития. Сталинград освобождал Европу от политических архаизмов средневековья, которые оживил фашизм. Поворот должен был закономерно состояться. И он произошел.

    Все намерения фашизма, приведшие его к сталинградской катастрофе, были порочны не из-за каких-нибудь ошибок в частностях, например в стратегических планах (слабый правый фланг, удары по расходящимся направлениям и т. п.), а из-за негодности всей политической и военной философии. Отсчет идет не от июньской «директивы № 42», а от традиций XIX столетия, перенесенных в XX век. Цепь одна. Нелепое, заскорузлое понимание окружающего мира. Пещерные представления о других народах, прежде всего о Советском Союзе, вера во всесилие военной силы. Полнейший отрыв от действительности — все это и воплотилось в исходе событий под Сталинградом.

    Зло милитаризма, как тысячи раз доказывала история, состоит в том, что он очень часто навязывает политике упрощенные представления. Дело политики поставить его под контроль. Но когда происходит обратное, то политика либо милитаризуется сама, либо становится придатком военного механизма. Плохо и то и другое. Для нацизма было характерным первое. Кроме того, милитаризму не свойственна самокритичность. Он способен только возносить себя или оправдываться. К слову, значительная часть западногерманской военно-исторической литературы пятидесятых годов доказывала весьма убедительно, как с помощью исторических изысканий пытаются обелить милитаризм.

    В 1942 г. нацистские генералы не усвоили из предыдущего ровно ничего. Все повторялось снова, когда ситуация в корне изменилась. Но в отличие от 1941 г. новый «блицкриг» был в какой-то мере и вынужденным. Какие возможности имели нацисты? Обороняться? Но это значило бы конец всего. Искать мира? Но тогда речь могла идти не о них, а о ком-то другом. Вроде бы оставалось — наступать. А делать это они могли только по старой схеме блицкрига.

    Чего же они собирались достигнуть? «Захватить военно-экономические источники силы» Советского Союза (уголь, нефть, руду). На пути к этой цели «окончательно уничтожить еще оставшуюся военную мощь противника», завоевать «остаток Украины», Донбасс и Кавказ. Существовала и другая цель, которую нацисты намеревались выполнить одновременно с первой. Вне России — сделать, так сказать, «тройные клещи»: концентрическое наступление из Ливии в Египет; из Болгарии— через Турцию в Ирак и с Кавказа в Иран. Так Советский Союз окончательно отрезался от внешнего мира. Великобритания лишалась ключевых средиземно-морских позиций. Речь шла и о сокрушении Британской империи и, как мы говорили, о прорыве на Средний Восток и даже в Южную Азию.

    Все эти расчеты давным-давно дали историкам хрестоматийные примеры недопустимости переоценки собственных возможностей, недооценки противника.

    История учит: когда исходят только и прежде всего из военных пожеланий, а экономику и политику отодвигают на второстепенное место — не только в мирное время, но и в военное — это и есть авантюризм. И он большей частью жестоко мстит. Когда политические ситуации определяют поверхностно, когда не учитывают психологию, историю, мораль других народов, а думают лишь о количестве пушек, солдат или танков или чего-то еще, то военный механизм начинает работать на самого себя, а не на более важное. Все становится бесплодным и бессмысленным, и катастрофа в таких случаях весьма вероятна. Это тоже еще раз доказал Сталинград.

    Когда германское наступление оказалось в глухом тупике, Гитлер фанатично требовал его продолжать. Когда все рушилось, он требовал не отступать ни на пядь. Он писал Муссолини 20 ноября 1942 г., что принадлежит к числу людей, «которые, получая удары... становятся все более решительными», и что «он знает только одну идею...— бороться».

    Но если военная борьба становится самоцелью, началом и концом всего, если интересы масс, политические цели подменяются только силой и всякими надуманными символами и поводами к продолжению борьбы, тогда все пропало.

    2 октября Гитлер объявляет: Сталинград надо любой ценой захватить «из соображений престижа». Он, фюрер, требует «лишить коммунизм его святыни». Он, конечно, это сделает, ибо со своей 6-й армией он «может штурмовать небо». Потом он говорит, что Сталинград важнее всего потому, что носит имя Сталина; потом потому, что здесь течет Волга — «последняя водная артерия Советского Союза» и так далее, все в том же духе политического бессилия и психологического самовнушения.

    «Железная и непоколебимая решимость», которая в военной истории нередко считается венцом воинской добродетели, никогда не может рассматриваться абстрактно, вне политических и моральных основ. Твердость и решимость во имя чего? Под Сталинградом советское военное командование было твердым и непоколебимым для великой политической и моральной цели. Нацистская клика была тоже твердой и непоколебимой. Но здесь были качества совсем другого рода. Антинародность целей не восполнялась суррогатом из пропаганды и рекламы феодальных «военных доблестей».

    11 ноября Гитлер приехал в Мюнхен, чтобы выступить на традиционной встрече «старых борцов» в честь памяти путча 1923 г. И одновременно он праздновал взятие Сталинграда. Он говорил: «С нашей стороны никогда не последует предложений о мире». В отличие от кайзеровского рейха теперь во главе государства стоит человек, т. е. он, Гитлер, который «всегда только борется и знает только один принцип: бить, бить и снова бить!» И тоже, как очень многие другие подобные «знатоки одного 1шинципа» в истории, он не имел за душой ничего.

    Ведь политика — решающее не только в начале и в конце войны, как следовало из традиционной германской милитаристской мудрости, но и во время всей войны. Когда политическое руководство сползает на одни лишь военные категории, это значит, что оно действует вопреки исторической воле народных масс и ведет дело к гибели. Нацистские лидеры в период Сталинграда — поучительнейший тому пример. И закономерно, что при всей своей «железной решимости» они не знали, что дальше делать, теряли голову и пришли к катастрофе.

    В истории германского империализма Сталинград — это не просто поражение или крупная неудача. Германская история знала Иену и Ауэрштедт, Марну и Верден, Амьен, Виллер-Котре. Но Сталинград — это нечто иное. Здесь не только проигрыш битвы, но гигантское политическое, моральное, военное развенчание фашизма, той общественной системы, которую он представлял.

    Почти шесть с половиной месяцев на огромной территории шли сражения. В итоге пять армий фашистского блока (две немецкие, две румынские, одна итальянская) были разгромлены. Советский Союз вырвал у фашизма стратегическую инициативу в войне. И после Сталинграда весь мир окончательно признал, что Советский Союз способен один разгромить фашистский рейх.

    Сталинград означал для нацизма страшный, ни с чем не сравнимый удар. Сколь ни глубоким был кризис, вызванный поражением под Москвой, его удалось преодолеть и организовать в 1942 г. новое «генеральное наступление». На это наступление возлагались все надежды и в политическом, и в экономическом, и в военном, и в психологическом плане. Но под Сталинградом вместе с уничтоженными 32 дивизиями, с ликвидацией южного фланга «Восточного фронта» рухнули все надежды на победу над Советским Союзом, на завоевание Ближнего и Среднего Востока, на походы к Индии, на блокаду Средиземноморья, на штурм затем всеми силами Британской империи и в конечном счете на мировое господство. Словом, исчезло то, во имя чего существовал третий рейх. Все обещания немецкому народу, все призывы оказались ложью, а реальностью стали колоссальные потери, жертвы, лишения, бесконечные колонны пленных, бредущих по заснеженной сталинградской земле.

    После сталинградской победы весь капиталистический мир приступил к переоценке Советского Союза. Новые, внезапно открывшиеся этому миру возможности социалистического государства говорили об изменении соотношения сил между социализмом и капитализмом. Они заставляли иначе взглянуть на ближайшие события и на будущее.

    Нацизм выдвигает «актуальные» лозунги

    Теперь политика и стратегия оказались на крутом повороте. Все менялось и в стане агрессии, и в лагере, сражавшемся против нее. Казалось, зримо сдвигались

    т громадные массивы общественных отношений, меняясь местами, деформируясь и преобразуя тектонику. Снова начиналось время глубоких социальных поворотов.

    Стан фашизма распадался внутренне и внешне. Антигитлеровская коалиция все более крепла. Но теперь в ней развивались сложные, противоречивые процессы. Победы сближали и разъединяли. Сталинград вызвал радость одних, новые, непредвиденные заботы других, ненависть третьих. Он рождал массу новых проблем у тех политиков капитализма, которые видели союз с социализмом лишь временным соглашением на пути к неизбежной и решающей схватке. Для них Сталинград был в гораздо меньшей степени доброй вестью, чем опасным свидетельством «чрезмерности» сил, победивших там.

    Неотъемлемыми спутниками войн XX столетия были «психологические войны». Нацисты использовали исход сталинградской катастрофы, во-первых, чтобы создать в Европе миф о «советской угрозе», и во-вторых, для попыток «сплочения европейских рядов перед общей угрозой».

    10 января 1943 г. Гитлер произнес в своей ставке трехчасовую речь перед румынскими союзниками. Начав с оценки «современного этапа борьбы», он сказал: «Если Германия на Западе или Германия и ее союзники на Юге и Востоке будут разбиты, результат будет одинаковым: англосаксы в любом случае станут победителями лишь теоретически, ибо при поражении стран оси и их союзников Россия на всем континенте станет настолько сильной, что англосаксы потеряют здесь всякое влияние». Далее следовали рассуждения о функциях гитлеровского рейха как «защитника Европы от угрозы большевизма». Не внесет ли исход Сталинграда раскол в антигитлеровскую коалицию? Фюрер предрек: в случае поражения стран оси «появится мощная большевистская империя с сильной индустрией, богатыми источниками сырья и большими человеческими ресурсами». Тогда она будет угрожать всей Европе. «Эта экспансия может быть облегчена большевикам тем, что во многих странах Европы господствует некий вид предболыневизма марксистско-социалистической чеканки, который может эти страны передать созревшими в большевистский рейх».

    Какие же обязанности принимает на себя теперь Германия? «Если в связи с такой обстановкой,— продолжал он,— Германия и ее союзники вынуждены продолжать борьбу, то речь идет о борьбе за существование, а не о войне за овладение территорией». Третий рейх объявил, что «борется в защиту Европы». Так в те дни снова был объявлен лозунг «советской угрозы», эксплуатация которого принесла империализму столь большие дивиденды в последующие десятилетия.

    Гитлер продолжал: «В этой борьбе имеется только одна открытая рана: Россия. В настоящий момент представляет собой важнейшую область треугольник Ростов, Сталинград, Кавказ. Следует иметь в виду эту главную проблему и при ее решении не находиться под влиянием отдельных этапов большой драмы. В кризисное время надо сохранять железные нервы». Единственное, что было очевидным,— фашизм не капитулирует. Он будет вести борьбу с беспощадной жестокостью и крайним напряжением сил до конца.

    Чтобы «сплотить ряды» перед «общей угрозой», фашизм объявлял «тотальную войну», хотя и ранее она была вполне тотальной.

    Геббельс 18 февраля 1943 г. вопил в берлинском «Спортпаласе» перед тысячной накаленной аудиторией нацистов:

    — У нас две возможности: капитулировать или вступить в тотальную войну. Хотите ли вы капитуляции?

    — Нет! Нет! — ревел зал.

    — Хотите ли вы тотальную войну?

    — Да, да!

    Нацисты отныне обороняют «крепость Европы». Но «крепость» обнажала все свои бастионы, кроме восточного. Именно «Восток», сковавший главные ее силы, решал судьбу всей борьбы.

    Антигитлеровская коалиция одерживала победу зд победой. Грандиозное танковое сражение под Курском выиграно Советской Армией. Окончательный провал всей наступательной стратегии Германии. «Никакие силы теперь ее уже не могли спасти. Вопрос был лишь во времени»,— отмечает маршал Г. К. Жуков. Как пишет маршал А. М. Василевский, «Москва, Сталинград и Курск стали тремя важными этапами в борьбе с врагом, тремя историческими рубежами на пути к победе над фашистской Германией».

    Завершился коренной перелом в ходе войны. Широко развертывается партизанское движение и движение

    Сопротивления. В Северной Африке, на других фронтах события пошли совсем не так, как предсказывали в Берлине. Италия капитулировала. Вскоре за ней последовала Финляндия. Фашистский блок разваливался. Немецкие города оказались под ударами авиации союзников.

