Юридические исследования - Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. А.С. Ерусалимский -

На главную >>>

Дипломатическое и консульское право: Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. А.С. Ерусалимский


    Два мотива побудили автора предпринять работу по подготовке второго издания этой книги: во-первых, убеждение в том, что теперь, когда новые, американские претенденты на мировое господство столь открыто занимаются в подвластных им частях Германии восстановлением позиций немецких монополистов и милитаристов, а те, в свою очередь, открыто выступают с программой реванша и войны, одна из актуальных задач советского историка заключается в том, чтобы показать зарождение, методы и цели агрессивной политики германского империализма; во-вторых, желание внести в книгу некоторые дополнения, которые должны подчеркнуть ряд важных моментов, основанных на привлечении новых материалов, в том числе неопубликованных. При этом автор стремился учесть ценные советы и замечания, которые высказали в печати академик Е. В. Тарле («Литературная газета»), член-корр. Академии Наук СССР С. Д. Сказкин («Известия Академии Наук», серия истории и философии), проф. И. С. Галкин («Новый мир»), А. Л. Нарочницкий («Вопросы истории»), А. Д. Никонов («Славяне»), а также товарищи, принимавшие участие в обсуждении книги в Институте истории Академии Наук СССР, в Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова и на конференции читателей в Государственной публичной исторической библиотеке в Москве.



    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ИНСТИТУТ ИСТОРИИ


    А.С. ЕРУСАЛИМСКИЙ

    ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА И ДИПЛОМАТИЯ ГЕРМАНСКОГО ИМПЕРИАЛИЗМА

    В КОНЦЕ XIX ВЕКА

    ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ,

    ДОПОЛНЕННОЕ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ Н А У К СССР

    МОСКВА 1951


    Постановлением Совета Министров Союза ССР от 3 марта 1950 г. профессору Ерусалимскому А. С. за научный труд «Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века», опубликованный в 1948 г., присуждена Сталинская премия второй степени.

    ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР АКАДЕМИК

    А. М. ДЕБОРИН

    ОТ АВТОРА

    Два мотива побудили автора предпринять работу по подготовке второго издания этой книги:

    во-первых, убеждение в том, что теперь, когда новые, американские претенденты на мировое господство столь открыто занимаются в подвластных им частях Германии восстановлением позиций немецких монополистов и милитаристов, а те, в свою очередь, открыто выступают с программой реванша и войны, одна из актуальных задач советского историка заключается в том, чтобы показать зарождение, методы и цели агрессивной политики германского империализма;

    во-вторых, желание внести в книгу некоторые дополнения, которые должны подчеркнуть ряд важных моментов, основанных на привлечении новых материалов, в том числе неопубликованных. При этом автор стремился учесть ценные советы и замечания, которые высказали в печати академик Е. В. Тарле («Литературная газета»), член-корр. Академии Наук СССР С. Д. Сказкин («Известия Академии Наук», серия истории и философии), проф. И. С. Галкин («Новый мир»),

    А. Л. Нарочницкий («Вопросы истории»), А. Д. Никонов («Славяне»), а также товарищи, принимавшие участие в обсуждении книги в Институте истории Академии Наук СССР, .в Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова и на конференции читателей в Государственной публичной исторической библиотеке в Москве.

    Дополнения, внесенные в настоящее издание, таковы: автор сделал попытку дать общую характеристику прусско-германского милитаризма и, в частности, генерального штаба в конце XIX в.; более подробно освещено отношение различных течений в германской социал-демократической партии, в частности правого, реформистского, оппортунистического крыла, к отдельным вопросам внешней .политики германского империализма; несколько расширен материал, характеризующий усиление анти-польской и вообще антиславянской политики германского империализма в конце XIX в.; на основе новых архивных изысканий автор смог дополнительно осветить попытки Джозефа Чемберлена и других английских империалистов, преследовавшие цель закабалить Китай и на этой основе создать широкую, направленную проти-в России, коалицию в составе Англии, Германии, США и Японии; дана более подробная характеристика агрессивной политики американского империализма, развязавшего войну против Испании в 1898 г.,— политики, которая имела своей целью закабаление Кубы, захват Филиппин и усиление экспансии в Китае. Кроме того, внесены и другие, менее значительные дополнения и редакционные исправления.

    Автор должен отметить, что Архив внешней политики России Министерства иностранных дел СССР и Центральный государственный исторический архив в Ленинграде предоставили ему возможность привлечь для этого издания некоторые новые, неопубликованные исторические документы. Печатные материалы автор дополнительно почерпнул в богатейших книжных фондах Фундаментальной библиотеки общественных наук Академии Наук СССР и Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина.

    В подготовке настоящего издания к печати автору оказали помощь кандидат исторических наук Л. В. Поздеева и Б. А. Айзин.

    Всем перечисленным лицам и учреждениям, а также читателям, приславшим свои замечания, автор приносит свою глубокую благодарность.

    Памяти моей дочери Наташи посвящаю этот труд

    ВВЕДЕНИЕ

    1

    Историк нового и новейшего времени не может жаловаться ни на отсутствие тем, ни на отсутствие материалов, привлечение которых необходимо для научной разработки этих тем. Сама жизнь и политический опыт нашего народа, создающего новое, коммунистическое общество и возглавляющего борьбу всех прогрессивных сил человечества против империализма, раскрывают широчайшие исторические горизонты и настойчиво эти темы подсказывают. В напряженной борьбе, в героическом труде, увлекаемый вдохновенным порывом, советский народ прокладывает, новые пути в будущее, и он должен знать, какие силы порождали военные агрессии в прошлом и еще стремятся помешать его историческому движению вперед.

    В первой половине XX в., на протяжении жизни одного поколения, германский империализм развязал две войны. Обе войны были войнами за передел мира, войнами мирового масштаба. В обеих войнах германский империализм ставил перед собой задачу утверждения своего господства над миром, и в обеих войнах он потерпел поражение. Но если после военного поражения кайзеровской Германии в 1918 г. реакционные классы — монополистический капитал и юнкерство — сумели полностью сохранить свои позиции и приступить к подготовке новой агрессии, то после военного разгрома гитлеровской Германии в 1945 г. немецкий народ, благодаря поддержке со стороны Советского Союза, впервые в своей истории получил возможность взять свою судьбу в собственные руки и приступить к созданию единой миролюбивой Германии на демократической основе. Значение этого факта трудно переоценить — оно выходит далеко за рамки истории Германии. Как отметил И. В. Сталин, «образование Германской демократической миролюбивой республики является поворотным пунктом в истории Европы. Не может быть сомнения, что существование миролюбивой демократической Германии наряду с существованием миролюбивого Советского Союза исключает возможность новых войн в Европе, кладет конец кровопролитиям в Европе и делает невозможным закабаление европейских стран мировыми империалистами». 1

    Таким образом, уроки, преподанные историей немецкому народу, не прошли даром и, конечно, еще больше скажутся в будущем, когда пробудившиеся подлинно демократические силы и традиции немецкого народа завершат дело объединения Германии как миролюбивого государства. Однако нельзя закрывать глаза на то, что в Западной Германии, при поддержке англо-американских империалистов, не только существуют, но и укрепляются те реакционные силы — монополистический капитал и юнкерство, которые являются историческими носителями захватнических устремлений и военной агрессии германского империализма.

    Эти реакционные силы, господствовавшие в Германии, уже на первых этапах своего формирования пытались влиять на судьбы Европы, а затем и на судьбы всего мира. Уже в конце XIX в. германский юнкерски-буржуазный империализм начал быстро развертывать «мировую политику», стремясь принять самое активное участие в борьбе за окончание раздела мира и одновременно ставя перед собой задачу подготовиться к борьбе за его передел. Но еще раньше реакционные и агрессивные силы в Германии создали историческую концепцию, согласно которой милитаризм и война, скрепив единство Германии, являются и -основой ее дальнейшего существования. Упорно и настойчиво они насаждали представление, будто только «железом и кровью», на милитаристской основе можно претворить в жизнь единство немецкого народа и что только войной или постоянной готовностью к войне можно гарантировать это единство от опасности извне. Автором этой концепции был Бисмарк. Впоследствии, в эпоху империализма, ее усвоили и Вильгельм II и Гитлер.

    В конце XIX в. Вильгельм II объявил Германскую империю «мировой империей». Через несколько лет после первого военного разгрома Германии Гитлер, стремясь исторически оправдать свою империалистскую программу мировых масштабов, писал: «Вопрос не должен ставиться так: как в свое время поступал Бисмарк? Но в гораздо большей степени: как бы он поступил теперь?». Так, захватив идею единства Германии в свои руки, германские милитаристы и империалисты — от Бисмарка до Гитлера — стремились использовать ее в своих реакционных и агрессивных целях. 2

    Следует, однако, отметить, что эта идея по своему историческому происхождению носит не милитаристский, а демократический характер. К- Маркс и Ф. Энгельс, величайшие демократы XIX в. и основоположники научного социализма, являлись наиболее последовательными сторонниками демократического объединения немецкого народа и наиболее активными борцами против всех реакционных сил. Эти силы сначала выступали против идеи объединения Германии, а затем стремились, выхолостив ее демократический смысл и характер, использовать ее в интересах утверждения и расширения своего господства.

    Официальная германская историческая наука фальсифицировала историю Германии. На первый план она выдвигала идею о том, что внешняя политика является основным фактором истории Германии, определяющим и задачи внутренней политики. В ряде работ утверждался «примат» внешней политики над внутренней. Одни германские историки выдвигали идею «государственной мощи» (Staatsmacht), другие — идею «государственной пользы» (Staatsräson) и затем пытались показать, как эти идеи воплощались в истории Германии, преимущественно в истории ее внешней политики и дипломатии. Они утверждали, что эта история определялась не борьбой различных классов немецкого общества, а исключительно географическим положением Германии в Центральной Европе, создавшим «неизменность судьбы» немецкого народа и германского государства.

    В годы первой мировой войны Г. Онкен, один из лидеров германской буржуазной историографии, писал: «Мы —страна Середины с необеспе-

    ченными, изменяющимися сухопутными границами... Мы — сердце Европы, на которое направлены «все стрелы».3 Этим серединным положением Германии, окруженной недругами, Онкен объяснял и создание военнополитического союза с Австро-Венгрией, и создание Тройственного союза, якобы носившего оборонительный характер, и даже все направление внешней политики Германии в отношении России и Англии: он утверждал, что, опираясь на Тройственный союз и проводя политику балансирования между Англией и Россией, соперничество которых в мире нарастало, Германия стремилась к поддержанию равновесия держав и тем самым укрепляла дело мира. Таким образом, агрессивный характер германской политики оправдывался задачами обеспечения безопасности Германской империи как ерединноевропейокой державы, в мощи которой будто бы заинтересованы все остальные державы Европейского' континента. «Сильная Середина,— писал Онкен,— проявила себя как страна европейского мира». Отсюда нетрудно было сделать вывод, что все, кто противится созданию «Срединной Европы», как политике, обеспечивающей безопасность Германии, являются нарушителями мира. Впоследствии Онкен положил эту концепцию в основу большого исторического труда «Германская империя и предистория мировой войны», 4 в котором пытался доказать, что положение Германии в середине Европы делало ее наиболее уязвимым центром враждебной политики европейских государств. Он пытался доказать далее, что из «срединного» положения Германии вытекает для нее необходимость постоянно и сильно вооружаться. Так утверждалась концепция, пытающаяся исторически оправдать германский милитаризм.

    Поддерживая культ Бисмарка, основателя Германской империи на милитаристской основе, Онкен выдвигает на первый план идею преемственности, в которой он усматривает «глубочайший смысл и своеобразие германской истории». С этой точки зрения он оправдывает и «мировую политику» германского империализма, которую рассматривает как проявление самодовлеющих интересов германского государства, являющегося, по его словам, «законченным выражением народной воли к жизни»,

    2

    Переход Германии от бисмарковской «континентальной политики» к «новому курсу» — империалистской «мировой политике» — уже давно привлекал внимание историков. Германская буржуазная историография повела в этом вопросе с самого начала свою собственную линию. Пользуясь монополией в отношении исторического материала, который она могла привлечь и отобрать, она усердно внушала миру, что пресловутая немецкая основательность и точная методика исследования являются гарантией непреложности сообщаемых ею фактов. Но- факты нуждаются в отборе, они не могут существовать без объединяющей их идеи, и германская буржуазная историография немало потрудилась над тем> чтобы, пользуясь фактами, пронизать их своей идеей, наукообразной по форме, антинаучной по своему существу. Сначала немецкая историография утверждала, что Германия не может нести ответственность за возникновение первой мировой войны в большей степени, чем другие

    страны. Вскоре она стала разрабатывать другой тезис — о постоянном миролюбии Германии; главную ответственность за возникновение первой мировой войны она старалась возложить на Россию. На протяжении двух десятилетий, между окончанием первой мировой войны и началом второй, влияние германской историографии возрастало, проникало в разные страны и нашло свое отражение в исторических концепциях ряда авторов.5

    Наряду с работами, воспевавшими внешнюю политику германского империализма, появлялись и некоторые работы, которые можно назвать полемическими. Такова известная работа графа Ревентлова, выдержавшая несколько изданий накануне, во время и даже после первой мировой войны. Ее автор, крайний империалист, критиковал германскую «мировую политику» не за те цели, которые она выдвигала, а за то, что она не смогла обеспечить достижение этих целей. Он был яростным сторонником строительства большого военно-морского флота как главного орудия внешней политики и борьбы против Англии. Считая Англию главным соперником Германии на арене «мировой политики», он утверждал, что только ее «ревность» в отношении экономически преуспевавшей Германии толкала ее на путь вооруженного столкновения. Он критиковал германское правительство за непонимание необходимости более активной подготовки тех средств, при помощи которых можно было осуществить «мировую политику» и довести борьбу против Англии до конца. Характеризуя первые шаги этой политики в конце XIX в., он писал: «В этом неверном соотношении между средствами и целью заключается, по крайней мере частично, трагическая сторона различных неудач германской политики на протяжении последующего десятилетия».6

    Итак, Ревентлов пытался доказать, что с первых же шагов своей «мировой политики» Германия обнаружила неумение подкрепить эту политику более мощными средствами борьбы. Он считал эту политику недостаточно агрессивной. Неудивительно, что через несколько лет после военного поражения Германии в 1918 г. Ревентлов вступил в гитлеровскую партию, которая, как указывает И. В. Сталин, была партией «н а и-более хищнических и разбойничьих империалистов среди всех империалистов мира».7

    Военное поражение Германии в 1918 г. заставило германских исто риков заняться пересмотром ранее сложившихся исторических концепций. Однако поскольку господствующие классы, монополистическая буржуазия и юнкерство, полностью сохранили в Германии свои экономические позиции и свое политическое влияние, переоценка ценностей стала определяться общими задачами восстановления германского империализма. В этой обстановке, как из рога изобилия, появляются многочисленные исторические работы, которые пытаются установить причины военного поражения и краха захватнических планов германского империализма. Прежде всего они пытаются доказать, что никакого военного поражения, в собственном смысле, не было. Что же было? Германия вынуждена была капитулировать потому, что вспыхнувшая в стране революция нанесла армии удар «ножом в спину». Так началась реабилитация германского милитаризма. Одновременно началась и реабилитация германского империализма. Уже в 1920 г. Ф. Гартунг утверждал, 8 что империализм — это здоровое стремление народа к господству и распространению своей культуры, выражение его «жизненной силы». Отрицательной стороной империализма, утверждал он далее, является война. Однако в империалистской войне Гартунг видел высшее оправдание, заключающееся в том, что она создает новое равновесие сил. Но так как в результате войны 1914—1918 гг. равновесие сложилось далеко не в пользу Германии, то этот апологет империализма пытался проанализировать исторические причины ее неудачи. В поисках этих причин он обращается к тому периоду, когда Германия делала первые шаги на путях «мировой политики». Как и Онкен, он считает, что эти пути были правильными путями, поскольку они воплощали в себе «политику мощи» (МасМро-1Шк), порожденную географическим расположением Германии в Центральной Европе. Далее он пытался доказать, что если бы эта политика с самого начала проводилась со всей решительностью, она имела бы совсем другие результаты. Однако остается фактом, что Германия, вступив на этот путь, пришла к катастрофе. Ее причина, по мнению Гартунга, состоит в том, что германское правительство, начав строительство «мировой империи», возлагало слишком много надежд на свою дипломатию и слишком мало — на армию и флот. Коренная ошибка германского правительства, утверждает Гартунг, заключается в том, что оно предполагало построить великую империю мирным путем, а народ одобрил это «неполитичное и моральное поведение» своего правительства. История, пишет Гартунг,— это не мирная эволюция, а развитие «кровью и железом»; между тем Германия апеллировала к праву, когда нужно было апеллировать к силе. Таким образом, как и Ревентлов, Гартунг пытался доказать, что политика Германии обладала одним недостатком, имевшим для нее роковое значение: она была недостаточно агрессивна.

    Однако вскоре в общем хоре германской историографии этот тезис временно отошел на задний план. В послеверсальской Германии появились новые политические мотивы, которые должны были обосновать миролюбивый характер германской политики и в прошлом и в настоящем. 9 Ответственность за возникновение войны стала возлагаться, как и раньше, на противников Германии. В то же время стала усиленно разрабатываться тема о виновниках неудач Германии в области внешней политики и дипломатии. В центре дискуссии германской буржуазной историографии стала проблема политических союзов и дипломатических соглашений в конце XIX и в начале XX в. Эта дискуссия являлась отражением борьбы классов и партий по вопросу о внешнеполитической ориентации германского империализма после первой мировой войны, искавшего поддержки западных держав на пути к своему восстановлению. Участники этой дискуссии пытались доказать, что если бы германская дипломатия в переломный момент мировой истории сумела перестроить свою политику союзов, история Германии и история всего мира развивалась бы по совершенно другим и новым путям. Так в германской буржуазной историографии продолжал сохраняться «примат» внешней политики над внутренней.

    3

    Материалом и 'внешним толчком для развернувшейся дискуссии послужили опубликованные мемуары и размышления на исторические темы, написанные некоторыми, впрочем не очень видными, деятелями германской дипломатии кайзеровских времен. Один из них, О. Гамман, бывший начальник отдела печати ведомства иностранных дел, уже в 1918 г. опубликовал книгу, в которой пытался исторически осмыслить значение и характер «нового курса» германской внешней политики, определившегося в конце XIX в. 10 Этот курс Гамман определил как «политику зигзагов» между Англией и Россией,— политику, которая в 1918 г. привела Германию к катастрофе. Гамман утверждал, что если бы Германия ориентировалась на Англию и заключила бы с ней союз, то она избежала бы поражения, и тогда весь ход истории принял бы совсем другой оборот. Но разве союз с Англией был возможен? Разве он не противоречил целям и традициям германской дипломатии? В своих других работах, 11 представляющих собой полумемуарное, полуисторическое повествование, Гамман пытался дать ответы и на эти вопросы. Во-первых, он отрицал существование антианглийских традиций германской дипломатии, ссылаясь на то, что только «неправильно понятый Бисмарк»12 мог быть привлечен для оправдания этих традиций. На самом деле, заявлял Гамман, этих традиций не существовало, ибо Бисмарк, вопреки общепринятому мнению, был сторонником сближения не с Россией, а с Англией. Во-вторых, Гамман утверждал, что уже через несколько лет после отставки Бисмарка его преемники имели возможность осуществить то, к чему стремился «железный канцлер»,— союз с Англией; если они не пошли по этому пути, то это их вина, за которую Германия поплатилась своим поражением в 1918 г.

    Примерно в то же время, вскоре после окончания первой мировой войны, в Германии были опубликованы мемуары барона Эккардштей-на, 13 -бывшего советника германского посольства в Лондоне, явно рассчитанные на сенсацию: автор мемуаров, приведя отдельные документы (как впоследствии выяснилось, довольно сильно искаженные), утверждал, что в конце XIX и в начале XX вв. английское правительство трижды (в 1898, 1899 и 1901 гг.) предлагало Германии заключить союз. Он утверждал далее, что английское правительство настойчиво и серьезно пыталось вести переговоры, которые упорно срывались германской стороной. Наконец, он утверждал, что если бы Германия пошла на этот союз, она не только предотвратила бы создание Антанты, но и сумела бы самым выгодным для себя образом поделить вместе с Англией сферы влияния в мире за счет интересов Франции и России. Так была создана новая историческая легенда, которая стала усиленно разрабатываться в германской, а отчасти и в английской и американской буржуазной историографии. То была легенда об упущенных возможностях англо-германского союза на рубеже XIX и XX вв.

    Между тем самый факт англо-германских переговоров о союзе вовсе не являлся открытием Эккардштейна. Первые сведения об этих переговорах появились в английской, а затем и в германской печати

    (в «Daily Telegraph» и в «Berliner Tageblatt») еще в 1912 г. 14 Тогда эти исторические напоминания являлись сопровождением к попыткам лондонской дипломатии под видом сближения с Германией ограничить ее военно-морское строительство. Далее, Хаяси, один из участников создания англо-японского союза 1902 г., опубликовал в 1913 г. часть своих мемуаров, в которых упомянул, что был момент, когда в переговорах о союзе, наряду с Англией и Японией, участвовала и Германия. 15 Наконец, во время первой мировой войны ряд германских историков — О. Франке, Г. Онкен, И. Галлер и др.— также касались истории этих переговоров 1889—1901 гг. 16 Однако тогда этот вопрос не вызвал широкого интереса в буржуазной литературе. Его значение отметил В. И. Ленин: «1898: переговоры об англо-германо-японском союзе против России». 17 Но вот окончилась первая мировая -война, и эта тема оказалась одной из самых актуальных в германской буржуазной историографии. Особенно подробно она стала разрабатываться после того, как германское министерство иностранных дел, стремясь опрокинуть версальский тезис об односторонней ответственности Германии за возникновение войны в 1914 г., приступило к опубликованию многотомного собрания дипломатических документов своего архива. 18 Это совпало с усилением борьбы между сторонниками «западной» и «восточной» ориентации внешней политики веймарской Германии. В этих условиях среди сторонников «западной» ориентации историческая легенда, созданная Эккардштей-ном, казалось, получила всеобщее признание. Э. Людвиг, автор беллетри-зированной биографии последнего Гогенцоллерна, 19 придал ей популярность. Под разным углом зрения, в разной манере, но в общем об одном и том же — о политике упущенных возможностей союза с Англией— писали и Г. Ролофф, и И. Галлер, и Э. Фишер, и В. Беккер, и Э. Бранденбург, и многие другие.20 Все они стремились исторически осудить тех, кто на рубеже XIX — XX вв. отказался итти на союз с Англией, а тем самым исторически оправдать возникшую как тогда, так и после войны 1914—1918 гг. среди некоторых кругов немецких правящих классов общую политическую тенденцию сближения с Англией. Теперь, после второй мировой войны, эту обветшалую историческую концепцию пытается возродить Эйк.21

    Этому открыто англофильскому направлению в германской историографии противостояло другое направление, которое стремилось разбить историческую легенду, созданную Эккардштейном. Мемуары Эккардштейна подверглись сильной атаке сначала со стороны М. фон

    Гагена,22 затем Г. Трютцшлера,23 наконец, Г. Риттера,24 который решительно выступил против «легенды об упущенной дружбе Англии», основываясь не только на немецких, но и на «Британских документах о происхождении войны 1898—1914 гг.».25 Г. Цюльке,26 связан вопрос об англо-германских переговорах с политикой держав, в особенности Англии, на Дальнем Востоке, также пришел к выводу, что эти переговоры о союзе, по сути дела, были беспредметны. Другой автор, Гуэнэ,27 подтвердил этот вывод, заметив притом, что решающее значение для него имело изучение русских документов, опубликованных в советском журнале «Красный архив».

    Следует, однако, отметить, что оба направления в германской историографии, отражая определенные политические тенденции среди правящих классов Германии по вопросам внешней политики, при всем различии их выводов пользовались одним и тем же методом. Они ограничиваются сопоставлением дипломатических документов, придают преувеличенное значение личным качествам, склонностям и настроениям ведущих фигур германской дипломатии, но почти совсем не обращают внимания на объективную сторону англо-германских противоречий, уже сильно созревших в конце XIX в., и, разумеется, они вовсе игнорируют глубокую империалистскую основу этих противоречий и классовую борьбу, которая так остро развертывалась по основным вопросам внутренней и внешней политики.

    Лишь некоторые из представителей германской буржуазной историографии упоминали о классовых взаимоотношениях. Так, Ф. Мейнеке, сторонник англофильской легенды, во введении к своей работе28 пишет: «Все находится в тесной взаимозависимости: экспортный индустриализм и строительство флота, флотские законы Тирпица и политика сплочения Микеля, которая объединила высшие круги работодателей в городе и в деревне против пролетариата и в интересах флотской политики, а в то же время поставила государство на службу материальных интересов этих классов и тем самым усилила социальный разрыв в нации». Однако, подходя к конкретному анализу истории англо-германских переговоров о союзе, и он ограничивается только дипломатической стороной дела. Он делает это сознательно и последовательно, ибо это дает ему возможность самым произвольным образом освещать исторические события в интересах апологии политики сближения Германии с английским империализмом. Ф. Мейнеке и не скрывал этой своей задачи: «Будемте честны,— писал он,— и признаем, что история переходит тут в политику, и тем больше должна переходить, чем ближе затрагивает нас исследуемый объект». А поскольку это так, переговоры об англо-германском союзе стали в его освещении центральной проблемой истории последних лет XIX в.; неудача же этих переговоров представлена как поворотный пункт истории Германии и истории всего мира.

    Это преувеличение не имеет никаких оснований. Еще в годы первой мировой войны В. И. Ленин, изучая природу империалистских союзов, вскрыл характер разногласий между Англией и Германией. Конспектируя статью Онкена, он писал: «В 1898 г. Англия вела переговоры с Германией о союзе против России... и не сошлись: Англия сказала: «Германия де требует слишком много»..., это де неправда, Берлин де не ставил требований (?,!!?)». Эта сложная, но выразительная пунктуация свидетельствовала о сугубо критическом отношении Ленина к подобного рода утверждениям буржуазной историографии. Далее, продолжая цитировать Онкена, В. И. Ленин писал: «Заключили только в октябре 1898 договор, «который предусматривал будущее экономическое проникновение Германии и Англии в португальские колонии в случае, если Португалия не выполнит своих обязательств по оплате займов». Общий политический характер сделки Ленин определил в следующих словах: «Англия и Германия в октябре 1898 делят колонии Португалии».29 Что касается истории англо-германских переговоров о союзе против России в 1898 г., то причину их неудачи Ленин определил так: «Не сторговались!!» 30

    Историю англо-германских переговоров о союзе против России в конце XIX в. следует рассматривать в общем плане развития империалистских антагонизмов между Германией и Англией. Они представляли собой эпизод дипломатической истории, впрочем весьма характерный для общей ситуации, сложившейся в тот момент, когда борьба империалистских держав за раздел мира уже стала превращаться в борьбу за его ¡передел. Но выяснение этого вопроса является не единственной и даже не главной задачей нашей работы.

    4

    К. Маркс и Ф. Энгельс, В. И. Ленин и И. В. Сталин всегда придавали большое значение изучению внешней политики и дипломатии капиталистических государств. В частности, они тщательно изучали историю дипломатии, ибо в ней они уАмели находить ключ к пониманию наиболее актуальных вопросов международной политики своего времени.

    Основоположники научного социализма вменяли рабочему классу в обязанность «следить за дипломатической деятельностью» буржуазных правительств и притом следить отнюдь не пассивно. «Если 'освобождение рабочего класса,— писал Маркс,— требует братскою единения и сотрудничества рабочих, то каким образом могут они выполнить эту великую задачу при наличии внешней политики, которая, преследуя преступные цели, играет на национальных предрассудках и -в грабительских войнах расточает кровь и богатства народов?» 31 Маркс и Энгельс считали, что изучение, разъяснение и разоблачение внешней политики и дипломатии капиталистических государств являются одной из главнейших обязанностей коммунистов. Ленин также придавал этому -вопросу большое значение: он сожалел, что народные массы не читали книг по истории дипломатии.32

    Роль В. И. Ленина в научной разработке вопросов внешней политики и дипломатии капиталистических государств и, в частности, внешней политики и дипломатии германского империализма огромна. Работая над созданием своего величественного труда об империализме, Ленин уделял этим вопросам большое внимание, отбирая и изучая богатейший конкретный исторический материал. Его «Тетради по империализму» являют собой замечательный образец огромной, кропотливейшей работы по научной систематизации и оценке фактов, документов, материалов и т. п. Они дают нам возможность проникнуть в большую творческую лабораторию ленинского гения. Они показывают, как тщательно разработанная методика исследования сочетается с изумительной глубиной политической мысли, с необъятным размахом и вместе с тем удивительной точностью научного анализа. Ленин постоянно занимался изучением политической истории буржуазных государств, в частности их внешней политики и дипломатии.

    Составляя «Опыт сводки главных данных всемирной истории после 1870 года»,33 Ленин выделил «Дипломатию» в особый, самостоятельный раздел, рядом с разделами «Войны» и «Колониальная политика». Этот раздел, посвященный дипломатии, заполнен фактами, касающимися международных переговоров в различных формах: от «мирных» соглашений и международных конференций до ультимативных требований включительно. Он изобилует также фактами, касающимися двусторонних или многосторонних договоров или переговоров. Кризисы в международной политике великих держав находят свое резкое выражение в их дипломатии, усилиями которой в течение многих лет и даже десятилетии34 готовилась первая мировая война. Отдельные, наиболее крупные события дипломатической истории, кризисы в международной политике великих держав и создание союзов являли собой этапы, или, по выражению Ленина, «вехи» в подготовке этой войны.35

    «...Надо взять,— писал В. И. Ленин,—всю политику всей системы европейских государств в их экономическом и политическом взаимоотношении, чтобы понять, каким образом из этой системы неуклонно и неизбежно вытекла данная война».36 Здесь заложен ключ к пониманию не только характера войны и предшествующей ей политики, но и аннексионистских планов капиталистических государств, независимо от того, зафиксированы ли они в серии тайных договоров. История экономических и дипломатических отношений, считал Ленин, раскрывает тайну этих планов,37 ибо буржуазные правительства умело прикрывают их «условной дипломатической фразой». «Для того они и дипломаты,— замечает Ленин,— чтобы говорить дипломатическим языком».33 Нужно постичь этот язык, но в еще большей мере то, что он выражает и прикрывает одновременно. Открыв закон о неравномерности развития капитализма и установив основные черты империализма, Ленин раскрыл и специфические черты империалистской дипломатии.

    Разрабатывая план своей книги «Империализм, как высшая стадия капитализма», Ленин наметил особый раздел «Дипломатия и внешняя политика 1871 —1914», посвященный главным образом внешней политике

    Англии и Германии — двух государств, империалистский антагонизм которых являлся ведущим на путях к войне 1914—1918 гг. Крайне характерно и .вместе с тем -весьма поучительно, что даже в плане работы. вопросы дипломатии и внешней политики не поставлены изолированно: раздел «Империализм и оппортунизм» предшествует этим вопросам, а раздел «Империализм и демократия. Финансовый капитал и реакция» следует за ними.38 В другом варианте плана Ленин возвращается к аналогичной постановке вопроса. Он определяет «политические черты империализма (дипломатия)» и выделяет при этом два существенных момента: реакции и национальное угнетение.39 Таким образом, и здесь, как и везде и всегда, Ленин, в отличие от представителей буржуазной мысли, не отрывал внешнюю политику и дипломатию от внутренней политики правительства господствующих классов. «Выделять «внешнюю политику» из политики вообще,— писал Ленин,— или тем более противополагать внешнюю политику внутренней есть в корне не правильная, не марксистская, не научная мысль. И во внешней политике, и во внутренней одинаково, империализм стремится к нарушениям демократии, к реакции».40

    Реакционный и агрессивный характер империалистской политики глубоко вскрыт в работах И. В. Сталина. На примере истории международных отношений конца XIX в. И. В. Сталин показал, что вопрос о характере внешней политики того или иного государства имеет важнейшее принципиальное и практическое значение. В этой связи особо важна его работа «О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма»» 41 И. В. Сталин указывает, что Энгельс, стремясь в 1890 г. дискредитировать внешнюю политику русского царизма, упустил ряд важнейших и даже определяющих моментов. В частности, как отметил И. В. Сталин, он переоценил роль стремления царской России к Константинополю в деле назревания мировой войны, переоценил роль царской власти как «последней твердыни общеевропейской реакции» (слова Энгельса). С другой стороны, отметил И. В. Сталин, в работе Ф. Энгельса «упущен один важный момент, сыгравший потом решающую роль, а именно — момент империалистической борьбы за колонии, за рынки сбыта, за источники сырья, имевший уже тогда серьезнейшее значение, упущены роль Англии как фактора грядущей мировой войны, момент противоречий между Германией и Англией, противоречий, имевших уже тогда серьезное значение и сыгравших потом почти определяющую роль в деде возникновения и развития мировой войны». Товарищ Сталин показал далее, что недостатки статьи Энгельса были характерны для всего хода мысли германской социал-демократии. Рассматривая войну, вспыхнувшую в 1914 г., как войну оборонительную, отвергая ее империалистский характер, германская социал-демократия провозгласила лозунг «защиты отечества» и, таким образом, открыто .и окончательно перешла на сторону немецкой империалистической буржуазии.

    Работа И. В. Сталина «О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма»», как и ряд других его работ,42 имеет огромное

    значение для понимания основных проблем истории международных отношений и, в частности, истории Германии в конце XIX в. Работы И. В. Сталина раскрывают характер австро-германского союза, сложившегося в конце XIX в., союза оборонительного по форме, агрессивного по существу. Они раскрывают и роль франко-русского союза, сложившегося в начале 90-х годов. Они раскрывают роль пацифизма в период складывающегося империализма. Они раскрывают действие закона о неравномерном развитии капитализма, и в этой связи — значение англогерманских империалистских противоречий в конце XIX в. как основных противоречий, приведших* к войне. Они помогают дать правильную историческую оценку позиции германской социал-демократии по отношению к внешней политике и дипломатии германского империализма.

    5

    Задача настоящего исследования заключается в том, чтобы осветить внешнюю политику и дипломатию германского империализма в конце XIX в. Советская историография уже осветила ряд проблем, имеющих отношение к предмету исследования. Советские историки опубликовали ряд ценных архивных материалов и несколько работ, являющихся серьезным вкладом в научную литературу вопроса. Особенно следует отметить «Историю дипломатии» (т. II и т. III, главы, написанные академиком Е. В. Тарле и проф. В. М. Хвостовым). Но «История дипломатии», ставя перед собой другие задачи, освещает нашу тему в более или менее общей форме. Настоящая работа специально посвящена исследованию внешней политики и дипломатии германского империализма в тот период, когда он только вступал на путь «мировой политики».

    Хронологическими рамками нашего изложения являются, с одной стороны, трансваальский кризис 1895—1896 гг., внезапно обнаруживший всю остроту уже возникших противоречий между германским и английским империализмом, а с другой — начало мирового экономического кризиса 1900 г., который, усилив роль картелей в Германии, открыл новый этап германской империалистской экспансии на путях к мировой войне 1914—1918 гг. В ходе изложения автор особенное внимание уделяет, там, где это возможно по наличию материалов, выяснению реальных интересов тех или иных групп господствующих классов, проводивших политику экспансии, а также внутриполитической борьбе классов и партий по вопросам внешней политики и дипломатии германского империализма. Автор делает попытку показать, что политика «балансирования» Германии между Англией и Россией в конце XIX в. определялась классовой структурой юнкерски-буржуазного империализма.

    Предмет, хронологические рамки и метод исследования определили и круг привлеченных источников.44 Среди них главным источником является большое собрание дипломатических документов германского министерства иностранных дел — «Die Grosse Politik der Europäischen Kabinette 1871—1914». Это собрание, изданное после первой мировой войны, преследовало определенные политические задачи: снять с кайзеровской Германии ответственность за возникновение этой войны. Такая задача сказалась в основных моментах построения всей схемы издания, а главное,— в системе отбора и расположения документального материала. В основу издания положен не хронологический, а тематический принцип. К тому же многие документы опубликованы в сокращенном виде (условный знак «РР») или разорванными по частям в различных отделах одного тома или даже в различных томах. Это позволяет скрыть ряд важных моментов, запутать другие, неполно осветить третьи, а в целом навязать исследователю апологетическую концепцию германского империализма. В ряде случаев документы снабжены явно тенденциозными примечаниями. Многие версии этого собрания были перенесены в германскую буржуазную историографию, а отчасти и в английскую и в американскую. Так, например, была создана версия о «тихом и молчаливом возобновлении союза» между Германией, Австро-Венгрией и Италией (в 1897 г.). Германская публикация стремилась скрыть тот факт, что политические взаимоотношения между Германией и ее союзниками вовсе не были идиллическими. И действительно, уже в конце XIX в. в Тройственном союзе существовали глубокие расхождения. Однако германская и прогерманская реакционная историография в Англии и в США игнорирует эту важную тему.

    Исследователь, изучающий германское собрание документов, должен предварительно провести большую деструктивную работу, чтобы, сломав навязываемую ему схему, заново и правильно прочесть эти документы. Он должен подвергнуть их критическому анализу и восстановить их связь в новых сочетаниях. Он должен, наконец, привлечь и другие материалы, с помощью которых он может проверить и дополнить документы германского собрания.43 А главное, он должен попытаться извлечь из них, как и из других имеющихся исторических материалов, все то, что может характеризовать истинные мотивы, лежавшие в основе деятельности германской дипломатии, осуществлявшей экономические, политические, а в некоторых, случаях и стратегические интересы германского империализма или отдельных его групп. Тогда окажется, что многие факты, обычно игнорируемые буржуазной историографией, должны быть вовлечены в ход изложения или получить другое освещение.