    И вот в конце 1943 г. Геббельс начал ломать голову над проблемой выхода Германии из войны. 10 сентября 1943 г. его срочно вызвали в ставку Гитлера по весьма печальному поводу: пришло сообщение о капитуляции Италии. «Теперь, конечно, постепенно выплывает вопрос, куда мы должны сначала повернуться, в сторону Москвы или в сторону англо-американцев. Наконец мы должны понять, что очень тяжело справиться с обоими противниками»,— писал он в дневнике. И далее: «Прежде всего дело состоит в том, что нет никакого представления, какие Сталин еще имеет резервы. Я очень сомневаюсь, можем ли мы при этих обстоятельствах высвободить дивизии с Востока для других европейских театров военных действий». Гитлер в беседе тем же вечером заявил: «Англичане, без сомнения, ни при каких условиях не хотят большевистской Европы... Если они поймут... что имеют перед собой выбор только между большевизмом или сговорчивостью национал-социализма, они без сомнения выберут второе».

    Но в действительности политические параметры были иные. Для Англии и США национал-социализм, даже самый «сговорчивый», был совершенно неприемлем. Но неприемлемым становилось и быстрое усиление позиций, мощи, авторитета, влияния Советского Союза в Европе военной и послевоенной. Отныне каждому успеху Советского Союза противопоставлялся комплекс политикодипломатических и военных мер Англии и США. Они отличались сложностью. С одной стороны, большинство этих мер могло рассматриваться как вклад в общую борьбу. А с другой — как акция косвенного или прямого противостояния советским успехам и интересам.

    Освобождение Европы и новое начало

    Логика войны, о которой мы раньше говорили, действовала с железной закономерностью и в социальной, и в чисто военной сферах. Никто не мог остановить развитие событий. И если говорить о военной стороне дела, все стремились использовать максимум возможностей, чтобы бросать в огонь все новые силы и опережать противника.

    Не оставалось ни малейших перспектив «ограничить» войну. «Сдержать» ее в каких-то рамках. Все, чем можно было уничтожать, приводилось в действие. Война действительно устремлялась к «абсолютной войне». «Террор ломают лишь террором, все остальное чепуха»,— заявил Гитлер после английских налетов на Гамбург в 1943 г.

    США и Англия вели против Германии воздушное наступление, считая что так можно победить, но и противопоставляя свои воздушные налеты сражениям Красной Армии на Восточном фронте.

    Все предвоенные конвенции, соглашения, обязательства не применять бомбардировки городоз и гражданского населения, все призывы к гуманности и обязательства были отброшены сначала Германией (Герника, Варшава, Лондон, Ковентри, Минск и др.), а потом Англией и западными союзниками. Шла эскалация террора. Теории‘«ограничения войны» оказались мифом.

    Британский военный кабинет отдал приказ: «Целями командования бомбардировочной авиации против Германии являются не фабрики и другие военные объекты, но моральное состояние гражданского населения врага, особенно промышленных рабочих». Командующий бомбардировочной авиацией маршал Артур Харрис заявил, принимая должность: «Может быть, когда-нибудь наступит день, когда мы сумеем каждую бомбу направлять в цель с научной точностью. Но до тех пор, пока мы этого не достигли, мы должны сбрасывать потоки бомб, сравнивать с землей дома Шикльгрубера и деморализовать его рабочих».

    Десятки городов — под ударами. Стратегическое наступление началось в апреле 1942 г. Оно совершалось против крупных городов налетами 300—500 бомбардировщиков. Первое наступление так называемой «тысячи бомбардировщиков» — ночью 30 мая 1942 г. Цель — Кёльн, громадный город на Рейне. Главный ориентир — двуглавый Кёльнский собор. Приказ гласил: «Превратить в море огня средневековый центр Кёльна». Харрис приказывал начальнику штаба Порталу: «Я надеюсь, вам ясно следующее: целью наступления являются жилые районы, а не, к примеру, доки или фабрики».

    Стартовало 1046 машин. После полуночи они волнами стали выходить на цель. За ночь сброшено 1455 тонн бомб. В городе — 7 тыс. пожаров. Сгорело 3311 домов, 36 предприятий. Уничтожено 20 процентов города. На следующий день Черчилль поздравлял Харриса с большой победой. Он обещал: «Европа будет стерта в порошок с воздуха». План состоял в уничтожении 50 наиболее крупных германских городов.

    Следующей после Кёльна целью для «тысячи бомбардировщиков» стал Бремен. Затем последовали Дюссельдорф, Дуйсбург, Франкфурт-на-Майне и другие го-рЬда.

    Чтобы произвести возможно больший эффект после Сталинграда и Курска, союзники решили стереть с лица земли Гамбург.

    Директива британского командования гласила: «Вы должны старый ганзейский город Гамбург до основания уничтожить вместе со всеми его возможностями». Ровно в полночь 24 июня 1943 г. город бомбили в течение двух часов 740 английских самолетов. На следующий день прилетели 122 американских Б-17. Ночью 739 бомбардировщиков сбросили еще около 2,5 тыс. тонн бомб. Так шло шесть суток подряд. Около 100 тыс. горожан было убито и ранено, из них 5,5 тыс. детей. Почти 300 тыс. зданий и 580 предприятий разрушено. После завершения операции маршал Харрис доложил премьеру: «Гамбург исчез с географической карты».

    По мере приближения катастрофы Германии авиация союзников все более расширяла масштабы действий. Продвижение Красной Армии, а потом и сухопутных сил союзников уменьшало германскую аэродромную сеть. Переключение все больших материальных средств на поддержание мощи сухопутных войск вермахта, сражавшихся на советско-германском фронте, ограничивало развитие гитлеровских ВВС. Они несли растущие потери особенно в истребителях во время налетов союзной авиации, численность которой возрастала и навигационная техника улучшалась.

    Так, с 1944 г. стратегическая бомбардировочная авиация Англии и США стала сосредоточивать усилия на разрушении германских транспортных средств и заводов, производящих жидкое топливо, и складов горючего. Эти две группы целей подвергались одновременным ударам, хотя почти до конца войны союзники с трудом согласовывали вопрос об их первоочередности. И в то же время английская авиация продолжала свои удары по городам, направляя на эти цели в конце 1944 г. до двух третей своей авиации.

    Несогласованность и неясность в организации воздушного наступления компенсировались массовостью бомбардировок, становившихся тем интенсивнее, чем слабее оказывалось сопротивление. Дезорганизация транспорта, падение добычи угля, производства стали и подрыв снабжения жидким топливом стали наряду с разрушением множества германских городов итогом действий стратегической авиации союзников.    ^    т

    Однако здесь мы наблюдаем феномен, дающий немалый материал для размышлений. Ни колоссальное техническое превосходство союзников, ни несравнимое в их пользу соотношение сил в воздухе, ни беспощадность интенсивных бомбежек, по единодушному мнению и победителей и побежденных, не оказали решающего влияния на победу, не сломили рейх. Он был повержен, лишь когда была сломлена та сила, с помощью которой нацизм хотел завоевать Советский Союз,— сухопутная армия агрессоров.

    Тем временем войска Красной Армии разгромили крупные германские группировки на южном участке фронта и начали освобождение Румынии. Они сокрушили центральный участок германского фронта и прорвались на 600 километров в глубину.

    Грандиозные операции 1944 года привели к решающим результатам. Разгромив только в Белорусской и Львовско-Сандомирской операциях 109 дивизий фашистского блока, Советский Союз создал предпосылки для победоносного завершения войны в следующем году.

    И лишь теперь в Лондоне и Вашингтоне решили: пора открывать второй фронт. Назначенный главнокомандующим союзными силами генерал Эйзенхауэр получил директиву объединенного комитета начальников штабов: «Вы высаживаетесь на европейском континенте и вместе с другими Объединенными Нациями проводите военные действия, цель которых — нанести удар в сердце Германии и уничтожить ее вооруженные силы».

    Достигнутый Советским Союзом коренной перелом в ходе второй мировой войны стал главной предпосылкой окончательного принятия США и Англией их решения. Ибо коренной перелом произошел не только в ходе войны и в военно-политической обстановке Европы, но также и в отношении правительства США и Великобритании к вопросу о втором фронте. Непрерывные удары Красной Армии, ее быстрое продвижение на Запад заставляли союзников торопиться. 6 июня 1944 г. США и Англия высадили экспедиционные силы в Нормандии.

    Все подходило к логическому концу.

    Наступило время определить послевоенное будущее Европы.

    Крымская конференция глав трех правительств — Сталина, Рузвельта, Черчилля происходила в условиях, когда Советская Армия наносила удар за ударом нацистской Германии. Эти решающие победы придавали Советскому Союзу, его внешней политике особый авторитет. И когда 4 февраля 1945 г. во дворце Ливадия под Ялтой под председательством Рузвельта открылась конференция «большой тройки», голос Советского Союза звучал с особой силой и убедительностью.

    Англо-американские союзники не могли не признать решающей роли Советского Союза в окончательном разгроме нацизма. И каковы бы ни были их планы на будущее, они не могли не заявить на этой конференции, что координация их завершающих ударов по Германии приблизит конец войны.

    Конференция достигла решений, затем надолго определивших будущее Европы. Были согласованы основные принципы совместной политики в отношении Германии. Главный из них — «уничтожение германского милитаризма и нацизма и создание гарантии в том, что Германия никогда больше не будет в состоянии нарушать мир всего мира». Решения по польскому вопросу, обсуждения проблем Югославии с рекомендацией образовать Временное объединенное правительство, рассмотрение вопроса о создании Организации Объединенных Наций и ряда других проблем, наконец, принятие «Декларации об освобожденной Европе» — все это венчало Крымскую конференцию, ставшую высшим пунктом сотрудничества трех держав в этой войне.

    ...Утро 21 марта 1945 г., начало весны. Шла битва за Берлин. Она началась в 4 часа утра 16 марта. Город лежал в развалинах. Над ним клубились дымы гигантских пожаров. Маршал Советского Союза Г. К. Жуков вспоминает: «Гитлеровские войска были буквально потоплены в сплошном море огня и металла. Непроницаемая стена пыли и дыма висела в воздухе, и местами даже мощные лучи зенитных прожекторов не могли ее пробить». Почти 98 тыс. тонн металла выпустили орудия советской артиллерии на берлинском направлении. Только в течение первых суток наступления на Берлин 6,5 тыс. раз вылетали советские самолеты, нанося удары по плотной, как стена, германской обороне, прикрывавшей непосредственные подступы к Берлину. Упорные бои развернулись на всем фронте наступления советских войск.

    Последнее наступление шло повсюду, от Пруссии до Чехословакии. После полудня 28 апреля начальник штаба берлинского оперативного руководства передал отчаянный и последний приказ: «Всем соединениям, сражающимся между Эльбой и Одером, всеми средствами и как можно скорее привести к успешному завершению охватывающее наступление для выручки столицы рейха». Но никто не откликнулся.

    Советские войска находились в нескольких сотнях метров от бункера — последнего убежища нацистского вождя. Гитлер закончил составление «политического завещания». Последние написанные им слова гласили: «Цель остается та же — завоевание земель на Востоке для германского народа».

    30 апреля «фюрер третьего рейха» покончил жизнь самоубийством. Рейх был повержен.

    Красная Армия, наступая широким фронтом, завершала освобождение стран Восточной и Юго-Восточной Европы. 7 мая имперский министр Шверин фон Крозигк объявил по радио немецкому народу о безоговорочной капитуляции Германии.

    И вот в полночь 8 мая в предместье Берлина — Карл-схорсте представители верховных командований союзников— Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, главный маршал авиации Англии Артур В. Теддер, генерал К. Спаатс, генерал Ж. Делатр де Тассиньи приняли капитуляцию. Первый пункт акта гласил: «Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени германского верховного командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием,— Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному Командованию Союзных экспедиционных сил».

    Это было освобождение Европы.

    Но уже начиналась борьба иного рода. И опять сразу, без передышки. Она вскоре сделала Европу главным полем новой грандиозной конфронтации, вызванной наступлением консервативных сил капиталистического мира против неприемлемых для них социальных итогов войны.

    Катастрофа насилия: второй итог

    Вторично агрессия, начатая в Европе, закончилась катастрофой. Цена ее стала иной, чем после первой мировой войны: во второй мировой войне погибли 55 млн. человек. Из них на поле боя пали 27 млн. Следовательно, обе мировые войны обошлись человечеству в 65 млн. погибших и 55 млн. раненых.

    В войне участвовало 62 государства. Боевыми действиями охватывалась территория 22,6 млн. кв. км (первая мировая война — соответственно 33 государства и 4,1 млн. кв. км).

    Общий материальный ущерб от разрушений достиг 316 млрд. долларов (в 11,3 раза больше, чем в 1914— 1918 гг.). На территории СССР он составил 41 процент от общего наличия материальных ценностей.