    Собрание документов английского министерства иностранных дел — «British Documents on the origins of the war 1898— 1914», использованное в работе, является источником в некотором смысле еще менее надежным, чем германская публикация. Изданное по поручению английского правительства профессорами Темперлеем и Гучем, оно, по сути дела, является расширенной «Синей книгой». Заложенная в нем апологетическая тенденция английского империализма сказывается и в отборе материалов, и в их тематическом распределении, и, наконец, в тех примечаниях, которыми они снабжены. Многие важные вопросы дипломатической истории вообще не нашли своего освещения в этом собрании, другие представлены только отдельными документами или даже (например, по вопросу о Гаагской мирной конференции 1899 г.) подбором выдержек из отдельных документов. Наиболее важные документы из частной переписки ответственных руководителей внешней политики британского империализма не воспроизведены. Но и специально отобранные документы, разрешенные правительством к публикации, часто приводятся со значительными сокращениями и даже в парафразе. Не воспроизведены и пометки, сделанные на документах ответственными лицами и иногда имеющие значение директивы. Эти крупные недостатки английской публикации только отчасти восполняются материалами документированных биографий английских политических деятед^й (например, биография

    Джозефа Чемберлена, составленная Гарвином).44 Все это приходится иметь в виду, чтобы в результате критического рассмотрения британского собрания извлечь из него некоторые данные, которые позволяют проверить, а в отдельных случаях и дополнить документы многотомной германской публикации. Нельзя при этом забывать и того, что буржуазные ¡публикации дипломатических документов являются не только^ арсеналом определенных исторических концепций апологетического свойства, но и прямым орудием политической борьбы.45

    В этих условиях огромное значение имеет возможность использования русских дипломатических документов. Архив внешней политики России Министерства иностранных дел СССР (в Москве) является бесценной сокровищницей исторических материалов. Автор использовал следующие фонды Архива: 1) фонд Канцелярии министра, 2) фонд Политического архива и 3) некоторые досье из фонда Секретного архива. Материалы этих фондов (прежде всего переписка между Российским министерством иностранных дел и посольством в Берлине) наиболее полно освещают историю политических, а отчасти и экономических отношений между Германией и Россией. Это очень много, но еще не все.

    Ряд донесений и писем русских послов из Вены, Лондона, Парижа, Рима содержат интересные данные о политике Германии в отношении Австро-Венгрии, Англии, Франции, Италии. Донесения и письма русского посла в Константинополе, а также имеющиеся отдельные тематические досье дополнительно освещают вопрос о проникновении германского империализма на Ближний Восток, в частности вопрос о Багдадской железной дороге.

    Наконец, следует обратить внимание еще на одну очень важную сторону дела: русские документы дают возможность осветить и некоторые «стороны внутриполитических отношений в Германии. Русский посол в ’Берлине граф Остен-Сакен был близок к германским правительственным и придворным кругам и имел возможность наблюдать их настроения, их намерения и личные взаимоотношения. Правда, Остен-Сакен не (был звездой первой величины, и некоторые его донесения выглядят довольно тускло. Однако этот недостаток почти в полной мере восполняется донесениями, составленными Чарыковым, первым секретарем посольства. Чарыков, тогда еще только начинавший свою дипломатическую карьеру (он закончил ее в 1912 г., на посту русского посла в Константинополе), очень интересовался событиями партийной и политической жизни Германии, тщательно изучал германскую прессу различных направлений, часто посещал рейхстаг и притом не только тогда, когда там обсуждались вопросы, в которых русское правительство было заинтересовано. Многие из донесений Чарыкова по вопросам внутренней политики в Германии были подписаны Остен-Сакеном, от чего ценность их нисколько не падает.

    Необозримые богатства сосредоточены и в Центральном государственном историческом архиве в Ленинграде. Изучая фонды министерства финансов, автор обнаружил ряд новых документов, освещающих дипломатические планы Джозефа Чемберлена и его империалистской клики,— планов сколачивания союза между Англией, Германией, Японией и США, направленного против России. Разумеется, эти документы не остались неиспользованными.

    О ценности русских документов, хранящихся в Московском и Ленинградском архивах, дают представление дипломатические документы, опубликованные в советских изданиях. В научном отношении они способны выдержать самую строгую критику. То, что опубликовано,— опубликована полностью, без всяких искажений, пропусков и сокращений. Документы: советской публикации, во-первых, могут быть использованы для сопоставления с германскими документами и для проверки германской версии, а во-вторых, они часто заключают в себе сведения, которые являются дополнениями к тому, что можно извлечь из немецких документов. Это относится, например, к русским документам об англо-германском сближении в 1898 г. Главное же заключается в том, что некоторые вопросы внешней политики Германии (как, например, вопрос о захвате Германией Цзяочжоу) русские документы, опубликованные в «Красном архиве»," освещают гораздо лучше, чем те, которые включены в германское собрание «Die Grosse Politik». Таким образом, по сравнению с материалами, включенными в германскую и английскую публикации, русские дипломатические документы, неопубликованные и опубликованные, явля-ются первоклассным историческим источником.

    Очень важным источником для характеристики политических настроений среди господствующих классов Германии в конце XIX в. является обширная мемуарная литература, принадлежащая перу политических деятелей и дипломатов того времени. Авторы мемуаров, написанных в. основном после поражения Германской империи и ноябрьской революции 1918 г., уже сошли с политической арены. Но пытаясь оправдать себя и вместе с тем свести счеты со своими противниками, они порой сообщали ряд новых фактов, которые при критическом сопоставлении с другими фактами представляют значительный интерес. Некоторые мемуаристы пользовались своими личными архивами, публикуя из них документы, не вошедшие в официальные издания. В целом изучение этих мемуаров дает представление и об общей атмосфере, царившей среди различных кругов господствующих классов в Германии. Мемуары Бюлова обрисовали эту атмосферу в такой неприглядности,46 что в свое время вызвали протесты со стороны многих представителей этих классов* Так сложился сборник «Фронт против Бюлова».47

    Важно отметить, что некоторые издания мемуарной литературы являются мемуарами лишь по названию: фактически мы имеем перед собой опубликованные дневники, записи политических бесед и корреспонденции по политическим вопросам. Таковы мемуары генерала Вальдерзее,50i предшественника Шлиффена на посту начальника генерального штаба,, и мемуары рейхсканцлера Гогенлоэ48 (последние почти не использованы даже в немецкой исторической литературе).

    Для характеристики борьбы классов и партий, в особенности по вопросам внешней политики, исследователю приходится привлекать довольно широкий круг источников. Материалы официального законодательства тут явно недостаточны, так же как и официальные речи кайзера и представителей правительства. Большое значение имеет изучение стенографических отчетов заседаний рейхстага. Не следует, конечно, забывать* что в кайзеровской Германии рейхстаг выполнял лишь роль привеска к полуабсолютистскому режиму. Однако отчеты рейхстага, во-первых, дают представление о позиции отдельных партий по тем или иным основным вопросам внутренней и внешней политики и, во-вторых, в ряде случаев вскрывают классовые интересы, определявшие эту позицию. К тому же, по некоторым вопросам, имевшим большое значение для внешней политики, эти отчеты проливают более яркий свет, чем имеющиеся собрания дипломатических документов. В качестве примера можно указать на вопрос о расторжении и пересмотре англо-германского торгового договора. Наконец, полезно воспользоваться и теми разоблачениями, которые иногда имели место в рейхстаге, например разоблачениями фактов страшной эксплоатации и истребления коренного населения в германских колониях. Поскольку буржуазная историография освещает вопросы внешней политики и дипломатии Германии без всякой связи с борьбой классов и партий в Германии, материалы отчетов рейхстага остались ею не привлеченными.

    Точно так же, освещая эти вопросы, буржуазная историография не использует материалы германской прессы. Только в самое последнее время в США появилось несколько работ, в которых эта пресса рассматривается как выражение германской «национальной психологии».49 Между тем эта пресса (газеты и журнальные статьи) является очень сложным, своеобразным, но полезным источником. Этой прессой, юнкерской и буржуазной, опасно пользоваться как историческим источником информации по вопросам внешней политики и дипломатии правительства. Очень часто она является источником сознательной дезинформации и орудием прямой инспирации со стороны правительства, преследующего определенные цели. Но в таком случае для историка небезынтересно установить, как и в каких целях правительство пользовалось прессой как орудием политического давления и дипломатической игры. Кроме того, изучение прессы полезно, если подходить к ней как к источнику, отражающему настроения, интересы и требования отдельных групп и политических партий господствующих классов. Для характеристики позиции социал-демократической партии автор, кроме обширных выступлений ее лидеров в рейхстаге и кроме прессы, использовал также протоколы съездов этой партии.

    Среди материалов публицистики автор особое внимание уделил газетной и памфлетной литературе «Пангерманского союза», этой организации наиболее агрессивного крыла германского империализма. В частности, ему удалось получить комплект главного органа этого союза — «Alldeutsche Blätter». Изучение пангерманской литературы дает возможность установить формы и круг организационной деятельности «Пангерманского союза», его тесные связи с крупными представителями монополистического капитала, юнкерства, военщины, а также с правительственными кругами. Оно дает возможность проследить формирование и развитие идеологии империалистской агрессии. Автор пришел к выводу, что уже в конце XIX в; влияние «Пангерманского союза», политическое и идеологическое, в вопросах внешней политики было значительным. Германская историческая литература, сама отражая это влияние, пыталась, однако, преуменьшить или вовсе отрицать политическую роль «Пантер-майского союза». Буржуазные историки понимали, что выяснение подлинной роли пангерманских империалистов в не малой степени компрометирует задачи внешней политики и дипломатии Германии.

    6

    Существуют материалы, которые всегда будут привлекать интерес исследователя, изучающего историю империализма: архивы банков, монополий, организаций крупных аграриев, архивы руководящих органов политических партий господствующих классов. Разумеется, первостепенный интерес имеют и архивы генеральною штаба, а также военно-морского ведомства. Эти материалы остались для нас недоступными. Их тайны сохраняются более тщательно, чем даже тайны дипломатических канцелярий, ибо в правлениях банков и концернов, в руководящих кругах милитаристской клики, в узких кругах плутократии, отодвинувшей на задний план старую аристократию или сросшейся с нею, решаются основные вопросы политики. Именно там зарождается империалистская экспансия и военная агрессия.

    До сих пор буржуазная историография, в частности в Германии, не обращалась к этим материалам: она не была заинтересована в том, чтобы раскрыть подлинную тайну империализма и его дипломатии. И теперь, после разгрома Германии, она все еще пытается итти по старому пути. Агрессивность германского империализма буржуазная историография стремится объяснить случайными обстоятельствами или личными свойствами германских правителей, а причину его поражения она усматривает в неудачной внешнеполитической ориентации правительства. Такова концепция Мейнеке, изложенная в его недавно вышедшей книге «Катастрофа Германии». Эта старая историческая концепция призвана теперь оправдать готовность германской реакции политически ориентироваться на империалистские державы Запада.

    Но в немецких демократических кругах уже начался процесс пересмотра взглядов относительно путей исторического развития Германии. В поисках новых, прогрессивных путей эти круги вскрывают старые заблуждения, в распространении которых не малую роль сыграла и германская буржуазная историография. В ряде работ50 уже пробивается мысль, что не срединное положение Германии в Европе определяло рост германского милитаризма и не те или иные ошибки ее дипломатии привели Германию к агрессии и к небывалой катастрофе. Авторы этих работ приходят к правильному выводу, что носителями реакции, милитаризма и империалистской агрессии являлись два класса — юнкерство и монополистическая буржуазия, которые, сплотившись, стремились сохранить свое господство в Германии и установить свое господство над миром.

    И ныне в Западной Германии эти классы не ушли с исторической арены. Они готовятся снова повторить кровавую пляску войны.

    Наше исследование возвращает читателя к тем временам, когда империалистическая Германия только что вступала на путь агрессивной «мировой политики».

    ГЕРМАНСКИЙ империализм, МИЛИТАРИЗМ И ДИПЛОМАТИЯ В КОНЦЕ XIX ВЕКА

    (ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА)

    1

    В середине 90-х годов прошлого века, вскоре после того, как правительство и господствующие классы в Германии отпраздновали двадцатипятилетие существования империи, князь Отто фон Бисмарк, бывший канцлер, приняв приглашение директора Гамбург-Американской пароходной компании Баллина, посетил новую гавань, выстроенную в Гамбурге. Перед взором Бисмарка открылось зрелище одного из самых больших портов Европы, крупнейшего центра германской заморской торговли. Новейшее техническое оборудование гавани, огромные верфи, на которых строились океанские корабли, движение крупнейшего портового юрода, в котором бился пульс экономической жизни всей Германии, многочисленные нити, которыми германский капитал опутал через Гамбург и через другие центры европейские и неевропейские страны,— все это поразило воображение старого юнкера. Изумленный всем, что ему пришлось увидеть и что составляло столь большой контраст с привычным бытом его поместья в Саксонском лесу, князь Бисмарк мог только сказать: «Другой мир, новый мир».51

    Действительно, многое изменилось в мире с тех пор, как Бисмарк выступил на политическую арену, а юнкерская Пруссия, наиболее хищническое, наиболее агрессивное и наиболее реакционное из всех немецких государств, решила давно назревшую проблему воссоединения Германии. Революция 1848 г. не смогла решить эту проблему демократическим путем, ибо немецкая буржуазия, обнаружив с первых же шагов своей исторической жизни беспримерную трусость, не посмела вступить в бой против феодально-абсолютистской контрреволюции; опасаясь растущего влияния рабочего класса и размаха подлинно демократического движения в стране, она предала революцию и тем самым содействовала укреплению юнкерской реакции.

    Наш соотечественник А. И. Герцен, посетивший Пруссию еще до событий 1848 г., с иронией записал в своем дневнике: «Капральской палкой и мещанским понятием об экономии в Пруссии... вселяется гуманизм. Пруссия бездушна».52 Юнкерство продолжало оставаться преобладающей силой в Пруссии. Даже тогда, когда буржуазия начала пробуждаться к жизни и, не довольствуясь «бурей и натиском» в области отвлеченных идей, стала претендовать на политические права, которые могли бы обеспечить ее реальные интересы, ничто не изменилось в королевстве прусском. Демократические элементы Германии еще не были настолько сильны, чтобы собственными руками осуществить идею национального единства немецкого народа. Чтобы распространить господство Пруссии над всеми остальными немецкими государствами, Бисмарк решил использовать эту идею, применяя юнкерские методы в интересах юнкерского класса. Вскоре после своего назначения на пост министра-президента в 1862 г. он заявил: «Германия смотрит не на либерализм Пруссии, а на ее мощь. Великие вопросы времени решаются не речами и парламентскими резолюциями...— а железом и кровью». Через два года, в 1864 г., он добавил: «Вопросы государственного права в последнем счете решаются при помощи штыков».

    В стране, которую еще в XVIII в. Лессинг считал самой рабской в Европе, а другие современники называли «армейской квартирой» или «колоссальной гауптвахтой», эти слова не являлись крупным открытием в области политики. Но Бисмарк и не выделялся способностью создавать новые политические идеи. «Бисмарк...— отмечал Ф. Энгельс,— никогда даже на след какой-нибудь оригинальной политической идеи не напал и только комбинировал ютовые чужие идеи. Но эта ограниченность и была как раз его счастьем. Без нее он никогда не ухитрился бы представить себе всю мировую историю со специфически прусской точки зрения».53 Эта точка зрения прусского юнкерства, которую впоследствии усвоила и германская империалистская буржуазия, в конечном счете являлась старым, феодальным представлением о том, что грубое физическое насилие есть извечный и абсолютный закон общественной и государственной жизни. Но, не создав ни одной сколько бы то ни было замечательной идеи, Бисмарк великолепно сумел овладеть искусством использования чужих идей в своих собственных интересах. Так, национальную идею единства немецкого народа он решил использовать для укрепления антидемократического режима и господства юнкеров.

    Когда настал час, Бисмарк приступил к осуществлению своих планов и притом обычным прусским способом, т. е. войной. Немалую роль в этом сыграла прусская дипломатия Бисмарка, которая с самого начала усвоила простой принцип: каждого из противников нужно изолировать и бить их поодиночке. Не все тогда понимали цели Бисмарка: многие прусские юнкеры, являясь восторженными сторонниками его агрессивных методов, отказывались сочувствовать его планам. С другой стороны, буржуазия восторженно поддерживала его планы и охотно прощала ему его милитаристские методы: следуя за политикой юнкерской Пруссии, которая взялась за объединение Германии под своим главенством, она быстро растрачивала последние остатки своих либеральных идей.

    Однако национальная демагогия Бисмарка не могла ввести в заблуждение вдумчивых и наблюдательных современников. «...Маски долой,— писал тогда А. И. Герцен,— и Бисмарк из Германии пошел сколачивать империю пруссаков, употребляя на пыжи клочья изорванной конституции... Пользуйтесь вашим величием,—иронически обращался Герцен к немцам, молитесь за будущего императора пруссов и не забывайте,

    что рука, которая раздавила целые государства, раздавит всякую неблагодарную попытку с вашей стороны с неумолимой строгостью».54 Герцен понимал, что господство Пруссии в Германии означает господство в ней реакции, а рост прусского милитаризма создает в Европе постоянную опасность войны. Намекая на игольчатые ружья, примененные прусской армией в войнах, с помощью которых Пруссия проводила объединение Германии, Герцен писал: «Все знают, что Европа, сшитая прусскими иголками, сшита на живую нитку, что все это завтра расползется, что это не в самом деле...». Это были пророческие слова.

    Война против Франции завершила объединение Германии на прусско-милитаристской основе. Пруссия-Германия присоединила старинные французские области Эльзас и Лотарингию. Она получила огромную по тому времени пятимиллиардную контрибуцию. Этот золотой дождь миллиардов, вызвав экономическое оживление и спекулятивную горячку, был использован преимущественно в целях дальнейшего роста вооружений. Удовлетворив интересы немецкой буржуазии, прусское юнкерство одержало победу над нею. Но оно одержало победу и над немецкими государствами, правители которых явились в прусскую главную квартиру, в Версаль, чтобы предложить королю Пруссии германскую корону.

    Военная победа над Францией и политическая победа над немецкими государствами придала прусскому милитаризму открыто вызывающие черты. Отныне и буржуазия стала верной опорой юнкерско-милитаристских порядков и учреждений, и самое большее, на что она могла претендовать,— это установить через рейхстаг свой контроль над военным бюджетом. Но и это ей по-настоящему не удалось. В поисках компромисса она согласилась отказаться от обсуждения военного бюджета на семь лет, что, даже по признанию Вильгельма I, было равнозначно вечности. Упоенные военными и политическими победами, прусское юнкерство и немецкая буржуазия находились в состоянии националистической горячки. Однако расплачиваться за создание бюрократического, полицейско-реакционного, милитаристского государства должны были широкие слои немецкого народа. Великий русский писатель-демократ М. Е. Салтыков-Щедрин, побывав в Берлине вскоре после образования Германской империи, сразу заметил, что политика Бисмарка по опруссачению Германии вызывает у многих немцев сильное недовольство. «В настоящее время,— писал Салтыков-Щедрин,— для доброй половины Германии Берлин не только не симпатичен, но даже прямо неприятен. Он у всех что-нибудь отнял и ничем за отнятое не вознаградил. И вдобавок везде насовал берлинского солдата с соответствующим количеством берлинских же офицеров».55 Салтыков-Щедрин понимал, что прусская военщина, прикрываясь идеей единства немецкого народа, стремится лишь к утверждению своего господства в Германии и к обеспечению своих агрессивных планов в Европе.

    Итак, взяв идею единства немецкого народа в свои руки, юнкерство и милитаристы в течение многих десятилетий могли прикрываться ею в интересах укрепления реакции и постоянной подготовки к агрессии. Великий основоположник научного социализма К- Маркс, который боролся за единство Германии на демократической основе, сразу определил, что единство, сколоченное Бисмарком и Мольтке, является лишь «маской для прусского деспотизма». Ни всеобщее избирательное право, введенное Бисмарком в объединенной Германии, в то время как в Пруссии продолжала существовать трехклассная избирательная система, полностью обеспечившая преобладающее политическое влияние юнкерства, ни широковещательная надпись на фронтоне рейхстага — «Немецкому народу», ни какие-либо другие новшества, изобретенные Бисмарком или заимствованные им из бонапартистского опыта ненавистной ему Франции,— ничто не могло скрыть подлинный характер того строя, который был установлен в Германии: то был, по выражению К- Маркса, «обшитый парламентскими формами, смешанный с феодальными придатками, уже находящийся под влиянием буржуазии, бюрократически сколоченный, полицейски охраняемый военный деспотизм».56 Таким образом, в Германской империи установилось господство Пруссии, а в Пруссии продолжалось господство юнкерства. Германская империя, созданная ост-эльбским юнкером, по сути дела являлась Великопруссией или, как иронически назвал ее Ф. Энгельс, «Германской империей прусской нации».57

    Объединение Германии было, несомненно, прогрессивным историческим делом, однако реакционная прусско-юнкерская, милитаристская основа этого объединения имела самые тяжелые последствия для исторических судеб Германии, Европы и всего мира. Захват Германией Эльзаса и Лотарингии превратил войну в «европейскую институцию»,58 а последующая политика Бисмарка, ее агрессивный и порой провокационный характер, нарастающее стремление к установлению германской гегемонии в Европе,— все это способствовало тому, что даже в условиях мирного развития Германия стала вызывать к себе недоверие и ненависть соседей.59 После трех войн, последовательно проведенных Пруссией, и после воссоединения Германии на прусско-милитаристской основе военная опасность стала постоянным фактором, определявшим международные отношения европейских государств. «Вот в этот период,— отметил И. В. Сталин,— когда все говорили о мире, а фальшивые певцы воспевали мирные намерения Бисмарка, Германия и Австрия заключили соглашение, совершенно мирное и совершенно пацифистское соглашение, которое послужило потом одной из основ будущей империалистической войны». То был австро-германский союз 1879 г., который, после присоединения к нему Италии, превратился в Тройственный союз. «Последствием этого соглашения о мире в Европе, а на деле о войне в Европе, послужило другое соглашение, соглашение России и Франции в 1891—1893 годах».60 Так, в результате того, что объединение Германии было совершено не силами революции — на. демократической основе, а силами реакции — на прусско-юнкерской, милитаристской основе, Европа раскололась на два противостоящих лагеря. Военные блоки, сложившиеся в Европе в конце 70-х и начале 90-х годов, продолжали свое существование и впредь, выполняя крупную роль в подготовке первой мировой войны. Они рухнули после Великой Октябрьской социалистической революции в СССР и крушения Германской империи в 1918 г.

    2

    В истории Германии существует ряд особенностей, которые в значительной степени определяли путь ее экономического и политического развития. Германия вступила на путь капитализма позднее, чем другие страны Западной Европы, и в течение некоторого времени она шла по этому пути гораздо медленнее, чем они. Однако в истории Европы едва ли можно найти еще один пример столь быстрого и скачкообразного развития капитализма, как это имело место в Германии в самом конце XIX в. и

    Как и остальные крупнейшие европейские и внеевропейские страны, Германия в это время уже вступила в империалистскую полосу своего развития. Для всех этих стран, как и для Германии, характерными чертами являются концентрация производства, вырастающие из нее монополии, усиление власти олигархических элементов с их стремлением к реакции и подавлению политических свобод. Финансовая олигархия, по выражению Ленина, наложила «густую сеть отношений зависимости на все без исключения экономические и политические учреждения современного буржуазного общества». Несколько банков, сращивающихся с промышленностью, становились полновластными в экономической жизни страны. Финансовый капитал получил возможность распоряжаться и доходами и ресурсами страны, использовать в своих интересах и усиливающийся гнет государства. Если раньше, в период господства свободной конкуренции, типичным был вывоз товаров, то затем, в период установления господства монополий, типичным стал вывоз капитала.61

    Как известно, В. И. Ленин установил следующие основные признаки империализма: «1) концентрация производства и капитала, дошедшая до такой высокой ступени развития, что она создала монополии, играющие решающую роль в хозяйственной жизни; 2) слияние банкового капитала с промышленным и создание, на базе этого «финансового капитала», финансовой олигархии; 3) вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важнное значение; 4) образуются международные монополистические союзы капиталистов, делящие мир, и 5) закончен территориальный раздел земли крупнейшими капиталистическими державами».

    «Монополии, олигархия, стремления к господству вместо стремлений к свободе, эксплуатация все большего числа маленьких или слабых наций небольшой горсткой богатейших или сильнейших наций — все это,— как указывает Ленин,— породило те отличительные черты империализма, которые заставляют характеризовать его как паразитический или загнивающий капитализм». Но нельзя сказать, что общая тенденция к нарастанию паразитических черт в системе капитализма, общая тенденция к загниванию устраняет другую тенденцию — быстрого экономического роста: «Нет,— замечает Ленин,— отдельные отрасли .промышленности, отдельные слои буржуазии, отдельные страны проявляют в эпоху империализма с большей или меньшей силой то одну, то другую из этих тенденций. В целом, капитализм неизмеримо быстрее, чем прежде, растет, но этот рост не только становится вообще более неравномерным, но неравномерность проявляется также в частности в загнивании самых сильных капиталом стран (Англия)».62 .

    Именно Германия, в силу неравномерности развития капитализма, обнаружила более высокие, по сравнению с Англией (да и вообще с любой другой капиталистической страной, за исключением США), темпы своего экономического роста.

    Действительно, еще так недавно — в 60-х и даже 70-х годах XIX столетия— Германия, по выражению В. И. Ленина, «была жалким ничтожеством, если сравнить ее капиталистическую силу с силой тогдашней Англии».63 Но вот не прошло и полутора десятилетий со времени образования Германской империи, как в той же могущественной Англии специальная парламентская комиссия, созданная для изучения причин падения британской внешней торговли, приходит к единодушному выводу, что причиной всех причин является германская конкуренция. Она становится все более и более значительной. «Настойчивость и предприимчивость Германии,— гласит доклад комиссии,— обнаруживается во всех уголках земного шара».64 Британские консульские агенты, разбросанные по всему земному шару, также начали бить тревогу по поводу ущерба, наносимого Англии германской конкуренцией. Как и парламентская комиссия, консульские агенты объясняли успехи германской конкуренции тем, что немецкие купцы хорошо изучают рынки сбыта своих товаров, умеют приспособляться к специфическим вкусам покупателей, создают разветвленную торговую и посредническую сеть и т. д., и т. п. В те годы, да и в последующие, это было самым распространенным объяснением успехов проникновения германских товаров на рынки европейских и неевропейских стран.

    Уже в середине 80-х годов Ф. Энгельс отметил две новые черты, которые наложили свой отпечаток на дальнейшее развитие капитализма: «Во-первых,— писал он,— мы вступили в период, гораздо более опасный для старого общества, чем период десятилетних циклов, и, во-вторых,

    процветание, когда оно наступит, в гораздо меньшей степени коснется Англии, чем прежде, когда она одна снимала сливки с мирового рынка».65 Действительно, экономический подъем, сменивший в самом конце 80-х годов период кризиса и депрессии, был крайне кратковременным. Тем более ярко он обнаружил начало глубочайших сдвигов в экономике отдельных капиталистических стран и в соотношении этих стран в системе складывающегося мирового хозяйства. После мирового экономического кризиса 1890 г. начался новый промышленный подъем, под знаком которого и прошли последние годы XIX в. Причины этого подъема были многообразны. Как отметил впоследствии В. И. Ленин, «постройки гигантских железных дорог, расширение всемирного рынка и рост торговли — все это вызвало неожиданное оживление промышленности, рост новых предприятий, бешеную погоню за рынком для сбыта, погоню за прибылью, основание новых обществ, привлечение к производству массы новых капиталов, составленных отчасти и из небольших: сбережений мелких капиталистов».66 Этот промышленный подъем обнаружил (еще в большей степени, чем предыдущий), что промышленная1 монополия Англии уже поколеблена, что темпы промышленного развития других капиталистических стран становятся более высокими. Это относится прежде всего к Германии; ее высокие темпы экономического* развития являлись в то время самым поразительным и выдающимся явлением в истории капитализма. 67

    По отдельным своим видам германская внешняя торговля в конце XIX в. нагоняла и даже нагнала Англию, тем не менее в совокупности она еще значительно отставала от британской. В среднем внешняя торговля Англии исчислялась в сумме 300 млн. ф. ст. в год с известными колебаниями в ту и другую сторону. Но, во-первых, в эту сумму входил и реэкспорт иностранных и колониальных товаров. Во-вторых, внешняя торговля Германии, неуклонно повышаясь, уже достигла к этому времени 200 млн, ф. ст. и обнаруживала явную тенденцию дальнейшего роста.68 Таким образом, Англия не потеряла своего торговою преобладания на мировом рынке. Ее торговые обороты не менее чем в полтора раза превышали торговый оборот Германии. Однако она уже потеряла свое монопольное положение в международной торговле, принуждена была считаться с возрастающей силой германской конкуренции и имела мало оснований с оптимизмом смотреть в будущее. Впрочем, правительственные круги в Англии сначала не склонны были переоценивать значение германской конкуренции и даже выступали против подобного рода утверждений.69 Позднее, в самом начале 90-х годов, когда в Англии началось некоторое торговое оживление, а в Германии стала проводиться политика «нового курса» под знаком политического сближения с Англией, эта тема совсем исчезла со страниц британской прессы. Но вскоре, когда Англию настигли удары нового экономического кризиса, британская пресса постепенно, в еще большей степени, чем прежде, начала заполняться статьями, посвященными вопросу о борьбе против иностранной торговой конкуренции, в первую очередь германской.70 Либеральное правительство Розбери все еще проходило мимо этой начинающейся кампании, и «Синяя книга» министерства торговли, выпущенная весной 1894 г., должна была вселить уверенность в сердца английской промышленной и торговой буржуазии и доказать ей, что страх перед германской конкуренцией не имеет под собой серьезных оснований. При всем том Р. Гиффен, автор официального отчета, должен был признать, что торговое положение Англии на мировом рынке несколько пошатнулось.71 В то же время (2 мая 1894 г.) парламент принял знаменитый билль Винсента: отныне все импортируемые в Англию товары должны были иметь клеймо о своем происхождении. Винсент и Объединенная имперская торговая лига, созданная им в целях агитации за тарифную реформу, рассчитывали, что клеймо на германских товарах «Made in Germany» будет каиновой печатью, которая отпугнет всех английских покупателей, и в таком случае патриотизм массового потребителя принесет английским промышленникам и торговцам новые барыши. Эти расчеты, однако, не оправдались: клеймо превратилось в своего рода рекламу дешевизны германских товаров по сравнению с английскими. Германский экспорт в Англию и в английские колонии продолжал расти.

    Тогда сторонники введения тарифной реформы в Англии и прежде всего промышленные и торговые круги Бирмингэма и Манчестера, которые больше других испытывали германскую конкуренцию, подняли новую кампанию против немецких товаров и в поисках аргументов стали указывать, что многие из этих товаров изготовляются заключенными в германских тюрьмах. В связи с демонстративными -протестами, организованными в парламенте, вопрос стал предметом дипломатической переписки. Форейн-оффис формально обратился в Берлин за информацией по поводу «контрактной системы» в германских тюрьмах и о назначении изготовляемых там товаров. Германское правительство ответило, что оно возмущено нечестным характером английской пропаганды против изделий германской промышленности, однако самою факта экспорта подобного рода товаров оно не отрицало.72 Но Винсент, пользуясь закулисной поддержкой министра колоний Джозефа Чемберлена, не прекращал своих атак: в середине февраля 1895 г. с трибуны палаты общин он доказывал, что 44 тысячи германских заключенных состязаются с Англией по 16 видам торговой продукции, и требовал принятия соответствующих мер. Английская пресса стала обвинять немцев в этих и в других нечестных методах конкуренции, а германская стала обвинять англичан в нечестных методах пропаганды. Эта газетная война, то оживляясь, то потухая, продолжалась в течение всего 1895 г.

    После прихода к власти консервативного кабинета Солсбери позиции сторонников протекционизма в Англии и борьбы, как тогда говорили, против «германской торговой опасности» явно усилились. В конце ноября 1895 г. министр колоний Джозеф Чемберлен обратился ко всем правительствам и губернаторам английских колоний с циркуляром, в котором потребовал подробной информации о размерах иностранной конкуренции в области торговли и о мерах борьбы с нею. Чемберлен не упоминал специально о . германской конкуренции, но все английские газеты отметили, что он имеет в виду прежде всего именно ее: затребованная от колониальных властей информация должна была доказать, что Германия является главным соперником Англии на имперских рынках. Интересно отметить, что примеру министерства колоний последовало и министерство иностранных дел.73

    Промышленный подъем, под знаком которого прошли последние годы XIX в., в известной мере сгладил затруднения английского экспорта на мировой рынок, где определенное (и притом немалозначительное) место стал занимать и молодой, быстро растущий германский конкурент. Но остается фактом, что потеря Англией в конце XIX в. мировой торговой гегемонии являлась выражением того, что она потеряла к этому времени свою промышленную монополию.

    На сцену могучим рывком вышла промышленность молодой Германской империи. Еще в 70-х годах, занимая четвертое место и вскоре обогнав Францию, она через какие-нибудь два десятка лет стала небезуспешно оспаривать второе место и догонять Англию. Германская буржуазия, как отметил Ленин, внесла «в борьбу новые приемы развития капиталистического производства, лучшую технику, несравненную организацию, превращающую старый капитализм, капитализм эпохи свободной конкуренции, в капитализм гигантских трестов, синдикатов, картелей».74 Индустриализация страны, начавшаяся еще в середине XIX в., к концу столетия сделала огромные успехи. В особенности эти успехи были значительны в последние полтора десятилетия XIX в. Эта быстрая индустриализация совершенно изменила облик страны и состав народонаселения и послужила экономической основой огромных изменений в соотношении классовых сил. Она началась тогда, когда Германская империя только что сложилась, и буржуазия, упоенная новыми возможностями экономического преуспевания, при благосклонном содействии юнкерского государства стала предаваться учредительской горячке.

    Ф. Энгельс, который имел возможность близко наблюдать положение дел в Германии, писал: «Это была горячка организации акционерных или командитных обществ, банков, учреждений поземельного кредита и кредита под движимое имущество, компаний для постройки железных дорог, всякого рода заводов, судостроительных верфей, компаний, спекулирующих землями и постройками, и других предприятий, для которых внешняя форма промышленных предприятий была на деле только предлогом для самого бесстыдного ажиотажа. Так называемая' общественная потребность 'В торговле, путях сообщения, средствах потребления и т. д. служила только прикрытием для испытываемой биржевыми хищниками безудержной потребности пустить в оборот миллиарды, пока они были под рукою».75

    После кризиса 1873 г., прервавшего грюндерскую горячку, в особенности же после кризисов 1882 и 1890 гг. процесс концентрации производства в Германии зашел далеко вперед по сравнению с любой капиталистической страной Европы. Если в самом начале 70-х годов развитие свободной конкуренции достигло, по выражению В. И. Ленина, высшей предельной ступени, а монополии были лишь едва заметньши зародышами, то после кризиса 1873 г. началось развитие картелей. Но и тогда, как отметил В. И. Ленин, картели были исключением, они были еще непрочны и представляли, собой преходящее явление.76 Огромную роль все еще продолжала играть, домашняя капиталистическая промышленность.

    «Прусский путь» развития капитализма в сельском хозяйстве, который разорял крестьянство и задерживал, расширение внутреннего рынка,77 в то же время способствовал созданию ремесла и домашней промышленности, нуждавшихся не только в сырье, но и в промышленных полуфабрикатах. Даже тяжелая промышленность имела связи с кустарями и с домашней промышленностью, которым она поставляла, напрй-мер, железо и сталь. В течение длительного времени домашняя капиталистическая промышленность являлась основным поставщиком экспорта. Ввиду низкого уровня заработной платы, существовавшей в Германии, эта промышленность, пользуясь бросовыми ценами, могла конкурировать

    на внешних рынках с более развитыми капиталистическими странами* в частности с Англией. Еще в 1887 г. Ф. Энгельс писал: «... Мы при- ' обрели, наконец, крупную промышленность и стали играть роль на мировом рынке. Но наша крупная промышленность работает почти исключительно на внутренний рынок (за исключением железоделательной промышленности, производство которой значительно превышает внутренние потребности страны), и наш массовый вывоз составляется из-огромного количества мелких предметов, для которых крупная индустрия доставляет разве только полуфабрикаты, самые же предметы поставляются большей частью сельской домашней промышленностью».29

    Однако уже вскоре, в связи с развитием крупного производства, роль кустарной и домашней капиталистической промышленности, разбросанной в отдельных областях Германии — в Баварии, в Силезии, в Западной Германии, начинает снижаться. Все более возрастающая и в конце концов решающая роль теперь принадлежит крупной промышленности, выступающей уже в форме монополий. Переход к политике протекционизма, обозначавшийся в конце 70-х годов, ускорил создание монополий, которые, являясь, по словам В. И. Ленина, «общим и основным законом современной стадии развития капитализма»,30 порождались жесточайшей капиталистической конкуренцией и вырастали из неизбежной концентрации производства.