    Самые большие прямые и косвенные потери понесла снова, как и в 1914—1918 гг., Европа. Здесь погибли 40 млн. человек. Европейская инфраструктура была разрушена. На долгое время резко ухудшились условия существования людей. Деформировалась возрастная, половая структура. В 1938 г. в Европе проживали 390,6 млн. человек, в 1945 г.— 380,9 млн. Но если бы не было войны, прирост составил бы 12 млн. человек. Опустошение континента неизмеримо превзошло все, что пережили европейцы когда-либо в прошлом.

    На Советский Союз пришлась половина европейских потерь — свыше 20 млн. человек—наиболее трудоспособная часть населения. Польша потеряла 6 млн., Югославия— 1,7 млн., Франция — 600 тыс., Англия — 370 тыс. и т. д. Потери Германии превысили 10 млн. человек, Италии — 500 тыс.

    18 млн. европейцев оказались в концлагерях, из них погибло свыше 11 млн. Массовое бегство населения от агрессоров, его перемещение почти во всех странах Европы, насильственный вывоз, внутренняя миграция привели к росту смертности, снижению рождаемости, к голоду, болезням, другим бедствиям, включая ни с чем не сравнимые психологические последствия.

    Согласно подсчетам, совокупные материальные издержки на подготовку и ведение войн первой половины XX века и на ликвидацию их последствий составили 4 триллиона 700 млрд. долларов. Из них около 4 триллионов ушло на вторую мировую войну.

    По сравнению с первой мировой войной государства, сражавшиеся в 1939—1945 гг., построили в 4 раза больше самолетов, почти в 8 раз больше орудий, более чем в 30 раз — танков и штурмовых орудий. На военные нужды основные страны тратили от 40 процентов до 2/з национального дохода.

    К этому можно прибавить, что количество жертв среди гражданского населения, главным образом от бомбардировок, в 2,2 раза превзошло потери 1914—1918 гг. За время войны английские ВВС сбросили на Германию 955 044 тонны бомб, американские — более миллиона. Из них более половины упало на жилые районы крупных городов. Только 12 процентов всех бомб падало на заводы и военные объекты.

    Это было эквивалентно, по современным понятиям, использованию примерно трех ядерных зарядов мощностью в мегатонну каждый.

    На Великобританию за время войны немцы сбросили 56 тыс. тонн бомб, главным образом на Лондон. Погибло от воздушных атак 60 тыс. человек, из них в столице — 30 тыс.

    Как и четверть века назад, в некоторых странах стали говорить о «Закате Европы». Потрясающие ландшафты опустошения из края в край олицетворяли итоги ее политической истории двадцатых — сороковых годов.

    Выше мы говорили о связи войны и революций. Войны XX столетия, развязываемые ограниченными фракциями господствующих классов, становились затем всемирными общенародными кризисами. Согласно современной статистике численность населения, вовлеченного в первую мировую войну, составила 1,1 млрд. человек, во вторую— 1,7 млрд. В армии было мобилизовано соответственно 70 и 110 млн. человек. Собственно, это определяло все остальное.

    В мире происходил колоссальный рост значимости социальных, общественных факторов. Поскольку в войну вовлекались сотни миллионов людей, постольку их воля становится главной силой, диктующей ход событий. Так было в первой мировой войне. Так происходило в гораздо более широких размерах во второй. Война взрывала толщу общественных отношений. По мере приближения к концу она превращалась в борьбу большинства народов против агрессии.

    В прошлой мировой войне несправедливым целям господствующих классов европейских держав противостояли революционно-освободительные интересы их собственных народов. В этой — борьбу с фашизмом вели многомиллионные массы, выражавшие общечеловеческие интересы на всех континентах. Партизанское движение, движение Сопротивления охватило всю Европу.

    В тех районах, где национально-освободительная борьба велась на широкой демократической основе, она направлялась против основ империализма и капиталистической системы в целом. В странах, где эту борьбу возглавляла национальная буржуазия, ее цели ограничивались завоеванием политической независимости, государственной самостоятельности. Однако в общем итоге национально-освободительное движение нанесло империализму тяжелый урон.

    Обе мировые войны завершались результатами, противоположными задуманным агрессорами. Совершенно непредвиденными для них. Первая шла под знаком нарастания европейских революций. Она ускорила социалистическую революцию в России. Во второй мировой войне зарождались и ширились протесты во многих районах мира. Победа над фашизмом и агрессией дала толчок развитию революций в ряде стран Европы и Азии. Воздействие демократических освободительных сил в ходе войны, поражение агрессоров и дальнейшие освободительные процессы изменили облик мира. Повсюду открывались глубокие социально-политические преобразования. В ряде стран Юго-Восточной и Центральной Европы складывались новые общественные структуры.

    Лишь за первые 15 лет после войны в мире образовалось 22 новых независимых государства. За последующее пятнадцатилетие их было уже 62.

    Социализм вышел за рамки одной страны. Сложилась мировая социалистическая система. В общем итоге возникало новое глобальное соотношение сил.

    Так снова в первой половине XX столетия мировая Бойна завершилась крахом сил, ее развязавших, бедствиями для народов, социальными революциями и дальнейшей утратой империализмом его позиций.

    На протяжении всего XX столетия агрессивные войны были следствием не только внешнеполитической авантюрной политики господствующих классов, но и внутренних причин классового порядка.

    Значение социальных причин агрессии неуклонно возрастало на протяжении всего XX столетия. От попыток царизма «маленькой войной» предотвратить революцию в начале столетия до гитлеровских планов уничтожения Советского Союза как революционизирующей социальной системы. Известный «Генеральный план Ост» — это не только план биологического уничтожения советского народа, но и программа истребления того класса, который был носителем социалистических идей.

    Обе мировые войны были развязаны из-за боязни наиболее реакционных представителей власть имущих наступления демократических сил Европы, которым ознаменовался XX век. Эти войны стали самым крайним средством борьбы против раздвигающихся горизонтов человеческого сознания. Против стремления преобразовать общественные отношения.

    И вполне закономерно, что те, кто начинал обе мировые войны, сделали гипертрофированную ставку на силу и на ее носителя — милитаризм. Считали, что, как в прошлые времена, он и в XX веке может решить все проблемы. И не ведали, что милитаризм стал закостенелой, реакционной силой общества.

    Опыт нашего столетия неопровержимо свидетельствует, что ни одна крупная военная агрессия не достигала тех целей, которые ставил перед собой агрессор. Происходило это потому, что в XX веке «большие войны» — это отнюдь не только и даже в известном смысле не столько военное явление, сколько общественные, политические, социальные и в конечном счете общечеловеческие события. И все, связанное с ними, включая возникновение, результаты и последствия, решалось прежде всего в этой доминирующей сфере.

    Против агрессора, который создает, как ему кажется, самый могущественный, непобедимый военный механизм, как только он пустит его в ход, возникает, так сказать, контрсила. Равная и даже более могущественная, особенно если народы, ее создавшие, уверены в своей правоте. Уровень промышленности и технологии, примерно сравнимый для всех развитых государств, обеспечивает этот контрбаланс. Развитие производительных сил, технологии, средств сообщения достигло такого уровня, когда любые надежды агрессора создать решающий перевес военных сил и этим достигнуть успеха обречены. Другая сторона имеет возможность путем широкой мобилизации ресурсов нейтрализовать его усилия.

    Отсюда следует по меньшей мере три очень серьезных вывода:

    — агрессия крупного масштаба в Европе XX столетия — это безумие;

    — еще более повышается значимость политического начала, политики. Она, во всяком случае при разумном подходе, захватывает часть той общественной сферы, которая в прошлом традиционно принадлежала войне;

    — поэтому поиски политических решений любых противоречий и кризисных ситуаций должны в XX веке, безусловно, преобладать над военными решениями.

    Катастрофы имеют свои масштабы. В 1914 г. Европу потряс вандализм разрушения германской артиллерией старинного портала Реймского собора. В 1945 г. в руинах лежала вся Европа. Людям становилось ясно, куда все идет и чем может закончиться история, если не остановить войну. Теперь человечество стояло перед решением двух громадных проблем: научно-техническая революция и необходимость выработки нового мышления в сфере политики мира, войны, безопасности.

    Глава V. БЕДСТВИЯ

    ПОД МНИМЫМ ПРЕДЛОГОМ МОГУЩЕСТВА Тени новой конфронтации

    Мы назвали главу словами Канта, потому что именно он в свое время предупреждал о бедствиях, которые вызывают притязания на всемогущество и всесилие.

    Вторая мировая война вызвала в мире стремление к демократизации, противодействие насилию и войнам.

    Принципы универсальной демократии, созданные еще Первым Интернационалом,— детище европейского рабочего движения. Демократический опыт оказывал теперь широкое конструктивное воздействие на европейское и мировое развитие. Но и негативная реакция консервативных сил не заставила себя долго ждать.

    Сразу, без передышки, над Европой поднимались тени новой конфронтации. Неприятие западными союзниками побед советского оружия можно было довольно ясно различить еще после Сталинграда. С ростом военных успехов определялись контуры дальнейшей политики Англии и США: предотвратить освобождение Европы Советской Армией, не допустить грозившего стать необозримым по своим последствиям сдвига влево в общей расстановке классовых сил. Появилась сверхзадача, как и после той войны,— оградить европейский капитализм от нараставшего вала социальных изменений.

    Борьба воззрений на пути развития человечества,

    Которая велась с начала века, вступала в новую фазу, ►на смыкалась с идеями и практикой национально-освободительных движений.

    Итак, агрессор повержен. Германия исчезает как фактор европейской и всемирной мощи. Европейский «новый порядок» развеян впрах вместе со всеми надеждами Запада иметь в центре континента «барьер против коммунизма». Советский Союз, главный победитель, хотя держал войска в центре Европы, но после невероятных страданий и бедствий ни к чему не стремился так горячо, как к миру.

    В капиталистическом мире единственным центром, не потерявшим, но многократно приумножившим силы, становились США. На американские города не упала ни одна бомба. Война бушевала где-то очень далеко. Америка не ощутила даже приблизительно схожих с европейцами потрясений. Американские армии, как и советские, стояли в центре Европы. Флоты с американским флагом бороздили Мировой океан. Военно-промышленный комплекс, разбогатевший на войне, стоял на командной вышке, и в его руках теперь имелось новое могущественное оружие. Его не имели другие. Гордость и упоение силой, которые на протяжении истории столь часто становились источниками просчетов и бед, обуяли тех, кто правил Америкой.

    А посредине — Западная и Центральная Европа. Как и двадцать семь лет назад — в руинах, бедствиях, крови. В истощении и голоде. Развалины городов. Ослабленная Франция. Истощенная Британия с рушащейся у всех на глазах империей. Страны Восточной Европы, потрясенные и обескровленные войной и жестокой оккупацией.

    Можно спорить о частностях, воспроизводить массу деталей истории перехода от войны к миру после 1945 г. Но если попытаться окинуть взглядом целое, то нельзя не увидеть, что европейская политика после второй мировой войны в некоторых своих очертаниях поразительно напоминала ранние двадцатые годы. Общественная мысль капитализма не блистала оригинальностью.

    Во-первых, сразу после войны консервативные силы Запада начали прилагать энергичные усилия, чтобы затормозить процесс «полевения» Европы, ограничить социалистические начала и укрепить капитализм в Западной и Центральной Европе.

    Во-вторых, в Европе создавался ряд противовесов социализму, Советскому Союзу. Совершенно очевидным стало стремление вернуться к старой практике «санитарного кордона».

    В-третьих, главная роль в такой политике опять отводилась Германии. «Германизация» усилий особенно проявилась после того, как потерпели неудачу предпринятые еще в ходе войны попытки вынести фронт нового «кордона» в Польшу.

    В-четвертых, как и в начале двадцатых годов, проводилась демилитаризация Германии. Тогда — на основе Версальских соглашений, ныне — Ялты и Потсдама. Но в Западной Германии после создания так называемого Западноевропейского союза (1954 г.) довольно быстро отказались от разоружения и усилиями США снова вернулись к ее милитаризации. И здесь невольно возникают ассоциации с периодом восстановления германского потенциала во времена поздней Веймарской республики.

    И в-пятых, военная сила вновь выдвигалась на историческую авансцену. Теперь уже как элемент политики США, правящие круги которых, преувеличивая собственное могущество, стали превращать Западную Европу в антисоветский бастион, в американское военно-политическое предполье. Они пришли к заключению, что время настало.

    И вот Европу постепенно превращают в центр новой конфронтации. «Холодная война» представляла собой империалистическую политику, имевшую цель изменить социальные и политические последствия второй мировой войны.