    В период кризиса, возникшего в 1890 г., некоторые ранее сложившиеся в Германии картели и синдикаты распадались. Однако на их месте тотчас же нарождались новые монополии, еще более крупные, еще более сильные, еще более влиятельные. Между 1887 и 1896 гг. в Германии ежегодно возникало в среднем около 20 монополий, а всего за это время количество картелей увеличилось в три с половиной раза. В 1890 г. в Германии уже можно было насчитывать 137 картелей, а через пять лет число картелей увеличилось примерно до 250.31 После кризиса 1890 г., в годы промышленного подъема, в Германии значительно увеличилось количество акционерных обществ с крупным капиталом.32 В течение одного поколения в экономических условиях Германии произошли столь значительные изменения, что Энгельс, приехав

    29 Ф. Энгельс, Предисловие ко второму изданию «Жилищного вопроса», К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XVI, ч. 1, стр. 280.

    30 В. И. Ленин, Империализм, как высшая стадия капитализма, Соч., т. 22, стр. 188.

    31 См. Новые материалы к работе В. И. Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма», М. 1935, стр. 43. По подсчетам Ю. Кучинского, в 1885 г. в Германии было 90 картелей и синдикатов, в 1890 г.— 201, в 1896 г.--260. В эти цифры, наряду с могущественными монополиями, включены и менее значительные картели, например 130 картелей по производству кирпича (см. Ю. К у ч и н с к и й, История условий труда в Германии, М. 1949, стр. 132). Можно привести и другие цифры, характеризующие рост числа и капиталов акционерных обществ:

     

    1886-1887 гг.

    1900 г.

    Число акционерных обществ.........

    2143

    5722

    Общая сумма их капитала по нарицательной стоимости (в млн. марок) .........

    4876

    14737

    Число акционерных обществ с нарицательным капиталом свыше 10 млн. марок......

    74

    229

    («Мировые экономические кризисы    1848—1935», под общей    редакцией    Е.    Варга.

    Т. I — Сравнительные материалы по истории кризисов в важнейших капиталистических странах, М. 1937, стр. 256).

    32 В 1886 г. было всего лишь    74 акционерных    общества    с капиталом    свыше

    10 млн марок; через десять лет, в 1896 г. таких обществ насчитывалось уже 108 (К. Гельферих, Развитие народного хозяйства    Германии    1888—1913,    М. 1920,

    стр. 41). Если в 1890—1894 гг. было учреждено 709 акционерных обществ с общим капиталом в 606.6 млн. марок, то в 1895—1899 гг. было учреждено 1289 акционер-

    в Германию в 1893 г. после 16-летнего отсутствия, определил их как «грандиозный переворот». Совершив большое путешествие по Германии, он, выступая на социал-демократическом собрании в Берлине, поделился своими впечатлениями в следующих словах: «Одно поколение тому назад Германия была сельскохозяйственной страной с двумя третями сельского населения; теперь это промышленная страна первого ранга, и вдоль всего Рейна, от голландской до швейцарской границы, я не нашел ни одного местечка, откуда не были бы видны дымящиеся фабричные трубы. На первый взгляд,— добавил он,— это касается как будто одних только капиталистов. Но капиталисты, поднимая промышленность, создают тем самым не только прибавочную стоимость, они создают и пролетариев, они разрушают мелкобуржуазные и мелкокрестьянские промежуточные слои, они обостряют классовую противоположность между буржуазией и пролетариатом до крайности...» 78

    В 1889 г. в Рурской области, этой колыбели германской стальной, железоделательной и угольной промышленности, были созданы первые картели в горном деле — Дортмундское, Бохумское, Эссенское и другие объединения по продаже угля. В следующем году был создан Вестфальский коксовый синдикат, а затем союз по продаже брикетов. Наконец, в 1893 г. был создан в виде акционерного общества Рейнско-Вестфальский угольный синдикат, который уже в момент образования концентрировал в своих руках почти 87% производства.79 В дальнейшем он стал подавлять и поглощать более мелкие предприятия, тем самым расширяя свою монополию. Гигантские монополистические организации стали складываться в стальной, железоделательной и прокатной промышленности. В 1896 г. создался «Рейнско-Вестфальский чугунный синдикат» — огромный спрут, голова которого находилась в Дюссельдорфе, а щупальцы стремились задушить конкурентов во всей остальной Германии. Такова же была роль и синдикатов по станкам и прокатным изделиям, которые объединяли промышленность Рейнско-Вестфальской, Саарской и Лотарингско-Люксембургской областей. По мере роста этих и других организаций монополистического капитала, политическая роль магнатов тяжелой и горнозаводской промышленности стала чрезвычайно значительной.

    Новейшие изобретения в области электричества были быстро использованы в промышленности. Еще перепись 1882 г. ничего не упоминает об электротехнической промышленности. Через десяток лет эта отрасль уже обнаружила быстрый рост.

    С самою начала своего возникновения она выступает в виде больших капиталистических предприятий, тесным образом связанных с крупнейшими банками, располагающими огромными капиталами. О ее росте в последнем десятилетии XIX в. может дать известное представление

    сопоставление двух цифр: в 1891 г. стоимость ее продукции выражалась в 45 млн. марок, а через семь лет она выражалась уже почти в 230 млн. марок.

    В дальнейшем эти цифры обнаружили еще более стремительный .рост.80 Эта новая отрасль германской промышленности, столь тесно переплетенная с банками, развиваясь в Германии в форме гигантских монополий, уже тогда начала свое быстрое победное шествие к завоеванию мирового рынка.

    Электротехнические изделия стали занимать довольно видное место в германском экспорте, но, что еще более важно, вывоз капитала в другие страны стал одной из наиболее ранних форм экспансии монополистических гигантов электротехники. Молодая отрасль германской промышленности стремится к созданию за границей многочисленных отделений, дочерних предприятий, а тем самым внедряет свое влияние в народное хозяйство ряда иностранных государств. В самой Германии ее экономическое влияние становится одним из крупнейших факторов. Магнаты электротехнической промышленности типа Вернера Сименса начинают играть выдающуюся роль и оказывают большое влияние на политику германского правительства.

    Аналогичное место начинает занимать и новая отрасль — химическая промышленность. И она, переплетаясь с банковским капиталом, утверждается в форме больших монополий. Именно в последнем десятилетии XIX в. начинается ее расцвет. Как и электротехническая промышленность, химическая индустрия была самым тесным образом сплетена с крупнейшими немецкими банками и впоследствии сложилась в самую крупную монополистическую организацию Европы. Уже с конца XIX в. она являла собой значительную силу в начинающейся экспансии германского империализма.    ¡

    Одновременно с быстрой и значительной концентрацией производства шел процесс концентрации огромных капиталов в руках нескольких банков.81. Подобно концентрации промышленности, концентрация банковского капитала шла в Германии также более высокими темпами, чем в любой другой европейской стране.

    Акционерный капитал крупнейших банков в течение трех десятков лет конца XIX в. вырос во много раз.82 Еще быстрее рос капитал провинциальных банков. Связанные тысячами нитей зависимости от крупнейших банковских левиафанов, эти провинциальные банки обладали лишь номинальной самостоятельностью; фактически же они входили в тот или иной банковский консорциум. Со своей стороны сами крупные банки стремились путем организации сети депозитных касс еще более усилить мобилизацию капиталов в стране.83 За последнее десятилетие XIX в. сумма этих капиталов, мобилизованных депозитными и спекулятивными банками, выросла на целый миллиард марок.84 Вся эта огромная, головокружительно растущая масса капиталов, притекавшая в сейфы, стимулировала дальнейшую концентрацию банковского капитала. Вместе с тем она открывала широчайшие возможности для финансирования отдельных промышленных предприятий и целых отраслей индустрии.85 Тем самым банки стали контролировать промышленность, подчиняли ее своему влиянию, стимулировали ее дальнейшую концентрацию, теснейшим образом сплетали с ней свои собственные интересы, т. е. в конечном счете убыстряли создание больших и мощных капиталистических монополий.

    Так свободная конкуренция начала сменяться в конце XIX в. господством монополий. Перед финансовым капиталом, формировавшимся тогда путем сращивания промышленного, капитала с банковским, открывались широкие перспективы. Решающую роль в экономической жизни страны стали приобретать монополистические организации во главе со все более суживающимся кругом банковских институтов. Небольшое количество банкиров, руководителей промышленных монополий, директоров крупнейших концернов, словом, сравнительно небольшая кучка людей, составляющих финансовую олигархию, становилась властителем страны. При этом, как отметил Ленин, «исключительно высокая прибыльность выпуска ценных бумаг, как одной из главных операций финансового капитала, играет очень важную роль в развитии и упрочении

    финансовой олигархии».86 Только за последнее десятилетие XIX в. эта олигархия получила от выпуска немецких промышленных фондов свыше одного миллиарда марок.87

    В процессе формирования монополистического капитализма начинают выделяться подлинные магнаты целых отраслей индустрии, экономически сплетенной с крупнейшими банками, или такие банковские дельцы, которые контролировали одну или даже несколько отраслей промышленности. Некоторые из них становятся основоположниками целых династий банковских королей и магнатов индустрии. Не занимая правительственных или политических постов, они имели возможность, благодаря своему положению, партийным, деловым, личным или семейным связям, оказывать большое влияние на политический курс, проводимый правительством. Были и такие, которые старались создать себе славу людей, чуждых «партийной политике» и склонных к установлению «патриархальных» отношений со «своими» рабочими. Но все они, не находясь непосредственно у политического руля империи, имели широкую возможность (и пользовались ею), чтобы влиять на политический курс через посредство соответствующих политических партий или фракций рейхстага, через субсидируемую ими прессу, через организации предпринимателей, наконец, путем личного вмешательства. Впоследствии это вмешательство являлось порой столь непосредственным и значительным, что на долю так называемых государственных деятелей, а также господ дипломатов оставалось только оформлять то, что фактически было предрешено. В таких случаях правительство призвано было лишь давать государственную санкцию политическим сделкам, продиктованным монополистическим капиталом, его отдельными группами и даже отдельными, представляющими эти группы, магнатами.

    Так во внешней политике, которая в Германии оставалась прерогативой императора и канцлера, статс-секретарей и тайных советников, огромную роль стали играть те, в интересах которых эта политика проводилась. Среди наиболее видных представителей монополистического капитала, уже в конце XIX столетия завоевавших огромное политическое влияние, был Эмиль Кирдорф, глава «Гельзенкирхенского горнопромышленного акционерного общества», тесно связанного с банковским консорциумом, действовавшим под руководством банка «Учетное общество». Среди них был «король» Штумм, крупнейший промышленник, полновластный хозяин Саарского бассейна, депутат рейхстага и лидер «имперской партии». Среди них был и Август Тиссен. Он начал в 1867 г. с небольшого железопрокатного завода в Дуйсбурге. Затем при помощи Дрезденского банка он стал крупнейшим магнатом германской тяжелой промышленности и стремился присосаться к французской и даже к рурской руде. Он не успел закончить осуществление своих планов создания гигантского треста, который должен был охватить весь Рейнско-Вестфальский промышленный район. Большую роль играл и Фридрих Крупп, перед которым даже после его смерти раболепствовали государственные мужи.88 Владея крупнейшими сталелитейными и орудийными заводами, большой верфью в Киле, названной «Германия», стальными предприятиями, несколькими угольными шахтами, доменными печами и свыше 500 железных рудников, тесно связанная с «Немецким банком» и другими крупнейшими банковскими учреждениями, фирма Круппа стала в глазах широкой публики синонимом германского милитаризма и империализма. Это нашло свое выражение' в сервильно-патриотической формуле: «Krupps Ehre — Deutschlands Ehre» («честь Круппа — честь Германии»). В создании этой рекламы Круп-пу немалую роль сыграл и сам император Вильгельм II, находившийся в очень близких личных и деловых отношениях с эссенской фирмой.89

    В электротехнической промышленности значительно выдвинулся Вернер Сименс, глава концерна «Сименс и Гальске». Его родной дядя, Георг Сименс, возглавлял крупнейший и наиболее влиятельный банк Германии — «Немецкий банк», располагавший многомиллионным акционерным капиталом. Концерну Сименса противостоял Э. Ратенау, который в 1883 г. основал в электротехнической промышленности первое акционерное общество. Он имел теснейшие банковские связи с Берлинским обществом торговли и его руководителем Карлом Фюрстенбергом. Вступление крупнейших концернов германской индустрии в наблюдательные советы банковских институтов и, наоборот, участие кучки банковских дельцов в контроле над целыми отраслями промышленности означало создание финансовой олигархии. Тиссен, Вернер Сименс, Ленц, Ратенау, Густав Гартман и другие входили в наблюдательные советы банков. Известный банкир Адольф Ганземанн представлял банк «Учетное общество» в «Гельзенкирхенском горнопромышленном акционерном обществе», в акционерном обществе «Феникс», в Бохумском объединении сталелитейной промышленности, в рейнских стальных предприятиях, в калийной промышленности, в Гамбургском динамитном акционерном обществе и т. д.

    Еще более разветвлены были щупальцы «Немецкого банка», представители которою прямо или косвенно контролировали: фирму «Сименс и Гальске», «Общество по электрификации надземных и подземных ж. д.», концерны коксовой промышленности, пароходную компанию «Северогерманский Ллойд», «Эссенское горнозаводское объединение» и т. д. Поскольку германские законы не ограничивали число постов в наблюдательных советах, которое могло занимать одно и то же лицо, круг лиц, осуществлявших личную унию банков с промышленностью, был довольно ограничен. Как отмечает В. И. Ленин, эта уния еще «дополняется «личной унией» тех и других обществ с правительством».90 Так, например, в наблюдательных советах акционерных обществ Нобелевского динамитного ринга, наряду с видным представителем банка «Учетное общество» Максом Шинкелем, кельнским банкиром Гогеном, Кирдорфом и другими, состояли два адмирала, занимавшие видные посты в морском ведомстве.91 Более или менее тесные отношения установились также между всемогущей финансовой олигархией и другими ведомствами правительственного аппарата, в частности ведомством иностранных дел. Дело не только в том, что тот или иной крупный чиновник этого ведомства приобщился к новому миру биржевой игры и спекуляций. Дело в том, что свою практическую деятельность в сфере «высокой политики» это ведомство должно было сообразовать с общими интересами экспансии германского финансового капитала. Об этом с большим удовлетворением мог поведать один из руководителей «Учетного банка» Руссель в кругу своих друзей — биржевой анкетной комиссии. «Я считал бы чрезвычайно большим ущербом,— сказал он,— если бы.., размещение иностранных займов в Германии было отдано не в руки германского капитала и германских банков, а в иностранные руки. Именно потому, что этого хотели избежать, министерство иностранных дел так сильно — и, по-моему, совершенно справедливо — заинтересовалось тем, чтобы мы имели торговые отделения, банковские отделения и связи за границей. Ибо лишь благодаря тому, что эти связи существуют, возможно найти желательную работу для германской промышленности за границей».92

    За последнюю четверть XIX в. эти связи, торговые и финансово-экономические, значительно расширились. В 1897 г. германский капитал уже участвовал примерно в сорока международных картелях.93 Общая сумма германских инвестиций во внеевропейских странах исчислялась в 7—8 млрд. марок.94 Внешняя торговля Германии за это время возросла (в ценностном выражении) ровно вдвое. Особенно поразительны были темпы ее роста.95 В увеличивающихся размерах Германия ввозила сырье, необходимое для ее промышленности и для непосредственного потребления, и вывозила преимущественно промышленные изделия. По сравнению с этим меньшую роль занимал ввоз готовых фабрикатов и вывоз промышленного сырья.96 Особенно значительной стала морская торговля. К началу XX в. она стала поглощать от двух третей до трех четвертей всей внешней торговли Германии. При этом особенно большой рост обнаружил товарооборот Германии с внеевропейскими странами.

    Ни одна европейская держава, включая Англию и Францию, по темпам роста торгового оборота своих морских портов не могла угнаться за Германией. Из внеевропейских стран даже США в этом отношении отставали от Германии, и только Япония в те годы шла впереди. Правда, по общему объему морской торговли Германия еще в 1903 г. стояла лишь на четвертом месте. Однако следует принять во внимание, что голые цифры официальной статистики в данном случае могут ввести в заблуждение: ведь почти целая треть германской морской торговли проходила через бельгийские и голландские порты, которыми Германия (особенно ее наиболее промышленный — западный * район) могла пользоваться почти как своими собственными.

    Еще так недавно германская буржуазия для перевозки своих товаров по морю вынуждена была прибегать к оплачиваемым услугам торгового флота других держав. Но к концу XIX в. торговые корабли под германским флагом уже бороздили моря и океаны. Свыше половины товарооборота Германии с другими странами уже пользовалось отечественным флотом, в особенности на коммуникациях, связывающих Германию с внеевропейскими странами. Более того, корабли, плававшие под германским флагом, стали обслуживать и торговлю других держав. И в этом отношении Германия смогла по темпам обогнать все другие европейские державы, за исключением, пожалуй, Норвегии. Постепенно, но очень скоро Германия смогла даже выделить довольно значительную часть своего торгового флота специально для обслуживания каботажной и заморской торговли других государств.97 Крупные пароходные компании — обладатели больших капиталов — стали занимать значительное место в народном хозяйстве Германии.98 Пользуясь государственными субвенциями, они преуспевали. Каждый год на воду спускались новые и новые суда. Общий их тоннаж рос довольно высокими темпами.99 Только за последние 15 лет XIX в. общий тоннаж одной из крупнейших германских линий — «Гамбург-Американской пароходной компании» увеличился вдвое.100 К началу XX в. германский торговый флот по общим размерам своего тоннажа все еще находился на значительной дистанции от английского, но зато он прочно занял второе место в мире.101

    Следует отметить, что при огромном развитии внешней торговли Германии импорт сырья и продовольствия все же в ценностном выражении превышал экспорт и притом в весьма значительных размерах.102 Все это, однако, с излишком покрывалось огромным притоком богатств, которые немецкая буржуазия могла извлекать из других источников. Наряду с эксплоатацией своего торгового флота, растущего с каждым годом, Германия к этому времени стала получать значительные прибыли путем инвестиций капитала за границей. Кроме того, развитию торгового экспорта дополнительно способствовало то обстоятельство, что он к этому времени уже сочетался с многообразными формами немецких капиталовложений за границей. Формы инвестиций были различны: овладение промышленными предприятиями за границей, реализация немецкими банками займов, выпускаемых иностранными государствами или муниципалитетами,58 приобретение иностранных ценных бумаг, акций и облигаций различного рода предприятий, железнодорожных концессий, колониальных плантаций,59 находящихся во владении или в управлении у иностранных фирм, компаний и т. д. Немалое значение имела система германских страховых компаний, охватившая своей сетью внешнюю торговлю и морской транспорт многих стран. Но особенно большую роль в экспансии германских капиталов играли немецкие банки. Они обычно направляли все остальные формы экспансии, 'а вместе с тем имели Самостоятельное значение. Чаще всего немецкие банки выступали за границей непосредственно, сохраняя свое лицо или

    970 - 980

    240

    50

    370 - 400 610 - 670 1000— 1250 370 — 490 1000 — 1300 2025


    1894 г. 1896 г. 1898 г. 1900 г.


    1234.0 млн. марок 804.2 „

    1429.1 „

    1290.4 „


    (См. «Denkschrift des Reichsmarineamtes über die deutschen Seeinteressen»).

    58 Как отмечает весьма компетентный в этих вопросах немецкий журнал «Die Bank» (1913, № 7, S. 630), «внутри страны нет ни одного гешефта, который давал бы хотя приблизительно столь высокую прибыль, как посредничество при выпуске иностранных займов». Замечание немецкого банковского журнала имеет общее значение; несомненно, оно может быть отнесено и к более раннему периоду.

    59 Наиболее ранними компаниями являются: «Германское общество торговли и плантаций на островах Южных морей» (1880), «Немецкое общество морской торговли» (1880), «Ново-гвинейская компания» (1885) и др.

    создавая там свои филиалы, а также дочерние банки. Но в некоторых случаях, особенно на первых порах, они устанавливали более тесные связи с теми или иными иностранными банками, отдельными группами финансового капитала и уже вместе с ними выступали за пределами своей страны. Наконец, они выступали через свои лондонские отделения или филиалы. Лондон все еще сохранял значение крупнейшего центра международной торговли, денежного рынка, банковских операций. С этим нельзя было не считаться,103 и уже с самого начала 70-х годов отдельные банковские группы во главе с «Немецким банком» стали действовать через «Немецкий банк в Лондоне» («German Bank of London»). В дальнейшем большинство немецких банков установило непосредственные связи с лондонским банковским миром, пытаясь приобрести более или менее солидные позиции. Один за другим крупнейшие германские банки начали создавать в Лондоне свои представительства. 104 Поле деятельности ¡немецких банков становилось довольно обширным. К концу XIX в. эти банки, самостоятельно- или совместно с некоторыми иностранными банками, завоевали себе прочное место в странах Латинской Америки, преимущественно в Бразилии, на Дальнем Востоке (прежде всего в Китае). В Европе финансовое влияние немецких банков становилось особенно значительным в Австро-Венгрии, в Италии, в Румынии:    тут были и мотивы политического характера.

    И в других европейских странах, преимущественно на Севере и на Востоке, германский капитал через посредство своих банков добился немалых успехов — в Дании, в Норвегии, в Швеции, в России (включая Финляндию и Польшу).

    Ведущую роль среди крупнейших германских банков занял «Немецкий банк». В 70-х годах этот банк непосредственно и через свои филиалы в Бремене, Гамбурге и Лондоне успешно кредитовал германскую экспортную и импортную торговлю. К концу века он столь же успешно начал принимать участие и в экспорте капиталов. Уже в начале 80-х годов его капиталы были вложены в «Немецкое общество торговли и плантаций на островах Южных морей», а затем в «Ново-гвинейскую компанию». С 1887 г. совместно с «Северогерманским банком» он стал участником «Бразильского банка для Германии», кредитовавшего торговлю с Южной Америкой. Это было неплохим «делом»: дивиденды в среднем равны были 12%, а в некоторые годы доходили до 16%. «Немецкий банк» связан был также с банковским домом «Эрнесто Торн-квист» в Буэнос-Айресе и с «Банком Чили и Германии». Совместно с «Северогерманским банком» и фирмой Круппа с 1888 г. он был заинтересован в железнодорожных концессиях Венесуэлы. Тесно связанный с «Немецким заморским банком», он производил финансовые операции и в других странах Латинской Америки. Довольно близко он связался с некоторыми финансовыми учреждениями и железнодорожными компаниями США. Его интересы начали простираться и на Дальний Восток. Вместе с другим берлинским банком — «Учетным обществом» он участвовал в создании «Немецко-Азиатского банка». Он принимал участие в создании немецких и международных компаний по эксплоатации трансатлантических телеграфных и кабельных линий. Он был непосредственно заинтересован в железнодорожных концессиях в Турции — как в европейской, так и в малоазиатской части. В Европе щупальцы его финансовых интересов в различной степени проникали в Австро-Венгрию, Италию, Румынию, Швейцарию и Голландию, отчасти в Испанию. В Бельгии он принимал участие в создании «Интернационального Брюссельского банка».- Его влияние сказывалось даже в России и во Франции. Впоследствии его экспансия еще более расширилась. В частности, она начала распространяться) и на Африканский материк.105

    Таким образом, «Немецкий банк» стал одним из наиболее выдающихся проводников германской империалистской экспансии. Вместе с ним или конкурируя с ним выступали и другие группы финансового капитала. Еще в 1886 г. от «Немецкого банка» отпочковался дочерний «Немецкий заморский банк», предназначенный для развития экономических взаимоотношений с Южной Америкой, в особенности с Аргентиной. Его конкурентом оказался отпочковавшийся от «Учетного общества» дочерний «Бразильский банк для Германии». Эти банки способствовали экспорту изделий германской промышленности, а с другой стороны, финансировали импорт сырья и предметов продовольствия (главным образом кофе). В дальнейшем немецкие банки стали принимать участие и в финансировании торговли между странами Латинской Америки и Испании. И в Европе немецкие банки стали прокладывать путь промышленному экспорту. Так, при непосредственном участии «Немецкого банка», «Дрезденского банка» и других крупнейших банковских институтов Германии в 1894 г. был создан в Милане «Коммерческий банк Италии», который впоследствии являлся значительным рычагом в деле продвижения в Италию изделий германской промышленности, главным образом электротехнической.106

    По мере роста германской индустрии борьба за рынки сбыта ее продукции должна была тем более усилиться, что рост производства вызывал повышенные требования на огромные массы сырья. Ввозимое сырье, необходимое германской индустрии, должно было оплачиваться за счет усиленного экспорта товаров.

    Германский империализм вышел на мировую арену, когда мир уже был в основном поделен. Колонии, которые Бисмарк успел захватить с середины 80-х годов, были малоценны и незначительны. Вскоре Бисмарку пришлось отказаться от дальнейших захватов, ибо его агрессивная политика в Европе крайне осложнила международное положение Германии. Восстановив против себя Францию и Россию, милитаристская, опруссаченная Германия вынуждена была заморозить политику колониального расширения. Более того, канцлер Каприви, сменивший Бисмарка в 1890 г., действуя под влиянием милитаристской клики, возглавлявшейся начальником генерального штаба графом Вальдерзее, встал на путь ухудшения отношений с Россией, а за сближение с Англией он.

    должен был заплатить ценой колониальных уступок: получив в обмен остров Гельголанд, германское правительство уступило Англии некоторые немаловажные территории в Африке — Виту и др., а также согласилось на установление английского протектората над островами Занзибаром и Пембой.

    Каприви считал, что колонии — бремя для государства, и потому успехи других держав по колониальным захватам нисколько не вызывали в нем ревности. Более того, он полагал, что чем более другие державы взваливают на свои плечи колониальное бремя, тем это выгоднее для германской политики на Европейском континенте. Такой взгляд, естественно, порождал определенное отношение к проблеме военно-морского строительства. Отказ от строительства крупного флота, казалось, открывал наиболее благоприятные перспективы для сближения с Англией. Вот почему, обращаясь к одному из деятелей «Колониального общества», Каприви сказал однажды: «Своей колониальной и флотской политикой вы ослабляете нашу военную силу на континенте, а в заключение еще ссорите нас с Англией — нашим единственным естественным союзником в неизбежной борьбе, решающей будущие судьбы Германии. Сегодня и в ближайшем будущем для Германии вопрос может стоять только так: не насколько крупным может быть наш флот, а насколько малым».107 Германская дипломатия надеялась, что таким путем ей удастся привлечь Англию на сторону Тройственного союза.

    Эти расчеты были построены на песке. Англо-германская экономическая конкуренция, усилившаяся в связи с ростом монополий в начале 90-х годов, стала превращаться в фактор политической борьбы, тем более, что колониальные аппетиты германского империализма, пробудившиеся вновь и с большей силой, чем раньше, стали распространяться и на владения самой крупной из преуспевающих колониальных держав — Англии. Англо-германское соглашение 1890 г. вызвало сильное негодование колониальных кругов германского империализма.

    В этой атмосфере нарастающего соперничества был создан «Пангерманский союз», в который входили не только колониальные дельцы и колониальные администраторы, но и представители кругов тяжелой промышленности и финансовых кругов. «Пангерманский союз» призван был сыграть в будущем крупную роль в формировании экспансионистских планов и политической идеологии германского империализма. Но уже с самого начала острие его политики было направлено против Англии как основного и главного империалистского соперника на колониальном поприще. Отныне германские купцы вели «мировую торговлю», а германские промышленники стали интересоваться «мировыми рынками». «Поле моей деятельности — весь мир»,— было написано на фасаде управления «Гамбург-Американской линии». 18 января 1896 г., отмечая 25 лет существования Германской империи, кайзер Вильгельм впервые возвестил миру, что эта империя, созданная Пруссией, отныне является «мировой империей». Старая политика, проводившаяся Бисмарком на Европейском континенте, начала теперь казаться почти провинциальной.

    3

    Когда германское правительство, действуя под влиянием сложившихся сил империализма, встало на путь «мировой политики», оказалось, что мир уже почти поделен другими державами, большими и малыми, имевшими возможность значительно раньше, чем Германия, броситься в. поиски «белых пятен» на политической карте мира. Ученые авантюристы и просто авантюристы, купцы, втридорога распространяющие дешевую заваль, и миссионеры, торгующие христианством, беглые преступники и правительственные агенты, кондотьеры и начальники военных экспедиций — все они подготовили события, которые в конце XIX в. привели к грандиозным изменениям на политической карте. Каждый из них пользовался средствами, которые были ему доступны; сущность этих средств, как правило, всегда была довольно точно квалифицирована уголовным кодексом тех самых государств, героями которых эти люди, в случае своей удачи, раньше или позже были бы объявлены. Заранее юридически и морально амнистированные правящими классами, государством и руководящими партийными кликами, задающими политический тон в стране, некоторые из этой многочисленной и безыменной армии энергичных проходимцев, бросившихся в заморские страны искать удачи, денег или карьеры, были вознесены на высокий пьедестал исторических деятелей, послуживших на благо своего отечества и всей европейской цивилизации. Вскоре трудно стало различать этих выскочек от тех, кто по своему происхождению, политическому влиянию и богатству уже там пребывал.

    Колониальные плантаторы, судовладельцы, промышленники и крупные торговцы, добивающиеся новых рынков и дешевых источников сырьяг банкиры, ищущие сфер для приложения капиталов, офицеры, армейские и морские, мечущиеся в поисках легкой возможности добиться больших отличий, политики и дипломаты, стремящиеся к славе, к карьере и «историческим» ролям,— все они очень скоро оказались в лагере вдохновителей колониальной политики и ее новых задач. Даже старая земельная аристократия начала обретать вкус к новым колониальным захватам. Отдельные ее представители продолжали выражать почти отвращение к растущему капитализму. Многие из них все еще жаловались, что фабрики и заводы не только нарушают красоту пейзажа феодальной округи, но и лишают землевладельца дешевых рабочих рук. Постепенно, однако, и этот класс усвоил ту простую истину, что в условиях господства капиталистических порядков и из нужды можно извлекать большую выгоду, и они начали разжигать столь бурно растущие колониальные аппетиты. Так расширялся круг рыцарей колониальной наживы, яростно требующих проведения политики новых захватов.

    Итак, в поисках экономических благ, сырьевых ресурсов, рынков сбыта, областей выгодного помещения капитала, гонимые необузданной капиталистической конкуренцией и стремлением к монопольному господству в заморских владениях, державы бросились в водоворот колониальной политики.

    Сильные и богатые захватчики стремились приобрести владения или приумножить уже имеющиеся. Более слабые стремились сохранить свое колониальное имущество, доставшееся им по наследству. Это был период быстрого, скачкообразного экономического развития одних капиталистических государств за счет относительного отставания других, когда неравномерность и распределение колоний, добытых голым захватом, приобретала особенно большое влияние на рост международных противоречий. Это был период бесконечных войн европейских держав против населения колониальных стран, период систематического истребления целых народов, по костям которых европейский капитализм переходил в монополистическую стадию своего развития. «В Европе,— писал впоследствии В. И. Ленин,— господствовал мир, но он держался потому, что господ-

    ство европейских народов над сотнями миллионов жителей колоний осуществлялось только постоянными, непрерывными, никогда не прекращавшимися войнами, которых мы, европейцы, не считаем войнами, потому что они слишком часто похожи были не на войны, а на самое зверское избиение, истребление безоружных народов».108 Бремя такого «мира» испытывали на своей спине и европейские народы. Колониальная политика европейских государств наложила свой глубокий отпечаток и на развитие межгосударственных отношений в Европе. Соперничество из-за колониальных захватов становилось мощным фактором, обострявшим международные отношения европейских держав. Противоречия между капиталистическими державами приобрели еще больший масштаб и еще большую остроту.

    Милитаризм, неизбежный спутник капиталистического общества, получил новый мощный стимул для своего дальнейшего роста. Бурное развитие тяжелой промышленности, усиление монополий, интересы нарождающегося финансового капитала — все это определяло рост вооруженных сил европейских государств, более высокое техническое оснащение армий и постоянное их перевооружение. Определенные и притом наиболее влиятельные группы складывающегося финансового капитала — тяжелая и судостроительная промышленность — были непосредственно заинтересованы в усилении роста столь выгодных им вооружений.

    В свою очередь рост вооружений, особенно тех держав, которые, как Германия, сделали в этом отношении наибольшие успехи по сравнению с их соседями, превращался в мощный инструмент внешней политики и дипломатии. Давлением вооруженных сил на своих соседей в Европе эти державы стремились добиться успехов и на поприще заморской колониальной политики. Территориальный раздел мира подходил к концу, «свободных» территорий становилось все меньше, а аппетиты к захвату, к монопольному владению все возрастали. В Европе народы, расплачиваясь значительными материальными и человеческими ресурсами, находились под постоянной угрозой военного столкновения. Как отметил В. И. Ленин, «погоня за колониями в конце XIX века, особенно с 1880-х годов, со стороны всех капиталистических государств представляет из себя общеизвестный факт истории дипломатии и внешней политики».109

    В основе этой политики лежали экономические интересы финансового капитала — его борьба за монопольное владение источниками сырья, за монопольное владение областями приложения капитала. Именно в этот период в самой политике финансового капитала начала воплощаться его идеология: его общие взгляды на мир, на историческое прошлое и будущее, его стремление к самоутверждению. Следы специфических черт этой новой политической идеологии можно найти и в народившейся тогда философии, и в литературе, и в прессе, и, разумеется, в дипломатии. Ее духом почти в равной степени проникнуты и философские парадоксы Ницше, и авантюрные романы Стэнли, и колониальный эпос Киплинга, и многотиражная пресса Альфреда Хармсуорта, будущего лорда Нортклифа, или Альфреда Гугенберга, председателя дирекции фирмы Круппа, одного из создателей «Пангерманского союза», и историческая публицистика Мэхэна, писавшего по прямому заданию американского мультимиллионера Карнеджи, и антинаучные расистские творения

    француза Гобино, онемеченного француза де-Лагарда или онемеченного англичанина Чемберлена, который в самом конце XIX в. стал воспевать силу «нордической расы».110

    На формирование этой идеологии оказывали сильное влияние и старые традиции господствующих классов. Все, что было наиболее реакционг, ного в этих традициях, было перенесено в политические арсеналы империалистической борьбы. Культ грубой силы получил новое назначение. Империалистская экспансия обретала своих поэтов, ученых апологетов, своих идеологов, вождей и, разумеется, демагогов. Эти господа пытались сшить из лоскутков старой политической идеологии разных времен и народов новое знамя, вокруг которого господствующие классы могли бы объединить более широкие общественные круги. Все они, по выражению Гобсона, «прививают массам империализм, прикрывая его привлекательной .рекламой патриотических чувств»,111Появились доктрины об «изубранных нациях», о «культуртрегерской миссии» империализма, о «бремени белого человека», о «белокурой бестии», призванной господствовать над человеком цветной кожи, о биологическом превосходстве одной расы над остальными.

    В разных странах почти одновременно появился своего рода импег риалистский мессианизм. В Англии это было представление о провиденциальной роли Британской империи, в США — представление об исклюг чительной роли «американизма», якобы призванного руководить миром и господствовать над ним. В Германии то был пангерманизм с его представлениями о расовой избранности и расовом превосходстве, о всегер>-манском объединении на прусско-солдатской основе, с его необузданными планами покорения всего мира огнем и мечом.

    Тогда же, в начале империалистской эпохи, появилась и новая доктрина «открытых дверей и равных возможностей». Официально провозглашенная сначала, американской дипломатией, она была подхвачена и дипломатией других молодых империалистских держав, поскольку в общих терминах она формулировала настоятельные требования этих держав, их стремление оттеснить более старые, более преуспевшие капиталистические государства. Впоследствии эта доктрина претерпела значительные изменения. Как и другие подобные ей дипломатические доктрины, она оказалась весьма эластичной и практически допускающей всевозможные, порой самые неожиданные толкования: соотношение сил менялось, дипломатия все еще неустанно объявляла, что «двери открыты», но в дверях уже стоял здоровенный солдат, получивший приказ никого из конкурентов не пропускать. Экономическая, политическая или военная мощь превращала «равные возможности» в монополию, а «открытые двери» становились непроницаемыми или почти недоступными. Так эта доктрина оказалась призванной оправдать усиливающееся экономическое и политическое влияние одной империалистской державы за счет вытеснения влияния другой державы. При известных обстоятельствах эта доктрина призвана была идеологически подготовить и дипломатически прикрыть голый захват или закабаление.

    Господствующие классы, их правительства, их дипломатия, их пресса стали преподносить свои новые или обновленные политические доктрины в форме многообразных политических лозунгов. Вдохновители этих по-

    литических доктрин и империалистских лозунгов в известной мере сами становились пленниками ими же созданной идеологии. Порой они становились также жертвами своих собственных измышлений. Появилась политика империалистского «престижа». Любой инцидент в никому дотоле неизвестном пункте безводной пустыни мог быть превращен в событие «национального» значения, в факт, затрагивающий «национальные интересы», угрожающий «национальной чести», «национальному флагу» и т. п. Незначительным столкновениям, имевшим место на колониальной периферии или даже только предполагаемым, всегда можно было придать в Европе такой политический резонанс, какой ни в малой мере не мог соответствовать незаметному значению далекого события. Правительство осуществляло военные мероприятия. Через печать жестокая политическая лихорадка распространялась на всю Европу. В напряженности международной обстановки всплывали на поверхность другие, старые или новые, вопросы, разделяющие соперников, вызывающие распри и угрозу войны. Назревший конфликт давно перерос вызвавший его первоначальный повод. Инцидент, давший исходный толчок последующим, более значительным и даже грозным событиям, уже успевшим перекинуться на международную арену, мог быть настолько продвинут на задний план, что широкая публика и так называемое «общественное мнение», столь ловко формируемое, имели все основания вскоре просто забыть об этом первоначальном инциденте. Бывало и. так, что об этом более всего заботилось само правительство: оно-то с самого начала знало, что повод был не более как только необходимым вымыслом, но оно действовало так, как будто верило самому себе. Это было необходимо для успеха дела. Вильгельм II впоследствии сумел найти выражение для этих и подобных политических методов в глубокой «моральной» сентенции:    «Когда делается гадость,— надо, чтобы она

    удалась».112

    Когда борьба стала развертываться до планетарных масштабов, возможности для трений, столкновений, конфликтов и просто для провокаций и организаций «гадостей» неизмеримо увеличились. В этих условиях политика поддержания «престижа» дошла до таких крайностей, каких она ранее вообще никогда не имела и иметь не могла. Она стала необходимым атрибутом империалистской политики и империалистской идеологии с ее новыми или обновленными политическими понятиями, принципами и даже новыми формами беспринципности. Стали говорить о «сферах влияния» и о преимущественных интересах, о концессиях и о вековых арендах. Стали говорить об экономическом проникновении и о политическом протекторате, и эти старые слова приобретали новый смысл. Многие политические понятия представились как бы вывороченными наизнанку. Новый жаргон империалистской дипломатии превратил экономическую помощь в синоним экономического порабощения, «мирное проникновение» в синоним политического закабаления, «умиротворение» оказалось военной экспедицией, «дипломатический совет» — ультимативным требованием, «договор о дружбе» — санкцией насилия, «политика свободных рук» — политикой свободы разбоя и разжигания войн, политика невмешательства — политикой прямого или косвенного вмешательства,

    защита малых народов — требованием отказа от их прав в пользу сильного хищника. Так, говоря словами гетевского Мефистофеля, «Vernunft wird Unsinn, Wohltat — Plage»,— «разумное становится бессмыслицей, благодеяние — язвой».

    Тайная дипломатия предоставляла различные возможности для подобной политической эквилибристики. За ее кулисами можно было заключать союзы против врагов и одновременно союзы с теми, кто считался врагом, против тех, кто считался союзником. Можно было одновременно принимать тайное участие в двух или нескольких международно-политических комбинациях, преследующих различные, несовместимые и даже прямо противоположные цели, с тем, чтобы при удаче из каждой извлечь выгоду. Можно было тайной сделкой с одним из партнеров устранить возможности или отсрочить нежелательное осуществление тайной сделки с другим партнером, с тем, чтобы в благоприятный момент обойти обоих. Можно было тайно подталкивать державы к столкновению, чтобы в решающий момент самому остаться в стороне. Следует ли перечислять все те возможные варианты внешнеполитических и дипломатических ухищрений, которые разыгрывались на шахматной доске империалистской борьбы? В этом волчьем мире борьбы всех против всех, под темным покровом дипломатической и военной тайны, стала создаваться система союзов и группировок, соглашений и комбинаций, страховок, перестраховок и даже страховок относительно перестраховок. Все это в многообразных формах возникало, рушилось и снова возникало в других многочисленных проявлениях и на еще менее устойчивой основе.

    При беспрерывно меняющемся соотношении сил и меняющейся обстановке диалектика империалистской борьбы и соперничества чрезвычайно сближала представления о друге и недруге, о выгоде и ущербе, о гарантиях и опасностях, об обязательствах и возможности отказа от Них. По мере роста финансового капитала его интересы — основные или ' второстепенные, длительные или преходящие, подлинные или кажущиеся — становились повелителем как при начертании целей, так и при выборе методов и средств для достижения этих целей. Высшим принципом нарождающейся империалистской дипломатии стала полная беспринципность. Это — единственное, в чем она всегда оставалась верна себе. Но главная ее функция заключалась в том, чтобы традиционной тайной скрыть от взоров народных масс грубо материальные, алчные и эгоистические интересы господствующих классов, их подозрительные сделки и сговоры, их преступные заговоры против свободы народов и против мира.

    Во всяком случае эти черты прикрывали собой реакционный и агрессивный характер, свойственный внешней политике и дипломатии всех капиталистических держав, вступивших на путь империалистского развития. Но особенно выразительные и угрожающие формы они приобрели во внешней политике и дипломатии германского империализма, который, еще только формируясь, уже мог полностью опираться на созданный юнкерством милитаризм опруссаченной Германии. Неизмеримо усиливая свою экономическую мощь, монополистический капитал оставил политическую власть и военную мощь в руках юнкерства, являвшегося главной опорой монархии. Это сближение между монополистической буржуазией и юнкерством имело многообразные формы. Усиление буржуазии в конце XIX в. вовсе не повлекло за собой ослабления позиций юнкерства. Этот класс составлял не более одной десятой процента всего населения, но зато являлся хозяином почти тридцати процентов всей

    земли. В годы затяжного аграрного кризиса он не только не пострадал, но, наоборот, умело, а главное, с выгодой использовал систему аграрного протекционизма в своих интересах: находясь у власти, он имел возможность эту выгоду подарить сам себе. Вечные, неистовые крики о «разорении» сельского хозяйства, раздававшиеся из кругов «Союза сельских хозяев», всецело касались крестьянства, мелкого и среднего: для крупных землевладельцев это было лишь удобной дымовой завесой, которую они применяли, чтобы с помощью государства, их государства, добиться нужных им выгод и целей. Как отметил граф Антон Монте, прусский посланник в Мюнхене, «жадность консервативных аграриев превосходит только их ограниченность».113 Впоследствии, когда на мировом рынке цены на продукты сельского хозяйства основательно поднялись, аграрии, отнюдь небезуспешно, добивались использования и этой благоприятной экономической конъюнктуры в своих интересах. Вместе с тем они ревниво взирали на еще более быстро растущие богатства и социальное могущество промышленной и финансовой буржуазии.

    Кризисы, периодически сменяющиеся, являлись обычно могучими толчками в перераспределении богатств. Нанося жестокие удары ремеслу, мелкой и даже средней буржуазии, кризисы способствовали концентрации капиталов в руках крупной буржуазии — промышленной и финансовой. Эта буржуазия, давно забыв свои ранние и мимолетные демократические и даже просто либеральные увлечения, пресмыкалась перед монархией. Опасаясь разбудить революционные страсти многочисленного рабочего класса, она охотно отказывалась от притязаний на государственную власть и готова была раболепно считать эту власть прерогативой юнкерства. Для повседневной борьбы с рабочим классом и его профессиональными организациями крупный капитал, уже выступающий в виде картелей, синдикатов и т. д., создал и специальные предпринимательские союзы. Эти союзы, с одной стороны, имели тесный контакт с правительством, а с другой — вели повседневную борьбу с рабочим классом и его организациями, профессиональными и политическими. Только за последние пять лет XIX в., в годы промышленного подъема, в Германии возникло 138 новых предпринимательских союзов.114 Но эти классовые организации буржуазии вовсе не были разобщены: «Центральный союз германских промышленников» уже стал одним из главных штабов реакционной политики монополистического капитала.

    В последние годы XIX в., когда формирование империализма подходило к своему завершению, в Германии явно обозначилось усиление реакции по всей линии — как во внутренней, так и во внешней политике, проходившей под знаком растущей экспансии. Эти годы прошли и под знаком нового наступления господствующих классов на широкие массы трудящегося народа, в особенности на рабочий класс. Наступление имело в виду снизить жизненный уровень трудящихся, лишить их политических прав, подорвать влияние социал-демократии и связанных с нею профессиональных союзов, подчинить рабочий класс идеологическому и политическому влиянию буржуазии.

    В условиях нарастающего соперничества с другими империалистскими державами, когда в руководящих кругах финансового капитала стала вызревать идея борьбы за мировое господство, крупная буржуазия была заинтересована в том, чтобы, говоря словами Ленина, «создать нечто вроде союза... рабочих данной нации со своими капиталистами против остальных стран».115 В этом союзе, если бы его удалось добиться, буржуазия видела наиболее действенное средство, которое могло бы предотвратить капиталистический строй от революционных потрясений в мирное время и обеспечить ее социальный тыл в условиях военного столкновения с другими державами, предпринятого в интересах империалистского передела мира.

    Уже в конце XIX в. в Германии, как и в других империалистских странах, сложились экономические условия, на основе которых начали формироваться две тенденции в рабочем движении. «С одной стороны,— писал Ленин,— тенденция буржуазии и оппортунистов превратить горстку богатейших, привилегированных наций в «вечных» паразитов на теле остального человечества, «почить на лаврах» эксплуатации негров, индийцев и пр., держа их в подчинении при помощи снабженного великолепной истребительной техникой новейшего милитаризма. С другой стороны, тенденциямасс, угнетаемых сильнее прежнего и несущих все муки империалистских войн, скинуть с себя это иго, ниспровергнуть буржуазию». 116 Эта связь империализма с оппортунизмом в рабочем движении раньше и наиболее ярко раскрылась в Англии, так как именно здесь, раньше, чем в других странах, сложились некоторые крупные отличительные черты империализма, причем специфически колониального типа.117 Но и в Германии в последние годы XIX в. связь империалистской буржуазии и социал-оппортунизма уже установилась.

    В эти годы прибыли немецких капиталистических монополий продолжали расти. Что касается заработной платы рабочего класса, то, оставаясь прежней в номинальном выражении, она реально уменьшилась в связи с высокими ценами на предметы первой необходимости. Важно также отметить, что вступление германского капитализма в стадию империализма повлекло за собой увеличение интенсивности труда, усиление эксплоатации рабочего класса, общее ухудшение его материального положения. Происходило непрерывное абсолютное и относительное обнищание рабочего класса.118

    В то же время среди некоторых слоев рабочего класса начала выделяться небольшая группа, заработная плата которой повышалась, а уровень жизни и весь быт, в общем мещанский, мелкобуржуазный, поднимался над уровнем жизни основных пластов рабочего пролетариата. Так, сливаясь с мелкой буржуазией, эта прослойка лучше оплачиваемых рабочих стала превращаться в своего рода рабочую аристократию, социальная и политическая функция которой оказалась гораздо более значительной, чем ее удельный вес в количественном выражении: она стала проводником буржуазного влияния и буржуазного развращения в рабочем классе. Буржуазия была весьма заинтересована в формировании и в поддержании рабочей аристократии, тем более, что расплачиваться с нею она могла крохами тех огромных сверхприбылей, которые извлекала из различных источников, всегда за счет эксплоатации огромных масс трудящихся, не считая своего рабочего класса. Германская буржуазия, в отличие от английской, не обладала обширной и богатой колониальной империей, многомиллионное население которой являлось объектом жесточайшей эксплоатации и огромным резервуаром сверхприбылей. Все же и германская буржуазия извлекала некоторую толику сверхприбылей из своих, а еще больше из английских колоний, куда проникали и ее товары и ее капиталы. Она не обладала монополией на мировом рынке, но уже стремилась к завоеванию этого положения.

    В некоторых отдельных и притом немаловажных отраслях Германия уже в то время стала монополистом или крупнейшим участником мировых монополий. В качестве примера можно указать на динамитный картель, в котором, наряду с немецкой фирмой «Кельн-Ротвайль», принимали участие английская фирма «Нобель динамит» и американская фирма «Дюпон». Кроме того, Германия имела в своем распоряжении и другие источники сверхприбылей, довольно разнообразные и возрастающие. Прибыли, полученные в результате трех войн, проведенных Бисмарком в Европе в 60—70-х годах, конечно, не ограничивались только контрибуцией, полученной от Франции после ее разгрома. Как известно, они дали большой толчок для деловой активности буржуазии. Не следует забывать и того, что Германия имела возможность беспощадной эксплоатации более миллиона иностранных рабочих — поляков, итальянцев, русских и австрийских славян, работавших в шахтах и на сезонных работах в сельском хозяйстве. Положение этих иностранных рабочих немногим отличалось от положения колониальных рабов. Большое значение имели прибыли, извлекаемые из капиталовложений за границей — в Европе, в Америке, а затем и в других частях света. Крупным источником сверхприбылей являлись эксплоатация сельскохозяйственного населения, а также монопольные цены, которые, будучи установленными на внутреннем рынке, ложились тяжелым бременем на самые широкие массы немецкого народа.

    «Понятно,— писал впоследствии В. И. Ленин,— что из такой гигантской сверхприбыли (ибо она получается сверх той прибыли, которую капиталисты выжимают из рабочих «своей» страны) можно подкупать рабочих вождей и верхнюю прослойку рабочей аристократии. Ее и подкупают капиталисты «передовых» стран — подкупают тысячами способов, прямых и косвенных, открытых и прикрытых».119 Этот подкуп происходил и в Германии и притом также в больших размерах и в разнообразных формах. Политические последствия этого экономического факта становились все более значительными и серьезными с точки зрения коренных исторических интересов рабочего класса. К этому присоединялось и растущее влияние мелкобуржуазных элементов, проникавших — в результате их разорения — в среду рабочего класса.

    Еще в 1885 г. Энгельс предостерегающе писал одному из лидеров социал-демократической партии В. Либкнехту, что «мелкобуржузный элемент в партии все более и более берет верх».120Через десять лет наиболее наблюдательные люди в правящих кругах Германии с удовлетворением отмечали, что приток мелкобуржуазных элементов в социал-демократическую партию отражается на общем направлении ее политики в смысле отхода от революционных традиций рабочего класса. С этим связывались их надежды на полное перерождение партии. Так, еще в 1895 г. граф Монте, прусский посланник в Мюнхене, внимательно следя за политической жизнью в Германии, писал: «Социал-демократия, как говорят хорошо осведомленные люди, завоевывает все более широкий круг приверженцев среди мелких чиновников, почтовых служащих и т. д. Есть надежда, что она постепенно переродится в радикальную левую. Любопытно,— заключал он,— что уже сегодня во многих вопросах социал-демократические депутаты являются прямо-таки опорой праеитель-ства».121 В дальнейшем этот мелкобуржуазный элемент вместе с формирующейся рабочей аристократией стал проводником политического и идеологического влияния буржуазии на рабочий класс, нарождения и развития оппортунистических сил в рабочем движении. Как установил

    В. И. Ленин, «оппортунизм порождался в течение десятилетий особенностью такой эпохи развития капитализма, когда сравнительно мирное и культурное существование слоя привилегированных рабочих «обуржуазивало» их, давало им крохи от прибылей своего, национального капитала, отрывало их от бедствий, страданий и революционных настроений разоряемой и нищей массы».122

    В борьбе против революционных настроений и демократического движения широких масс немецкого народа, в борьбе против рабочего класса и его социалистических идей прусско-германское государство всегда стояло на страже интересов крупной собственности. Всем своим военным и политическим авторитетом оно импонировало бюргеру и превращало его в «верноподданного».123

    На этой почве, на почве борьбы против рабочего класса и социалистического движения, уже давно обнаружилось если не полное единство, то во всяком случае общность интересов обоих господствующих классов. В конце XIX в., когда уже так далеко зашел процесс сращивания между промышленным капиталом и банковским, сближение между кругами старой землевладельческой аристократии и кругами крупного промышленного капитала и банковской плутократии еще более усилилось. Превращение крупных землевладельцев одновременно во владельцев винокуренных или сахарных заводов стало довольно обычным явлением. Но к этому времени не менее обычным явлением было помещение аграриями большей части их доходов в облигации крупных промышленных предприятий. Речь идет не только о таких крупных аграриях-мультимил-лионерах, какими являлись Гогенцоллерны и другие царствующие семьи, но и о таких представителях крупной землевладельческой аристократии, как граф Арним (владелец 93 поместий размером 76 тыс. га), барон Эккардштейн, князь Путбус, герцог Ратибор и др. Более широкие круги владельцев поместий в 1—2 тыс. га стали также приобщаться к «хозяйству». В политическом отношении это было тем более важно, что этот класс людей поставлял руководящие кадры в государственный аппарат. Отсюда рекрутировались кадры и генералитета и офицерского корпуса.

    Участие аграриев в «хозяйстве» принимало многообразные формы. В одних случаях имело место непосредственное (открытое или скрытое) участие политически влиятельных лиц в промышленных предприятиях и даже в наблюдательных советах, в других случаях — содействие в предоставлении тем или иным фирмам государственных заказов на весьма выгодных условиях. Многие из них считали возможным не только принимать участие лично или через подставных лиц в коммерческих и промышленных предприятиях, но и предоставлять фирмам и предприятиям (возможность прикрыться их высоким аристократическим именем,

    использовать их связи в правительственных кругах и т. д. Разумеется, это было небезвыгодно для обеих сторон.

    Стали учащаться случаи, когда крупные чиновники, сохраняя свои связи в государственном аппарате, переходили на службу в частные или акционерные предприятия и фирмы. Именно тогда в Германии появился общеизвестный тип бюрократа, встречающийся и в правительственных канцеляриях, и в дирекциях банков и крупных предприятий,— вылощенного, самодовольного, самоуверенного, с обязательной толстой сигарой во рту и с жемчужной булавкой в галстуке. В этот период социальный вес бюрократических элементов, несомненно, усилился. Эти элементы сыграли немалую роль как посредствующее звено, сближающее оба господствующих класса — крупное землевладение и крупную буржуазию.

    Усвоив, что миллионные доходы, получаемые от промышленности, ничем не отличаются от миллионных доходов, извлекаемых из поместий, крупнейшие аграрии стали превращаться одновременно и в крупнейщих баронов промышленности. Примером может служить участие князей Плесе и Генкель фон Доннерсмак, графов Шаффготш, Баллестрем и других представителей аристократической знати Силезии в горнозаводской промышленности своего района. Многие из них становились участниками или даже учредителями всякого рода колониальных предприятий,124 иногда весьма подозрительного, спекулятивного характера.125 Но этот процесс сближения аристократических и дворянских кругов с крупнокапиталистическими кругами не являлся односторонним. Банки производили немалые операции с ипотечными ценностями. Некоторые наиболее крупные магнаты промышленности становились также владельцами земельных недр. Стремясь поднять свой социальный вес, многие представители финансового и промышленного мира добивались дворянских и государственных титулов. Из наиболее крупных промышленников, кажется, только Тиссен, Крупп и Кирдорф сохранили свои буржуазные фамилии: и без дворянского титула они чувствовали себя полновластными промышленными феодалами. Вообще же очень многие представители банковских, купеческих и промышленных кругов были возведены в дворянство.

    Уже издавна повелось, что прусские короли дарят дворянский титул своим лейб-банкирам. Одним из первых банкиров, возведенных еще при Фридрихе II в прусское дворянство, был француз де-Ружеко. Во времена Вильгельма I дворянские титулы получили директор банка «Учетное общество» Адольф Ганземан, глава банкирского дома Краузе, банкир Гершель Блейхредер, который вел денежные дела «железного канцлера». При Вильгельме II возведение крупных финансистов и промышленников в дворянство, наделение их титулами и орденами стало весьма обыденным явлением. Многие из этих буржуа приобретали дворянские имения или путем заключения браков придавали себе черты аристократического «благородства». Они пользовались тем, что землевладельческие круги со своей стороны искали случая позолотить свои ветхие аристократические гербы.126 Сближаясь с крупной буржуазией, юнкерство сохраняло свои господствующие позиции в государственном аппарате и © армии, в усилении которой были заинтересованы и империалистские круги. В ее увеличении и постоянном перевооружении тяжелая промышленность и другие поставщики государственных заказов видели для себя прямую и непосредственную выгоду. Оба господствующих класса видели в армии орудие борьбы против рабочего социалистического движения. Они видели в ней и главное орудие борьбы против соперников на континенте в сфере новой «мировой политики». Старый агрессивный дух, который всегда культивировался юнкерством в Пруссии и в Германии, придал империалистской агрессии и стремлению к захватам еще более острую форму. В. И. Ленин так определил характер германского империализма: «Здесь мы имеем «последнее слово» современной крупнокапиталистической техники и планомерной организации, подчиненной юнкерски-буржуазному империализму».127 Германская дипломатия в конце XIX в. и была дипломатией юнкерски-буржуазного империализма.

    4

    С первого же момента своего существования Германская империя предстала перед миром как государство милитаристского типа. Ни в одной европейской стране господствующие классы не поддерживали культ милитаризма и войны с такой настойчивостью и последовательностью, и нигде в мире, за исключением Японии, военно-разбойничьи традиции, сохранившиеся со времен феодализма, не возводились с такой пышностью и с таким постоянством в ранг государственного принципа и высшей добродетели, как это было в Пруссии и в опруссаченной Германии. С тех пор как Пруссия практически приступила к сколачиванию Германской империи под своим главенством, «старый Фриц» — прусский король-кондотьер Фридрих II, один из отцов милитаристской системы,128 превратился в кумира не только юнкерства, но и мещанства, которое всегда готово было испытывать страх и поклоняться перед саблей военного и полицейского чина, облеченного государственной властью. Облекая этот культ в философские одеяния, Гегель утверждал, что прусское государство является воплощением абсолютного духа, и усматривал «высокое значение войны» в том, «что благодаря ей... сохраняется нравственное здоровье народов...». «Война,— проповедовал он,— предохраняет народы от гниения».129 Так идеалистическая философия как бы спешила сойти с Олимпа своих абстрактных категорий на землю, чтобы возвеличить прусское государство до абсолюта и придать сложившимся в Пруссии историческим традициям милитаризма и агрессивной войны свою идеологическую санкцию и моральное оправдание. Это имело немалое значение; впоследствии, как отметил Ф. Энгельс, «суеверная вера в государство перешла из философии в общее сознание буржуазии и даже многих рабочих».130

    После этого не приходится удивляться тому, что генерал Мольтке, один из наиболее типичных представителей прусско-германской военной идеологии, стремясь поднять свои агрессивные военные планы до уровня философских категорий, поучал своих последователей:    «Вечный

    мир — это мечта и даже далеко не прекрасная; война же составляет необходимый элемент в жизни человечества».131 В конце XIX в. Генрих фон Трейчке, которого В. И. Ленин относил к числу «немецких казенно-полицейских историков»,132 собирая в Берлинском университете большую аудиторию юнкерской и буржуазной молодежи, прославлял прусско-германские милитаристские традиции и пытался дать им широкое историческое обоснование: «Кто знаком с историей,— говорил он,— тот знает также, что было бы изувечением человеческого общества, если бы мы захотели удалить из мира войну».133 В другой раз юн утверждал: «В моменты великих кризисов народной жизни война есть всегда более мягкое целебное средство, нежели революция, потому что война охраняет верность родине и ее исход является как бы приговором бога».134 Историческая концепция Трейчке, разработанная в крайне националистическом и агрессивном духе, наложила глубокий отпечаток на всю милитаристскую идеологию германского империализма, формировавшегося в конце XIX в. Проникнутый фанатической верой в историческую миссию прусской династии Гогенцоллернов, Трейчке со столь же фанатической ненавистью относился к народу, демократии и социализму. Его концепция была призвана оправдать разбойную роль прусского государства и армии и прославлением старопруоских традиций подкрепить новые устремления Германской империи.

    Но еще Генрих Гейне, великий немецкий поэт, раскрыл подлинную, реакционную сущность этих традиций. «У нас, немцев,— писал он,— летопись средних веков не закончена, и самые новейшие ее страницы залиты кровью наших близких и друзей, и эти блестящие панцыри еще прикрывают живые тела наших палачей». Прошли десятилетия, Пруссия уже сумела навязать свое господство всему немецкому народу, но ничто не изменилось в королевстве Прусском: как и раньше, милитаризм продолжал свое существование и даже, более того, расширял и укреплял свое влияние во всех областях политической жизни. Ф. Энгельс дал глубокое и справедливое объяснение этому факту. «До тех пор,— писал он в 1870 г.,— пока прусская династия и прусское правительство будут продолжать свою традиционную политику, им нужна армия, являющаяся послушным орудием этой политики»,— «олигархической внешней и реакционной внутренней политики».135

    После объединения Германии на прусской основе, когда среди господствующих классов, вовсе не насыщенных «национальным делом», появились стремления подчинить себе и другие европейские народы, размеры и культ армии возросли в такой же степени, как и политическое влияние всей прусско-юнкерской военной касты. В то время только королевства Баварское, Саксонское и Вюртембергское получили возможность сохранить (и то только в мирное время) собственную армию, обладавшую большей или меньшей самостоятельностью. Все остальные армии немецких государств были включены в прусскую военную систему и, таким образом, получили возможность испытать, что представляла собой эта система на практике. Еще Фридрих II утверждал, что прусский солдат должен бояться своего офицера больше, чем врага. Эта цель вполне отвечала вкусам и интересам прусской военной касты, которая рассматривала крестьян как рабочую скотину, а солдат — как орудие, подчиненное и действующее при помощи шпицрутенов и палочной дисциплины в буквальном смысле слова. В насаждении подобного рода методов немалую роль играло то обстоятельство, что чванливость и высокомерие заскорузлого прусского офицерства, в особенности после войн 1864—1871 гг., далеко превосходили их действительные способности. По словам Энгельса, который, как известно, отлично разбирался в военных делах, «прусские младшие офицеры и фельдфебели, будучи не в состоянии выполнить возложенную на них задачу, относятся к своим подчиненным с грубостью и жестокостью, которые вдвойне отвратительны из-за их педантичности».136 Тогда же он отметил, что «...армейские педанты хотят такой армии, которая бы своей муштровкой, общим видом и солидностью не имела равных среди остальных европейских армий...» 137

    После военного разгрома Франции это стремление застращать Европу своей армией, воспитанной в духе прусских традиций, в духе чванливости, педантичности и агрессивности, приняло еще небывалые дотоле формы. Все, чем кичилась прусская армия, даже наиболее отвратительные ее черты, было выставлено напоказ, и нельзя сказать, чтобы наблюдатели-современники приходили в восторг от того, что им довелось видеть в опруссаченной Германии. Глеб Успенский, выдающийся русский писатель-демократ, совершивший путешествие в Германию вскоре после ее воссоединения,'описывал свои впечатления в следующих словах: «Вы только переехали границу,—...хвать, стоит Берлин, с такой солдатчиной, о которой у нас не имеют понятия... Палаши, шпоры, каски, усы, два пальца у козырька, под которым в тугом воротнике сидит самодовольная физиономия победителя, попадаются на каждом шагу, поминутно: тут отдают честь, здесь меняют караул, там что-то выделывают ружьем, словно в помешательстве, а потом с гордым видом идут куда-то... Но существеннейшая вещь — это полное убеждение в своем деле... Спросите любого из этих усов о его враге и полюбуйтесь, какой в нем сидит образцовый сознательный зверь».138

    Этот зверь постоянно оттачивал свои железные когти. До войны с Францией правительство и инспирированная им публицистика пытались убедить немецкий народ, что рост вооружений диктуется опасностью извне и что как только «наследственный враг Германии» — Франция будет разгромлена, начнется эра мира, всеобщего благоденствия и ограничения вооружений. Август Бебель, вождь немецких рабочих, выступая осенью 1870 г. в северогерманском рейхстаге, а «весной 1871 г.— в обще-германоком рейхстаге (он являлся тогда единственным депутатом социалистической партии), публично разоблачал эту легенду, созданную в целях обмана немецкого народа, уже познавшего на своих плечах тяжесть милитаризма. И действительно, после военного разгрома «наследственного врага» прусско-германский милитаризм получил новую пищу для своего роста и новые аргументы в виде французского реваншизма.

    Правящие классы, встревоженные Парижской Коммуной и тем влиянием, которое она оказала на рабочее и социалистическое движение в Германии и других европейских странах, рассматривали армию не только как орудие внешней политики и военной агрессии, но и как орудие укрепления своего господства в стране и военной интервенции. Бисмарк и Мольтке уже использовали прусско-германскую армию в целях военной интервенции во Франции и удушения Парижской Коммуны.139 Этот опыт не прошел даром с точки зрения использования милитаризма в интересах борьбы против развития рабочего и социалистического движения, в интересах реакции. «Мы не можем,— писал Мольтке,— обойтись без армии ни во внутренней политике... ни во внешней».140 По собственному признанию Бисмарка, Парижская Коммуна заставила его провести не одну бессонную ночь. И Мольтке испытывал постоянный страх, когда думал о революции и о ее вождях — «профессорах баррикад». Создавая и расширяя армию, он всегда боялся народа, который, будучи вооружен, может выйти из повиновения. «Легко раздать ружья, но не так легко получить их обратно»,— признавался Мольтке.

    В атмосфере неслыханного ранее агрессивного национализма золотой поток миллиардов, полученных Германией в результате войны с Францией, был почти полностью использован на подготовку новой войны — на увеличение и перевооружение армии, на строительство казарм и стратегических железных дорог, на усиление старых крепостей и возведение новых. В то же время начали проводиться различные преобразования всей германской военной организации. Не раз, учитывая настроение в стране, рейхстаг сопротивлялся, или делал вид, что сопротивляется, требованиям бисмарковского правительства, имевшим в виду новые и новые ассигнования в интересах растущего милитаризма. Но каждый раз дело заканчивалось победой юнкерско-милитаристской клики: Бисмарк распускал рейхстаг и при помощи всякого рода избирательных махинаций в. конце концов сколачивал в рейхстаге то хотя и незначительное, но послушное большинство, которое вотировало нужные ему военные законы и военные кредиты/Уже в 1874 г., через три года после заключения Франкфуртского мирного договора, был принят закон об увеличении германской армии в среднем с 350 тыс. человек (солдат и офицеров) почти до 402 тыс., а также закон о всеобщем ополчении. Но еще до истечения срока действия этих законов численность армии была снова увеличена на 25 тыс. человек (не считая офицеров, вольноопределяющихся, военных врачей и т. д.). Кроме того, усиление армии достигалось путем ежегодного призыва запасных. В феврале 1887 г. в обстановке созданной им «военной тревоги», в целях разжигания в стране националистических инстинктов, Бисмарк бросил в рейхстаге крылатую фразу, столь же хвастливую, сколь и вызывающую: «Мы, немцы, боимся только бога и больше никого на свете». Доказательством тому были 151 млн. марок, вновь отпущенные рейхстагом на вооружения, закон о дальнейшем увеличении армии более чем на 40 тыс. человек и другой закон, который вновь реорганизовал систему ландштурма (в частности, служба была продолжена на три года).141 В 1890 г. последовало новое увеличение германской армии почти на 20 тыс. человек, а в 1893 г., при Каприви, еще на 70 тыс. Таким образом, за 20 лет численность армии увеличилась более чем на 50%, в то время как в тот же период население увеличилось не более чем на 25%.142 Рост вооружений в опрус-саченной Германии понуждал и другие государства вооружаться усиленными темпами; в конце концов вся Европа превратилась в огромный вооруженный лагерь, разделенный государственными границами. Всеобщий рост милитаризма тяжелым бременем ложился на плечи народов. В особенности этот рост усилился тогда, когда капитализм, породивший милитаризм, начал вступать в империалистскую стадию своего развития. За первые четверть века своего существования Германская империя, сложившаяся в результате войн, истратила на вооружения в целях подготовки новой войны почти 16 млрд. марок. Так немецкий народ стал расплачиваться за то, что объединение Германии произошло не на демократической, а на прусско-милитаристской основе.

    Правительство и господствующие классы тратили немало средств и усилий для насаждения и укрепления милитаристского духа в стране. С этой целью в Германии уже давно были созданы «союзы бывших военных». В 1896 г. при открытии памятника Вильгельму I в Тюрингии, на холме Кифгауэр, эти союзы объединились в «Кифгауэрскую федерацию», которая насчитывала 2,5 млн. членов. Считалось, что каждый член союза, следуя девизу «верность кайзеру, империи, своему государю и отечеству», должен выступать не только как «военный в гражданской одежде», но и как открытый противник социалистического движения. Но оказалось, что некоторые элементы этого союза сами подпали под влияние социал-демократической партии и на выборах в рейхстаг отдали ей свои голоса. Это вызвало тревогу и негодование среди руководящих деятелей «Кифгауэрской федерации». В 1898 г., на съезде в Вейсенфельсе, генерал фон Шпиц, председатель «союза бывших военных», обрушился на «лицемеров и изменников», угрожая «выбросить таких людей из нашей среды» и настойчиво призывая «всеми способами бороться против социалистов».143 Последнее являлось одной из основных задач милитаристских организаций.

    Со своей стороны социал-демократическая партия вела борьбу против милитаризма, рост и пагубные последствия которого не могли остаться незамеченными. А. Бебель, признанный вождь партии и рабочего класса, со всем присущим ему темпераментом и убежденностью неустанно выступал против милитаризма, обнажая перед лицом немецкого народа, каковы экономические корни и классовые цели милитаристской системы в целом. С трибуны рейхстага и на собраниях, на партийных съездах и в печати он с цифрами в руках показывал, что растущие расходы, связанные с непрерывным ростом вооружений, покрываются за счет чрезмерной эксплоатации трудящегося населения в интересах небольшой группы господствующих классов. Он показывал также, каковы могут быть конечные результаты начавшейся гонки вооружений, сухопутных и морских. Утверждая, что эти вооружения имеют своей целью «обеспечить классу капиталистов и предпринимателей внутренний рынок и завоевать им рынок мировой», он заключал: «Буржуазное общество погибнет от экономической или военной катастрофы или от той и другой вместе, и в каком бы виде ни наступила эта катастрофа, она очень скоро вселит сознание в экономически и политически эксплоа-тируемые классы, т. е. в огромное большинство народа, что так дальше продолжаться не может. Только коренное переустройство всего существующего строя даст тогда единственное и вместе с тем основательное средство спасения». Одну из насущнейших задач социал-демократии Бебель усматривал в том, чтобы, не дожидаясь коренного переустройства общества, бороться против системы милитаризма, в поддержании которой зашпгересованы только господствующие классы. С этой целью правительственным планам увеличения германской армии и усиления вооружений он противопоставил план военных реформ, «которые,— как он утверждал,— в достаточной степени удовлетворяют действительным целям военной организации, защите отечества от всякого нападения извне и в то же время делают невозможными войны с целью нападения и завоевания». Его план состоял в том, чтобы вместо постоянной армии создать народную милицию, содержание и вооружение которой требовало меньше затрат и которая по духу была бы чужда агрессивному и реакционному милитаризму. Свой план Бебель подкреплял ссылками на некоторых современных ему немецких военных писателей (например Блейбтрея), которые на основании исторического опыта приходили к выводу, что «во всех крупных катастрофах великих культурных государств — Англии, Франции, Соединенных Штатов, Пруссии — страну спасла не постоянная армия, а сила народная, во всей ее непосредственности». 144

    Антимилитаристская деятельность Бебеля вызвала беспокойство не только в правительственных, но и в более широких милитаристских и реакционных кругах. Эти круги инспирировали выпуск популярной литературы, дешевой по цене и еще более по мыслям, которая должна была изобличить Бебеля в злокозненности, невежестве и других смертных грехах. Но эти памфлеты, написанные в развязном тоне, сами рассчитаны были на невежество своих читателей. 145 Они составляли только часть той широкой, систематической и шумной пропаганды, которая проводилась в стране в интересах укрепления милитаризма, нового увеличения вооружений и воспитания широких масс населения в духе шовинизма и агрессии. Конечно, Бебель был не одинок в своей антимилитаристской деятельности. Социал-демократическая партия не только вела пропаганду против милитаризма, но и обычно выступала в то время против всякого увеличения ассигнований на армию и флот. Однако в целом ее антимилитаристская деятельность ни по размаху, ни по содержанию, ни по формам организации далеко не соответствовала тем задачам, которые раскрывались перед партией рабочего класса в тот период, когда складывающийся империализм дал новый мощный толчок дальнейшему росту милитаризма и милитаристского духа. К тому же появившиеся в партии оппортунистические элементы уже искали аргументы, которые должны были оправдать этот рост.

    Возвышение юнкерской Пруссии над всей Германией привело к тому, что не только милитаристский дух, но и милитаристские учреждения стали играть огромную роль в общественной и политической жизни всей страны. Лидеры прусской военной клики так или иначе вмешивались в дела внутренней и внешней политики Германской империи. Правда, обычно они это делали незримо и притом громогласно подчеркивали, что «солдатский долг» не позволяет им прикасаться к вопросам политики, в особенности «партийной политики». Но проницательные современники понимали, какова их подлинная роль и какую роль они еще собираются играть в будущем. Посетив Германию, Салтыков-Щедрин уже без всяких сатирических преувеличений записал: «Вся суть современного Берлина, все мировое значение его сосредоточены в настоящую минуту в здании, возвышающемся в виду Королевской площади и носящем название Главный Штаб». 146 И действительно, главный штаб Пруссии играл такую огромную роль в политической жизни Германии, какую генеральный штаб не играл в то время ни в одной стране мира. Здесь был расположен мозг всемогущего в Германии прусского милитаризма, и, конечно, здесь разрабатывались агрессивные военные планы.

    Большой генеральный штаб, зародышем которого некогда являлась группа свитских офицеров короля, не сразу завоевал то доминирующее положение среди других руководящих военных учреждений, какое он занял в конце XIX в. Сначала он был всего лишь одним из отделов прусского военного министерства. В 1821 г. приказом прусского короля генеральный штаб был выделен из состава министерства и был преобразован в самостоятельное учреждение, однако его начальник все еще оставался в формальном подчинении военному министру.147 Только в 1888 г. было объявлено, что начальнику Большого генерального штаба предоставляется право доклада непосредственно прусскому королю и германскому императору. 148 Этот новый приказ являлся свидетельством признания особой, возросшей роли генерального штаба, но он вовсе не устранял ту формальную путаницу в государственно-административной иерархии военных инстанций, которая была создана в силу того, что Пруссия, установив свое преобладание в Германии, не проявляла никакой склонности поступиться своими прерогативами вообще, а в вопросах военной политики в особенности.