    Когда капитализм был единственной и всеохватывающей системой, вопросы войны и мира решались однозначно. Несмотря ни на какие ухищрения дипломатии, решающий приговор выносила военная мощь. После 1917 г. возникли две противоположные концепции мира. Первая: создание отношений на основе принципов мирного сосуществования государств с различным строем, утверждение социализма как носителя идей мира, признание закономерности социальных преобразований, идущих в мире. И вторая: мир — по законам империалистической борьбы, состояние мира на основе комбинаций силы. Ограничение социальных сдвигов и преобразований, попытки ликвидации социализма. Мир временный, который сменится войной, когда позволят условия.

    Главные направления военно-политической стратегии США сводились теперь к следующему: военное могущество как средство глобальной политики. «Философия силы», опирающаяся на монополию владения атомным оружием и средствами его доставки. Использование стратегической неуязвимости США. И выдвижение атомной бомбардировочной авиации на европейские базы, угроза советским городам. «Пока только мы обладаем атомной бомбой, мы в состоянии диктовать свою политику миру»,— говорил Г. Гувер, бывший президент США.

    Борьба против социализма сочеталась с широкой экономической помощью ослабленным европейским капиталистическим государствам. Примерно так же, как и в двадцатые годы. Только ныне планы Дауэса и Юнга заменял план Маршалла. И если рискованно делать сравнения конкретных событий, столь отдаленных друг от друга, то общие цели действительно были близки. Теперь, как и тогда, США хотели восстановить экономику капиталистических стран Европы, укрепить позиции антикоммунизма, создать бастион против СССР, дать импульс к сплочению Запада под своей эгидой.

    Европа снова рассматривалась как центральный район, где в первую очередь решаются судьбы капиталистической системы. Единственно, что ее лидеры не могли себе теперь позволить в отличие от тех времен призвать нового Гитлера. Ибо все пережитое Европой в корне подорвало и дискредитировало фашизм. А идущий в мире процесс всеобщей демократизации не давал для этого никаких предпосылок, оставляя лишь частности и рецидивы.

    Убыстряющийся ритм жизни усилил взаимосвязь истории и современности. Грани между прошлым и настоящим оказались менее ощутимыми, взаимопроникновение стало более глубоким. Европейская политическая история обогатилась массой событий, спрессованных на небольших отрезках времени.

    Европейцы воспринимали происходящее сквозь призму впечатлений только что закончившейся войны. И психологически понятно, что новая ее угроза, немедленно, без перерыва, для Европы была нетерпимой. Все-таки после первой мировой войны была какая-никакая, но пауза. И поэтому антивоенные наступления и общественные движения становились все более весомым политическим фактором Европы. Этого не могли не учитывать сторонники милитаризма и политики силы.

    В дни после победы люди еще не могли осознать, что завершение войны будет означать вместе с тем конец структуры международных отношений, создавшейся под влиянием ее требований. Что отношение США и Англии к СССР как к союзнику в войне шквалообразно сменится враждебностью. Что уже разворачивается глобальная борьба против классовых, социальных, демократических сдвигов, которые вызвала война во всем мире. И наконец, что Европа станет центром этого противоборства.

    На Западе утверждают, что «холодная война» возникла из-за разочарования США и Англии в итогах Московской сессии совета министров иностранных дел 1948 г. либо после того, как социалистические страны отвергли план Маршалла и ими был создан Коминформ. Либо же ее причины усматриваются в том, что в Чехословакии была одержана победа над попыткой реакции совершить переворот. На Западе часто датируют начало «холодной войны» именно этими событиями и выдвигают их в качестве решающих причин.

    Все это играло свою роль, ибо противоречило интересам и возросшим амбициям правящей элиты США и их партнеров. Однако решающее значение имели классовые антагонизмы принципиального порядка. С особой очевидностью они проявлялись на фоне непредвиденных для империализма последствий войны.

    Главное поле «холодной войны»

    После смерти Рузвельта новый президент Трумэн сразу круто поворачивает руль. Он чутко откликается, не в пример ушедшему лидеру, на советы и требования ультраконсерваторов и реакционеров. 23 апреля 1945 г., когда еще заканчивались сражения, Трумэн принимает в Белом доме Молотова. Вопреки Ялтинским соглашениям, почти в ультимативной форме он выдвигает новые требования. Создать в ряде стран Центральной и Юго-Восточной Европы, главным образом в Польше, общественное устройство, приемлемое для США, но способное превратиться в пресловутый враждебный Советскому Союзу «санитарный кордон».

    На следующий день Сталин пишет Трумэну: «Советское правительство не может согласиться на существование в Польше враждебного ему правительства... Вы требуете от меня слишком многого... Я не могу пойти против интересов моей страны».

    Вот календарь динамично развивавшихся событий.

    25 апреля 1945 г. Открывается конференция в Сан-Франциско. Она создает новую всемирную организацию— ООН. В тот же день советские и американские войска соединились в Германии. Многие считали, что такое совпадение — символ продолжения сотрудничества великих держав.

    И в этот же день военный министр США Стимсон в ходе 45-минутной аудиенции информирует Трумэна о программе ядерных исследований:*...через четыре месяца мы, по всей вероятности, завершим работы над оружием, ужаснее которого не знало человечество». Он заявляет президенту: бомба наверняка окажет решающее влияние на отношения с другими странами. «В этой игре у нас в руках все козыри».

    12 мая. Черчилль пишет Трумэну: «Я глубоко обеспокоен положением в Европе... В весьма скором времени перед русскими откроется дорога для продвижения, если им это будет угодно, к водам Северного моря и Атлантического океана...»

    15 мая. Гарриман говорит Трумэну:    существование

    России — «фактор, оказывающий огромное влияние на судьбы мира».

    24 мая. Английский фельдмаршал Аланбрук пишет в дневнике: «Сегодня вечером я внимательно просмотрел доклад о возможности открытия военных действий против России в случае, если в ходе дальнейших переговоров с ней возникнут осложнения».

    Накануне открытия Потсдамской конференции Трумэн говорит одному из помощников: «Если она взорвется (атомная бомба.— Д. П.), а я думаю, что так и случится, у меня, конечно, будет большая дубина для этих парней».

    16 июля. 5.30 утра. Испытание атомной бомбы в Аламогордо.

    21 июля. Подробное сообщение о первом ядерном взрыве доставлено Трумэну в Потсдам, где открылась конференция глав трех держав. Президент в восторге. Он занимает на переговорах жесткую и грубую позицию относительно СССР. «Атомная дипломатия» началась.

    6 августа. США сбрасывают бомбу на Хиросиму.

    Так появился новый мощный элемент мировой политики. Начиналось время, когда вся философия мира и войны должна была в корне измениться. Это оказался долгий и мучительный процесс, охвативший последующие десятилетия. Ибо мышление многих ответственных лиц в США с трудом поднималось выше представлений, что новое оружие — лишь усовершенствованное старое, что им вполне можно грозить и даже одержать победу.

    9 августа вторая бомба взорвалась над Нагасаки.

    Жертвой атомной бомбардировки стала Япония, но главной политической целью был Советский Союз. Историк Д. Флеминг пишет: «Американские решения относительно использования атомной бомбы определенно означали конец военного сотрудничества с Советским Союзом».

    Однако речь шла и о большем. Открывалась новая перегруппировка политических сил на мировой и европейской арене. Наполнился особым содержанием процесс, начало которому кладет 9 мая 1945 г. Этот день в исторической перспективе становился символической гранью, отделяющей одну войну от другой. Подлинную войну с фашизмом от той, особой войны, которую силы реакции развернут против неприемлемых для них результатов произошедшего.

    Тем временем завершилась Потсдамская конференция. 1 августа 1945 г. главы правительств СССР, США и Англии подписали «Протокол и Сообщения о Берлинской конференции трех держав». Потсдамские решения, к которым присоединилась Франция, были одобрены другими государствами мира. Основу решений составляла ликвидация очага агрессии в центре Европы. Здесь был сделан исторической важности шаг в плане европейского развития всей первой половины XX столетия. Утверждались новые границы в- Европе.

    Принципы в отношении Германии, согласованные в Потсдаме, предусматривали полную демилитаризацию, денацификацию и демократизацию. В соглашении говорилось: «Германский милитаризм и нацизм будут искоренены, и союзники, в согласии друг с другом, сейчас и в будущем, примут и другие меры, необходимые для того, чтобы Германия никогда больше не угрожала своим соседям или сохранению мира во всем мире». Предстояло осуществить полное разоружение Германии, ликвидировать всю ее промышленность, которая может быть использована для военного производства. Объявлялось, что все вооруженные силы с абсолютно всеми организациями, штабами и учреждениями «будут полностью и окончательно упразднены, дабы навсегда предупредить возрождение или реорганизацию германского милитаризма и нацизма». Так Германия должна была подготовиться к «окончательной реконструкции политической жизни на демократической основе и к эвентуальному мирному сотрудничеству Германии в международной жизни».

    Ни одно из многочисленных других соглашений Потсдама не играло для Европы столь фундаментальной роли, как эти достигнутые на гребне победы точные формулы. Они как бы концентрировали самые главные выводы из наиболее трагических событий Европы многих десятилетий. Новые незыблемые границы. Новое соотношение сил. Новая политическая философия — вот что означал Потсдам. И он утвердил границу Одер-Нейсе.

    Но история убыстряла темпы. И скоро, очень скоро обнаружилось, что ни совместно одержанная победа, ни Ялта, ни Потсдам, ни какие-либо другие объединенные усилия не меняют сути общественной системы, противостоящей социализму.

    США заявляют, что они должны стать «державой № 1» второй половины XX века. Когда один из видных военных деятелей США генерал Арнольд еще перед Потсдамом говорил, что теперь основным врагом США будет Советский Союз, то это еще можно было расценить как прямолинейное солдафонство. Но когда президент Трумэн 5 января 1946 г. сформулировал свою установку: «Русским нужно показывать железный кулак и говорить сильным языком... я думаю, что мы не должны теперь идти с ними ни на какие компромиссы»,— это уже значило нечто иное, и оно отстояло от Потсдамских решений на расстояния поистине космические.

    Открывалась новая борьба, иного порядка. И тогда еще никто не знал, что она будет два десятилетия душить народы и континенты во имя попыток реставрировать, восстановить старые порядки там, где они либо пошатнулись, либо оказались ликвидированными, и обеспечить свою гегемонию. И наконец, что Европа станет центром этого противоборства.

    Известная речь Черчилля в Фултоне 5 марта 1946 г. не была ни импровизацией, ни новым взлядом на мир. С точки зрения консерваторов, она лишь продолжала все то, что временно скорректировали военные потребности. Запад не имел более импозантной фигуры. Убежденное антисоветское прошлое Черчилля сочеталось с его обликом одного из победителей нацизма. И его слова о «наступлении коммунизма на весь мир», упрощенный образ «железного занавеса, опустившегося над Европой», призывы к защите от угрозы с Востока должны были дать новую тональность политическому мышлению Запада, особенно находящейся в смятении опустошенной Европе.

    Холодная война началась. Европа стала ее главным полем.

    Философское обоснование новой политики относительно Советского Союза, которое дал тогда же Дж. Кеннан и которая получила название «сдерживания», базировалось на «возведении барьеров против экспансионистских устремлений Москвы». Такой курс должен был привести к «развалу СССР через 10—15 лет». По иронии истории именно через такой срок Кеннану пришлось убедиться в бессмысленности своих предсказаний и изменить свои взгляды о Советском Союзе на диаметрально противоположные.

    Тем временем Европа все более меняла свой облик.

    Продолжал высвобождаться ее демократический потенциал. Отсюда по всему миру распространялись импульсы антифашизма. Европа стала играть в мире примерно ту же роль, что и после Французской революции либо после революций 1848 г. Сдвиги влево представляли собой логические следствия Великой Октябрьской революции.

    Собственно, именно поэтому империализм и консерватизм стали сразу же прилагать особые усилия, чтобы остановить прежде всего европейские преобразования.

    США и Англия начали с Греции и Турции. Зачем потребовалось прежде всего этим странам оказывать в 1947 г. помощь и давать гарантии? Стереотипный ответ «советская угроза» — не выдерживает критики. Мог ли Советский Союз, только что завершивший эту войну, втягиваться в новые битвы где-либо в горах Пинда или Малой Азии?

    Дело заключалось в ином. Средиземноморье и Ближ: ний Восток—исторические узловые центры имперской политики Британии, ключевые районы новых глобальных амбиций США. Они должны были твердо находиться в их руках. И там следовало прежде всего подавить левых. Ибо отсюда демократические движения могли легко перекинуться на Ближний Восток.