    Между тем уже тогда в Германии существовали четыре армии: прусская (вместе с поглощенными ею контингентами союзных государств она составляла три четверти всего состава армии Германской империи), саксонская, баварская и вюртембергская.149 Соответственно в Германии имелись и четыре генеральных штаба и четыре военных министерства, но не было единого имперского штаба и единого имперского военного министерства. Только один раз (в 1873 г.) Бисмарк сделал попытку поставить вопрос о создании этих учреждений имперского масштаба. Однако сопротивление, которое он встретил со стороны прусского военного министра генерала Роона, а также со стороны Мольтке, заставило его отказаться от своих планов. Поскольку германский кайзер, являвшийся прусским королем, считался «верховным главнокомандующим» над всеми вооруженными силами империи (за исключением баварских, которые подчинялись ему лишь во время войны), прусское военное министерство и прусский Большой штаб, вопреки сложным и неустра-ненным формальным препонам, практически решали вопросы в общегерманских рамках и по сути дела весьма мало обращали внимания на то, каково мнение по этим вопросам военных учреждений Баварии или Саксонии. 150 В организационном и политическом смысле гораздо сложнее были отношения между отдельными милитаристскими кликами, опирающимися на различные военные учреждения, а также между ними и рейхсканцлером, прусским министерством, ведомством иностранных дел и другими руководящими политическими учреждениями и инстанциями Пруссии и Германии.

    Так, например, даже после приказа 1883 г. генеральный штаб формально не имел возможности оказывать влияние на прохождение вопросов о вооружении армии путем непосредственного контакта с имперским канцлером. Его предложения рассматривались в прусском военном министерстве, которое представляло их затем рейхсканцлеру, а по вопросам ассигнований — сначала статс-секретарю ведомства финансов. С другой стороны, все вопросы, связанные с назначениями на военные посты, перемещениями или увольнениями, не являлись компетенцией ни военного министерства, ни генерального штаба, а только военного кабинета, находящегося лично при кайзере. При таком положении дел роль этого военного кабинета, естественно, была очень велика. Здесь при дворе, в военном кабинете решались крупнейшие вопросы военной политики и даже политики вообще. Это вовсе не означает, что военный кабинет являлся в какой бы то ни было степени центром, координирующим деятельность руководящих военных и военно-морских учреждений. Такого центра в Пруссии и в кайзеровской Германии не было. В частности, ни военное министерство, ни Большой штаб — учреждения прусские — не имели непосредственной связи с адмиралтейством — учреждением имперским. Впоследствии, в 1889 г., вместо адмиралтейства были созданы главное командование военно-морских сил и имперское ведомство по военно-морским делам. Одновременно, наряду с военным кабинетом, был создан и личный морской кабинет кайзера, который также не являлся центром, координирующим деятельность военно-морских учреждений. Несколько позднее (в 1897 г.) главное командование военно-морских сил, передав ряд важнейших функций непосредственно командованию флотов Балтийского и Северного морей, было преобразовано в адмиральский штаб, созданный по примеру Большого прусского штаба. 151 Но и между этими штабами не было непосредственного контакта. Давно существовавшая «Комиссия по обороне страны» занималась только вопросами, касающимися сухопутной войны. Что касается личных кабинетов, военного и морского, то они, соперничая между собой, являлись центрами дворцовых и политических интриг. С течением времени их роль продолжала возрастать: в ряде случаев именно здесь принимались решения, которые затем при помощи кайзера навязывались правительству или отдельным министерствам и ведомствам.

    Даже после того как Большой генеральный штаб выделился из состава прусского военного министерства, последнее представляло собой огромный, давно слаженный механизм.152 В больших зданиях министерства, расположенных на Лейпцигерштрассе и на Вильгельмштрассе, уже издавна царил как бы в сконцентрированном виде тот особый дух реакционного пруссачества и невыносимого придирчивого педантизма, который, как отметил Энгельс,153 всегда был присущ офицерам и генералам прусской армии. Формально представляя армию, тесно связанный с интересами всей прусской военщины, военный министр, в качестве члена Союзного совета, на трибуне прусского ландтага и германского рейхстага всегда являлся крупной политической фигурой. Однако еще большую роль в вопросах как внутренней, так и внешней политики он играл закулисно, используя свое влияние при дворе и в руководящих кругах реакционных политических партий, в прусских министерствах, имперских ведомствах и других правительственных инстанциях. Очень часто эти связи и пресловутые прусские «традиции», которые поддерживались юнкерством и военной кастой, восполняли у военного министра отсутствие личных качеств, но даже ничтожества, когда они попадали на этот пост, объявляли себя наследниками Шарнгорста и Роона и пытались разыгрывать роль великих организаторов военного дела. Однако и они вынуждены были считаться с возрастающим влиянием Большого генерального штаба.

    В последние годы XIX в. генеральный штаб превратился в громоздкое учреждение, насчитывавшее в своем составе около 600 офицеров и чиновников высших разрядов.154 Это свидетельствовало об усложнении многообразных задач, связанных с подготовкой новой войны в условиях роста капитализма и его вступления в империалистскую стадию развития. Появление новой техники, размещение промышленности, изменения, которые произошли в соотношении военных и политических сил в Европе,— все это и многое другое приходилось принимать во внимание при разработке стратегических планов, тем более, что в связи с ростом милитаризма и империализма в Германии захватнические аппетиты господствующих классов неизмеримо расширились: они имели в виду не только те или иные соседние области европейских государств, а полный разгром и подчинение этих государств в целях утверждения своего господства в Европе, а в перспективе и над всем миром. Первый отдел главного штаба занимался разработкой общего стратегического плана будущей войны в Европе, а также отдельных планов военных операций на колониальной периферии. В его функции входила разработка планов военной подготовки германской армии, перевозки войск во время мобилизации, сосредоточения и стратегического развертывания армии, разработка новейших вопросов относительно крепостей и вооружения армии. Не меньшее место занимала деятельность второго и третьего отделов, в функции которых входило изучение иностранных армий, военного и экономического потенциала и политической жизни иностранных государств, словом, организация всестороннего шпионажа, в проведении которого многие видные офицеры генерального штаба принимали личное участие. Так, например, генерал Айнем, являвшийся одним из крупных работников второго отдела генерального штаба (впоследствии он дослужился до поста военного министра), в 1891 г., по заданию начальника генерального штаба, тайно отправился в русскую часть Польши, чтобы добыть сведения, касающиеся русской армии.155 Четвертый отдел занимался военно-топографическими работами.156 Кроме того, генеральный штаб широко занимался проведением военно-исторических работ, призванных утверждать и пропагандировать военную идеологию прусско-германского милитаризма и формировавшегося юнкерски-буржуа^ного империализма. Штабные офицеры и военные писатели, занимаясь историей войн, должны были обращаться к таким примерам, которые, будучи возведены в непререкаемый принцип, выдвигались в поучение на будущие времена. Однако их реакционное мышление, лишенное способности раскрывать новые тенденции, выдвигаемые жизнью, могли только культивировать тот «методизм» и те «традиции», сохранение которых юнкерство ставило превыше всего. Правда, после войны с Австрией, а в особенности после войны с Францией военные писатели, поощряемые генеральным штабом, много писали об опасности и устарелости «методизма», но в результате все сводилось к тому, что вместо одних шаблонов, применявшихся в военной тактике и явно устаревших, они выдвигали другие шаблоны, которые свидетельствовали лишь о том, что военная идеология, как и раньше, оставалась полностью реакционной. В конце концов, разрабатывая основные теоретические принципы стратегии, они ничего не могли придумать другого, как в конце XIX в., в условиях формирующегося империализма, вернуться к положениям Клаузевица. 157 Между тем, говоря словами Й. В. Сталина, «Клаузевиц был, собственно, представителем мануфактурного периода войны».158

    Являясь одним из главных бастионов реакции в вопросах военной идеологии и внутренней политики, прусско-германский генеральный штаб в то же время играл большую роль и в решении вопросов агрессивной внешней политики. Получая регулярные донесения от военных атташе, аккредитованных за границей, а также от многочисленных тайных агентов, генеральный штаб всегда был в курсе текущих вопросов, имевших не только военное, но и политическое значение. «Военнополитические новости», которые составлялись на основании этих донесений, посылались кайзеру, рейхсканцлеру, а также в ведомство иностранных дел.159 Нередко эти секретные бюллетени заключали в себе критические замечания по поводу действий или сообщений тех или иных деятелей германской политики и дипломатии за границей, и нередко бывали случаи, когда «высшие сферы» в определенных вопросах поддерживали политическую линию, которая была продиктована генеральным штабом вопреки мнению ведомства иностранных дел. Бывало и так, что, пользуясь своим правом доклада кайзеру, генеральный штаб действовал за спиной рейхсканцлера и дипломатического ведомства, а военные атташе и другие представители генерального штаба за границей не сообразовывались с действием официальной дипломатии, в особенности тогда, когда чувствовали за собой поддержку военного кабинета. В некоторых случаях заграничная служба имела возможность воспользоваться еще одним важным институтом: в качестве личных представителей кайзера при дворах иностранных монархов (например в России) стали назначаться «военные уполномоченные», которые, минуя аппарат дипломатического ведомства и рейхсканцлера, являлись орудием личного вмешательства кайзера в политические дела особо доверительного характера. 160 Имея постоянный доступ в самые «высокие сферы» иностранной державы, «военные уполномоченные», несомненно, играли немалую роль в качестве щупальцев личного военного кабинета и генерального штаба.

    Само собой разумеется, что начальник генеральною штаба, его заместитель или представитель участвовал во всех важнейших совещаниях по вопросам внешней политики. Но влияние генерального штаба, сказывалось и в повседневной его связи с кайзером, ведомством иностранных дел и другими лицами и учреждениями, которые разрабатывали и осуществляли политический курс германского правительства.

    С течением времени прусский генеральный штаб стал как бы государством в государстве, где существовали свои собственные неписаные законы, порядки и отношения. Каждый, кто однажды был допущен сюда, тем самым неизмеримо возвышался в глазах не только своего собственного, юнкерского класса, но и привилегированной военной касты, являвшейся носительницей старопрусских милитаристских традиций. В стране, где среди правящих классов и широких кругов мещанства лейтенант мог стать предметом преклонения, офицер генерального штаба являлся в их глазах уже полубогом, а начальник генерального

    штаба — почти богом, всесильным, .всевидящим и непогрешимым. Его деятельность была покрыта той пеленой таинственности, которая должна была внушить непосвященным благоговение и веру в его мудрость в деле подготовки новой войны. Этот ореол, искусственно созданный вокруг прусского Большого штаба, появился не сразу — только после войн с Австрией и Францией в 1866 и 1870—71 гг..

    Когда Мольтке был назначен (в 1857 г.) на пост начальника Большого штаба, правящие круги в Пруссии увидели в этом просто личное благоволение короля Вильгельма I к одному из своих приближенных. В прошлом бедный датский офицер, Мольтке еще в молодости перешел на службу к прусскому королю. Окончив в Берлине военную академию, он побывал в Турции, а затем в течение ряда лет находился при дворе в качестве воспитателя наследника. В армии его полупрезрительно называли «придворным танцором». Только после сражения при Садовой н после Седана в нем вдруг обнаружили военного «гения», и он сам при помощи многочисленных и услужливых военных писателей немало потрудился, чтобы утвердить за собой эту репутацию. Прежде всего в ход была пущена легенда, будто победы Пруссии над Австрией и Францией — это «чисто военные победы» и что политические факторы в достижении их никакой роли не играли. Именно после битвы под Садовой и начались первые распри между Бисмарком и Мольтке.161 Несколько лет спустя, в 1871 г., Мольтке уже недвусмысленно дал понять, что он считает свой пост начальника прусского генерального штаба равнозначным посту имперского канцлера. 162 По сути дела это выражало собой стремление прусской военщины максимально обеспечить свои кастовые интересы, не подчиняя их никаким другим, хотя в лице Бисмарка прусский милитаризм, как известно, имел одного из самых решительных представителей своей политики. В ряде случаев Мольтке принимал активное участие и в дипломатической деятельности: так, например, в 1873 г. он участвовал в поездке Вильгельма II и Бисмарка в Петербург, где подписал военную конвенцию с Россией. Ни одна военная тревога, спровоцированная Бисмарком в отношении Франции, не осуществлялась без активного участия Мольтке, генерального штаба и его агентов, которые всегда оставались носителями самых агрессивных тенденций и негодовали, когда в силу неблагоприятных политических условий, складывавшихся в Европе, они вынуждались отказаться от своих планов развязывания войны. Именно здесь, в гене-‘ ральном штабе, была создана концепция превентивной войны,163 которая должна была политически оправдать новое военное вторжение германской армии в пределы Франции или нападение на Россию. Мольтке считал, что в целях обеспечения быстрого и решительного разгрома противника германская армия должна обладать военной инициативой и нанести первой сокрушающий удар, прежде чем противник успеет сосредоточить силы для его отражения. В этом плане германской дипломатии отводилась роль прикрытия агрессивных целей германской стратегии. «Для успеха стратегического нападения,— поучал Мольтке,— необходимо сохранять соответственное решение в строжайшей тайне до момента исполнения. В день предъявления ультиматума должна быть объявлена мобилизация, а также следует отдавать приказ о выступлении войск».164

    Ярым сторонником концепции превентивной войны являлся и генерал Вальдерзее, сменивший Мольтке на посту начальника генерального штаба. Типичный представитель прусского юнкерства и агрессивного милитаризма, близкий к ультрареакционным кругам консервативной партии, Вальдерзее уже давно снискал репутацию «политического генерала». Обладая обширными связями при дворе, он начал свою военнополитическую карьеру на посту прусского военного атташе во Франции в те годы, когда Бисмарк и Мольтке уже стали готовиться к нападению на нее. Затем, в 1871 г., после разгрома Франции, он был одно время поверенным в делах в Париже. Заслужив и здесь одобрение «высших сфер», Вальдерзее вернулся в Германию, где, продвигаясь по иерархии штабных должностей в армии, он с 1882 г. стал генерал-квартирмейстером Большою генерального штаба. Мольтке уже был стар, и при его натянутых отношениях с Бисмарком Вальдерзее получил широкие возможности развернуть свою деятельность в качестве «политического генерала» и в то же время услужливого царедворца. Бисмарк вовсе не был в восторге, когда узнал, что престарелый Мольтке, оставляя свой пост, указал на Вальдерзее как на своего преемника. Назначение состоялось, и Вальдерзее, которого в правящих кругах считали «человеком программы», примкнул к тому лагерю, который был недоволен Бисмарком, считая, что его внешняя политика носит недостаточно агрессивный характер. Наблюдая за конфликтом, который нарастал между старым канцлером и молодым кайзером, Вальдерзее, подкрепленный всем авторитетом генерального штаба, самым активным образом способствовал тому, чтобы Бисмарк в конце концов получил отставку. 165 Он не мог простить Бисмарку то, что последний считал несвоевременным начинать войну против России в порядке осуществления старой концепции превентивной войны. Это была откровенно агрессивная концепция, и Вальдерзее вовсе не считал нужным учитывать те серьезные политические последствия, которые могли возникнуть, если бы германская военщина начала действовать без всякого, хотя бы внешнего, оправдания или дипломатического прикрытия своих разбойничьих актов. «Прав тот,— цинично утверждал Вальдерзее,— кто побеждает. Пусть тот, кто повергнут на землю, утешается тем, что он вовлечен в войну, не имея за собой вины».166 Но и «новый курс» Каприви нашел в лице Вальдерзее своего противника: 167 начальник генерального штаба считал, что этот курс во внутренней политике является слишком либеральным, а во внешней — недостаточно агрессивным. Идя на обострение отношений с. Россией, Каприви все же не решался немедленно развязать против нее войну, считая, что она может иметь для Германии катастрофические последствия. Пока Вальдерзее в своей борьбе против Бисмарка имел на своей стороне Вильгельма, он все еще надеялся, что ему удастся претворить в жизнь свои идеи немедленной превентивной войны против России. Но поссорившись с молодым кайзером, он в 1891 г. должен был уйти со своего поста.

    В качестве одного из наиболее типичных представителей прусской юнкерско-милитаристской касты Вальдерзее всегда был сторонником подавления рабочего и социалистического движения при помощи самых крутых мер — политического и даже военного насилия. Уйдя из генерального штаба и получив назначение на пост командира IX армейского корпуса в Гамбурге, Вальдерзее тотчас же приступил к составлению нового стратегического плана — на сей раз плана борьбы, как он говорил* «с восстаниями и путчами» 168 гамбургского пролетариата. Обширный район Гамбурга и Альтоны он рассматривал как поле для сражения и разбил его на четыре оперативных участка, на каждом из которых войска должны были, согласно плану, вести военные действия против восставших. При всех условиях, считал Вальдерзее, необходимо, чтобы народ и в особенности рабочие испытывали страх перед армией, всегда готовой выполнить приказ и выступить против них с оружием в руках. Вот почему во время забастовок, а также первомайских демонстраций не только полицейские части, но и весь гарнизон находился в состоянии полной боевой готовности. Обычно в этот день в городе появлялись многочисленные гусарские патрули, а за городом проводились маневры с участием артиллерийских и саперных частей: пушечная стрельба и взрывы должны были, по мысли Вальдерзее, застращать рабочих. Вскоре «политический генерал», выражая чаяния самых реакционных элементов господствующих классов, стал носиться с планами «превентивной войны» против рабочих: нужно, доказывал он, выступить против рабочих раньше, чем они организуются и поднимутся на борьбу. Но он считал, что в целях проведения насильственных действий против рабочего класса и устройства массового кровопускания необходимо, чтобы германское правительство, сменившись в своем составе, встало на путь установления военной диктатуры.169

    Новый начальник генерального штаба Альфред фон Шлиффен по характеру во многом отличался от своего предшественника. Если Вальдерзее был «политическим генералом», «человеком программы», а в перспективе и кандидатом в рейхсканцлеры, то Шлиффен предпочитал (по крайней мере внешне) проявлять в политических вопросах максимальную сдержанность и никогда не мечтал о карьере политика. Выходец из прусско-юнкерской семьи, он поступил на военную службу и служил в королевской гвардии. Во время войн против Австрии и Франции он состоял в генеральном штабе, где вскоре занял пост начальника французского отдела. На этом посту он находился до 1879 г., когда

    получил назначение 'командиром первого гвардейского уланского полка в Потсдаме, но спустя семь лет снова вернулся в генеральный штаб, став заместителем начальника.

    Когда Шлиффен стал начальником генерального штаба, никто не знал, какие это может иметь последствия, политические и военные. Даже люди из его ближайшего окружения не могли угадать, о чем он думает. Некоторые называли его сфинксом: при всех обстоятельствах лицо его оставалось непроницаемым.170 Руководящие деятели ведомства иностранных дел опасались, что он станет игрушкой в руках экспансивного и сумасбродного молодого кайзера Вильгельма, что могло бы иметь самые непредвиденные результаты в области внешней политики. Один из этих деятелей, Фриц Гольштейн, находясь в давних дружественных отношениях со Шлиффеном, пытался ослабить влияние кайзера на Шлиффена в политических вопросах. Поскольку связь между начальником генерального штаба и рейхсканцлером обычно осуществлялась лишь в виде переписки, проходящей через военное министерство, он предложил Каприви установить со Шлиффеном личный контакт и устно заранее обо всем договориться. 171 Эта попытка, однако, ни к чему не привела! Все осталось по-старому: на докладах начальника генерального штаба кайзеру рейхсканцлер не присутствовал. Так продолжалось и после отставки Каприви. Но с ведомством иностранных дел у Шлиффена установился более тесный контакт: каждую неделю он приходил в кабинет Гольштейна, где, беседуя, знакомился с наиболее важными дипломатическими документами. 172 Вообще же он довольно низко оценивал политическое руководство империи. Он считал, что война неизбежна и необходима и что это руководство, назначенное «бедным ослепленным кайзером», не способно итти навстречу грозным событиям войны, которую он столь тщательно подготовлял.173 Он хотел бы, чтобы правительство придерживалось еще более твердого и реакционного курса, подчинив всю свою деятельность задачам подготовки войны. Что касается непосредственной сферы деятельности Шлиффена — стратегических планов войны, то он исходил из того, что Германия должна будет вести войну на два фронта.

    Еще в апреле 1871 г., вскоре после разгрома Франции, Мольтке писал: «Самым опасным испытанием, которое должно выдержать существование новой Германской империи, была бы война одновременно с Россией и Францией, и так как возможность подобной комбинации не должна быть исключена, то будет правильным своевременно взвесить средства для о-бороны». 174 Делом правительства и его дипломатии было найти средства, которые могли бы предотвратить войну на два фронта с тем, чтобы обеспечить проведение агрессивной войны против каждого из противников поодиночке. Резюмируя опыт только что законченной войны против Франции в целях его использования при разработке планов новой войны, Мольтке писал в апреле 1871 г.: «Не следует надеяться, что можно будет быстрым и удачным наступлением в западном направлении освободиться от противника в течение короткого времени, чтобы затем можно было обратиться против другого. Мы только что убедились в том, как трудно закончить даже самую победоносную войну против Франции». 175

    В соответствии со стратегическими задачами предотвращения войны на два фронта бисмарковская политика в течение двух десятков лет изыскивала новые дипломатические средства, чтобы держать Францию в состоянии международной изоляции и вместе с тем создать и расширить военную коалицию, которая находилась бы под главенством Германии.

    Но германский генеральный штаб и при Мольтке, и при Вальдерзее, и при Шлиффене неизменно готовил планы агрессивной войны на два фронта — против Франции и России одновременно. Основная проблема заключалась в том, чтобы решить, в какую сторону германская армия, действуя по внутренним операционным линиям, должна направить свои первые удары, которые сразу должны сокрушить одного из противников и заставить его подписать мир, чтобы можно было затем обрушиться против другого противника. Учитывая военное ослабление Франции в результате разгрома в 1870/71 г. и наличие выгодного плацдарма, захваченною в Эльзас-Лотарингии, первый вариант стратегического плана Мольтке предусматривал наступление на Францию, поскольку ее армия сосредоточивалась быстрее, чем русская. Однако вскоре, несмотря на существование русско-германской военной конвенции и союза трех императоров (германского, русского и австрийского), Мольтке начал разрабатывать план, который рассматривал Россию как главного противника — в соответствии с общим изменением политической обстановки, ознаменовавшимся заключением союза между Германией и Австрией. Новый вариант этого плана, разработанный после 1879 г., как и прежний, предусматривал наступление против России и оборону против Франции.176 Рассчитывая, что Германия и ее австровенгерская союзница опередят Россию в сроках проведения мобилизации на шесть дней, а в сроках стратегического сосредоточения и развертывания еще больше, Мольтке и построил свой план на предположении, что, используя свое преимущество, германская и австрийская армии, действуя концентрическими ударами из Восточной Пруссии и Галиции, успеют совершить вторжение в направлении на Брест-Литовск, нанести поражение русской армии и вынудить Россию к капитуляции и быстрому заключению мира. То был чисто авантюристический план, который переоценивал силы австро-германской армии и недооценивал силы русской армии. Мольтке не учитывал ни характера и масштабов сопротивления русских войск, ни тяжелых последствий в случае срыва германского маневра, преследовавшего цель окружения. Те же черты авантюризма лежали в основе стратегического плана войны на западе. Считая, что основные силы германской армии будут сначала брошены на восток, Мольтке оставлял против Франции относительно ограниченные контингенты. Таким образом, создавалась угроза вторжения французских войск в промышленные области Западной Германии. Но Мольтке был уверен, что немецким войскам удастся активной обороной, опираясь на укрепления Рейна и Меца, сдержать наступающих французов.

    Интересно отметить, что ни заключение австро-германского союза, ни присоединение к нему Италии не послужили основанием для создания общего плана коалиционной войны Тройственного союза против России и Франции. Прусский генеральный штаб при разработке стратегических планов вообще очень мало считался с генеральным штабом союзных держав. С присущим ему высокомерием он ожидал, что австровенгерские союзники просто должны подчиниться военным требованиям Германии и выполнять то, что им прикажут из Берлина. И уж во всяком случае он и мысли не допускал о том, чтобы «оказаться,— говоря словами Мольтке,— в зависимых отношениях от решений союзников». Германский генеральный штаб считал, что решения должны быть только его собственной прерогативой. 177

    Стратегический план, разработанный Мольтке, оставался почти в неизменном виде и при его преемнике — Вальдерзее. Правда, один из вариантов плана Мольтке предусматривал ведение войны против Франции — на случай, если по соображениям политическим и дипломатическим Россия решит сохранить нейтралитет. Тогда, считал Мольтке, германская армия должна начать против Франции наступательные операции, используя незащищенный участок между Эпиналем и Тулем.178 Но Вальдерзее, оставаясь яростным сторонником превентивной войны против России, не считался с возможностью русского нейтралитета и не хотел его. Как и Мольтке, он утверждал, что германская армия должна сама начать наступательные операции совместно с Австрией на востоке* занимая сначала оборонительную позицию на западе. 179

    Являясь сторонниками агрессивной войны, и Мольтке и Вальдерзее не придавали большого значения созданию крепостей. Еще в 1883 г. генерал фон дер Гольц, отражая общие взгляды генерального штаба* писал: «Развитие укрепленных районов является признаком слабости; народ, в котором жив наступательный дух, использует их умеренно». 180 Соответственно в стратегических планах Мольтке и Вальдерзее крепости на западе и на востоке должны были выполнять разные задачи: на западе они должны были быть опорными пунктами обороны, а на востоке— исходными пунктами наступления. 181 Когда в 1886 г. были введены крупные снаряды, начиненные веществами очень большой взрывчатой силы, стало ясно, что наступающая сторона получает новые преимущества по сравнению со стороной обороняющейся. Именно тогда появились теории об ускоренных атаках крепостей. Но вскоре эти теории оказались опрокинутыми: когда появились блиндажи и бетонные сооружения, было установлено, что укрепления в состоянии противостоять действию фугасных снарядов. В 1893 г., через два года после назначения Шлиффена, генеральный штаб решил, что существующие укрепления необходимо сделать более мощными. Вслед за этим военный министр, выступая в рейхстаге, заявил об этом открыто. 182

    Но еще раньше Шлиффен начал вносить изменения в общий стратегический план войны, правда, пока что незначительные. Так, уже в первом своем меморандуме, составленном в апреле 1891 г., он внес некоторые коррективы в план наступления против России, но и они вызвали возражения со стороны обоих его предшественников. Когда Вальдерзее рассказал о них умирающему Мольтке, тот настаивал на сохранении в неприкосновенности прежнего плана и добавил: «Для меня служит большим успокоением, что вы полностью разделяете мое мнение».183 Так, оба бывших начальника генерального штаба были обуреваемы юнкерским страхом, что самая незначительная ломка их плана наступательных операций против России может повлечь за собой потерю военной инициативы на востоке и, более того, вторжение русских войск в Восточную Пруссию. Владельцы восточноэльбских юнкерских поместий и думать не хотели об этой страшной перспективе. Они мечтали о захвате новых земельных массивов на востоке.

    Но вот в 1892 г. Шлиффен внес новые изменения в стратегический план войны против Франции и России. Он считал, что главная масса немецких войск должна быть направлена на запад, а еще через два года, в июле 1894 г. Шлиффен закончил составление нового плана, который предусматривал оборону сравнительно второстепенными силами на востоке и ведение главных наступательных операций на западе — в Лотарингии. Эти операции должны были не только предотвратить вторжение французских войск на территории Западной Германии (в Рейнскую и Саарскую области и в северную Лотарингию), где размещалась германская тяжелая и военная промышленность, но и перенести военные действия на территорию Франции. Шлиффен считал, что* разгромив Францию, германские войска смогут обрушиться на восток и так же быстро разгромить Россию. 184 Явно недооценивая сопротивление французских войск и силы русской армии, германский генеральный штаб тогда и не думал, что война может превратиться в длительную* затяжную, позиционную войну. Он исходил из того, что война будет проведена в быстротечных, молниеносных формах. Эти его расчеты покоились вовсе не на уверенности в своем военном превосходстве, а только на молчаливом признании того непреложного факта, что Германия экономически не в состоянии вынести тяжести длительной агрессивной войны. Превращение Германии в одну из первоклассных промышленных держав означало, конечно, усиление ее военного потенциала, но вместе с тем оно имело ахиллесову пяту: растущие потребности в импорте сырья и продуктов питания. На длительное использование пограничных малых держав (Бельгии, Голландии, Дании), которые могли бы удовлетворить эти потребности, рассчитывать не приходилось. Война на истощение в этих условиях была исключена. Напротив, нужно было искать быстрейшего ее решения,185 что к тому же соответствовало всему агрессивному духу прусско-германского милитаризма и империализма. Направление первого главного удара на запад вовсе не означало, что Шлиффен и генеральный штаб решили жертвовать теми агрессивными юнкерскими интересами и вожделениями, которые направлены были против России. Но оно означало необходимость считаться с возрастающей ролью немецких магнатов тяжелой промышленности, которые страшились риска, что француэокие войска смогут вторгнуться в пределы Западной Германии. Военные соображения заключались в том, что разрушение промышленности, расположенной в этих областях, принесло бы серьезный ущерб для всего военною потенциала Германии. В этих условиях дальнейшее ведение войны было бы невозможно. Но еще большее значение имело усиление захватнических аппетитов среди магнатов монополистического капитала. Если бы германская армия в результате быстрого удара смогла вторгнуться в пределы северных и западных областей Франции и захватить наиболее промышленные районы,, это открыло бы перед немецкими монополистами новые широкие и многообещающие перспективы. С точки зрения генерального штаба это означало бы подрыв военного потенциала Франции. Вторжение во Францию удовлетворяло и юнкерскую ненависть к «наследственному врагу».

    Записка, составленная Шлиффеном в 1894 г., излагала план чисто фронтального наступления на одном из участков линии противника на западе. 186 В основе этого плана лежала авантюристская идея молниеносной войны. Правда, мысль об оперативном окружении французской армии тогда еще не родилась. Но в стратегическом плане, составленном в 1898—1899 гг., Шлиффен уже наметил вторжение германских войск во Францию через Люксембург и Бельгию. 187 Политические соображения, связанные с нарушением нейтралитета Бельгии, ни в какой степени не беспокоили Шлиффена. Еще Мольтке поучал, что «всякий нейтралитет может быть нарушен, если подобный шаг повлечет за собой для нарушающего нейтралитет вполне определенные выгоды». 188 Это означало, что ни Мольтке, ни Шлиффен не учитывали роли Англии как возможного противника Германии. В конце XIX в. генеральный штаб и более широкие милитаристские круги вообще никогда не считали Англию серьезным противником в континентальной войне, а при своей юнкерской ограниченности они и не видели, какие глубокие противоречия империалистского характера уже созрели в это время между Германией и Англией. Как и раньше, главными противниками Германии они считали Россию и Францию. Разгром этих противников должен был означать установление господства германского юнкерски-буржуазного империализма в Европе. Генеральный штаб стремился разгромить каждого из противников поодиночке. В дипломатии же он видел инструмент, который должен был содействовать осуществлению этих целей. Между тем уже в конце XIX в. германский империализм стал выдвигать задачи и цели, которые далеко выходили за пределы европейского континента. Господствующие классы уже требовали осуществления «мировой политики».

    5

    Дипломатический аппарат, который должен был осуществлять внешнюю политику германского империализма, по составу и духу своему немногим отличался от старого прусского министерства иностранных дел. В небольших служебных комнатах мрачного здания германского ведомства иностранных дел, выстроенного в середине 70-х годов в Берлине, на Вильгельмштрассе, так же как и в здании прусского министерства, царили крайний консерватизм взглядов, поддерживаемый рутиной делопроизводства, и та специфическая атмосфера, которая порождается бюрократизмом и интригами. Кадры дипломатического ведомства черпались почти исключительно из (кругов прусской знати и вообще из представителей аристократических и дворянских кругов. Даже выходцы из кругов крупной буржуазии или буржуазные выскочки не допускались на видные посты в ведомстве, в особенности, если эти посты были связаны с функциями представительства. В конце XIX в, все должности послов, посланников и других более или менее крупных чиновников дипломатического ведомства были заняты людьми из аристократических и дворянских кругов. Исключение составляли дипломатические представители Германии в Перу, Венесуэле и Сиаме. 189

    Как и генеральный штаб, ведомство иностранных дел являлось как бы особым миром, отгороженным от остальных ведомств, а в особенности от народа и даже от того подобия представительных органов, которые существовали в Пруссии и в Германии. Это ведомство хотело бы быть государством в государстве, и в годы господства Бисмарка оно действительно таким и было. Бисмарк, который сконцентрировал в своих руках власть канцлера империи, министра-президента Пруссии и прусского министра иностранных дел, превратил дипломатическое ведомство империи в свой домен, или, по собственному выражению этого юнкера, в свою конюшню. В последний период его канцлерства управляющим этой «конюшней» был его сын Герберт. Держа в узде подчиненных и подавляя инициативу даже чиновников крупного ранга, тот усматривал свою главную задачу в том, чтобы точно выполнять предписания отца даже тогда, когда не понимал их смысла. Но старый Бисмарк никогда и не считал нужным кому-либо пояснять свои намерения, и даже послы, выполняя его дипломатические поручения, часто не знали настоящих мотивов проводимой ими политики. Всевластный канцлер тем более не считал нужным раскрывать свои политические цели перед представительными органами и даже перед правительством. Только кайзер получал от него личные доклады, обычно препарированные так, чтобы рейхсканцлеру легче было склонить его на свою сторону.

    Когда-то прусский министр иностранных дел регулярно информировал кабинет о своей деятельности. Бисмарк считал этот обычай лишней тратой времени. Компетенция Союзного совета также не распространялась на дипломатическое ведомство. Правда, в Союзном совете сначала была создана комиссия по иностранным делам, в состав которой представитель Пруссии не входил: это был жест в сторону Баварии и других крупных германских государств, включенных в состав Великопрус-сии. Но, сделав этот жест, Бисмарк тут же постарался, чтобы о существовании комиссии все забыли. Во всяком случае эта комиссия никогда не собиралась. Только изредка Бисмарк позволял рейхстагу обсуждать вопросы внешней политики и дипломатии, но только тогда, когда это ему нужно было по мотивам внутренней или внешней политики. Накануне дебатов лидеры юнкерских и буржуазных партий посещали ведомство иностранных дел, где получали «информацию» о предмете своих выступлений. Разумеется, эта «информация» и по объему и по характеру точно укладывалась в те рамки, которые в данный момент нужны были правительству. Все крупнейшие акты германской внешней политики оставались тайной, и даже союзные договоры не были рассмотрены и утверждены рейхстагом. В этом отношении Бисмарк не считал нужным следовать примеру лицемерия английского правительства, которое, публикуя «синие книги» дипломатических документов, по сути дела прикрывало ими подлинные цели и мотивы своей политики. Еще в 1869 г. Бисмарк со свойственным ему цинизмом заявил, что не видит смысла в этих книгах, поскольку правительство все равно публикует в них только те документы, которые ему выгодны, и сохраняет в тайне те, которые считает нужным скрыть. Господствующие классы, диктовавшие общий политический курс, были заинтересованы в сохранении этой тайны, а в задачи прессы, имеющейся в их распоряжении, входила обработка «общественного мнения» в духе тех требований, которые они предъявляли правительству. Но и правительство пользовалось прессой как орудием своей внешней политики и дипломатии. Бисмарк ненавидел прессу, но ловко пользовался ею. Ведомство иностранных дел тайно инспирировало многие органы прессы, и притом не только в Германии, но и в других странах. С этой целью в ведомстве был создан специальный отдел печати.

    Аппарат ведомства иностранных дел сначала был невелик. Затем, в конце XIX в., когда задачи внешней политики германского империализма стали быстро расширяться, этот аппарат несколько увеличился. Но структура его осталась прежней. Его главным и центральным звеном был первый, политический отдел, который разделялся на две части: одна часть (1А), которая формально находилась под непосредственным руководством статс-секретаря, занималась вопросами «большой политики» и деятельностью основных кадров дипломатической службы; другая часть (1 В) занималась привлечением кадров, их продвижением, награждением, а также протоколом. Второй отдел ведомства занимался делами внешней торговли, консульскими вопросами, вопросами эмиграции, а также железнодорожной, телеграфной, телефонной и морской связи с иностранными государствами. В компетенцию третьего отдела входили правовые вопросы, касающиеся всей империи и отдельных ее государств, пограничные вопросы, защита личных интересов германских подданных за границей и т. д. Наконец, четвертый отдел («колониальный») занимался вопросами управления и организации колониальных, владений Германии, а также переговорами с другими государствами по вопросам, касающимся этих владений.190

    За двадцать лет пребывания Бисмарка на посту рейхсканцлера дипломатическое ведомство так привыкло к его всесилию, к его грозным окрикам, к укоренившейся прусско-бюрократической рутине, а главное, к угодничеству и послушанию, что, даже освободившись от его тяжелой руки, оно все еще оглядывалось на него с почтением, смешанным со страхом. Дипломатической династии Бисмарков не получилось. Бездарные сыновья Бисмарка, Герберт и Вильгельм, унаследовавшие от отца только баснословную грубость, были изгнаны из дипломатического ведомства, едва лишь их отец получил отставку. Но многие воспитанники его «конюшни», которую в узком кругу уже в духе нового времени начали называть «лавочкой», остались на службе и стали преуспевать в ней. Одни из этих персонажей в свое время выказали большие способности по части хождения на задних лапах перед канцлером, который казался им всемогущим. Затем, когда они поняли, что дни пребывания Бисмарка на этом посту сочтены, они сами помогли его столкнуть. Другие так быстро обнаружили довольно распространенное свойство терять свое лицо, что легко удержались и после отставки Бисмарка. Третьи выдвигались просто как клевреты небольшого придворного кружка, душой которого был пресловутый «Фили» — Филипп Эйленбург. И все-таки, пока был жив Бисмарк, все они были вынуждены считаться с отставленным канцлером, который, как «бог грома из Саксонского леса»,191 продолжал подавать свой голос по основным вопросам германской политики.