    В марте 1947 г. Трумэн формулирует решение о «помощи» Греции и Турции. США получают базы в Восточном Средиземноморье. Уолтер Липпман пишет: Греция и Турция «представляют собой стратегические ворота, ведущие в Черное море, к сердцу Советского Союза».

    В более широком плане доктрина Трумэна означала поддержку правых элементов в тех европейских странах, где намечалась наиболее опасная, с точки зрения лидеров США, перегруппировка классовых сил.

    Возведение центрально-европейского бастиона против социализма

    Один видный западный политолог много позже так характеризовал европейскую политику западных держав в интересующий нас период: «Современная европейская система безопасности, характерная для послевоенного времени, потребовала для оформления своей основной структуры десять лет — с 1947 до 1957 г. Ее основные элементы, безусловно, представляют собой результат одного фундаментального решения, хотя попутно и многочисленных других важных частичных модификаций, которые последовали позже. Главное решение состояло в том, что безопасность Соединенных Штатов и европейских демократий должна быть основана на антисоветском союзе. Альтернативой ему была бы подвижная полицентрическая система равновесия автономно действующих великих держав, как это, за исключением небольших периодов, было характерно для Европы с 17-го столетия». Автор опровергает подобную альтернативу и настаивает на том, что антисоветизм с самого начала и поныне остается главным фундаментом западной «системы европейской безопасности».

    В общем, он прав. Действительно, с каких бы позиций мы ни посмотрели на суть западной политики того достопамятного десятилетия, мы увидели бы следующие взаимосвязанные линии.

    Линия первая: самые большие и дорогостоящие усилия США направляли в Западную Европу. Ее хотели сделать возможно более сильным противовесом Советскому Союзу. Возрождалась мощь европейского капитализма, тесно связываемого с американским. На этой основе возводился каркас новой военно-политической структуры — НАТО и мощного военного механизма, ориентированного против социализма.

    Линия вторая: внутри Западной Европы внимание США с военнополитической точки зрения все больше фокусировалось на центральном звене — Германии. Поверженная, она должна была возродиться прежде всего, пусть только ее западная часть, в форме бастиона американской политики антисоветизма и антикоммунизма. И не было средств — экономических, политико-психологических, военных,— от которых отказались бы тогдашние лидеры США, чтобы вынести фронт противоборства с социализмом в самый центр Европы.

    Разрушенные производительные силы Германии означали, что подорван некогда мощный германский капитализм. На протяжении почти столетия он был органической частью всей общественной системы. Ее функционирование без германского компонента представлялось немыслимым. Некапиталистическая Германия означала бы страшную потерю и подрыв позиций капитализма.

    Компромиссы были возможны где-то на периферии. Приходилось смиряться до поры до времени где-нибудь в Юго-Восточной Азии и даже в Китае. Но не в традиционном центре капитализма. И поэтому экономическая и политическая мощь США была сразу же направлена к европейскому нервному сплетению. Так возникла «германская проблема». Немецкая земля превращалась в центр конфронтации между Западом и Востоком. На ее почве провоцировались «берлинские кризисы».

    Когда США и Англия решили создать западногерманское государство, они, конечно же, хотели сформировать прочный милитаристский базис в центре Европы, который служил бы фундаментом их антисоветской, антикоммунистической стратегии и главным военностратегическим плацдармом США в Европе. Вскоре последовали Парижские соглашения и Западноевропейский союз. Но об этом позже.

    Линия третья: тогдашние консервативные руководи тели Западной Германии в свою очередь с самого начала связали себя с этим американским курсом. И по мере восстановления и накапливания сил последовательно и активно правительство Аденауэра стало, опираясь на США, расширять свои амбиции. Со временем они приобретали также и военную тональность.

    Курс на «поглощение» ГДР находился в центре политики, проводимой этим канцлером. Чередование обострений и спадов «германской проблемы» в пятидесятые — шестидесятые годы стало одним из основных элементов европейского международно-политического пейзажа. Оно оказалось прямым следствием динамичного американо-западногерманского антисоветизма, ограничение которому было поставлено лишь после того, как социализм доказал его бесцельность и опасность.

    Началось превращение западных оккупационных зон Германии в государственное объединение, политически и в военном отношении ориентированное против Советского Союза. Это означало не только отход от Потсдама, но и оживление старых призраков: фашизм еще не был до конца выкорчеван. Надо понять психологическую атмосферу Европы того времени. Воспоминания о преступлениях германского милитаризма горели в сознании европейцев. Выкорчевать его без остатка, не допустить его до реванша —такая цель представлялась самой важной. Однако западные державы, казалось, шли против этого.

    Объединяются британская и американская зоны. В них создается единое экономическое управление. Шесть западных государств, игнорируя Советский Союз, на конференции в Лондоне (23 февраля 1948 г.) договариваются о создании западногерманского государства. В знак протеста советский представитель покидает союзный контрольный совет.

    События нарастают. Вновь без Советского Союза принимается «Закон о характере денежных единиц в западных зонах» (18 июня). Учреждается новая валюта. Сепаратная денежная реформа без согласования на четырехсторонней основе грозит экономическим хаосом в восточной зоне. Чтобы его предотвратить, советская военная администрация временно ограничивает перевозки в Берлин из западных зон.

    Для США и Англии это был желанный повод для тогр, чтобы не только поворачивать в свою сторону общественное мнение, но и сделать новый шаг к формированию в центре Европы антисоветского ядра. Развертывается акция «спасения Берлина от советской блокады». 13 месяцев днем и ночью летят в Берлин американские транспортные самолеты. «Воздушный мост» сыграл свою роль не в малой степени как фактор политической пропаганды.

    Другим поводом стала война в Корее. Столкновение па другом конце света было также использовано для усиления раскола Европы и для начала интенсивной милитаризации ее западной части.

    План Маршалла, одобренный в апреле 1948 г., выражал в еще большей мере стратегические цели Вашингтона: стабилизировать европейский капитализм путем широкого внедрения американского капитала в Западную Европу.

    С 1949 г. в европейскую действительность вписывается НАТО. Создание политического и военного союза, провозгласившего, что главная его цель — «оттеснение» и «ликвидация» социализма, сдвинуло всю систему европейских отношений в иную плоскость: военное противостояние Запад-Восток оказалось на авансцене историч.

    Безнадежность не бывает бесконечной

    Самая напряженная фаза «холодной войны», которая охватывает срок примерно до конца пятидесятых годов, вызывает поныне немало суждений. Один из вопросов, который западные политологи постоянно обращают к общественности, таков: почему США в краткий период атомной монополии не использовали ядерное оружие против Советского Союза? Констатируя это обстоятельство, они стремятся доказать миролюбие США в тот критический период обострения проблем войны и мира.

    Размышляя на эту тему, мы помним о наличии всевозможных американских планов развязывания ядерной войны против СССР, выработанных уже в конце сороковых и в пятидесятые годы. Они стали в подробностях известны в семидесятые годы. Почему же их не пустили в ход?

    Мы вправе в этой связи снова вернуться к стержневой теме. Является ли единственным условием безопасности военная сила? Ответ, каким бы он ни был, ни в коей мере не может быть однозначным.

    Очень многое зависит от эпохи, от исторического периода и ситуаций. В Европе (и конечно, вне ее) бывали периоды мирных отношений, когда мир и безопасность отнюдь не требовали чрезмерных вооружений. Этот мир покоился главным образом на других основах — на невыгодности военных решений, на учете взаимных интересов, на договорах, на воле к миру, взаимном понимании нецелесообразности войны и т. д. Это, конечно, никогда не означало военного бессилия, мира классового, социального, политического. Думать так было бы наивным. Но оружие молчало, составляя фон политики. Вспомним Европу двадцатых —шестидесятых годов прошлого века или в какой-то мере семидесятых годов нынешнего.

    А бывали и другие периоды, когда военная сила как фактор политики, в том числе политики безопасности, резко выдвигалась на первый план. Тогда торжествовали поклонники силы, вздымая указующий перст и говоря: «Вот видите — так всегда!»

    По-видимому, невоенные и военные формы политики, в том числе политики безопасности,— величины гибкие. Они часто меняются местами. В одних ситуациях на первый план выходит преимущественно одно, в других — иное. Лишь в нашей политике не было таких колебаний.

    Однако если обращаться с историей осторожно и непредвзято, то нельзя не видеть, что никогда, даже в периоды самых крайних обострений, не бывало, чтобы действовало в политике что-то одно. Например, только сила или только дипломатия в кристально чистом виде. Всегда все бывало в комплексе и в связи. Даже во время войн, когда «говорит сила». И во всех случаях громадное значение имел такой, казалось бы, неуловимый феномен, как преимущественно воля к миру или же воля к силовым приемам политики в умах людей, ответственных за решения, воля к войне.

    Период после второй мировой войны в этом смысле изобилует чередованиями того и другого. То есть политических курсов буржуазных правительств либо с особым акцентом на силу или же преимущественно на переговоры и компромиссы.

    В короткий период ядерной монополии США действовало множество различных факторов, исключающих прямое военное решение. Общественное мнение в США и в Европе абсолютно отвергало всякую идею войны против недавнего героического союзника. Общее положение Европы требовало экономического восстановления, а не нового кровавого конфликта. Советский военный потенциал имел свое острие в европейском центре. Общие динамические изменения в мире ориентировали американских руководителей на гибкую политику, а не на создание перед всем миром собственного облика агрес-сора-варвара. Все настойчивее повсюду выдвигались на первый план экономические проблемы восстановления, а не милитаристские потребности дальнейшего раскручивания военной машины. Общественность везде была против войны. Да и, наконец, у США имелось слишком мало атомных зарядов, чтобы, уповая на них, затевать «большую войну» с Советским Союзом.

    Все это, вместе взятое, связало руки милитаристов, которые в иных обстоятельствах, быть может, и рискнули бы ввести в действие пресловутый план «Дропшот» или какие-то другие подобные «сценарии» войны против СССР.

    Та фаза «холодной войны», которую мы назвали здесь самой напряженной, не была единой в своем накале. Помимо равновесия или неравновесия сил имелось множество причин, которые превращали отношения между Востоком и Западом в чередование спадов и подъемов. Эти причины — классовые, политические, связанные с взглядами и характером отдельных лидеров и т. д.,— весьма усложняли картину и окрашивали ее отнюдь не только в серые тона, снова и снова доказывая, как разнообразна история и сколь неверно давать ей какие-либо однозначные толкования.

    Наиболее острый этап этой фазы, охвативший конец сороковых и первую половину пятидесятых годов, достигал крайнего накала в такие периоды, как принятие плана Маршалла, берлинский кризис 1948 г., создание НАТО, решение о ремилитаризации ФРГ (1950 г.), как заключение боннского и парижского договоров об учреждении Европейского оборонительного сообщества (ЕОС) и участии в нем ФРГ, Парижские соглашения (1954 г.) и вступление ФРГ в НАТО. Эти «пики» чередовались с временными спадами, которые становились более устойчивыми после середины пятидесятых годов.

    Образование двух германских государств открыло стадию напряженной борьбы в германских делах. Советская дипломатия противопоставила антипотсдамско-му курсу западных держав — США, Англии и Франции программу упрочения европейского мира и предотвращения возрождения германского милитаризма.

    В начале осени 1951 г. в Вашингтоне министры иностранных дел западных держав принимают план создания Европейского оборонительного сообщества, в которое будут допущены западногерманские воинские контингенты. Им предстояло включиться в НАТО, поскольку «сообщество» рассматривалось как часть этого союза. Так Западной Германии уже через несколько лег после катастрофы третьего рейха приоткрывалась дверь в самую современную военную организацию капитализма.

    Советский Союз резко критиковал идею создания Европейского оборонительного сообщества. В марте 1952 г. он предложил западным державам обсудить вопрос о послевоенном мирном договоре, который устранил бы возможность возрождения германского милитаризма. Предполагалось создать единое, независимое, демократическое, миролюбивое германское государство в соответствии с потсдамскими соглашениями. Вывести оккупационные войска. Ликвидировать иностранные военные базы. Обязать будущее германское государство не вступать в коалиции и военные союзы, направленные против любого из государств, принимавших участие в борьбе против фашизма. Эти и другие идеи, заложенные в советском проекте, были не просто требованием вернуться к Потсдаму. Они открывали путь к перестройке европейских отношений на новых основах, исключавших раскол Европы и конфронтацию ее Востока и Запада.

    Но американские представления о европейской безопасности покоились на иных началах: германский бастион против социализма должен быть создан. Три западные державы отклонили советское предложение. Боннским договором (май 1952 г.) они отменяют оккупационный статус Западной Германии. Парижским договором (тогда же)—учреждают Европейское оборонительное сообщество (ЕОС) и открывают доступ в него ФРГ. Так был нанесен еще один удар по Потсдаму.