    Уединившись в своем поместье, отставленный канцлер фрондировал против правительства, и вскоре вокруг него объединился почти весь лагерь аграриев. Этот лагерь был крайне недоволен экономической политикой Каприви. Новый рейхсканцлер взял курс на обеспечение германской промышленности рынками сбыта путем заключения торговых договоров с аграрными странами (Россией, Австро-Венгрией и др.)* которые в обмен получили возможность экспортировать продукцию своего сельского хозяйства в Германию. Созданная крупными аграриями мощная и, можно сказать, боевая организация «Союз сельских хозяев» не преминула выступить с резкими демонстрациями против правительства. Глава этого правительства, прислушиваясь больше к интересам растущего промышленного капитала, рискнул поставить себе в заслугу то, что он не является владельцем ни одного акра земли. В стране, где крупная земельная собственность являлась основой режима, где прусское юнкерство привыкло считать, что государство должно полностью выполнять его требования, такой канцлер не мог продержаться долго. Антиправительственная демонстрация «Союза сельских хозяев» сопровождалась криками «Да здравствует князь Бисмарк!». Вся аграрнодворянская оппозиция, почти весь консервативный лагерь видел в нем своего вождя. Но и круги империалистской буржуазии стали склоняться в сторону Бисмарка. Им весьма импонировал его старый прусский реакционный дух, его постоянная готовность к решительной борьбе против социалистического движения, его усиливавшиеся антианглийские настроения.

    Курс на сближение с Англией, которого начал придерживаться канцлер Каприви, вызвал сильное недовольство в этих кругах. Они с завистью смотрели на колониальные богатства Британской империи и возмущались готовностью Каприви добиваться сближения с Англией путем предоставления ей колониальных уступок. Созданный ими «Пангерманский союз» с первых же шагов своей деятельности обнаружил стремление к борьбе с Англией, к поддержанию и усилению реакционных и агрессивных традиций опруссаченной Германии. Так в середине ЗО-х годов стал складываться культ Бисмарка, поддерживаемый наиболее реакционными кругами юнкерства и империалистской буржуазии. Удивительно ли, что в последние годы своей жизни Бисмарк снова так усилил свое влияние, что к его слову опять стали прислушиваться, в частности при подборе людей на руководящие государственные посты. Даже кайзер Вильгельм II должен был считаться с отставленным канцлером. Как и раньше, он ненавидел его, но боялся. Даже общая ненависть к рабочему классу не могла их объединить. Оба они стремились задушить социал-демократическую партию, однако разными методами. Учитывая банкротство драконовских «исключительных законов», изданных «железным канцлером» против социалистов, Вильгельм II сначала решил использовать христианско-социальную демагогию, изобретенную придворным проповедником Штеккером. Самоуверенный и наглый, кайзер в то время постоянно твердил: «Социал-демократию я беру на себя». Он имел в виду борьбу с ней и ликвидацию ее влияния на рабочих. Пуская в ход всякого рода романтический вздор, низкопробную социальную и национальную демагогию, а также (конечно, не в последнем

    счете) тайную полицию, он был уверен, что вступил в историческое единоборство с социализмом и обеспечил себе полную и громкую победу. Но уже очень скоро он мог убедиться в том, что его жалкие «идеи», заимствованные у пастора Штеккера, не пользуются среди рабочего класса никаким успехом. Более того, политическая жизнь в Германии свидетельствовала о том, что влияние социал-демократии неустанно продолжает расти. Тогда, потерпев неудачу в деле привлечения рабочих на сторону монархии и юнкерского режима, Вильгельм II снова решил вернуться к политике устрашения и лобовой атаки против социал-демократии. Он хотел бы даже устроить государственный переворот и вернуться к еще более драконовским законам против социалистов. Он знал, что в реакционном лагере юнкерства и буржуазии многие мечтают о том же. Но времена настали другие. Рабочий клас и социал-демократическая партия превратились в крупную политическую силу, и ему пришлось согласиться, что в сложившейся обстановке приходится осуществлять реакционный курс «малыми дозами» («К1е1п-А1111е1ро1Шк»). Но' примириться с этим он никогда не мог. Там, где он не чувствовал дл*г себя непосредственной, личной опасности, он всегда был сторонником крайних мер как в вопросах внутренней, так и в вопросах внешней политики.

    Уже с первых дней своего правления Вильгельм II вел себя так, как будто именно в области дипломатии он является особенно искусным мастером, которого никто не может превзойти. Так начала проявляться одна из основных черт его характера — необычайное, можно сказать, болезненное самомнение и его глубокая уверенность в своем всесилии; как избранной личности и как прусского короля и германского императора. Убежденный в том, что он все знает, все видит и все может, ои постоянно вмешивался во все дела внутренней и внешней политики, рассматривая себя не только как непререкаемый авторитет, но и как главную движущую силу исторического процесса. Его интимный друг Филипп Эйленбург, который знал все слабости своего кайзера и пользовался ими, писал о нем: «Вильгельм II все воспринимает лично. Только личные аргументы могут произвести на него впечатление. Он хочет поучать других, сам же прислушивается крайне неохотно». 149> Это был человек с неустойчивой психикой, легко возбуждающийся, крайне импульсивный и быстро реагирующий на то, что, по его мнению,, задевало его лично. А задевало его все, что попадало в поле его зрения.

    Усвоив старопрусские феодальные представления о природе и характере своей власти, этот «бранденбуржец» считал Германию своей вотчиной и даже ее куцый конституционализм рассматривал как историческую ошибку, которую следует по возможности скорее устранить, уничтожив самую конституцию, предусмотренный ею рейхстаг и прочие ее атрибуты. Он всегда мечтал о государственном перевороте и, будучи трусом по натуре, искал человека, который, не заслонив его, мог бы этот переворот совершить. Как отпрыск прусской династии Гогенцоллернов, поднявшейся на разбое, он всегда стремился к расширению своей вотчины путем захвата чужих земель и никак не мог примириться с тем, что« другие державы в конце XIX в. стали преуспевать на поприще захватнической политики в большей степени, чем он. Уверенный в своем могуществе, он всегда пытался навязать это представление всему миру и в особенности тем, кого считал своими врагами. А врагов он видел везде-: и лучшим способом борьбы с ними считал утверждение своей абсолютистской власти. «Suprema lex regis voluntas» («Высший закон — воля короля»), «существует только государь в империи, ничего другого я не потерплю», «мой курс — правильный курс, он будет проводиться и впредь», «существует только один закон, и это мой закон»,— Вильгельм постоянно изрекал эти и подобные афоризмы, и публика-должна была привыкнуть к ним.

    Прикрываясь тогой феодальной романтики, вычурной, мещански опошленной и в то же время уже приобщенной к спекулятивному духу капиталистической биржи, Вильгельм считал себя феноменом, ничем не похожим ни на одного из предшествовавших ему Гогенцоллернов. В этой династии, отметил К. Маркс, фельдфебели и комедианты чередовались из поколения в поколение. Соединив в себе и те и другие черты своих отцов, получив воспитание в офицерском казино в Потсдаме, Вильгельм действительно был прусским фельдфебелем на германском троне, ко он всегда разыгрывал перед миром роль исторического персонажа, подражая при этом то «великому курфюрсту», то Фридриху II, то Наполеону Бонапарту. Пытаясь всем нравиться и всех стращать, он всегда стремился скрыть чувство страха, которое охватывало его самого каждый раз, как только он начинал понимать надвигающуюся опасность. Считая себя мастером во всех сферах деятельности, от живописи до ораторского искусства, политики и земледелия, он обладал всеми отрицательными качествами дилетанта, которому позволено вмешиваться во все дела, по-настоящему не понимая ни одного из них. Как мелкий актер, он любил льстить и еще более сам был падок до лести, что при его стремлении к усилению автократического режима открывало широкие возможности для различных влияний и постоянных интриг со стороны окружавшей его реакционной камарильи.

    В особенности крупную роль в этом отношении играли тайные императорские кабинеты (военный, морской и другие), через которые он хотел бы управлять страной. И в некоторых случаях эти кабинеты действительно определяли политический курс, параллельно и даже вопреки политическому курсу правительства и отдельных ведомств и мини стерств. Так, например, глава гражданского кабинета Луканус, которого в кругах консервативной партии презрительно называли «аптекарь», или Зенден унд Бибран, начальник морского кабинета, во многих случаях имели большее политическое влияние, чем рейхсканцлер и статс-секретари. Так германский император, один из крупнейших юнкеров и владелец крупного пакета акций Круппа, позируя перед Германией и всем миром, становился жалкой игрушкой в руках безответственных людей, делавших вид, что они готовы слепо выполнять его волю.

    Но как раз воли-то у Вильгельма и не было. Он всегда был подвержен влиянию окружавших его людей, всегда был склонен к самым крайним решениям, когда не чувствовал отпора; однако, почуяв малейшую опасность, всегда старался спрятаться за чужой спиной. На каждое событие он обычно реагировал остро и быстро, но всегда лично, поверхностно и не заглядывая далеко вперед. События и люди постоянно меняли его взгляды, его решения и прежде всего его настроения. «Никто не может этого выдержать,— жаловался один из его министров,— сегодня — так, завДра — эдак, а через несколько дней снова по-другому». 192 Английский дипломат, наблюдавший деятельность

    Вильгельма в течение многих лет, заметил, что кайзера можно сравнить только с кошкой, которая взберется на буфет, и никто не знает, куда она оттуда прыгнет. И он действительно прыгал из стороны в сторону в поисках успеха, добычи и власти. Своими глупыми выходками и вызывающими речами он не раз компрометировал, цели, которые он пытался осуществить. Но эти цели, реакционные и захватнические, как и его рассчитанные на эффект, весьма авантюристские методы, соответствовали интересам и вкусам господствующих классов Германии. Юнкерство и империалистская буржуазия многое прощали ему, ибо видели в нем воплощение своих собственных агрессивных устремлений в сторону «мировой политики».

    В последние годы XIX столетия, когда германский империализм так бурно развертывал свою «мировую политику», во главе правительства стоял почти восьмидесятилетний старик князь Хлодвиг Гогенлоэ-Шил-лингсфюрст, родной дядя Вильгельма II. Один из богатейших помещиков Германии, владелец крупного поместья «Верки», находившегося в западных губерниях России, он за долгие годы своей жизни занимал крупные административно-политические посты, в частности пост наместника в аннексированной Эльзас-Лотарингии. Гогенлоэ имел большие связи среди высших католических кругов в Германии и Риме. Родной брат рейхсканцлера был видным кардиналом, причем настолько «надежным», что Бисмарк в свое время собирался назначить его на пост германского посла при Ватикане. С другой стороны, Гогенлоэ имел обширные связи с буржуазными и юнкерскими фракциями рейхстага. Эти связи обычно налаживал и использовал его сын Александр, член рейхстага. Александр Гогенлоэ оказывал большое влияние на дряхлого отца в политических вопросах. Вместе с тем, как и отец, он постоянно был занят мыслью, как бы сохранить в своих руках находящееся в России имение «Верки». В семье германского рейхсканцлера зрела мысль, не следует ли Александру Гогенлоэ с этой целью стать подданным русского царя.193 Во всяком случае наличие крупной земельной собственности в России создавало рейхсканцлеру репутацию политического деятеля, заинтересованного в поддержании мирных отношений с соседом на востоке и в укреплении связей с русским царизмом.

    Человек без размаха Ц без крупной инициативы, Гогенлоэ в качестве рейхсканцлера и министра-президента Пруссии всегда мог положиться на бюрократический аппарат, в котором бумаги двигались как бы сами собой. В этом аппарате Гогенлоэ не был главной пружиной, однако он чувствовал себя в своей стихии, когда, опираясь на свой огромный опыт, он мог поддерживать и даже направлять медлительный ритм прохождения бумаг и законопроектов через лабиринты прусских и общегерманских инстанций. Политические идеи, которые сидели в его голове, не были, собственно, идеями: то были старые представления юнкерства и бюрократии, смешанные с вынужденным признанием необходимости учесть интересы крупного капитала, который, не подрывая «устоев», всегда был готов поддержать реакционный курс правительства в области внутренней политики и агрессивный — в области внешней. Гогенлоэ вовсе не был противником этого курса, но своей старческой медлительностью и осторожностью он стремился придать ему некоторые черты «умеренности», которые должны были нравиться отдельным партиям рейхстага, не всегда и не во всем склонным оказывать правительству 'безусловную поддержку. Только изредка он начинал сопротивляться

    откровенно авантюристским проявлениям «новейшего курса», но сопротивлялся слабо, нерешительно, путем паллиативных мер, которые по сути дела являлись уступкой, а следовательно и поощрением на будущее.

    Не имея собственной твердой линии, он постоянно «примирял» требования и планы, исходящие из различных влиятельных политических кругов и бюрократических инстанций, с которыми он должен был считаться: дворцовых, министерских, парламентских, ответственных и безответственных. Он стоял в центре бесконечных и многообразных интриг и думал не о том, чтобы бороться с ними, и даже не о том, чтобы участвовать в них, а только о том, чтобы не пасть их жертвой. Поэтому часто получалось так, что он оказывался в роли их проводника.

    В глазах кайзера, придворной камарильи и небольшого кружка, вершившего все дела дипломатической «лавочки», старческая слабость Гогенлоэ и была его главной силой, которую можно было использовать в своих интересах. Правда, никто «е переоценивал его влияние в рейхстаге. Старик уже плохо слышал и еще хуже говорил. Когда Гогенлоэ назначался на пост рейхсканцлера, Вильгельм сказал ему, что придаст ему министров «по ораторским делам». Эту роль и выполняли Беттихер (по вопросам внутренней политики) и Маршалль фон Биберштейн (по вопросам внешней политики). Сам Гогенлоэ, считая рейхстаг навязанной ему необходимостью, выступал в нем очень редко и только в случае крайней нужды. Свои речи он произносил всегда по заготовленной бумажке и так тихо, почти шопотом, что об их содержании можно было узнать только позднее от стенографов. Но зато в закулисных переговорах с лидерами юнкерских и буржуазных политических партий, в создании нужных правительству парламентских комбинаций он проявлял умение, которое использовалось теми, кто стоял за его спиной. Гогенлоэ это понимал и стремился этим укрепить свое положение. Он понимал и то, что в качестве рейхсканцлера он обладает не властью, а только ее призраком. И все же своими старческими руками он цепко держался за этот призрак, плыл по течению и думал лишь о том, чтобы не натолкнуться на подводный камень и избежать крушения.

    Не имея ни твердого политического курса, ни, тем более, политической самостоятельности и решительности, рейхсканцлер Гогенлоэ всю свою деятельность подчинил одному стремлению — угождать, чтобы удержаться. Это означало, что он должен угождать своему племяннику — кайзеру, который через его голову по-дилетантски вмешивался во все дела, угождать его безответственным советникам, а в области дипломатии — руководителям ведомства, которые стремились сохранить свое влияние. Он всегда жил между страхом быть уволенным в отставку и надеждой удержаться у власти, которая, по сути дела, выскользнула из его рук еще раньше, чем он к ней пришел. Поэтому он никогда не мог настоять на своем. Оставаясь с глазу на глаз с кайзером, он всегда уступал ему. Затем, испугавшись последствий, он писал письма, в которых чего-то требовал, иногда просил дать ему отставку. В этих случаях все понимали, что Гогенлоэ просто хочет снять с себя ответственность, но вовсе не собирается осуществлять свои намерения.

    По-настоящему ему удавалось только одно: свою жалкую роль прикрывать перед внешним миром спокойной старческой уверенностью и словесной готовностью отрешиться от суеты мира сего. Но эта способность была придана ему возрастом, огромным богатством и огромным опытом, накопленным за долгие годы его пребывания на высших постах бюрократической иерархии. Генерал Вальдерзее, который был близок

    к правящим сферам, отметил, что старый Гогенлоэ крайне утомлен и всегда предпочитает любое дело отложить на завтра.194

    Министры работали вразброд, и в годы канцлерства Гогенлоэ правительство никогда не было уверено, что имеет поддержку не только в рейхстаге, но и в прусском ландтаге. Только кайзер был заинтересован в том, чтобы удержать дядю у власти: так Вильгельм мог быть своим собственным рейхсканцлером, вмешиваться в дипломатические дела независимо от дипломатического ведомства — рассылать инструкции, стоящие в противоречии с инструкциями этого ведомства и даже с инструкциями, принадлежавшими ему самому. Во главе ведомства стоял Маршалль фон Биберштейн, с которым он считался все меньше и меньше.

    В Берлине Маршалля считали чужаком. Он не был ни пруссаком, ни юнкером, ни бюрократом. Большая часть его жизни прошла в Баде-не, где он родился, получил юридическое образование, занимался адво-натурой и политической деятельностью. Будучи близок к консервативным кругам, он одно время был избран депутатом в рейхстаг, а затем получил пост посланника Бадена в Берлине. Здесь его никто не замечал, и никому не могло притти в голову, что после отставки Бисмарка, он будет назначен на пост статс-секретаря ведомства иностранных дел. Повидимому, своим назначением он был обязан генералу Вальдерзее, с которым сумел сблизиться. Вильгельм назвал его «умной головой», и назначение состоялось. В кругах старой дипломатической бюрократии появление Маршалля вызвало сильное недовольство. Эти круги считали, что «нужно было бы назначить пруссака». 195 Бисмарк рвал и метал. Он называл Маршалля необученным мастеровым, который своими грубыми руками лезет в сложный часовой механизм. Но Вильгельм в то-время был доволен своим выбором: он считал, что баденский адвокат будет защищать внешнюю политику перед рейхстагом, а руководить ею будет он сам.

    Но уже через два года положение Маршалля пошатнулось. Был момент, когда Вильгельм хотел заменить его своим другом Филиппом Эйленбургом или «королем» Штуммом. Но Маршалль удержался, так как он еще нужен был, чтобы защищать перед рейхстагом торговые договоры, которые Германия заключала с Россией, Австро-Венгрией и некоторыми другими аграрными странами. Но зато он испортил отношения с аграриями; консерваторы начали нападать на «южного немца», обвиняя его в предательстве их интересов. С придворной камарильей он сблизиться не сумел — она видела в нем «либерала».196 Не имея поддержки среди столь влиятельных кругов, он стал искать ее в рейхстаге, среди партий центра и национал-либералов, а также в неконсервативной прессе, с которой при помощи субсидий завязал довольно близкие отношения. Обладая тяжеловесным умом, он никак не мог сработаться с вертлявым кайзером, который собственные неудачи в области дипломатии всегда был готов свалить на Маршалля. Между тем Маршалль в своем собственном ведомстве ничего не решал. Его продолжали там считать чужаком, юристом, оратором, чем угодно, только не дипломатом. Он представлял ведомство, но, по сути дела, не руководил им. И, как это часто бывает, именно поэтому его стали в .ведомстве ценить и поддерживать. Главной, руководящей фигурой в ведомстве был барон Фритц фон Гольштейн.

    Выученик бисмарковской дипломатической школы, Гольштейн после отставки «железного канцлера» сумел овладеть в ведомстве иностранных дел такими позициями, с которых он мог оказывать тайное влияние на курс внешней политики Германии. В отставке Бисмарка он сыграл не последнюю роль. Вместе с генералом Вальдерзее, Филиппом Эйлен-бургом и другими он тайно боролся против своего учителя и именно тем оружием, которым тот в свое время приучал его пользоваться. Он боролся интригой, наушничеством, грязными сплетнями и компрометирующими материалами, которые методически, но страстно любил собирать. Некогда, в 50-х годах, молодой гвардейский офицер «глупый Шлиффен» (так его звали в полку) ввел своего приятеля Фритца фон Гольштейна, незначительного чиновника судебного ведомства, в высшее берлинское общество.197 Поступив на дипломатическую службу, Гольштейн получил .назначение на должность атташе прусской миссии в Петербурге. В 1862 г. князь Бисмарк, в то время прусский посланник в России, обратил внимание на Гольштейна как на трудолюбивого и исполнительного сотрудника. После франко-прусской войны Гольштейн продолжал свою карьеру в должности секретаря, а затем советника посольства в Париже. Свои дипломатические обязанности он выполнял несколько своеобразно: много лет спустя в здании посольства еще можно было видеть кушетку, под которой удобно располагался начинающий дипломат, чтобы подслушать беседы своего шефа — графа Арнима, германского посла, поддерживавшего, вопреки воле Бисмарка, французских легитимистов. После того как эта история раскрылась, доступ на дипломатические должности за границей был для Гольштейна закрыт. С тех пор Гольштейн на всю жизнь сохранил неприязнь ко всяким публичным выступлениям. Он всегда старался избегать открытого соприкосновения с прессой, с политическими партиями, с рейхстагом.

    Бисмарк, которому он был нужен, отвел ему место в своей дипломатической «конюшне». Там, зарывшись в бумаги, Гольштейн сумел насадить систему взаимного шпионажа, в котором он преуспевал с первых шагов своей карьеры. Ведая распределением должностей, он против каждого собирал документы, компрометирующие политическую или личную жизнь. Как паук, он из своего гнезда плел паутину, в которой мог запутать каждого, кто ему мешал. Его все боялись: по выражению Бисмарка, он был «гиеной с огненными глазами». Властолюбивый и трудолюбивый, он занимал скромный пост советника-референта ведомства иностранных дел. Фактически же он был министерством в министерстве: особо секретные донесения послов из-за границы стекались лично к нему, и все директивы разрабатывались им. На этой почве и начались его закулисные столкновения с Вильгельмом, с которым он почти никогда не встречался лично. В своем кругу чиновники называли его «серое преподобие»: так Ришелье когда-то прозвал своего державшегося в тени, но весьма влиятельного советника отца Жозефа.

    Гольштейна все боялись, и никто его по-настоящему не знал. Приняв участие в свержении Бисмарка, он сумел затем навязать представление, будто только он является незаменимым воплощением бисмарковских дипломатических традиций. Монархист, он презирал своего монарха; впоследствии, будучи обижен, он не преминул из-за угла забросать его

    грязью. Человек крайне консервативных взглядов и бюрократ до мозга костей, он был охвачен чисто буржуазной страстью — тайной страстью биржевого игрока. Поскольку он был в курсе того, как делалась политическая погода, он играл безошибочно и на курсах биржевых бумаг. Возможно, что свои легко получаемые доходы он снова тратил на то, чтобы добывать сведения о лицах, которые были ему нужны или, наоборот, которым он стремился нанести удар в спину. Так, находясь в тени, среди донесений и доносов, он занимался анализом не событий, а документов, рассмотрением застывших дипломатических формул и положений, а не динамики развернувшейся империалистской борьбы. Он пристально следил за шахматной доской европейской дипломатии, но не замечал, что на рубеже XIX и XX вв. настали новые времена, сложились новые обстоятельства, развернулись новые противоречия между державами. В новый век он вступил со старыми юнкерскими понятиями, сложившимися после Крымской войны 1853—1856 гг. и после воссоединения Германии в 1871 г. Являясь сторонником укрепления армии, Гольштейн почти ревниво относился к строительству морского флота. В этом случае он любил повторять слова Бисмарка: «Сук, на котором мы сидим — это армия, и кто подпиливает этот сук — тот мой враг».198 Для укрепления армии, сказал он однажды, никогда не следует жалеть никаких средств. Другое дело — военно-морской флот. По этому вопросу он всегда вспоминал и о необходимости предотвратить финансовую расточительность и об опасностях в области внешней политики. Он считал достаточным строительство морского флота в целях береговой обороны.

    Ревниво оберегая свою закулисную роль, он незримо передвигал фигуры в немецком варианте игры. С годами у него сложилась доктрина германской дипломатии, которую он пытался осуществлять. Она получила наименование «политики двух кусков железа в огне». Он был уверен, что «два куска железа» — Англия и Россия — раскаляются на огне их взаимных противоречий и никто не может этот огонь потушить. Пока эти куски железа горячи, германская дипломатия сможет ковать их в своих интересах. Его формула гласила: «Каждое соглашение с Англией уменьшает безопасность восточной границы Германии, каждое соглашение с Россией уменьшает виды на приобретение колоний».199 Это была схема, созданная в тиши дипломатической канцелярии. Но его схема имела под собой реальную основу, созданную соотношением классовых сил в определенной обстановке.

    И другие деятели германской дипломатии смотрели на мир глазами Гольштейна. Среди них был граф Гатцфельд, сын подруги Лассаля. Когда-то Бисмарк считал его «лучшей лошадью» своей «конюшни». В течение ряда лет Гатцфельд был послом в Константинополе и не хотел покинуть этот хорошо оплачиваемый пост, пока ему не удалось покрыть свои огромные долги. В 1885 г. он был назначен послом в Лондон и сумел удержать этот пост и после ухода Бисмарка в отставку. Сторонник сближения с Англией, он всегда вмешивался, когда замечал, что в берлинских кругах нарастает стремление к улучшению отношений с Россией. Другой «конь» бисмарковской дипломатии, граф Мюнстер, занимал пост посла в Париже. Этот ограниченный человек по-юнкерски ненавидел Францию и презирал ее республиканские

    порядки. Свою главную задачу он усматривал в том, чтобы мешать сближению Франции с Россией, подобно тому как граф Радолин, германский посол в Петербурге, пытался сорвать это сближение со стороны России. Радолин не любил Россию, ему нравилось в ней только одно — самодержавный режим. Прикидываясь ее «другом», он стремился втолкнуть ее в какой-нибудь военный конфликт с третьей державой и тем самым ослабить ее: в этом он видел залог укрепления гегемонии опруссаченной Германии в Европе. Когда в германской дипломатии обнаружились тенденции «мировой политики», Радолин, как и Мюнстер, не считал, что это новшество имеет будущее. В области внешней политики они все еще вращались в кругу юнкерских представлений, сложившихся в 70-х и 80-х годах.

    Таковы были эти небожители дипломатического Олимпа, которые должны были осуществлять и проводить интересы «мировой политики» германского империализма. Они считали, что призваны совершать большие дела,— в сущности же это были маленькие люди, которые унаследовали от Бисмарка его старопрусское свойство пользоваться насилием как основным методом в области политики. Но у Бисмарка, как отметил Ф. Энгельс, «практическое чутье учило отодвигать на задний план свои юнкерские вожделения, когда это было необходимо; когда казалось, что надобность в этом исчезала, они снова грубо выступали наружу; это, конечно, было признаком упадка... Все новшества, которые он ввел в дипломатию, заимствованы им из обихода корпорантского студенчества». 200 Эти прусско-юнкерские «новшества» и вошли в арсенал дипломатии германского юнкерски-буржуазного империализма: эта дипломатия выросла из насилия, опиралась на насилие и в подготовке еще более крупного насилия над всем миром видела смысл и главную цель своей деятельности.

    Глава вторая

    ТРАНСВААЛЬСКИЙ КРИЗИС 1895 — 1896 гг.

    И ГЕРМАНСКИЕ ПЛАНЫ «КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ЛИГИ»

    . 1

    В конце 1893 и © самом начале 1894 г. в германской прессе стали заметно усиливаться голоса, выражавшие недовольство политикой Англии, которая, поддерживая «равновесие сил» в Европе, продолжала расширять свои владения и влияние в колониальном мире. В то же время в Германии возобновились требования вернуться к активной колониальной политике, чтобы наверстать время и восполнить упущенные возможности. В конце 1894 г. антианглийские голоса в немецкой прессе стали звучать столь громко, решительно и резко, что британский посол в Берлине Эдуард Мэлет, получив инструкции из Лондона, специально обратил на это внимание руководителей германского ведомства иностранных дел. Маршалль фон Биберштейн обещал воздействовать на прессу, чтобы приглушить «острый тон, который господствует в ней в течение последнего месяца». Но и после этого антианглийская кампания немецкой прессы нисколько не утихла. Постоянные инциденты, возникавшие на протяженных границах германских и английских колоний в Африке, Восточной и Западной, создавали многочисленные поводы для этой кампании. Не меньше возникало распрей и в связи с борьбой за еще не занятые территории. Каждый успех Англии в этом отношении вызывал в Германии протесты и требования ответных мер. Все это создавало в германской прессе враждебный тон в отношении Англии, причем иностранным наблюдателям нетрудно было заметить, что кампания ведется по определенным вопросам. 201

    В середине 90-х годов эта кампания начала принимать такие размеры, что деятели английской дипломатии, делая вид, что не понимают ее причин, несколько раз пытались выяснить у немцев, чего собственно они хотят. Сначала немцы упорно уклонялись от прямого ответа. Наконец, граф Гатцфельд, германский посол в Лондоне, дал понять англичанам, что германское правительство недовольно позицией Англии, поскольку последняя не проявляет благожелательного отношения к интересующим немцев колониальным вопросам. «Короче говоря,— сказал он лорду Кимберли, британскому статс-секретарю по иностранным делам,— англичане во всем обходят Германию и обращаются с ней так, как будто вовсе сбрасывают ее со счетов».202 Через несколько дней в таком же духе, но еще более резко высказалась «Kölnische Zeitung» — орган, который еще со времен Бисмарка использовался ведомством иностранных дел.

    Лишь в последние дни ноября или в первые дни декабря 1894 г. английская дипломатия впервые получила более или менее членораздельный ответ на интересовавший ее вопрос. Доктор Кайзер, руководитель колониального отдела на Вильгельмштрассе, в беседе с одним крупным чиновником английского посольства в Берлине выразил резкое недовольство тем, что английские агенты противодействуют Германии в заливе Делагоа, у побережья португальских владений в Юго-Восточной Африке.

    Английская дипломатия тотчас же обратила внимание на слова Кайзера и усмотрела в них (и не без основания) новые проявления каких-то особых германских претензий в отношении Делагоа.203 Это вызвало беспокойство в Лондоне, прежде всего в тех империалистских кругах, которые к этому времени уже твердо нацелились захватить Трансвааль.

    Судьба этой маленькой республики, основанной в 1837 г. потомками голландских крестьян, поселившихся на мысе Доброй Надежды в. сере-дане XVII в., была предрешена в тот день 1886 г., когда в ее недрах были обнаружены богатейшие россыпи золота. Из 300 тыс. кг золота, которые в те времена добывались ежемесячно во всем мире, 80 тыс. Англия добывала в своих колониях, и почти столько же золота добывалось в Трансваале. Нетрудно было подсчитать, что если бы Англии удалось захватить Трансвааль, она владела бы половиной мировой добычи золота.204 Это было, конечно, достаточно соблазнительно. Вот почему английские колониальные дельцы, авантюристы, наводнившие Трансвааль, и руководители высокой политики в Лондоне горячо, энергично и с широким размахом приступили к подготовке захвата бурской республики. Все дело было сосредоточено в руках Сесиля Родса. Как отметил впоследствии В. И. Ленин, Сеоиль Родс, «миллионер, финансовый король», был одним из тех руководящих политиков английской буржуазии, кто понимал «связь чисто, так сказать, экономических и социально-политических корней новейшего империализма». В 1895 г., излагая свои империалистские идеи своему Другу, журналисту Стэду, Сесиль Родс сказал: ««Я был вчера в лондонском Ист-Энде (рабочий квартал) и посетил одно собрание безработных. Когда я послушал там дикие речи, которые были сплошным криком: хлеба, хлеба!, я, идя домой и размышляя о виденном, убедился более, чем прежде, в важности империализма... Моя заветная идея есть решение социального вопроса, именно: чтобы спасти сорок миллионов жителей Соединенного Королевства от убийственной гражданской войны, мы, колониальные политики, должны завладеть новыми землями для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, производимых на фабриках и в рудниках. Империя, я всегда говорил это, есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами»». 205

    Основатель и директор «Привилегированной южноафриканской компании», приносившей возглавляемой им империалистской клике баснословные барыши, глава мощного синдиката «де-Беерс», поставлявшего 90% мировой алмазной продукции, министр-президент Капской республики и полновластный хозяин Родезии и захваченного Бечуаналэнда, Сесиль Родс беспрестанно расширял поле своей деятельности. С благословения и с помощью своих друзей в английском правительстве и в «высоких сферах» Лондона этот «африканский Наполеон» упорно и настойчиво закладывал основы для осуществления своих грандиозных планов создания британской колониальной империи в Африке, которая простиралась бы от Кэптауна до Каира. Захват золотоносного Трансвааля, как самого драгоценного куска в Южной Африке, являлся составной частью этих планов.206

    Для достижения цели были пущены в ход большие и разнообразные средства и было применено то упорство, которым английская буржуазия всегда отличается, когда стремится захватить важные и выгодные позиции или сорвать крупную ставку. В атмосфере спешки и неслыханного в те времена ажиотажа не обошлось, конечно, без ошибок и даже, как мы скоро увидим, без серьезных срывов и неудач — обычных спутников переоценки собственных сил. Однако, по сравнению со своими конкурентами и соперниками, англичане имели значительные преимущества. Во-первых, по договору, навязанному бурам в 1884 г., Англия имела право осуществлять контроль над внешними отношениями Трансвааля. Во-вторых, опираясь на массу английских пришельцев и искателей легкой наживы, она могла оказывать (и действительно оказывала) постоянное давление на бурское правительство, создавая ему в вопросах внутренней политики серьезные затруднения: многочисленные английские иммигранты добивались полных гражданских прав, надеясь, таким образом оттеснить буров и стать хозяевами страны. В-третьих, она зажала Трансвааль в плотном и широком кольце своих владений, стремясь изолировать его от внешнего мира. Последнее, однако, в полной мере осуществить не удалось, так как Претория соединена была прямой железной дорогой с португальским портом Лоуренсу-Маркиш, расположенным на побережье залива Делагоа.

    Сесиль Родс и лондонское правительство потратили немало усилий, чтобы взять под свой контроль и порт, и железную дорогу, но в этом их постигла неудача. Правда, сначала они добились того, что концессия на строительство этой дороги на территории португальской колонии, принадлежавшая одному американскому гражданину, была передана специально созданной англо-американской компании, но затем, когда встал вопрос о продлении пути на территории Трансвааля до

    Претории и Иоганнесбурга, португальское правительство вернуло концессионные права себе и вступило в соглашение с бурским правительством. Взбешенный Сесиль Родс ответил на этот удар двумя последовательными ударами. Сначала он заставил лондонское правительство передать спор с Португалией на третейское разбирательство Швейцарии. Это затянуло дело, но не сорвало его. Тогда (в сентябре 1894 г.) при помощи своей агентуры Родс поднял восстание туземцев в Лоуренсу-Маркише. И эти его попытки провалились. Его негодование возросло: еще раньше, в марте 1893 г., он узнал, что в этом злополучном вопросе за спиной португальского правительства стоит и активно действует германская дипломатия и германский капитал.207 При этом германская дипломатия в целях оказания давления на Португалию стремилась использовать и правительство Трансвааля. Задача заключалась в том, чтобы сорвать заем, при помощи которого Англия предполагала вырвать у Португалии уступки по вопросу о Делагоа. Маршалль убеждал Крюгера, президента Трансвааля, также воздействовать на Португалию, взамен чего он обещал ему привлечь германских капиталистов к финансированию всего предприятия, однако при условии, что Трансвааль предоставит этим капиталистам «необходимые гарантии».208

    Таким образом германская дипломатия стремилась добиться и финансовых и политических выгод одновременно. Несмотря на противодействие «африканского Наполеона», португальский участок железной дороги все же был соединен с трансваальским. Претория получила прямой выход к морю через Делагоа, а это означало, что англичанам не удалось окружить Трансвааль полностью.

    Осуществление английских планов значительно осложнялось еще и тем, что дорога в основном построена была на германские капиталы (с некоторым участием голландских). В день открытия дороги германский кайзер не отказал себе в удовольствии лишний раз уколоть англичан. Он поспешил отправить президенту Крюгеру приветственную телеграмму, в которой отметил, что построенная дорога будет способствовать укреплению связи между Трансваалем и Германией. Таким образом он подчеркнул политическое значение этой дороги. Естественно, английские правящие круги почувствовали себя весьма задетыми такой демонстрацией.209

    Но не только это беспокоило английских империалистов. Лондонское правительство еще раньше получило секретную информацию о том, что немцы усиленно интригуют в Лиссабоне с целью склонить португальское правительство поддержать интересы германских капиталистов в Делагоа. 210 По этому поводу Мэлет имел беседу с Маршаллем, который заверил его, что Германия в Делагоа ничего другого* не желает, как только поддержать существующее положение. При этом Маршалль многозначительно добавил, что Германия решительно возражает против вмешательства Сесиля Родса в дела Делагоа и против его попыток нарушить «коммерческую независимость порта и железной дороги». Но этой «независимостью» уже почти полностью распоряжались немцы, и чтобы на этот счет у Англии не оставалось сомнения, германское правительство в январе 1895 г. демонстративно направило в Делагоа два военных корабля. В начале февраля 1895 г. Маршалль в беседе с русским поверенным в делах Чарыковым объяснил этот шаг следующим образом: «Мы послали в Делагоа военные суда, чтобы показать (разумеется, Англии.— А. Е.) нашу решимость защищать свои интересы». 211 Но в чем заключались эти интересы и в чем они выражались? Выступая в рейхстаге, Маршалль пояснил это. Он сказал: «Германия хочет развивать отношения с южноафриканскими республиками и желает сохранить прямое сообщение между Преторией и заливом Делагоа». 212 Таким образом, речь шла о том, кому будет принадлежать преобладающее влияние в Трансваале.

    Экономическое и дипломатическое влияние Германии в бурских республиках к этому времени возросло настолько, что начало серьезно беспокоить английских «строителей» империи. И действительно, после того как Германия заключила торговый договор с Трансваалем (1885 г.), проникновение ее товаров и капиталов в эту страну значительно усилилось. В основном германский экспорт в Трансвааль шел'через Гамбург. Крупные германские промышленные и торгово-экспортные фирмы заинтересовались Южной Африкой как хорошим рынком сбыта их товаров (железо, сталь, машины, химикалии и др.), а после открытия железной дороги Претория — Делагоа они быстро сумели забрать в свои руки почти всю внешнюю торговлю Трансвааля. 213 Еще раньше, в связи со строительством этой дороги, берлинский банковский дом «Роберт Вар-шауэр и К0», а также «Берлинский банк» и «Берлинское общество торговли», один из директоров которого, Винтерфельд, одновременно являлся генеральным консулом Трансвааля в Берлине, неплохо заработали на эмиссии ценных бумаг. «Общество сталелитейной промышленности» в Бохуме и одна из крупнейших фирм «Дейтцер» в Кельне поставляли для этой дороги рельсы и вагоны. Немецкая машиностроительная промышленность, электротехнические тресты, крупные строительные фирмы нашли здесь рынок сбыта своей продукции. Крупп, Сименс-Гальске, Липперт и Ленц и другие крупные и влиятельные фирмы оказались так или иначе заинтересованными в эксплоатации южноафриканских республик. 214

    Интересы германского финансового капитала в Трансваале этим не ограничивались. Берлинский банковский* дом «Вильгельм Кнаппе», действовавший совместно с некоторыми амстердамскими банками, имел инвестиции в Трансваальском национальном банке и фактически контро-лировал этот банк. В немецких руках находилось более половины акций «Трансваальской динамитной компании».215 В октябре 1895 г. «Дрезденский банк» открыл отделение в Претории (с капиталом в 1 млн. ф. ст.).216 Особенно большой интерес к Трансваалю проявил «Немецкий банк». Его руководители считали, что обнаруженное там золото, поскольку оно находится вне пределов Британской империи, США и России, может в будущем перейти в их собственность, и тогда «Немецкий банк», став обладателем огромных платежных средств, сможет осуществить новую обширную программу кредитования и, таким образом, дать новый мощный толчок росту германских инвестиций, развитию германской промышленности и внешней торговли. Германская внешняя торговля уже давно не нуждалась более в английском посредничестве и стремилась от него освободиться. Однако лондонский рынок был центром торговли золотом, и Германия в этом отношении все еще оставалась зависимой от него. Если бы немецкому капиталу удалось завладеть золотыми приисками в Трансваале, это значительно усилило бы финансово-экономические позиции молодого германского империализма. Вот почему Георг Сименс, директор «Немецкого банка», так живо интересовался трансваальскими делами.

    Еще в конце 1889 г. Сименс, при участии некоторых Других банков, создал консорциум, во главе которого поставил своего шурина, горного инженера Адольфа Герца. Задачей консорциума было «способствовать предприятиям по добыче золота и другой горнозаводской продукции». Консорциум преуспевал и в 1893 г. был преобразован в акционерное общество «Адольф Герц и К0», которое занималось главным образом финансированием горнозаводских предприятий, а также снабжением их специальным оборудованием. 217 Глава этого общества сгостоял в добрых отношениях, личных и деловых, с некоторыми видными фигурами официальной германской дипломатии; филиалы его фирмы — в Лондоне и в Иоганнесбурге — снабжали берлинское правительство ценной информацией и, повидимому, выполняли некоторые поручения деликатного свойства, не имеющие непосредственного отношения к коммерции. Всего, по подсчетам Герца, немецкий капитал, инвестированный в то время в Трансвааль, исчислялся в сумме до 500 млн. марок. 218 Акции трансваальских промыслов, железнодорожных и горнозаводских предприятий сулили высокие дивиденды и стали на берлинской бирже модным товаром. Держателями этих ценных бумаг были не только профессионалы-

    биржевики и спекулянты. Золотой лихорадкой охвачены были и некоторые видные политические деятели и крупные чиновники министерства иностранных дел.

    Увлеченные фантастическими рассказами о несметных золотых и алмазных сокровищах Трансвааля, в погоне за легкой наживой потянулись туда многочисленные немецкие колонисты, агенты, торговцы и просто авантюристы. В одном только Иоганнесбурге осело до 15 тыс. немцев. 219 Быстро захватив в стране немаловажные позиции, они стремились еще более укрепить там свое влияние. Правда, немцев было меньше, чем выходцев из Англии, но они были весьма деятельны. Агентура Сесиля Родса и его ближайшего сподвижника Джемсона сколачивала в Трансваале английских поселенцев — «уитлендеров» как сильную антиправительственную организацию. Со своей стороны, германская агентура при активном содействии генерального консула в Претории покрыла страну сетью клубов, превратившихся в организацию немецких «уитлендеров». К английским «уитлендерам» немецкие относились настороженно и даже враждебно, как к своим конкурентам, соперникам и противникам. Себя же эти немецкие пришельцы считали ядром, из которого должна произрасти «новая великая Германия в Южной Африке». 220

    Это не было оригинальной идеей. Она занесена была сюда пропагандой «Пангерманского союза», который с первых шагов своей деятельности требовал создания в Южной Африке большой германской колониальной империи от Индийского до Атлантического океана.221 Эта идея тесно связана была с другой, того же происхождения: «Пангерманский союз» утверждал, будто между немцами, выходцами из Германии, и бурами, выходцами из Голландии, имеется ближайшая кровная «племенная связь» (51атте5уегЬипс1епЬеи).222 Пангерманские расисты добивались не растворения немецкого ядра в бурском окружении, а, наоборот, поглощения голландских «братьев по племени» немецким элементом. Короче, предполагалось установить над Трансваалем протекторат Германии. Пока же нужно было устранить опасность английского протектората.

    Колониальные круги Германии понимали, что если Сесилю Родсу и его империалистским друзьям в Лондоне удастся навязать Трансваалю в той или иной форме свое господство, то это будет означать крах их собственных планов в Южной Африке. Они опасались при этом, что, поглотив Трансвааль, Англия приступит к захвату и недалеко расположенных германских владений. Откровенные речи и энергичные приготовления Сесиля Родса не прошли для них незамеченными. В начале января 1895 г., находясь в Англии, Сесиль Родс публично высказался в пользу «коммерческого объединения» Трансвааля с британскими владениями в Южной Африке. Тут же он бросил обвинение Германии в том, что она противодействует его широким «цивилизаторским» планам и, в частно-

    сти, срывает проведение трансафриканской телеграфной линии, не допуская использования с этой целью территории своих владений в Восточной Африке. Немецкая пресса ответила ему бурей протеста. И ультрареакционная «Kreuzzeitung», и либеральная «Vossische Zeitung» в один голос заявили, что Германия имеет в Трансваале значительные интересы и будет их защищать и что если буры будут рассчитывать на германскую поддержку против английских домогательств, они не ошибутся в этом.223

    Так антианглийская пропаганда колониальных кругов Германии по вопросу о Трансваале вылилась в форму пробурской. Поставщиком ее идеологических и сентиментальных атрибутов был «Пангерманский союз», а закулисным вдохновителем — один из крупнейших лидеров «Колониального общества», богатый и влиятельный гамбургский негоциант Вер-ман, глава пароходной компании, установившей регулярную морскую линию с Делагоа. Компания Вермана пользовалась крупной правительственной субсидией.224

    Таким образом, некоторые группы германского промышленного и финансового капитала, заинтересованные в колониальной экспансии в Африку, и связанные с ними руководящие круги «свободных консерваторов» и национал-либеральной партии, составлявшие политическую опору правительства, не только пристально следили за событиями, происходившими в Трансваале и вообще в Южной Африке, но и требовали активного участия в этих событиях.225 Они-то, вместе взятые, и составляли, по выражению Маршалля фон Биберштейна, то «общественное мнение», те «коммерческие и экономические интересы», которые, по его же словам, «предписывали» правительству занять решительную позицию в вопросе о судьбе бурской республики.226

    Планы установления германского протектората над Трансваалем были прикрыты шумной пропагандой «защиты» бурских «братьев по племени». Эта пропаганда велась и в самом Трансваале. Германские агенты, дипломатические и иные, интриговали в Трансваале против англичан и сеяли среди буров иллюзии, будто Германия является их единственным другом и ни о чем другом не помышляет, как только о сохранении их независимости. 27 января 1895 г. германский генеральный консул в Претории, устроив пышное празднование дня рождения кайзера Вильгельма, громогласно заявил, что Германия — лучший друг Трансвааля и что она не допустит изменения политического равновесия в Южной Африке. Это звучало достаточно определенно. «Я знаю, что могу в будущем рассчитывать на немцев,— ответил президент Крюгер.— Наша маленькая республика еще только ползает между великими державами, и мы чувствуем, что когда одна из них хочет нам наступить на ногу, другая старается этому воспрепятствовать».227

    При всем своем хитроумии президент бурских фермеров все же не мог ни уяснить себе, ни тем более предвидеть, какую роль Трансвааль будет действительно играть в общем развитии соперничества между двумя империалистскими державами — Германией и Англией. Через

    несколько лет он получил возможность убедиться, что далеко не при всех условиях одна великая держава собирается в Трансваале воспрепятствовать другой. Но тогда, в начале 1895 г., он мог видеть только то, что происходило в непосредственной близости. Политический барометр указывал, что атмосфера во взаимоотношениях между Англией и Германией явно сгущается. И действительно, весь этот год прошел под знаком нарастающих трений между обеими державами и закончился серьезным дипломатическим кризисом, имевшим важные последствия.

    2

    1 февраля 1895 г., вскоре после появления германских военных кораблей в Делагоа, английский посол в Берлине Эдуард Мэлет явился к Маршаллю, чтобы объясниться по поводу германской политики в Трансваале. Германия, сказал он, «кокетничает» с бурами и тем самым пробуждает в них надежду на поддержку при всех условиях. Между тем, заявил Мэлет, «в этом вопросе Англия чрезвычайно чувствительна» и она не может допустить ущемления своих прав. Маршалль ответил ему встречными претензиями: он заявил, что откровенные планы Сесиля Родса превратить Родезию в центр «коммерческого объединения», слияния или федерации всех южноафриканских государств «означают не что иное, как установление Англией своего политического протектората и торговой монополии в Трансваале, и что Германия с этим примириться не может». «Если в Англии друзья колониальной политики чувствительны в вопросе о Трансваале,— ответил он Мэлету,— то у нас они тоже чувствительны». Материальные интересы этих кругов, пояснил Маршалль, а именно, построенная железная дорога и развитие торговых отношений, требуют, чтобы Трансвааль сохранил свою самостоятельность и чтобы было обеспечено status quo в отношении железной дороги и Делагоа. Это пространное объяснение никак не удовлетворило Мэлета. Он бросил даже такую фразу: «Для Англии Трансвааль остается «черной точкой», по значению не уступающей Египту».228

    Прошло более восьми месяцев. За это время англо-германские трения в Трансваале и в связи с Трансваалем еще более усилились. В апреле 1895 г. немцам удалось, по соглашению с Португалией, вырвать из английских рук контроль над почтовой службой на юго-восточном побережье Африки. Но англичане взяли реванш: они захватили Аматонго-лэнд, небольшую территорию, расположенную к югу от Делагоа, и таким образом с этой стороны закупорили выход Трансвааля к Индийскому океану. Германское правительство не осталось к этому равнодушным. По настоянию «Колониального общества», оно заявило Англии протест и к тому же взяло на себя смелость добавить, что Трансвааль не признает английского захвата пограничного с ним Аматонголэнда. В Лондоне это заявление вызвало раздражение.229 Оно было расценено

    как попытка Германии говорить от имени Трансвааля, между тем как английская дипломатия признавала это право только за собой.230

    Раздражение возросло, когда стало известно, что немцы усиленно стали скупать земли в районе Делагоа. На страницах английской прес^ сыЗА и в донесениях английских агентов 231 «немецкие интриги» в Трансваале стали обычной темой. В германской прессе кампания против английской политики в Южной Африке также не утихала. С обеих сторон подозрительность в отношении планов соперника и раздражение продолжали расти.

    Вот в такой-то атмосфере Мэлет, явившись к Маршаллю 14 октября, снова заговорил о «черной точке» англо-германских отношений. Это был его прощальный визит (он покидал свой пост в Берлине), но, вопреки обычаю, на сей раз он говорил в особенно резком тоне. Он не постеснялся бросить Маршаллю обвинение в том, что своей политикой в Трансваале Германия толкает буров на враждебные действия против англичан. Он заявил даже, что создавшееся положение становится для Англии нетерпимым и что если Германия не изменит своей политики в Трансваале, то это может привести к серьезным осложнениям.232 Впоследствии Вильгельм расценил эти слова как настоящий «ультиматум». 233 Но Мэлет, не имея на то правительственных инструкций, едва ли собирался зайти так далеко. Повидимому, будучи осведомлен о ближайших планах империалистской клики Сесиля Родса и Чемберлена в отношении Трансвааля, он имел в виду несколько запугать германское правительство и заодно прощупать, какую позицию оно займет в предстоящих событиях. Но германская дипломатия вела такую же игру. В течение ряда месяцев она демонстрировала «решительность» и теперь пыталась воспользоваться обстоятельствами, чтобы, втянув Англию в переговоры, прощупать, на какие уступки та готова будет пойти.

    Маршалль заявил Мэлету, что Германия не собирается отказаться от защиты своих коммерческих интересов в Южной Африке, напомнив ему, что предпринятые в свое время германским правительством шаги (это был намек на посылку военных кораблей в Делагоа) получили «безусловную поддержку всей Германии». В этих условиях, продолжал Маршалль, Англия должна подумать, выгодно ли ей так легко итти на разрыв с Германией. Разве у Англии так много друзей? — спрашивал он.— Разве не ясно, что за дружбу с Россией или с Францией Англии придется платить — и притом дорого платить — в Египте, в Дарданеллах, на важнейших морских путях в Индию, и притом еще сомнительно, удастся ли Англии даже дорогой ценой купить эту дружбу на длительный срок. Зачем же Англия противодействует Германии в колониальных вопросах?

    Тут руководитель германской дипломатии подошел к самому деликатному вопросу. Он дал Мэлету понять, что Германия на первых порах довольствовалась бы «самым малым территориальным успехом»: в Того, в хинтерланде Нигера или еще где-нибудь. Однако, заключил Маршалль, «забота, что некоторые заинтересованные круги поднимут в английской прессе шум по поводу наносимого им ущерба, повидимому влияет на английское правительство больше, чем желание удержать симпатии Германии». Выслушав эти разъяснения своего собеседника, Мэлет уяснил себе их, как только и можно было уяснить: Маршалль дал понять, что вопрос о том, увеличится ли столь беспокоящая английских империалистов «черная точка» в Южной Африке или исчезнет, зависит от того, какие уступки Англия предложит немцам в Восточной и Западной Африке или еще где-нибудь. Уяснив это себе, Мэлет сразу оборвал разговор. 234

    Когда Вильгельм узнал об этой беседе, он пришел в ярость. Трудно сказать, что именно вывело его в данном случае из равновесия: то ли, что английский посол в столь резкой форме снова затеял разговор о «черной точке», то ли, что столь же резко оборвал его, как только Маршалль затронул вопрос о возможных английских колониальных уступках Германии. Но Вильгельм долго не мог и, как мы увидим, не хотел успокоиться. Пригласив к себе британского военного атташе полковника Суайна, он в крайне возбужденном тоне заявил, будто Мэлет перед своим отъездом угрожал ему, кайзеру, «единственному действительному другу Англии», войной. А из-за чего? «Из-за каких-то,— сказал он,— нескольких квадратных километров с пальмами и неграми!» Это была ложь, и если она имела какой-либо смысл, то только тот, что кайзер стремился ею обострить отношения с Англией. Он кричал, что не потерпит оскорблений, наносимых Мэлетом и английской прессой Германии и всему Тройственному союзу. Он угрожал Суайну, что если Англия не изменит своего отношения к Германии, то он заключит формальную сделку с Францией и Россией. В самой грубой форме он потребовал, чтобы Англия дала ответ, встанет ли она открыто на сторону Германии или собирается выступить против нее. Если ответ будет положительный, Англия должна примкнуть к Тройственному союзу путем подписания формального договора; в противном случае — пусть пеняет на себя.235

    Удивленный этой длинной и вызывающей тирадой кайзера, Суайн тотчас же сообщил о ней в Лондон. Впоследствии он рассказывал, что члены английского кабинета расценили его донесение как «самый значительный документ, когда-либо полученный от него из Берлина».236 Но и престарелый рейхсканцлер Гогенлоэ, узнав об этой тираде, всполошился, не хватил ли кайзер через край. Тотчас же он отправил Гатцфельду инструкции постараться смягчить впечатление, которое должно сложиться в Лондоне на основании донесений Суайна. Однако Гатцфельд счел это излишним. «Высказывания его величества,— ответил он,— быть может, несколько остры, но они в общем совпадали с тем, что в несколько более дружественной форме я говорил здесь, и потому они будут способствовать прояснению положения. Сомнительной мне кажется только альтернатива: немедленный обязывающий договор или ничего». Гатцфельд был убежден, что Англия все равно не пойдет на подписание договора с Германией и что если Германия будет на этом настаивать, она только подтолкнет Англию искать сближения или соглашения с другими державами.237 Вместе с тем Гатцфельд стал энергично добиваться у английского премьера Солсбери объяснений по поводу бестактных заявлений Мэлета: это было очень удобно, ибо, с одной стороны, могло в какой-то степени оправдать вызывающее поведение кайзера, а с другой — полностью угождало его пожеланиям и намерениям.238

    Для Солсбери этот инцидент с Мэлетом был полной неожиданностью. Он уверял Гатцфельда, что Мэлет не имел инструкций так разговаривать с Маршаллем.239 Но кайзер и его дипломатия не довольствовались этим. Они требовали новых и новых объяснений, заверений, а потом полного дезавуирования Мэлета. В конце концов Солсбери должен был заявить, что он не разделяет мнения бывшего английского посла в Берлине, будто Трансвааль стал «черной точкой» англо-германских отношений, и вообще сожалеет по поводу возникшего недоразумения. Кайзер остался доволен: ему казалось, что он одержал верх над Солсбери. «Наконец-то британский премьер по всей форме сказал рессаУ1 (каюсь), и этого достаточно». Со свойственной ему самоуверенностью кайзер считал, что его грубый ответ на заявление Мэлета полностью достиг своей цели.240

    В чем же заключалась эта цель? Она была двоякого свойства: дипломатического и внутриполитического. Мы видели, что Маршалль, воспользовавшись первым подходящим случаем, предоставленным уезжающим Мэлетом, решил продемонстрировать «твердость» в трансваальском вопросе, чтобы добиться от Англии ответа, готова ли она предоставить Германии колониальные уступки в западной и восточной частях Африки или еще где-нибудь. Не получив ответа, Маршалль, в интересах, продиктованных определенными кругами германских империалистов и их политической агентурой, решил, что эту «твердость» нужно проявлять и впредь.

    Но Вильгельм захотел пойти дальше этой дипломатической разведки своего статс-секретаря иностранных дел и спровоцировать дипломатический кризис в отношениях с Англией. А так как ему нужно было, чтобы ответственность за возникновение этого кризиса пала только на Англию, то он не постеснялся даже вложить в уста Мэлета слово «война». Он полагал, что таким образом припугнет Англию, заставит ее примкнуть к Тройственному союзу или откупиться уступками больших и жирных кусков колониального пирога.

    Однако в этой провокационной выходке кайзера заключались некоторые общие намерения, присущие в то время германской дипломатии. Правда, Гогенлоэ поспешил смягчить наиболее острые формы этой выходки, однако вовсе не потому, что он не разделял целей кайзера. Его испугали провокационные методы: в тот момент, как это ясно из последующего хода событий, и Гогенлоэ, и Маршалль, и другие вершители германской политики боялись войны, боялись в еще большей степени, чем трусливый Вильгельм. Но даже свою трусость кайзер решил использовать в дипломатических целях: об инциденте с Мэлетом он поспешил сообщить русскому царю, и притом в такой версии, которая должна была создать в Петербурге впечатление, что в случае столкновения с

    Англией Россия может рассчитывать на благожелательную позицию Германии.241

    Опасаясь столкновения с Англией и избегая его, германская дипломатия тогда и, как мы увидим, впоследствии не упускала случая, чтобы раньше или позже вызвать войну между Россией и Англией. В данном , случае, в связи с трениями, нарастающими в Южной Африке, в Берлине . считали нужным по адресу России расточать «доброжелательность», а по адресу Англии выказывать «твердость». Последнее очень нравилось определенным, весьма влиятельным империалистским кругам, которые, надеясь в будущем установить германский протекторат над Трансваалем, подняли страшный шум в защиту бурских «братьев по племени» от посягательств английской агентуры Сесиля Родса. Германской дипломатии, понукаемой Вильгельмом, удалось добиться, чтобы Солсбери дезавуировал рассуждения бывшего английского посла в Берлине Мэлета по вопросу о Трансваале, и она расценила это как победу над Англией. Но Вильгельму этого показалось мало. «Все равно,— писал он,— из этой истории мы должны прилежным образом сколотить капитал также и в целях предполагаемого истребования средств на строительство морского флота для защиты возрастающей торговли».242 Пустив в ход призрак войны с Англией или по меньшей мере резкого обострения отношений с нею, кайзер надеялся одержать и другую победу — над теми политическими кругами в рейхстаге и вне его, которые еще составляли оппозицию навязываемой им империалистской идее строительства большого военно-морского флота.

    Таким образом, дипломатический эпизод, возникший в середине октября 1895 г. и затянувшийся почти на целый месяц, показал, что правящие круги Германии в то время были заинтересованы в том, чтобы «черная точка» в Трансваале, свидетельствующая об усилении англогерманских противоречий, продолжала расти. Провоцируя обострение отношений с Англией в Южной Африке, эти круги преследовали определенные и разнообразные цели. Вот почему этот эпизод оказался своего рода прелюдией к событиям, в ходе которых Цели германской дипломатии выкристаллизовались еще яснее.

    Прошло всего только пять недель после того, как рассмотренный нами дипломатический инцидент,243 казалось, был исчерпан, и «черная точка» в Трансваале внезапно стала большой темной тучей, плотно покрывшей горизонт англо-германских отношений. Ее тень легла над всей Европой.

    3

    Еще не успело рассеяться в Берлине впечатление от только что одержанной над Англией никчемной дипломатической «победы», как неожиданно, в сочельник, 24 декабря 1895 г. из Трансвааля пришли тревожные вести: германский консул Герфф сообщал, что английская партия готовит в Иоганнесбурге восстание. Первая же реакция кайзера сразу выдала его тайные намерения и надежды: «Военная интервенция?! Не следует ли послать еще один крейсер из Восточной Африки в Лоуренсу-Маркиш?» — тотчас же запросил он.244 Крейсер все же не был послан: в Берлине, повидимому, рассудили, что нужно выжидать дальнейшего хода событий, тем более, что один военный корабль под германским флагом уже находился в Делагоа. К тому же нужно было установить, какую позицию занимает или намерено занять английское правительство.

    Правда, настроение значительной части английской прессы не могло вызывать сомнений в планах, которые созрели в империалистских сферах Лондона. «Times», признанный лидер британской прессы, руководящий орган Сити, традиционно отражавший взгляды правительства независимо от его политической окраски, в те дни писал, что для решения трансваальской проблемы существует только один выход: он понимал под этим поглощение Трансвааля Капской республикой.245 В таком же духе высказывались и другие английские газеты, связанные с империалистскими кругами. Все это говорило о том, что в Трансваале действительно назревают бурные события.

    По окончании рождественских праздников Маршалль пригласил к себе нового английского посла Франка Лесселса и, сославшись на сообщение из Претории, заявил, что Германия, исходя из своих экономических интересов, не допустит никаких изменений в положении Трансвааля в пользу Великобритании и стоит за сохранение независимости этого южноафриканского государства.246 «Я не могу отделаться от впечатления,— заявил он далее,— что лондонский кабинет значительно переоценивает антагонизм, который он разжигает между обеими европейскими группами держав, предполагая, что этот антагонизм настолько силен, чтобы предоставить английской политике свободу рук в любом направлении за счет интересов других государств». Маршалль дал понять английскому послу, что в случае нужды Тройственный союз найдет пути к сближению с Россией и Францией. Это была первая, пока еще глухо выраженная угроза создать лигу континентальных держав с целью полностью изолировать Англию.247 Таким образом, еще не вступая ни в какие переговоры с Англией и не получив никаких объяснений, германская дипломатия сразу бросила Лондону вызов. Одновременно она секретно сообщала об этом правительству Трансвааля,248 тем самым подталкивая его на решительные действия против английской агентуры.

    Но к этому времени положение еще более осложнилось. 30 декабря банды английской «Привилегированной компании» в количестве свыше 800 человек, вооруженные пулеметами и легкими пушками, под командованием Джемсона, ближайшего сподвижника Сесиля Родса, вторглись на территорию Трансвааля и стали продвигаться в направлении Иоган-несбурга, где уже начались волнения и с часу на час должно было вспыхнуть восстание. Когда весть об этом уже на следующий день, 31 декабря, достигла Берлина, план английских империалистов, приведенный в действие, стал совсем ясным: он заключался в том, чтобы двумя комбинированными ударами, изнутри и извне, ликвидировать бурскую республику и аннексировать ее. Ясно было также, что столкновение между бурами и английскими бандами Сесиля Родса неизбежно и что оно может начаться каждый момент.249 «Ну, нужно действовать»,— успел в этот тревожный день записать в свой дневник Маршалль фон Бибер-штейн.250 Отменив приемы, он тотчас же вместе с директором колониального департамента доктором Кайзером отправился в Потсдам к Вильгельму, и они быстро договорились там, что нужно делать.

    Решено было, во-первых, послать военный отряд в Преторию, а во-вторых, сделав формальный запрос английскому правительству, разорвать с ним дипломатические отношения. С этой целью командиру крейсера «Морской орел», находившемуся в водах залива Делагоа, был дан приказ высадить отряд морской пехоты в Лоуренсу-Маркише и отп^ вить его в Трансвааль якобы для защиты консульства и жизни германских подданных.251 Одновременно графу Гатцфельду в Лондон была отправлена телеграфная инструкция немедленно запросить британское правительство, одобряет ли оно вторжение в Трансвааль отрядов Джем-шна. В случае неудовлетворительного ответа Гатцфельд должен был затребовать паспорта. Таким образом, это был своего рода ультиматум. Любопытно, что при оценке ответа английского правительства Гатцфельду дано было указание руководствоваться только своим «впечатлением». 252

    В Лондоне царило огромное возбуждение, и все ждали, чем окончится столкновение на полях Трансвааля. Правительство предпочитало до поры до времени не раскрывать своих карт и выжидать, прежде чем определить свое отношение к событиям, в подготовке которых оно играло столь большую, но для внешнего мира пока еще невидимую роль. Но всеведущий «Times» уже формулировал позицию английских империалистов: он писал, что как бы ни сложились обстоятельства, Англия не потерпит вмешательства в ход их развития, с какой бы стороны оно ни произошло.253 Немецкие правители поняли, что это сказано именно по их адресу.254

    Когда Гатцфельд, выполняя инструкции, явился к Солсбери за объяснениями, тот прежде всего обратился к нему с просьбой «не употреблять в этом деле ни единого слова, которое могло бы быть истолковано как угроза»; иначе, пояснил английский премьер, положение создалось бы невозможное. Гатцфельд выполнил это, и Солсбери, надев личину невинности, заверил его, что набега Джемсона он якобы не одобряет и Ч1о вообще вся эта история ему в высшей степени не нравится.255 После этого Гатцфельд решил, что для затребования паспортов пока нет оснований.

    В тот же день, 1 января 1896 г., английский посол в Берлине вручил Маршаллю телеграмму, полученную им из Лондона:' в весьма туманной форме Солсбери пытался отмежеваться от ответственности за события, происходящие в Трансваале. При этом Солсбери говорил об этом от имени Джозефа Чемберлена, министра колоний, причастность которого к авантюристской политике «африканского Наполеона» уже в то время была секретом Полишинеля.256 Это, естественно, заставляло немцев еще более насторожиться. Солсбери сообщал, что Чемберлен предложил посредничество между «Привилегированной компанией» и бурами, т. е. между Сесилем Родсом, приятелем которого он являлся, и президентом Крюгером. С другой стороны, он сообщил, что английским офицерам, находящимся в отрядах Джемсона, якобы дан строгий приказ прекратить рейд и вернуться обратно. Но если наемники Сесиля Родса должны были отказаться от затеянной авантюры, то какой смысл оставался в посредничестве, предложенном Чемберленом? Губернатор Капской колонии Геракл Робинсон уже раньше Отдал приказ этим наемникам прекратить рейд, но они его не послушались. Где была гарантия, что они выполнят аналогичный приказ лондонского правительства? Когда Маршалль спросил об этом английского посла, тот мог ответить только молчаливым пожатием плеч.257

    Все это питало подозрение немцев в том, что английское правительство ведет двойную игру. Можно утверждать, что эти подозрения имели основания. В Лондоне, действительно, роли были заранее распределены. Сесиль Родс был организатором банд, вторгшихся в Трансвааль; его друг Чемберлен, вдохновитель всего предприятия, делал вид, что ищет умиротворения путем посредничества между этими бандами и жертвой их нападения, а Солсбери оставил за собой возможность в случае неудачи разбойничьего похода дезавуировать его непосредственных организаторов и прикрыть его главных вдохновителей. Не удивительно, что пока из Лондона шли «строгие» и «самые строгие» приказы о прекращении рейда, новые и новые банды переходили границу Трансвааля.

    ^ Перед лицом столь внезапно возникших серьезных затруднений, военных и политических, трансваальское правительство уже начало думать о том, на какие уступки оно будет вынуждено пойти английской агентуре, которая готова была стать хозяином положения. 2 января напряжение и в Претории, и в Лондоне, и в Берлине, везде по-разному, достигло крайних пределов. Германская печать почти всех направлений, правительственного лагеря и оппозиционная, реакционная и либеральная, подняла небывало шумную кампанию в пользу буров. «Руки прочь!» — кричали пангерманские листки по адресу Англии. Пресса требовала, чтобы правительство вмешалось в события.

    «Теперь стоит начать действовать»,— отметил в дневнике Маршалль.258 Тотчас же, с согласия кайзера и канцлера, Гатцфельду были посланы инструкции немедленно вручить английскому правительству строгую

    ноту. Ее содержание было вкратце таково: ввиду того, что приказы английского правительства не выполняются наемниками «Привилегированной компании» и столкновение в Трансваале все более разрастается, Германия заявляет против вторжения решительный протест и не допустит, чтобы в положение Трансвааля было внесено какое-нибудь изменение. 259

    При тех настроениях, которые царили тогда в Лондоне, эта нота могла быть воспринята там только как ультиматум Англии и вмешательство в дела ее внешней политики. Это означало провоцировать разрыв дипломатических отношений со всеми возможными последствиями. Вдруг вечером пришла развязка.260 «Слава богу!» — воскликнул Мар-шалль.261

    Оказалось, что английская авантюра уже ликвидирована еще более неожиданным образом, чем она началась. Банды Джемсона были окружены бурами и вместе со своим главарем взяты в плен. Тщательно подготовленный англичанами заговор в Иоганнеобурге не удался. По выражению Сесиля Родса, он лопнул, как мыльный пузырь. В империалистских кругах Англии такой конфузный финал эпопеи, начатой «строителями империи», вызвал едва скрываемую досаду. Тем больше оснований было шуметь по поводу пресловутого и непререкаемого английского^ «престижа». Быть может, никогда еще высокомерная чувствительность лондонских правящих сфер не была столь острой, как в тот момент, когда их постигла такая позорная неудача. Германская нота и по тону и по содержанию могла оказаться ударом, который в этой напряженной атмосфере имел бы столь же неожиданные последствия. На следующее утро, 3 января, Гатцфельд поспешил забрать обратно посланную английскому правительству ноту. Он облегченно вздохнул, увидев, что его нота вернулась еще нераспечатанной.262

    Казалось, появилась возможность несколько ослабить остроту, возникшую во взаимоотношениях между Германией и Англией. Но Гатцфельд не знал, что как раз в это время в Берлине решался вопрос, не следует ли воспользоваться обстоятельствами, чтобы развязать войну с Англией. Антианглийские настроения в этот момент сильно захлестнули все круги германского «общественного мнения» — и буржуазные и юнкерские. «Наша пресса превосходна,— отметил Маршалль.— Все партии объединились, и даже тетка Фосс263 хочет воевать».264

    Вот в такой-то атмосфере утром 3 января под председательством Вильгельма состоялось совещание узкого круга руководителей дипломатии и морского ведомства.265 Взяв инициативу в свои руки, Вильгельм

    сразу развернул обширную программу дальнейших действий. Это были, как мягко выразился Маршалль, «несколько удивительные планы»: во-первых, объявить протекторат над Трансваалем, во-вторых, привести морскую пехоту в состояние боевой готовности и, в-третьих, послать войска в Трансвааль. На замечание встревожившегося семидесятишестилетнего канцлера, что «это означало бы войну с Англией», кайзер безапелляционно ответил: «Да, но только на суше». Все это повергло присутствующих в полное замешательство. Маршаллю удалось убедить кайзера отказаться от мысли немедленно объявить германский протекторат над Трансваалем, но в остальном кайзер оставался непреклонным. Тогда был сделан перерыв, повидимому в надежде, что воинственный пыл Вильгельма несколько остынет. Во время перерыва Маршалль вышел в соседнюю комнату и начал совещаться с находившимся там директором колониального департамента доктором Кайзером.

    Влияние Кайзера в ведомстве иностранных дел было в то время огромно- Возглавляя Колониальный совет, в состав которого входили такие крупные финансовые тузы и колониальные дельцы, как Ганземан, Верман, фон дер Гейден и другие,266 тесно связанный с «Колониальным обществом» и в особенности с известным авантюристом Петерсом, деятелем «Пангерманского союза», зарекомендовавшим себя грязными преступлениями в Африке, доктор Кайзер добился такого положения, что ни один вопрос колониальной политики не решался без его участия. Разумеется, он был сторонником активной колониальной политики и считал, что если Германия будет удачно маневрировать между Францией и Англией, то она сможет захватить большие куски в Африке.267Считая Англию главным соперником и противником германской политики колониального расширения, он никогда не скрывал своего неприязненного отношения к ней. Когда однажды (в январе 1895 г.) Вильгельм спросил английского посла, чем, по его мнению, вызваны возникшие между Англией и Германией недружественные отношения, тот ответил: «Если вы позволите мне сформулировать ответ в одном слове, я скажу: доктор Кайзер».268 Так далеко распространилось представление о нем как о ненавистнике Англии.

    Но даже он испугался, узнав от Маршалля о планах Вильгельма объявить германский протекторат над Трансваалем и тем самым немедленно спровоцировать войну с Англией. Но вместе с тем он не считал возможным вовсе отказаться от использования в политических интересах Германии несомненного факта поражения Англии в Трансваале. В частности, полагал он, нужно что-то сделать для воздействия на психику туземного населения в Африке, нужно показать, что «Германия является самой могущественной державой в Европе и что она, с точки зрения права, не потерпит подобных наглых нападений».269 Поразмыслив, он предложил устроить политическую демонстрацию — послать за подписью Вильгельма открытую приветственную телеграмму президенту Крюгеру по случаю победы, которую он одержал над бандами иностранных захватчиков, «не призывая на помощь дружественные державы».

    Маршаллю эта мысль понравилась. Ее трескучий эффект вполне соответствовал вкусам Вильгельма и мог как бы компенсировать последнего

    за отказ от сумасбродных планов. Ее осуществление демонстрировало новую дипломатическую победу над Англией, которая все еще не желала считаться с германскими интересами и требованиями в Африке. Наконец, избегая войны с Англией, но во всеуслышание заявляя о своем особом интересе к трансваальским делам, Германия имела возможность исподволь готовиться к достижению своих целей. Все это, повидимому, произвело впечатление на Вильгельма, и тотчас же телеграмма, составленная Кайзером и несколько подправленная Маршал-лем, была отправлена.270 Такова история знаменитой с тех пор так называемой «крюгеровской депеши».271

    Одновременно решено было секретно послать в Трансвааль с разведывательными целями бывшего губернатора Германской Восточной Африки полковника фон Шелле.272 Повидимому, его задачей было подготовить приход в Трансвааль германского экспедиционного корпуса, в состав которого должны были войти колониальные войска, находящиеся в Германской Восточной Африке, и отряды морской пехоты с крейсеров, находившихся в Делагоа.273 Но этот корпус мог маршировать в Преторию только через португальские владения. Предварительное зондирование в Лиссабоне, не удастся ли получить там разрешение на проход германских войск, не дало удовлетворительного результата.274 Португальское правительство, находясь в зависимости от Англии, уже обещало в случае надобности предоставить Лоуренсу-Маркиш для десанта английских войск. Впоследствии, спустя три года, Солсбери, узнав о германских планах, сказал, что появление первого германского солдата на территории Трансвааля немедленно привело бы к войне между Англией и Германией — к войне, в которую втянуты были бы и другие европейские государства. И это очень близко к истине. Даже германское правительство это поняло, и уже на следующий день после отправки телеграммы Крюгеру Гогенлоэ стал убеждать кайзера отказаться от миссии полковника Шелле. Он считал, что она может только напугать буров и оттолкнуть их от Германии. «До сих пор,— писач Гогенлоэ,— буры находились в постоянном страхе, будут ли они проглочены Англией или Германией». Поэтому «едва ли они будут смотреть, на Шелле иначе, чем на шпиона, и прежние опасения относительно аннексионистских стремлений Германии снова среди них возродятся». 275

    И действительно, несмотря на страх перед Англией, отношение буров к германским «единоплеменникам» было весьма настороженное. Правда, в самом начале кризиса Крюгер обратился к Германии с просьбой о вмешательстве, но, во-первых, он имел в виду не военное вмешательство, а дипломатическое, а во-вторых, он с той же просьбой обратился и к Франции.276 Узнав, что германское правительство собирается прислать в Преторию отряд морской пехоты, Крюгер обратился в Берлин с просьбой отменить этот план. Хитрый и практичный бурский президент объяснил свою просьбу тем, что появление немецких вооруженных сил в столице Трансвааля может создать дополнительные трудности в его отношениях с Англией.277 На самом деле тут играли роль и другие соображения:' борясь за изгнание из своей страны английских захватчиков, буры не хотели впускать к себе немецких.278 Они поняли, как опасно в таких случаях чорта изгонять дьяволом.