    Политическая борьба Советского Союза против дальнейшего наступления на европейский мир продолжалась во всех возможных формах. На Берлинском совещании министров иностранных дел четырех держав советская делегация показала тесную связь германской проблемы с общим положением безопасности Европы. Она подчеркнула недопустимость включения части Германии в военную группировку одних европейских стран, направленную против других. Она выступила за мирное решение германских дел. Советский Союз предложил проект Общеевропейского договора о коллективной безопасности в Европе, который мог бы стать альтернативой ЕОС.

    Само собой разумеется, подобный вариант опять-та-ки не вписывался в западные планы. Он был отклонен. Четыре министра «не смогли достичь соглашения по этим вопросам», гласило официальное коммюнике Берлинского совещания.

    Тем временем в Европе нарастало движение против ратификации Боннского и Парижского договоров. После того как Национальное собрание Франции отвергло концепцию ЕОС, план рухнул, так и не приняв конкретные очертания. Создалась «катастрофическая ситуация для Запада, прежде всего для ФРГ»,— отмечал фон Эккардт, видный боннский политик. Это был август 1954 г.

    Но через несколько месяцев западные союзники постарались взять реванш. Девять государств Запада на Парижской конференции в октябре приняли новые далеко идущие решения: окончание оккупационного режима в ФРГ; снятие ограничений развития западногерманского военно-промышленного потенциала; включение в НАТО ФРГ и Италии; разрешение ФРГ иметь армию в 12 пехотных дивизий, военно-морские и военно-воздушные силы; определение прав и обязанностей иностранных вооруженных сил на территории ФРГ. Эти и многие другие вопросы были включены в известные, так называемые Парижские соглашения, означавшие новый крупный шаг Запада по пути разрыва сотрудничества на основе Потсдама.

    На Парижской конференции был оформлен Западноевропейский союз — диковинный инструментарий для мнимого контроля над западногерманским военным потенциалом, а фактически для поощрения его развития под наблюдением НАТО. Участниками ЗЕС стали семь западноевропейских стран, включая ФРГ и Италию. Этот новый орган, по сути, стал формой признания военно-политического равенства ФРГ и Италии в Западной Европе. В «военных оговорках» к Парижскому договору указывалось:

    «Участники Западноевропейского союза принимают к сведению заявление канцлера ФРГ, сделанное 3 октября 1954 г. в Лондоне, согласно которому Федеративная Республика обязалась не производить на своей территории атомное, биологическое и химическое оружие. Производство этого оружия на территории Федеративной Республики безусловно запрещено. Она обязалась также не производить следующее оружие: 1) Дальнобойных снарядов, управляемых снарядов и мин, взрываемых на расстоянии. 2) Боевых кораблей, за исключением малых судов для целей обороны. 3) Самолетов — бомбардировщиков для стратегических целей».

    Но в последующие периоды Западноевропейский союз шаг за шагом освобождал ФРГ от взятых обязательств. Он позволял ФРГ вооружаться «с черного хода». Она стала широко покупать оружие у союзников. Постепенно производить свое, превращаясь со временем в кузницу оружия. ФРГ предоставила свою территорию для американского ядерного оружия. Она разработала технологию производства ракет повышенной дальности. Создаваемые ею боевые корабли стали превышать параметры, необходимые для одних лишь оборонительных целей. А самолеты, строящиеся в ФРГ, и те, в создании которых она принимала участие, с точки зрения соседних социалистических стран и не только их, становились, по сути, наступательным оружием.

    В Заявлении Советского правительства от 15 января 1955 г. подчеркивалась опасность перевооружения ФРГ и ее включения в НАТО. Советская политика демонстрировала гибкость в оценке общей ситуации. Одновременно с критикой западных позиций в германских делах указывалось на готовность СССР нормализовать отношения с ФРГ, что могло бы «содействовать лучшему взаимопониманию и поискам более успешных путей к решению задачи восстановления единства Германии». 25 января Указом Президиума Верховного Совета СССР прекращалось состояние войны между Советским Союзом и Германией.

    Обстановка в Европе была, таким образом, сложной и противоречивой. Шли процессы порой диаметрально противоположного характера. Парижские соглашения, вступившие в силу 5 мая 1955 г., еще больше омрачили европейскую ситуацию. 9 мая, ровно через 10 лет после Победы, ФРГ вступила в НАТО. Вынужденная ответная реакция социалистических стран, сформулированная в итоге Совещания представителей восьми стран в Варшаве, проходившего с 11 по 14 мая 1955 г., выразилась в акте исторической значимости. Был подписан Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи — Варшавский Договор. Он представлял собой важный шаг в деле сохранения европейского мира.

    В то же время на Женевском совещании глав правительств четырех держав — СССР, США, Англии и Франции, где центральное место занимали вопросы европейской безопасности и германские дела, принимаются компромиссные решения, учитывающие подход как социалистических стран, так и западные позиции. Сессия Верховного Совета СССР, подводя в августе 1955 г.итоги этого совещания, пришла к выводу, что решение германского вопроса при наличии Парижских соглашений «следует искать на ином пути — на пути смягчения международной напряженности в Европе, на пути ликвидации существующих военных группировок государств и создания эффективной системы коллективной безопасности в Европе».

    В первой половине сентября начались московские переговоры между СССР и ФРГ об урегулировании двусторонних отношений. 13 сентября достигается согласие установить дипломатические отношения между обеими странами. В том же 1955 г. восстановлены отношения СССР с Югославией. Заключен государственный договор с Австрией. Улучшены отношения Советского Союза с рядом других стран, ликвидированы наиболее опасные международные кризисы, особенно в Корее.

    Гибкую политику, как и волю к миру, советская дипломатия доказала в полной мере.

    Но цель противоборства с социализмом, прежде всего в Европе, не позволяла западным державам двигаться по пути разрядки дальше определенной черты. И когда ее сочли достигнутой, «кривая напряженности» снова повернула вверх. После 1956 г. развивается новый этап сложной борьбы за урегулирование германских дел и вопроса о Западном Берлине. Накал и его ослабление чередуются. Все новые инициативы Советского Союза привлекают широкое внимание европейской общественности. И общая линия все более прокладывается в сторону дискредитации американской политики «отбрасывания коммунизма» и ослабления курса Аденауэра на «поглощение» ГДР.

    Неотвратимость разрядки

    Весь этот политический динамизм тесно переплетался с крупными военно-стратегическими сдвигами. Когда США обладали монополией на ядерное оружие и чувствовали себя неуязвимыми, они приступили к превращению Западной Европы в ядерный плацдарм против СССР. Их бомбардировщики не могли долететь до Советского Союза с американской территории. Поэтому США использовали европейские аэродромы, а затем стали создавать базы вокруг Советского Союза.

    Еще летом 1948 г. США перебросили в Англию соединение тяжелых бомбардировщиков — носителей ядер-ного оружия. Затем они создают систему соглашений со многими государствами, добиваясь права располагать там военные базы, которые вскоре окружили Советский Союз.

    С этих баз американские самолеты могли наносить атомные удары по советским городам. В Европе базы протянулись от Норвегии в Англию, затем через Францию, Испанию — до Апеннин, через Средиземноморье и в Северную Африку. На земле ФРГ размещаются управляемые снаряды, атомные пушки. Решения парижской сессии совета НАТО (1954 г.) узаконивают стратегию ядерной войны в Европе. США и Англия оснащают тактическим атомным оружием свои войска на территории ФРГ.

    На сессии совета НАТО в декабре 1957 г. принято

    предложение США разместить в странах атлантического союза ракеты средней дальности, способные обстреливать Советский Союз из Европы. Адмирал Бэрк, член объединенной группы начальников штабов, заявляет: НАТО может «полностью уничтожить» Советский Союз. На той же сессии совет НАТО решает предоставить американские ракеты среднего радиуса «Тор» и «Юпитер» в распоряжение главнокомандующего объединенными силами атлантического союза в Европе. Они становятся «европейским оружием». Нацеленные более чем на сотню объектов на территории социалистических стран, эти ракеты размещаются в Англии, Италии, Турции.

    На складах в ФРГ и в других европейских странах — уже тысячи ядерных зарядов. Англия испытывает собственную водородную бомбу. Разрабатывается проект «многосторонних ядерных сил» НАТО, цель которых, по словам теоретика Г. Кана, сводится к тому, чтобы «поразить русские города». США все более усиливают свой авиационный парк в Европе.

    Теперь США окружили СССР системой военных баз, в то время как Советский Союз такую систему вблизи Америки не создавал. Они обзавелись военно-политическими союзами с 42 странами. У СССР таких союзов не было.

    Так шаг за шагом в Западной Европе создавалась пресловутая американская «система передового базирования», нацеленная на Советский Союз.

    И он был вынужден принимать ответные меры. Создать свой ракетный и авиационный потенциал, в том числе среднего радиуса, чтобы нейтрализовать угрозы и лишить США возможности оказывать из Европы военно-политическое давление. Прежде всего снять угрозу со стороны американских военных баз в Европе и вокруг нее.

    Как ни было это трудно, скольких усилий и средств ни требовало, но Советский Союз должен был восстанавливать равновесие сил в ядерной области и в средствах доставки. Передовая наука и техника дали блестящий ответ. Еще 29 августа 1949 г. Советский Союз провел испытание ядерного оружия. В 1957 г. запущен первый советский искусственный спутник Земли. Советская ракета достигла Луны. Это означало, что Советский Союз обладает ракетами межконтинентальной дальности.

    Они способны достигнуть США, которые, таким образом, впервые в своей истории теряют неуязвимость.

    Такой поворот событий не только вызвал на Западе психологическое потрясение. Он дал толчок переосмыслению всей политической и военной стратегии. Западная Европа уже давно стала осознавать безнадежность ситуации, созданной США и приведшей к конфликту между ними и СССР. Именно теперь стали появляться новые западные идеи безопасности и мира.

    Широкие дискуссии с участием физиков, философов, историков, специалистов по системному анализу и других происходили в Западной Европе и США. Приходили к выводам, изложенным, к примеру, западногерманским теоретиком X. Афельдом: «С запуском русского спутника стали очевидны новые результаты: решающая война в клаузевицком стиле между двумя сверхдержавами перестала быть приемлемым средством политики».

    Вряд ли было бы верным считать, что под влиянием бурного технологического развития и вызванных им настроений все стало автоматически меняться. Ситуация была слишком сложна. И равнодействующую международной политики определяло слишком много всевозможных сил. Тем не менее все больше политических деятелей Запада приходило к выводу о бесперспективности «холодной войны» и о необходимости переговоров. На Женевском совещании министров иностранных дел (май 1959 г.) участники сблизили свои позиции по ряду важных вопросов европейской политики. А в нюне 1961 г. в Вене состоялась советско-американская встреча на высшем уровне.

    И как бы умышленно подрывая начавшийся процесс нормализации, консервативные круги Запада почти одновременно под разными предлогами вновь резко обостряют ситуацию вокруг Западного Берлина. Происходят демонстративные военные акции. Осенью того же года Карибский кризис приближает мир к грани войны. Этот кризис, корни которого уходили в «политику силы», проводимую США против социалистических стран, мгновенно осветил всю опасность «конфликтной стратегии» в ядерную эру, трагичность конфронтации великих держав в условиях складывающегося между ними военностратегического равновесия. Возникала предвоенная обстановка, подобная 1914 и 1939 гг., но неизмеримо более опасная. Теперь никто в мире не питал ни малейших иллюзий, как в те времена.

    Кризис, исход которого был решен на основе компромисса, с необычайной яркостью показал, на какой тонкой нити висят судьбы человечества, если проводить военную политику по стандартам десятых — тридцатых годов. И как необходимо совершенно новое мышление во всей той необъятной сфере отношений, имя которой «мир — война».

    В ответ на вывод с Кубы советских ракет президент США дал обязательство не вторгаться на Кубу и вывести американские ракеты средней дальности из Турции. Однако ни карибский кризис, ни доказанное равновесие сил не только не уменьшили активность антисоветской политики США, но как бы дали ей новые импульсы. Начинается широчайшая кампания по форсированному развертыванию стратегического оружия. Не вызываемая реальным положением в мире, не отвечавшая характеру военно-политической обстановки и соотношению сил, она привела к новому взрыву гонки вооружений — «ракетному буму».

    В начале 1962 г. США имели около 60 межконтинентальных ракет (МБР). К 1965 г. у них уже 900 МБР и 464 ракеты на атомных подводных лодках. А в начале 1967 г. приведена в боеготовность последняя, тысячная ракета «Минитмен». Осенью того же года выходит на боевое дежурство 41-я атомная ракетная подлодка. Количество ядерных боеголовок, которыми располагали США, за период с 1955 по 1962 г. удваивается.

    Эта гонка представляла собой новый взрыв милитаризации. Создание этой военной мощи, отнюдь не отвечавшее духу событий после недавно пережитого кризиса, имело целью не только «устрашение» Советского Союза. Во всевозрастающей мере оно приобретало социально-политическую значимость как демонстрация перед всем миром политических, технологических и военных возможностей капитализма.

    И Советский Союз снова был вынужден отвечать. Дальнейший прогресс социалистических стран во многих областях экономики, науки, техники продолжал менять картину отношений между Востоком и Западом. Советский Союз оказался перед необходимостью в качестве ответа на вызов развивать собственный потенциал межконтинентальных ракет. Лидеры НАТО наконец убеждались, что их стратегия, основанная на постоянной угрозе, несостоятельна. И наступал неизбежный поворот. Американский госсекретарь Д. Ф. Даллес резюмировал: «Если в прошлом казалось безрассудным использовать шансы в пользу мира, сегодня безрассудно не делать этого». Президент Эйзенхауэр делал вывод: «У нас нет другого выбора, кроме мира». В 1957 г. Г. Киссинджер писал: впервые в истории США «мы сталкиваемся с перспективой «тупика»... Этот «тупик» выражается не столько в равенстве мощи, сколько в одинаковой для обеих сторон опасности ее применения».

    После карибского кризиса, нового вызова и нового ответа Запад приходит, наконец, к осознанию паритета сил с Советским Союзом. Обе стороны располагали стратегическими силами, основную часть которых нельзя было уничтожить «первым ударом». США не могли поразить советские стратегические ракеты и избежать возмездия. Для тех, кто мыслил категориями силы, подобная ситуация оказалась наиболее убедительной. Президент Кеннеди заявил: США теперь уделят большое внимание «проблеме предотвращения гонки вооружений и ослабления международной напряженности».

    «Если не воюют, рано или поздно надо заключать мир,— сказал генерал де Голль.— Для французов Советская Россия — великая страна, наш союзник в двух мировых войнах. Своей храбростью и своими бесчисленными жертвами она обеспечила окончательную победу, и без ее участия сегодня немыслимо обеспечение мира». Летом 1963 г. де Голль выводит из подчинения НАТО французский атлантический флот. В конце года во Франции созданы собственные ядерные силы. В 1966 г. она выходит из военной организации НАТО.

    Вдохновители «холодной войны» осознали: политические сдвиги, которые произошли в результате второй мировой войны, оказались необратимыми. Американская философия ракетно-ядерного всемогущества, военная теория «массированного возмездия» были дискредитированы. Они сменяются признанием равновесия ракетно-ядерных сил СССР и США и доктриной «гибкого реагирования». Министр обороны США Макнамара подчеркивает в конце шестидесятых годов: «Мы не обладаем способностью к первому удару против СССР по той же самой причине, по которой он не обладает такой способностью против нас».

    Крупнейшими достижениями в сфере науки и техники, принципиальной миролюбивой политикой Советский Союз в те годы сделал важнейший вклад в дело сохранения европейского и всеобщего мира.

    Политические лидеры Запада убеждаются в необходимости мирного сосуществования с социализмом. Наступают семидесятые годы — период разрядки. Европа становится ее центром.

    Так третий раз в XX столетии генеральная попытка империализма с помощью военной силы изменить ход исторического процесса завершилась неудачей.

    Опыт семидесятых годов

    Здесь мы хотели бы высказать некоторые соображения о европейской разрядке семидесятых годов.

    Противоположность двух общественных систем в условиях второй половины XX столетия не явилась препятствием для установления отношений мира и сотрудничества между Востоком и Западом Европы.

    Советский Союз, Франция и ФРГ положили начало процессу европейской разрядки. Подписанием 12 августа 1970 г. Московского договора между СССР и ФРГ был сделан крупный шаг к преодолению трагического прошлого. В том, что это удалось сделать успешно и за относительно короткие сроки, безусловно, большое значение имело то обстоятельство, что на протяжении столетий между Россией и Германией существовали традиционные разносторонние связи. Лишь период двух мировых войн и господства фашизма подрывал эти связи и взаимообогащение культур. Обе войны, начавшиеся с немецкой земли, стоили нашему народу громадных жертв. Но тяжкие потери понес и немецкий народ, расплачиваясь за преступления недостойных властителей.

    После разгрома фашизма, решающий вклад в который внес советский народ, вновь вступили в действие исторически устойчивые тенденции. Германская Демократическая Республика стала страной, построившей на немецкой земле общество на основах социализма, завещанных Марксом и Энгельсом.

    Объективно складывающаяся ситуация привела к нормализации отношений между СССР и ФРГ. В день подписания Московского договора на обеде в Большом Кремлевском дворце, данном в честь Федерального канцлера Вилли Брандта, Председатель Совета Министров С(^СР А. Н. Косыгин говорил: «Нам предстоит осуществить поворот в отношениях между Советским Союзом и Федеративной республикой... Мы надеемся, что вслед за подписанием договора не заставят себя ждать практические шаги по развитию отношений между СССР и ФРГ в различных областях». В. Брандт отвечал: «Я рассматриваю договор как подведение черты и как новое начало, которое обоим нашим государствам позволит обратить взоры вперед, в лучшее будущее. Договор освобождает нас и от теней и бремени прошлого, он дает нам шанс для нового начала».

    Семидесятые годы подтвердили надежды, высказанные 12 августа 1970 г. Московский договор, а также договоры ПНР, ГДР, ЧССР с ФРГ, четырехстороннее соглашение Советского Союза, Великобритании, США и Франции о Западном Берлине означали поворот в отношениях между этими странами в сторону долговременного сотрудничества. Они привели к укреплению безопасности в Европе и оздоровлению обстановки в мире. Они дали важный стимул процессу разрядки.

    Совершенно очевидно, что нормализация не сняла и не могла снять сложность и противоречивость отношений между социалистическими странами и ФРГ. С одной стороны, она доказывала возможность и плодотворность мирного сосуществования государств с различным общественным строем. В то же время принадлежность к разным общественным системам, военно-политическим союзам, как и реваншистские тенденции определенных кругов ФРГ, постоянно влияют на эти отношения. Размещение американских ракет средней дальности на территории ФРГ, попытки США все глубже вторгнуть эту страну в глобальную политику военной конфронтации с Советским Союзом отягощают как двусторонние связи, так и ситуацию отношений между Востоком и Западом в целом.

    Тем не менее непреходящую роль играют по меньшей мере такие факторы, как особое положение ФРГ как капиталистического государства, находящегося на «стыке» двух общественных систем, безусловное осознание большинством населения и трезвомыслящими политическими лидерами этой страны абсолютной неприемлемости военного конфликта в центре Европы, традиции, выгоды сотрудничества и многое другое. Политика безопасности, проводимая ФРГ, была и остается достаточно противоречивой и сложной, но в то же время есть много оснований считать сложившимся преобладание в ней тенденций к сохранению мира.

    Страны социалистического содружества в семидесятые годы прилагали усилия, чтобы создать систему европейской безопасности, при которой имелись бы условия, гарантирующие суверенитет, политическую и экономическую независимость стран Европы, равноправные отношения и сотрудничество с другими государствами. Исключающие конфронтацию и способные предотвратить военные конфликты.

    При этом социалистические страны исходят из наличия в европейских отношениях некоторых категорий долговременной значимости.

    Во-первых, рост глобального значения Европы. В истории XX столетия Европу дважды считали навсегда утратившей свой международный статус. После первой мировой войны многим казалось, что она уже не поднимется из руин. После второй в США стали считать Западную Европу потерявшей свои политические позиции. Однако оба раза именно в Европе происходили те изменения, которые возвращали ей роль одного из главных центров международных отношений.

    Во-вторых, европейская общность, несмотря на массу различий, определяется единой территорией, историческим развитием, экономическими интересами, культурой, потребностями безопасности. Всегда существовала демократическая Европа, сближавшая европейские народы на основе общих ценностей. Консерваторы из США и Западной Европы пытаются размыть представления о европейской общности. Резко и непримиримо противопоставить друг другу социалистические и капиталистические государства Европы не только в сферах военных, но и в духовных, «отлучить от Европы» Советский Союз. Намерение раздробить Европу, оторвать ее Запад от Востока трансформировалось в стратегию превращения Запада континента в некую крепость против социалистических стран, «непризнания» социализма в Европе.

    Однако это не исключило той истины, что существуют проблемы, имеющие общеевропейское значение, несмотря на различия и противостояние двух общественных систем.

    В-третьих, вопрос о возможностях военной силы как средства европейской политики. Военные группировки, сложившиеся на протяжении нескольких десятилетий, сконцентрировали в себе самые современные вооруженные силы. Военное противостояние в Европе стало одним из центральных факторов военно-политических взаимоотношений Востока и Запада.

    Однако в условиях существующего примерного равновесия военных сил ясно обнаруживался предел, дальше которого политические возможности использования потенциальным агрессором военной силы оказываются отнюдь не прямо пропорциональными ее физической мощи и объему. В сфере европейских отношений Запад — Восток, НАТО — Организация Варшавского Договора, где мощь обеих сторон уравновешена, военная сила перестала быть тем средством, каким она была, например, в двух мировых войнах.

    Разрешение европейских политических противоречий мирными методами, отказ от «силовой политики», разрядка становились ведущей тенденцией развития международных отношений в Европе.

    В-четвертых, потребность экономического сотрудничества европейских государств обеих общественных систем. Территориальная близость, традиции обмена, перспективы взаимодополняемости в экономике, реальность создания за счет экономического сотрудничества новых рабочих мест в странах ЕЭС и многое другое — все это создало свои перспективы.

    И для трезвомыслящих политиков теперь не могло быть тайной: наиболее рациональной системой безопасности для Европы может быть лишь такая, которая соответствует этим величинам долговременного действия. Осознание такой истины стало основой созыва в 1975 г. Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе.

    Оно явилось кульминацией процесса разрядки. Его успешный исход стал важным событием в послевоенной истории Европы. Принципы европейской безопасности, изложенные в Заключительном акте совещания, аккумулировали и обобщали, пожалуй, весь послевоенный европейский опыт, если рассматривать его под углом зрения поиска путей к прочному миру. «Хельсинки» означало закрепление европейских реальностей, сложившихся в итоге второй мировой войны и признанных в Потсдаме. И сам Заключительный акт стал своего рода всеобщей «моделью» европейской безопасности на том этапе истории, когда «холодная война» отошла в прошлое.

    Однако после поражения США во Вьетнаме и вывода оттуда войск, после того как американские правящие круги стали приходить в себя после уотергейтского скандала и преодолевать глубокий внутренний кризис, вызванный этими и другими событиями, в США вновь стали крепнуть консервативные силы. Антикоммунизм и антисоветизм вновь готовились к широкому наступлению на неприемлемые для консерваторов и реакционеров результаты идущего процесса разрядки. Вторая половина семидесятых годов в чем-то повторяла сложную картину противоборства разрядки и контрразрядки, ортодоксального атлантизма и европеизма, реакции и демократических начал, столь характерную и для пятидесятых и для шестидесятых годов. Однако теперь в нее, конечно же, были внесены новые краски.

    Свое все более резкое слово опять, как это бывало в истории Европы не раз, говорил милитаризм. Военно-промышленный комплекс США готовился предложить политике сверхновое оружие, часть которого в ближайшие годы уже могла появиться на свет. А другая часть, заключенная в разрабатываемых колоссальных программах, требовала огромных денег и, главное, кардинального поворота политики в сторону от разрядки.

    Все это было очень сложно и неоднозначно. Сплетались воедино многие нити империалистической политики. Милитаризм снова выступал на острие наступления против разрядки.

    История вновь повторяется?

    Летом 1982 г. в Европу прибыл президент США Рейган. Выступая в Лондоне, он призвал к «крестовому походу» против коммунизма. Изобилующая крайними преувеличениями риторика отражала новый политический курс, вопреки опыту прошедших десятилетий и потребностям эпохи вновь гиперболически опиравшийся на силу.

    Кривая международных отношений опять повернула вниз. США не согласились ни с равенством, ни с разрядкой. Для мощных правых сил в США политика разрядки была временным и конъюнктурным явлением. Курс разрядки, вызванный осознанием паритета военных сил с Советским Союзом, поражением во Вьетнаме, изменениями во взглядах большинства европейских союзников на отношения с социалистическими странами, усилением позиций реалистически мыслящих политиков, уже в период его наибольших успехов стал объектом натиска со стороны реакции. Стивен Коэн, профессор Принстонского университета, писал: «В состоянии ли мы признаться самим себе, что Советский Союз, независимо от того, нравится ли нам его политическая система или нет, стал полноправной великой державой... и что Советский Союз добился политического равенства с США на международной арене? Если быть откровенными, мы, в отличие от большинства стран, не сумели усвоить этот геополитический и исторический факт... Мы даже не обсуждаем открыто принцип равенства. Он остается запретной, отвратительной темой».

    Равенство и разрядка оказались неприемлемыми для ненавистников социализма, военных корпораций, для тех, кто эксплуатировал развивающиеся страны, для политиков, увидевших, что разрядка ведет к усилению связей и сотрудничества европейских союзников с социалистическими странами. Уже с начала второй половины семидесятых годов властвующая элита США начала поворот в сторону от разрядки, принявший в начале восьмидесятых годов формы патологического антисоветизма, антикоммунизма и роста военной угрозы.

    И то обстоятельство, что новые военные программы США, «заложенные» еще в прошлом десятилетии, могли дать теперь свои плоды, подливало бензин в разгорающееся пламя.

    Снова — особая ставка на политику силы. Ее культ опять воздвигнут на авансцену политической жизни. История повторялась, уже который раз. «Мир требует силы»,— заявлял Р. Рейган в ноябре 1982 г. Бывший сотрудник министерства обороны США Д. Эллсберг писал в 1981 г.: «...новая гонка вооружений, развязанная США, предназначена для нападения на СССР». Он считал, что возможен «удар по советской территории, предпринятый Соединенными Штатами преднамеренно — либо в порядке эскалации какого-либо местного вооруженного конфликта, либо в ожидании возможной эскалации конфликта русскими».

    Политическое давление превосходящей военной силой повсюду в мире, но прежде всего относительно СССР, с начала восьмидесятых годов снова возведено в ранг национальной доктрины. Дж. Болл, бывший заместитель госсекретаря США, писал: «Сегодня мы снова дрожим на ледяных ветрах холодной войны. Дипломатия нашей страны строится на том, что Америка должна производить все больше оружия, вооружая в то же время любой режим, который выкрикивает антисоветские лозунги... Такой подход не политика, а навязчивая идея. Если это и политика, то она в высшей степени упрощена и давно устарела».

    Между тем появлялось все больше сторонников идеи победы в ядерной войне. В документе «Руководящие указания в области обороны», где Пентагон излагал свои цели на 1984—1988 гг., говорилось: «Соединенные Штаты должны одержать в ней победу и иметь возможность вынудить Советский Союз искать скорейшего ее прекращения на условиях, благоприятных для США... США и их союзники должны объявить Советскому Союзу экономическую и техническую войну».

    Так был развернут очередной цикл гонки вооружений. Его база — начинающийся новый этап научно-технического прогресса. Создание точнейших ракет с использованием высших достижений электроники, милитаризация космического пространства, лазерное оружие, супербомбы, стремительно врывающиеся в военное дело усовершенствования практически всех его областей — все это предназначается стать орудиями «прямого противоборства» между США и СССР. Вашингтон начал втягивать в создаваемую им систему международной конфронтации своих союзников, прежде всего Западную Европу.

    Размещение в Европе новых ракет средней дальности «Першинг-2» и крылатых ракет стало одним из средств к достижению этой цели.

    Так США в первой половине восьмидесятых годов попытались резко повернуть Западную Европу на путь конфронтации с Советским Союзом. Сорвать разрядку, похоронить ее достижения семидесятых годов, вырвать политику западноевропейских стран из установившихся в разных областях отношений с социалистическими государствами. Нарушение сложившегося равновесия военных сил между Востоком и Западом путем размещения в Западной Европе новейших ракет, разработка концепции «ограниченной ядерной войны», полем коюрой должна стать Европа,— все это в определенных формах выражало намерения втягивания Европы в новый вариант «холодной войны».

    Разрушение сложившейся военно-политической структуры и отношений, наладившихся в семидесятые годы, грозило неизмеримыми опасностями. Ракетное «довооружение» Европы вполне могло рассматриваться как начало новых глобальных усилий, направленных на окружение социалистических стран поясом комбинированных средств ядерного оружия средней дальности, на стратегическую дестабилизацию, которая неизбежно вызывает ответные действия.

    Пойдет история таким путем или каким-то иным, покажет будущее. Но первая половина восьмидесятых годов свидетельствует о том, что консервативные круги современного мира оказались способны вовлекать Европу в новый международный кризис. Однако размещение ракет, как и «ракетная политика» в целом, натолкнулось на необычайно широкое сопротивление общественности разных стран Западной Европы.

    Массовые антивоенные, антиядерные манифестации, охватившие всю Европу с начала восьмидесятых годов, стали ответом европейской общественности на новые растущие угрозы.

    Глава VI. МИР ИЛИ КАТАСТРОФА?

    Новые реальности

    Тихая новогодняя ночь, которой открылся XX век, была обманчивой. Если отвлечься от бесчисленных, порой диковинных поворотов истории, от ее зигзагов и временных бросков назад, то общая панорама нынешнего столетия открывается во всей своей ослепительной ясности. Подходящее к концу столетие — это век грандиозных процессов освобождения народов, демократизации, движения по пути социализма.

    На протяжении столетия в разных районах мира шло освобождение от царствующих династий, от королей, еще сидевших на тронах по феодальному праву, от больших и малых самодержцев и тиранов, от капиталистов, помещиков, банкиров, от царьков, от колонизаторов, великих завоевателей, от духовного гнета наживы, стяжательства и от многого другого, что олицетворяло собой прошлое. Великие изменения мира, охватившие весь XX век, шли в потрясениях, в революциях и войнах, равных которым не знала история.

    Отвлекаясь от тысяч деталей, определяющих специфику каждого события, можно наблюдать, подобно резкому лучу света, пронизывающую столетие главную закономерность. Подавляющее большинство из происшедшего связано с процессами освобождения, защиты свободы, демократизации, с борьбой против угнетения, империализма, реакции.

    Европа на протяжении XX века неизменно находилась в центре бушующего котла истории. Здесь капитализм был самым опытным, развитым и гибким. И социализм, впервые победив именно в Европе, изменил облик ее самой и всего мира. Противостояние двух систем в Европе оказалось самым прямым и непосредственным. И вместе с тем европейский опыт классовой борьбы, рабочего, социалистического, коммунистического движения, как и опыт буржуазных демократий, здесь в результате развития исторического процесса оказался шире и богаче, чем где бы то ни было в мире.

    Социалистическая мысль впервые дала совершенно новое обоснование всего комплекса вопросов мира и войны. Советский Союз с момента своего возникновения стал проводить политику мира принципиально нового качества, в интересах трудящихся, самоотверженную, отвергающую агрессивные войны. Она базируется на принципах марксизма-ленинизма и носит демократический характер. Она основана на подлинной воле к миру и исходит из опыта. Историческая роль народов нашей страны в XX столетии неизмерима. Если рассматривать только лишь область мира и войны, то решающий вклад Советского Союза в победу над наиболее опасными силами войны и в сохранение стабильных мировых отношений очевиден и неоспорим. И то и другое достигалось громадными усилиями, бесконечной самоотверженностью и составляет один из важнейших элементов европейской и всемирной истории столетия.

    На протяжении XX столетия войны, угроза ими, подготовка к ним и напряженность были постоянным элементом европейской истории. Основой мировых конфликтов, возникавших в Европе, были империализм, гегемонизм, доведенное до крайней степени поклонение военной силе. Эпоха империализма вызвала к жизни не только острейшие противоречия внутри капиталистической системы. Антикоммунизм и антисоветизм стали знамением политики кризисов, конфликтов и войн.

    Войны возникали из противоречий. Но они зарождались и в умах людей. Европа XX века оказалась одним из главных центров, где возникали и утверждались самые агрессивные в истории политические доктрины. Германская философия мировой гегемонии в двух ее вариантах — кайзеровском и нацистском, причем последний в сочетании с тотальным геноцидом,— продукт мышления европейской реакции. Здесь же, в Европе американский президент счел нужным в 1982 г. объявить «крестовый поход» социализму.

    Если брать принципиальную сторону вопроса, то обе мировые войны и «холодную войну» развязали одни и те же социальные силы. Это будет верным, даже учитывая многообразие различий, связанных с периодами истории, национальными чертами и политическими системами. Мы видели, сколь пагубную роль играли всевозможные «военные партии», толкавшие Европу, а с нею и весь мир к войнам. На них лежит большая доля ответственности за то, что в решающие дни предвоенных кризисов они особо старались, чтобы «камень покатился вниз».

    Но «военные партии» представляли собой лишь наиболее видимые, наиболее активные группировки, напористо проводившие в жизнь интересы определенных классовых сил. Союзы крупнейших предпринимателей, банкиров, военных, реакционных политиков — вот главная движущая сила независимо от времени и места, которая вела Европу и к первой, и ко второй мировым войнам, и к «холодной войне». И конечно же, к попыткам организовать некий второй вариант «холодной войны» в восьмидесятые годы. Надо ли говорить, сколь важно распознавать эти «партии» и своевременно их изолировать? Речь идет не только о Европе.

    Конечно, было бы неверным представлять все это упрощенно. Схематизация исторических явлений никогда не бывает продуктивной. Империализм начала века, естественно, отличался от той картины, которую мы наблюдали в тридцатые годы. Его облик пятидесятых годов — это не фашизм нацистов или Муссолини. А современность отличается от недавнего прошлого. Все это так.

    И тем не менее империализм как феномен имеет на протяжении столетия общие непреходящие черты. Они были вскрыты Лениным. И ленинский анализ империализма остается безусловной основой для понимания этого феномена как в целом, так и на всех исторических этапах и поворотах.

    С позиций конца XX века мы ясно видим следующее. Результаты первой мировой войны показали, что ждет империалистического агрессора, который в XX столетии развязывает в Европе войну. Его сметает революция, и он терпит сокрушительное политическое, военное, моральное поражение. Силы, развязавшие вторую мировую войну, шли тем же путем. Германский нацизм олицетворял интересы тех же персонажей — промышленников, банкиров, генералов и реакционных политиков, которые с таким «успехом» решали проблемы мира и войны в начале столетия. И все они вместе, как и предшественники, конечно же, слепо верили в военную силу. Она и только она, по их мнению, решает все проблемы человечества и каждого из людей. Только она — подлинное орудие прогресса и даже цивилизации.

    Итогом этого безумного культа силы стала новая катастрофа, гораздо более сокрушительная, чем первая. Европа лежала в руинах из края в край. Миллионам людей стала предельно очевидной чудовищность совершенного. И гитлеровская война вместе со всей ее военной философией и теорией была объявлена преступлением против человечества.

    Обе мировые войны, как и «холодная война», если рассматривать их итоги в широком историческом контексте, показали ограниченность политических возможностей военной силы. Такой вывод безусловен, каким бы он ни казался противоречащим небывалому, порой слепящему глаза взлету военной техники, все ускоряющемуся совершенствованию средств массового убийства. Но в этом противоречии — диалектика современного развития, глубоко отличающегося от всех прошлых эпох. Законы общественного прогресса, социального, классового развития, интересы большинства человечества — вот что оказалось в XX веке сильнее военной силы и побеждало ее. Министр иностранных дел СССР А. А. Громыко говорит: «Милитаризм античеловечен всегда и во всем... Милитаризм в некотором смысле сродни наркомании, только, конечно, более опасен».

    Самые большие трагедии, которые переживала Европа в этом столетии, как и те, которые, к сожалению, нельзя вполне исключить из будущего по крайней мере теоретически, имели причинами, помимо всего прочего, также и вот что. Образ политического мышления многих лидеров капиталистического мира отставал от динамично меняющихся требований своего времени. Мир в XX веке непрерывно развивался. А формы мышления в тех сферах буржуазного общества, где решались вопросы мира и войны, если освободить их от различных интеллектуальных ухищрений и дипломатической вуали, были сплошь и рядом невежественными и ничтожными.

    Это было явление, отнюдь не зависившее от особенностей того или иного народа. Германия, страна высокой культуры, дважды втягивала Европу и мир в сокрушительные катастрофы не из-за какой-то природной агрессивности немцев, как иногда думали, а потому, что таков был германский империализм с присущими ему специфическими чертами. Об этом мы говорили выше.

    Общеевропейские войны объективно становились бессмысленными. А в Берлине, Вене или где-то еще думали категориями войны, в принципе отличавшимися от образов XVIII века лишь количеством солдат и разных видов оружия, которыми манипулировали ген