    Не желая сразу после столь унизительного поражения Англии резко восстановить Трансвааль против себя, германское правительство отменило свое решение о миссии полковника Шелле. Но оно не отказалось от того, чтобы продолжать игру вокруг трансваальского вопроса — этой «черной точки» англо-германских противоречий. Оно упивалось успехом телеграммы Крюгеру и приступило к осуществлению новых больших политических планов.

    4

    Со времени кризиса, который вспыхнул в англо-русских отношениях весной 1885 г. в связи со взятием русскими войсками Мерва и стремлением английского правительства подчинить своему влиянию туркменские племена, никогда еще Англия не была охвачена в такой степени шовинистической лихорадкой, как в дни после опубликования кайзеровской телеграммы Крюгеру. Почти вся пресса, и консервативного и либерального лагерей, расценила эту телеграмму как оскорбление и вызов Англии, как попытку Германии к вмешательству в ее внешние дела. Еще несколько дней назад, в первые дни трансваальского кризиса, лондонские газеты проявляли сдержанность, а многие из них даже недовольство набегом Джемсона. И вот теперь со всей силой внезапности обнаружился резкий перелом: никогда еще антигерманская пропаганда английской прессы не достигала такого размаха и такой остроты. «Настоящим ответом на телеграмму кайзера Вильгельма,— писала, например, «Morning Post»,— должно быть отозвание нашего флота из Средиземного моря и объединение его с кораблями в Ламанше. Было бы очень трудно говорить о кайзеровской телеграмме хладнокровно. Английская нация не забудет ее; она всегда будет думать о ней в будущем при решении своих внешнеполитических дел».279 Это — далеко не самое резкое выступление из тех, которыми пестрели тогда английские газеты.

    В течение недели газеты вели безудержную воинственную, джинго-истекую кампанию, предаваясь оргии манифестаций, направленных против Германии, и разжигая страсти своих читателей каскадом самых сенсационных заголовков: «Англо-германский кризис», «Предупредительные меры правительства», «Активность в адмиралтействе», «Предвоенные приготовления», «Британские ответы кайзеру».280 Читатели привыкли к подобным угрозам в отношении России, но в отношении Германии это были новые слова. «Поведение английских газет беспримерно»,— отметил 5 января Маршалль в своем дневнике.281

    На следующий день Маршалль заявил английскому послу протест против того, как приняла английская пресса кайзеровскую телеграмму. Он даже пытался дать ей такое толкование, будто Джемсон не отождествляется ею с Англией. Однако он настаивал на том, что уже по договору 1884 г. с Трансваалем Англия лишилась сюзеренитета, и в этом духе инспирировал официозную германскую прессу.282 Он пытался воздействовать и на влиятельных корреспондентов английских газет (Чироля, Бишфорда), но безрезультатно.

    Лондонский «Times» изо дня в день помещал, по выражению Мар-шалля, «нахальные статьи против Германии»,283 и в этом отношении он не был одинок. Вся английская пресса во главе с «Times» настаивала на том, что, согласно старым договорам 1881 и 1884 г., Англия сохраняет сюзеренитет над Трансваалем и, вопреки германским наскокам, должна его сохранять в будущем. Маршалль занимался составлением ответов, которые печатались в немецкой прессе, а это подливало масло в огонь и только разжигало острую полемику. Вскоре Гатцфельд должен был обратиться к Солсбери «с советом» воздействовать на редакции английских газет, чтобы они прекратили хотя бы личные нападки на кайзера, и получил обещание, что это будет сделано.284 Через три дня Маршалль с облегчением отметил:' «Английская пресса несколько спокойнее».285 Но 8 января британское правительство опубликовало сообщение о проведении некоторых военно-морских мероприятий — создании так называемой летучей эскадры. За этим последовал новый взрыв джингоистских страстей.286 Возбуждение было велико и в великосветских клубах, и в Сити. Многие английские фирмы отказывались от коммерческих сделок с немцами. Уличная толпа в Лондоне била окна в немецких магазинах и избивала в порту немецких моряков. Германский посол Гатцфельд получал в те дни много анонимных угрожающих писем. «Всеобщее настроение,— сообщал он позднее,— было таково, что правительство (Англии.— А. Е.), если бы оно потеряло голову или по каким-нибудь причинам хотело бы вызвать войну, имело бы за собой все общественное мнение».287

    Один из немногих английских органов, не опьяненных джингоизмом, либеральный журнал «Speaker», неплохо определил составные элементы этого «общественного мнения»: «Так называемое общество стоит почти единодушно на стороне жадных авантюристов, которые    пытаются

    эксплоатировать Трансвааль таким же образом, как 300 лет испанцы эксплоатировали Центральную и Южную Америку. На сей раз уличная чернь и всякий сброд объединились с «обществом». Большая часть прессы, к сожалению даже либеральной, находится в руках мистера Родса и его приятелей».288 Только небольшая часть либерально-демократической прессы («Daily News», «Daily Chronicle» и др.) осталась в стороне от общего хора империалистской пропаганды.

    Но и в Германии в период этого дипломатического кризиса антиан-глийская пропаганда достигла небывалой до того времени остроты. Пресловутая телеграмма получила в стране огромный резонанс, а кайзер Вильгельм и «дядюшка Крюгер» неожиданно стали пользоваться исключительной популярностью. Официозные органы германской прессы («Norddeutsche Allgemeine Zeitung», «Post», «Kölnische Zeitung» и др.), выступая под дирижерскую палочку Маршалля, дали тон этой пропаганде, а остальные газеты всех направлений, от ультрареакционной «Kreuzzeitung» до социал-демократической «Vorwärts», тотчас же подхватили его. Особенно неистовствовали пангерманские листки. Отбрасывая прочь фразеологию официозной дипломатии и официозной прессы, они выражали громкую радость по поводу поражения — не Джемсона, как заверял Маршалль, а «английских чиновников и солдат, которые, как разбойники, напали на родственный и дружественный немцам народ». В кайзеровской телеграмме они усмотрели не более и не менее как «мощную гарантию сохранения самостоятельности наших братьев в Трансваале».289

    7 января «Пангерманский союз» направил рейхсканцлеру Гогенлоэ обращение с требованием, чтобы Германия предоставила бурам «действительную поддержку» против Англии. В таком же духе высказались и многочисленные собрания «Пангерманского союза», организованные по всей стране.

    Позднее, когда острота кризиса прошла, Хассе и другие пангерманские лидеры высказывались в том смысле, что Трансвааль, населенный «родственным племенем» и даже «братьями», нужно покрыть сетью германских консульских агентов, которые смогли бы подготовить почву для немецких колонистов, облегчить дальнейшее проникновение немецкого капитала и тем самым активно противодействовать Англии. Но что конкретно имели в виду лидеры «Пангерманского союза», тогда — в момент внезапно появившейся опасности войны с Англией, когда они требовали от правительства «действительной поддержки» буров,— этого вероятно они сами не знали. Они могли быть довольны тем, что удалось поднять в стране большой шум, продемонстрировать силу своей организации и влияния, произвести известное впечатление и за границей, в частности в Англии.290 Все это свидетельствовало о том, что процесс роста наиболее агрессивных сил германского империализма и процесс формирования их политической идеологии зашел к этому времени уже достаточно далеко.

    Как можно было вести политику «действительной поддержки» Трансвааля, не вызвав войны с Англией? Политическое возбуждение пангерманских кругов, усугубленное их собственной трескучей пропагандой, их растущая ненависть к богатому, сильному и высокомерному сопернику — Англии — лишали их возможности ответить на этот вопрос. Похоже на то, что они и не ставили перед собой этого вопроса, ибо, несмотря на быстрые и глубокие сдвиги, которые произошли в мире, они не могли себе представить, как Англия, не имея сухопутной армии, решится на войну с самой крупной в Европе милитаристской державой. После первоначального успеха телеграммы Крюгеру, получившей единодушную и даже горячую поддержку со стороны всех политических партий и фракций буржуазии и аграриев, даже оппозиционных, шовинистическое опьянение и безрассудная уверенность в своих силах были настолько велики, что и кайзер, несмотря на небывалый шум, поднятый в Лондоне, все еще носился с планами активного противодействия Англии в Южной Африке. Получив сообщение (как оказалось, далеко не точное), что английские войска, с согласия португальского правительства, собираются занять Лоуренсу-Маркиш, Вильгельм заявил: «Я не потерплю этого. Если Лоуренсу-Маркиш будет менять хозяина, то он должен перейти только в руки немцев или буров». Вильгельм заготовил даже приказ командиру германского крейсера, находящегося в Делагоа: захватить, в обход англичанам, Лоуренсу-Маркиш.291 Это означало снова провоцировать войну с Англией.

    Но несмотря на вспышку агрессивных антианглийских настроений, германское правительство боялось этой войны. Оно знало, что никак не может соперничать с Англией на море. Однако не это было главное соображение против немедленной войны. Ведь германское правительство знало также, что и Англия не может соперничать с Германией в войне на суше.

    Когда-то Бисмарк хвалился, что если Англия вздумает высадить на германском побережье свои войска, он прикажет прусской полиции арестовать этот десант. Это пренебрежительное отношение к английской армии в полной мере сохранилось в Германии и после Бисмарка. Тем не менее правительство считало необходимым избегать войны с Англией. Оно учитывало международное и стратегическое положение Германии, зажатой в тиски франко-русского союза. В то время как Маршалль инструктировал Крюгера «не допускать ничего, что может быть принято как провокация к войне с Англией»,292 Гогенлоэ счел нужным в популярной форме разъяснить кайзеру основы этой политики; «В такую войну,— писал он,— Германия не может вступить, будучи изолированной». «Нужно выждать,— пояснял он далее.— В настоящее время всякая инициатива с нашей стороны исключается, ибо мы не должны оказаться в опасности, когда Россия и Франция все более и более могли бы выдвигать нас вперед с тем, чтобы изолировать нас». Таким образом, выражая основную линию германской политики того периода, Гогенлоэ при решении вопроса о войне с Англией учитывал, что этот новый конфликт может только усилить опасность войны на два фронта — с Россией и Францией одновременно. В свое время Бисмарку не удалось устранить эту опасность. Ее не смогли устранить и его преемники. А теперь, когда впервые в истории Германии возникла возможность войны с Англией, эта опасность увеличилась еще >в большей степени. «Поэтому,— указывал кайзеру Гогенлоэ,— нашей главнейшей дипломатической задачей должно быть: все больше и больше собирать вокруг нас те государства, которые имеют одинаковые с нами интересы, и во всяком случае не предпринимать изолированных шагов или таких, которые могут расширить круг друзей Англии».293 Вильгельм, правда, неохотно, но должен был согласиться с рейхсканцлером.294

    Как видим, Гогенлоэ был озабочен новой серьезной задачей, возникшей перед германской дипломатией при первом же ее серьезном столкновении с Англией: по возможности добиться такого положения, при котором Англия окажется изолированной на международной арене. Но за этой задачей скрывалась другая: устранить опасность изоляции самой Германии.

    5

    Не Гогенлоэ впервые формулировал эту задачу, и не он был автором связанных с нею расчетов. Уже в самом начале трансваальского кризиса, 30 декабря 1895 г., Фритц фон Гольштейн, имевший огромное влияние в ведомстве иностранных дел, набросал план, цель которого, по его мысли, заключалась в том, чтобы создать для Англии дополнительные затруднения и напугать ее призраком изоляции в сфере международных отношений. И Гольштейн наметил конкретные условия, при осуществлении которых можно было бы, по его мнению, хотя бы временно обеспечить успех всему делу.

    В основу был положен уже достаточно утвердившийся принцип колониальных компенсаций. Францию, считал Гольштейн, можно будет привлечь, обещав ей Конго и еще что-нибудь; Россию — предоставив ей Корею; Италия получит преимущества восстановленного Уччиальского договора с Абиссинией; Австро-Венгрия ничего не получит, кроме обе' щания России не трогать ее на Балканах; однако, зажатая в тиски своими союзниками, она вынуждена будет следовать за ними в их политике сближения с франко-русским союзом. Что касается «компенсаций» для -самой Германии, то Гольштейн, конечно, о них не забыл. Он только считал, что будет более благоразумным, если в предварительных переговорах Германия сначала покажет свое бескорыстие и не будет претендовать на компенсации, а уже затем, когда все будет улажено, захватит Чжоушань и какой-нибудь кусок на побережье Китая за пределами Желтого моря, а также урегулирует в своих интересах вопрос о Трансваале.295 Таким образом, соблазнив главные европейские державы значительными колониальными выгодами, можно будет добиться на определенный период сближения между Тройственным союзом и франко-русским союзом, и обойденная Англия уже не сможет, играя на европейских противоречиях, невозбранно расширять свои колониальные владения.

    Этот удивительный план Гольштейна примечателен во многих отношениях. Он свидетельствует прежде всего о том, с какой легкостью и чисто прусской самоуверенностью его автор кроил карту мира, распределяя куски, вокруг которых он предполагал собрать не только союзников Германии, но и ее противников. Он показывает далее, какими методами автор добивался германской гегемонии в Европе. Но главное, он свидетельствует, как автор мыслил себе осуществить изоляцию Англии и какие цели он при этом преследовал. В этом отношении характерно, что план Гольштейна намеренно не затрагивал вопроса о судьбе Индии, а также Персии и Египта. Гольштейн считал, что «пока Англия удерживает эти страны, она в конце концов будет все-таки вынуждена, если не хочет отступить без сопротивления, снова приблизиться к Тройственному союзу. Эту необходимость она лишь тогда по-настоящему почувствует, когда она — и предлагаемый проект принудит ее это сделать— на опыте убедится, что Тройственный союз вовсе не при всех обстоятельствах будет предоставлять военные силы».296

    Это значит, что даже в момент трансваальского кризиса Гольштейн еще не рассматривал Англию как главного потенциального врага. Он все еще находился под влиянием традиций «дружбы» с Англией. Как и многие в правящих сферах Германии, он не уяснил себе всей глубины возникающего империалистского конфликта с Англией и тем более не мог предвидеть его исторических результатов. Но этот ученик Бисмарка, уже сам вовлеченный в вихрь колониальной империалистской политики, искал способа, при помощи которого Германия могла бы заставить Англию прислушаться к ее вновь пробудившимся колониальным претензиям. Бисмарк имел такое орудие. Когда однажды посланник Трансвааля в Берлине явился к «железному канцлеру» с вопросом, сможет ли Германия защищать Трансвааль против английских захватов, тот ответил успокоительно: «Египет — вот моя палка против Англии».297 Бисмарк хотел этим сказать, что, поддерживая Францию в египетском вопросе, он заставит Англию отказаться от ее притязаний в Южной Африке. Гольштейн считал, что и преемники Бисмарка, если хотят продолжать игру на колониальных противоречиях между Англией и Францией, не‘должны выпускать из своих рук эту «палку». Но он считал ее уже недостаточной. Сближение между Тройственным союзом и франко^ русским союзом должно было стать новым орудием политического давления на Англию: разработанный Гольштейном план «континентальной лиги» против Англии и был новой «палкой» в руках германской дипломатии. Тотчас же, в самом начале трансваальского кризиса, Гогенлоэ пустил ее в ход.

    Первые шаги рейхсканцлер сделал в поисках сближения с Францией. Почва для этого казалась ему в некоторой степени уже подготовленной. Ни для кого не составляло секрета, что Франция считала себя заинтересованной в делах Южной Африки не только вследствие недавнего приобретения ею Мадагаскара, но и потому, что на парижской бирже котировалось значительное количество акций трансваальских золотых приисков.298 Французская пресса очень нервно реагировала на рейд Джемсона и подняла против Англии такую кампанию, которая по остроте и резкости не многим уступала германской.299

    В этих условиях граф Мюнстер, германский посол в Париже, должен был «в академической форме» дать понять президенту Фору, что Франция при желании могла бы найти общий язык с Германией «по некоторым внеевропейским вопросам», тем более, что «для достижения общих целей могли бы вокруг этих двух держав кристаллизоваться еще и другие». Каковы эти «общие цели», уже намеченные планом Гольштейна, об этом французский президент должен был пока только догадываться. Но политическую сторону этого плана Мюнстер должен был разъяснить ему достаточно подробно: Англия может спокойно и целеустремленно продолжать свою политику огромных колониальных захватов, пока обе большие континентальные группировки (Тройственный союз и франко-русский союз) «загипнотизированы» взаимным недовериг ем, однако «общая сделка между континентальными державами» лишила бы Англию этих ее преимуществ. Повидимому, предполагалось убедить Фора, что «общая сделка» повлечет за собою и общую выгоду. На деле же при осуществлении голыптейновского «плана соглашений между континентальными державами об отдельных точно установленных целях» германская дипломатия ставила перед собой совершенно иную задачу: поскольку, считал Гогенлоэ, при создавшемся положении Тройственный союз не может рассчитывать, что ему удастся втянуть Англию в «совместную защиту общих интересов», нужно, припугнув Англию созданием «континентальной лиги», заставить ее встать на этот путь.300 Переговоры с Францией должны были этому содействовать. Аналогичные шаги сделаны были и в Риме 301 и в Вене.302 Мы увидим, каковы были их результаты.

    Французское правительство отнеслось к германским планам более чем холодно. Эрбетт, французский посол в Берлине, узнав от Маршал-ля, что Германия не предполагает этой сделкой оказать Франции поддержку в ее борьбе против англичан в Египте, дал понять, что дальнейшие переговоры становятся беспредметными. 303 Из Парижа вообше не было получено ответа. Правда, узнав о кайзеровской телеграмме Крюгеру, французская пресса в первый момент бурно ей аплодировала, но уже на следующий день, резко изменив тон, она заявляла, что трансваальский вопрос не должен затмить старого, основного и гораздо более важного для Франции вопроса об Эльзас-Лотарингии. 304 «Temps», орган французского министерства иностранных дел, бросил лозунг: «Никаких противоестественных союзов».305 Вся парижская пресса повторила его. Таков был французский ответ на закулисные зондирования германской дипломатии о создании «континентальной лиги».

    Французские правящие круги, наблюдая за ходом дипломатического столкновения между Германией и Англией и за вспыхнувшей между ними газетной войной, откровенно злорадствовали и не скрывали, что собираются извлечь для себя кое-какую пользу. Французский официоз намекал на то, что французская дипломатия, не упуская благоприятного момента, должна постараться притти к соглашению с Англией по колониальным вопросам.306 Вскоре немцам стало известно, что французский посол в Лондоне стал активно хлопотать об этом соглашении. Но Вертело, знаменитый французский ученый, занимавший тогда пост министра иностранных дел, был более сдержан и осторожен, вызывая этим в английских кругах сильное против себя раздражение. «Старый химик»,— презрительно называли его там. 307 Было ясно, что Вертело выжидает, чтобы выяснить, каково отношение к событиям великой союзницы Франции — России.

    Германская дипломатия была также крайне заинтересована этим вопросом. Через различные каналы она пыталась воздействовать на петербургское правительство. Еще накануне того дня, когда была отправлена телеграмма Крюгеру, кайзер обратился к царю с письмом, в котором, резко отзываясь об английской политике, сообщал о планах сближения с Францией, и притом так, как будто речь шла только с защите совместных интересов в Трансваале. 308 Царь в общей форме одобрил эти намерения.309 Министр иностранных дел Лобанов-Ростовский также согласился, что нельзя допустить, чтобы Сесиль Родс осуществил в Африке свои обширные планы. Тем не менее это заявление не успокоило германскую дипломатию: граф Радолин, посол в Петербурге, обратил внимание на то, что Лобанов, цитируя в беседе с ним англо-трансваальский договор 1884 г., в какой-то степени оправдывал точку зрения Англии относительно ее црав протектората в Трансваале.310

    Такой взгляд, даже если бы он был выражен в весьма осторожной форме, никак не соответствовал германским интересам и взглядам: отказавшись от мысли воевать с Англией, германское правительство тем более настойчиво требовало от Англии признания, что она не имеет прав на протекторат в Трансваале. Бурам было из Берлина подсказано, чтобы они добивались нейтрализации Трансвааля под европейской гарантией. 311 Если бы это предложение было принято, можно было бы созвать европейскую конференцию, и тогда Германия могла бы не только рассчитывать на роль «защитницы» буров, но и объединить вокруг себя всех, кто готов был принять участие в гарантиях нейтралитета бурской республики. Это могло быть, так сказать, зародышем «континентальной лиги» и дипломатической изоляции Англии.

    Трансваальский посланник в Берлине Лейдс начал действовать. Он явился с проектом нейтрализации и в русское посольство. Но вся игра была слишком прозрачна. «Повидимому,— сообщал о его визите русский посол Остен-Сакен,— он зондировал по наущению и, во всяком случае, с ведома Маршалля».312 Русская дипломатия не склонна была участвовать в немецких интригах, и проект повис в воздухе.

    К этому времени уже окончательно определилась и позиция Франции. Начавшиеся в Лондоне переговоры между Францией и Англией по урегулированию некоторых колониальных вопросов настолько быстро продвинулись вперед, что дали повод английской прессе писать о начавшемся сближении обеих стран.313 Французская пресса была в этом отношении более сдержанна — она не могла примириться с тем, что Англия самостоятельно хозяйничает в Египте. Но отсюда далеко не следовало, что французское правительство склонно было итти навстречу заигрываниям германской дипломатии. Наоборот, в дни трансваальского кризиса антигерманские настроения, всегда сильные во Франции, поднялись в такой степени, что в Берлине сочли нужным пожаловаться русскому правительству. Лобанов-Ростовский вежливо успокаивал встревоженных немецких дипломатов, советовал им не принимать парижскую прессу всерьез, не судить по ней о политике французского правительства и т. д. 314 Но утешения были напрасны. «Поведение французской прессы в вопросе о Трансваале,— заявил ему Радолин,— было для нас напоминанием об осторожности при дальнейшем обсуждении вопросов, вызвавших разногласия между Германией и Англией. Мысль, что своевременное объединение континентальных держав является лучшим средством, чтобы дипломатическим давлением устранять спорные вопросы, существующие между континентом и Англией, теперь, в связи с позицией Франции, представляется непрактической».315 Это было точным воспроизведением слов, продиктованных Маршаллем. 316 Они должны были убедить Лобанова, что только союзница России — Франция виновна в том, что замечательные планы «континентальной лиги», направленные против общего врага — Англии, потерпели крушение.

    На самом же деле эти планы встретили противодействие и со стороны союзников Германии. Сначала жрецы германской дипломатии рассудили, что не будет большой беды, если их союзники узнают обо всем последними. Все равно, считали Маршалль и Гольштейн, Италия «должна пойти с Германией», и притом «должна быть довольна условиями, которые м ы находим подходящими».317 В течение почти двух недель они скрывали от итальянского правительства и свои планы, и шаги, предпринятые для их осуществления. Когда, наконец, было решено, что Бюлов, германский посол в Риме, может осторожно кое-что открыть итальянскому премьеру Криспи,318 то стало ясно, что ни на какую поддержку со стороны Италии рассчитывать не приходится. Итальянское правительство просто испугалось при мысли, что оно может быть втянуто Германией в фарватер антианглийской политики. Оно даже предложило свое посредничество между Англией и Германией,

    но последняя тотчас же отклонила его.319 «Я совершенно потерял равновесие»,— растерянно повторял Бюлову итальянский министр иностранных дел барон Бланк.

    Но тут же «по самому строгому секрету» Бланк сообщил Бюлову информацию, доверительно полученную им из Вены. Оказывается, их общий союзник — австро-венгерское правительство очень встревожено столь быстрым и резким ухудшением англо-германских отношений и решило «занять сдержанную и выжидательную позицию».320 Это означало что угодно, кроме готовности Австро-Венгрии оказать Германии поддержку. Ясно было, что итальянская дипломатия пытается спрятаться за спиной австрийской и что между ними — за спиной их общей союзницы Германии, ведутся какие-то переговоры. В Берлине уже кое-что знали и о многом догадывались, что скрывалось за уклончивой позицией австрийской дипломатии.321

    Впоследствии, в сентябре 1896 г., австро-венгерский министр иностранных дел граф Голуховский откровенно признался, что он никогда не принял бы участия в коалиции континентальных держав против Англии.322 Но еще значительно раньше, в середине января того же года, Бланк запугивал Бюлова тем, что Италия изменит курс своей внешней политики, ибо «длительное отчуждение между Германией и Англией принудит Италию перейти на сторону Франции и России».323

    Все это не могло не оказать влияния на политику Германии. Ее дипломатии пришлось потратить немало усилий, чтобы доказать своим союзникам, что возникшие англо-германские трения не так уж глубоки и что только сохранение и укрепление Тройственного союза может принести выгоды всем его участникам. В начале марта Гольштейн и Го-генлоэ формулировали эту мысль следующим образом: «Для Тройственного союза... если он должен существовать, остается только одно: держаться вместе, держаться спокойно, доверять своим собственным силам и никаких других союзов не искать,— будь, что будет».324 Это было отступление по всей линии. Оно началось уже тогда, когда появились первые признаки, что голыптейновские планы «континентальной лиги» не имели шансов на успех.

    Уже через шесть дней после того, как в Берлине решался вопрос, объявлять ли Трансвааль под протекторатом Германии или нет, германское правительство пришло к выводу, что оно было бы довольно исходом борьбы, если бы Трансваалю удалось подписать с Англией «приличное» соглашение на основе status quo.325 Гатцфельд из Лондона жаловался, что ни Россия, ни Франция пальцем не двинули, чтобы вместе с Германией заставить Англию отказаться от своих претензий в Южной Африке. Одно слово русского посла в Лондоне о том, что он поддерживает в этом вопросе точку зрения Германии, одно такое же слово французского посла, телеграфировал Гатцфельд Гольштейну, оказало бы решительное влияние на английский кабинет.326 Но этих слов не последовало. Гольштейн объяснял это тем, что в переговорах с Россией и Францией германская дипломатия сознательно не затрагивала

    вопроса о Трансваале, чтобы не создавать впечатления, будто она нуждалась в чьей-либо поддержке и искала ее. Мы знаем, что все это выглядело совсем не так. Германская дипломатия потому не поднимала, в Петербурге и Париже трансваальский вопрос во всем его объеме, что, во-первых, не могла раскрыть там свои собственные агрессивные планы, а во-вторых, воспользовавшись английской авантюрой в Южной Африке, носилась с более широкими планами изоляции Англии при помощи ч<континентальной лиги».

    Планы эти оказались беспочвенными и даже опасными, и как только германское правительство это уяснило себе, оно предоставило Трансваалю договариваться с Англией с глазу на глаз. Через неделю после «крюгеровской телеграммы» Гольштейн так резюмировал положение: «Status quo (в Трансваале.— А. Е.) представляется теперь обеспеченным. Отказ буров от договора (1884 г.) был бы чем-то новым, а нам это возвратило бы полную свободу действий, возможность выжидать и приглядываться как теперь, так и впоследствии. Так будем же рады, если дело теперь закончится так, как это кажется возможным: маленьким дипломатическим успехом для Германии и маленьким политическим уроком для Англии». 327 Это была иллюзия, все значение которой выяснилось лишь впоследствии. Но тогда, в разгар событий, итоги трансваальского кризиса представлялись именно такими. Попытка империалистской клики Сесиля Родса и Чемберлена захватить Трансвааль сорвалась, и восстановление status quo открывало перед германским империализмом новые возможности не только в отношении проникновения в Южную Африку, но и для использования новых политических затруднений Англии.

    В середине января дипломатический кризис во взаимоотношениях Германии и Англии формально уже считался в общем исчерпанным.328 Чемберлен вынужден был заявить, что он готов оставить в силе англотрансваальский договор 1884 г.329 Это и означало восстановление status quo. Под давлением немцев Крюгер, несмотря на одержанную им победу, должен был согласиться с этим. Но это означало, что старые разногласия по вопросу о том, принадлежат ли Англии права протектора над Трансваалем, вовсе не устранены. Умный наблюдатель, русский посол в Лондоне Стааль, сразу заметил это. Когда английский министр Баль-фур, коснувшись этого вопроса, сказал: «Я могу воздержаться от слов, так как то, что они должны выразить, и без того ясно», Стааль пояснил так: «Действительно, что для англичан ясно — это сюзеренное положение Англии».

    Но Германия не соглашалась с этим. Стааль считал, что по существу никакого согласия между Германией, Англией и Трансваалем нет и что в будущем следует ждать новых осложнений.330 Английское правительство готовилось к ним. В самый разгар трансваальского кризиса оно приняло решение усилить морские вооружения, а в области политической сделало попытку улучшить отношения с США и с Францией. В то же время, после позорного провала рейда Джемсона, английская

    печать начала по всякому поводу превозносить силу английской армии. 331 Кампания английской прессы против Германии не утихала.

    Германская пресса не оставалась в долгу. Несмотря на то, что отношения между Англией и Германией в формальном смысле несколько сгладились, взаимное раздражение было очень острым. Более всех возбужден был Вильгельм, в голове которого роились самые фантастические планы разрушения британского господства. Однажды на традиционном обеде он отвел русскою посла Остен-Сакена в сторону и под строжайшим секретом просил его довести до личного сведения Николая II и Лобанова-Ростовского, как он предполагает справиться с Англией. Доказывая, что антигерманская пропаганда лондонской прессы преследует цель отвлечь внимание Европы от стремлений английского правительства превратить Средиземное море в английское озеро, кайзер заметил:' «Политика англичан коварна до последней степени». Затем, понизив голос, он с таинственным видом сказал Остен-Сакену: «Но они будут глупы, если подумают, что я не имею против них оружия... Один путешественник из числа моих друзей открыл в Багдаде пророка, который играет большую роль в мусульманском мире и имеет большую власть в Индии. Ему понадобится только одно слово, чтобы вызвать революцию в этой стране. Я найду средства, чтобы в случае надобности использовать его. Если Индия будет потеряна, Англия опустится до уровня державы третьего разряда». Русский посол был озадачен этим сообщением. Даже этот не очень умный и послушный царедворец решился в своем донесении заметить: «Во всяком случае мне кажется, что это граничит с политикой авантюр».332 Повидимому, тогда же Вильгельм заверял Остен-Сакена, что Англия нервничает, ибо она изолирована, и что она напугана, когда видит, «что мы и вы идем вместе».333 Зная манеры германского кайзера, можно предполагать, что этим заявлением он хотел вызвать какую-нибудь благоприятную для себя реакцию со стороны России. Но из Петербурга никакого ответа не последовало.

    Любопытно отметить, что как раз в тот же день, когда кайзер развивал русскому послу свои сумасбродные планы низвержения Англии при помощи багдадского «пророка», Гатцфельд доказывал английскому премьеру, как легко Англия может договориться с Германией: «Очень удивительно,— сказал он,— что газеты (в Англии.— А. Е.) совершенно не уяснили себе, какой большой ценой англичанам придется покупать сближение с Францией и какой малой толикой (Того и т. д.) можно было бы удовлетворить нас». 334 Это уже было похоже на попрошайничество, и хитрый Солсбери ответил категорическим «нет».

    6

    Если бы даже только этот эпизод получил тогда огласку, роль и методы германской дипломатии в период трансваальского кризиса

    получили бы освещение, более соответствующее действительности, чем то, которое сложилось в политических кругах тогдашней Германии. Но германское правительство постаралось всемерно преувеличить «маленький успех», которым оно довольствовалось. С этой целью оно сочло нужным подготовить доказательство того, будто в течение всего трансваальского кризиса Германия не имела никаких других помыслов, ни ближних, ни дальних, как только оградить свои экономические интересы в бурской республике и обеспечить ей status quo. Это доказательство должно было заключаться в небольшой «Белой книге». 335 Ее сопоставление с фактами свидетельствует о том, что авторы пытались скрыть от общественного мнения не только .свою нечистую совесть, но и свою политическую неудачу. Для этого им пришлось прибегнуть к обычному в буржуазной дипломатии методу — фальсификации документов, предназначенных к опубликованию. Эти документы были подобраны, перефразированы и укорочены так, что при самом тщательном рассмотрении в них невозможно было найти и следов агрессивных планов Германии в Трансваале и Делагоа. Все, что могло снова вызвать раздражение английского правительства и английской прессы, было, по совету Гатцфельда, опущено.336 Точно так же за семью печатями остались и документы, освещающие маневры германской дипломатии и ее планы «континентальной лиги». Начав с провокации, германская дипломатия закончила фальсификацией. После этого ее успех в рейхстаге был окончательно предрешен.

    13 февраля в рейхстаге начались прения по трансваальскому вопросу. Запрос сделал представитель национально-либеральной партии Гаммахер. Эта партия быстро формирующейся империалистской буржуазии больше всех других была заинтересована в усилении колониальной политики, приобретении новых рынков, в усилении пропаганды против могучего конкурента — Англии. Выдвигая на первый план идею защиты экономических интересов Германии, а -главное, защиты ее «национального престижа», эта пропаганда в тот момент уже проникла и в другие социальные и политические круги господствующих классов. Правительство могло быть заранее уверено в своем уюпехе. Ссылаясь на «Белую книгу», Маршалль с трибуны рейхстага доказывал, что Германия только стремилась сохранить в Трансваале status quo, оградить свои права, обеспеченные торговым договором 1885 г., защищать германских подданных, их торговлю и собственность. Однако Маршалль осторожно уклонился от того, чтобы настаивать на суверенных правах Трансвааля и отказать Англии в ее сюзеренных правах в отношении этой страны. Он заявил, что это «академический вопрос», который может интересовать юристов, но не правительство. Ясно, что это была уступка Англии, рассчитанная на то. чтобы сгладить возбуждение, вызванное там «крюгеровской телеграммой».

    Что касается этого дипломатического детища Маршалля, то он, не упоминая о нем, должен был взять его под защиту: «Никакая власть,— заявил он,— не может препятствовать императорскому правительству

    выражать свое удовлетворение, когда над беззаконием торжествуют порядок и правда».337. Эти выспренние слова, которые должны были зафиксировать «маленький успех» германской дипломатии, встретили шумную поддержку со стороны всех буржуазных и юнкерских партий рейхстага. Среди них не нашлось ни одного голоса, который заподозрил бы «Белую книгу» в том, что она дает искаженную картину германской политики в трансваальском вопросе, а сама эта политика была расценена как правильная или, по меньшей мере, «корректная». Депутат Кардорф, один из столпов финансового капитала, предложил даже не открывать прений, а просто вынести правительству единодушную благодарность.

    Правые партии демонстрировали «национальное единство», хотя один из их лидеров, барон фон Мантейфель, не упустил случая напомнить об экономических требованиях крупных аграриев. Либер, вождь католического центра, заискивающе доказывал, что высокие патриотические чувства не чужды его партии и что правительство может полностью рассчитывать на его доверие. Лидеры левых буржуазных партий (Рихтер и Гауссман) также поддержали Маршалля, но при этом рекомендовали правительству не увлекаться антианглийскими настроениями, которые подогревались друзьями активной политики колониальных захватов.

    Только Бебель решился критиковать правительство. Телеграмму, посланную Крюгеру, он назвал «выходкой против Англии», выходкой, которую ее авторы никогда не позволили бы себе в отношении России или Франции. Он предостерегал против подобных безответственных и провокационных методов, которые «в одно прекрасное утро могут поставить нас перед катастрофой, перед войной». Это был камень, брошенный по адресу Вильгельма, его авантюристских повадок, его безответственной болтовни. Но Бебель далее заявил: «Прислушиваясь к дебатам «Колониального общества», которые раздаются здесь, в Берлине, приглядываясь к взглядам, которые большая часть немецкой прессы распространяет среди немецкого народа, я прихожу к заключению, что среди немецкой буржуазии имеется сильное течение, которое систематически работает, чтобы вызвать отчуждение между Германией и Англией».338 Но дальше этого утверждения Бебель не пошел, и даже из этого своего утверждения он не сделал общих и правильных политических выводов. Он не видел нарастающих противоречий между Германией и Англией, которые уже тогда имели серьезное значение, и не видел корней этих противоречий. Он считал, что «отчуждение между Германией и Англией» в основном является результатом того обстоятельства, что кайзеровское правительство стремится угодить царской России. На самом деле положение было тогда таково:    германское

    правительство опасалось конфликта с Россией, тем более, что его политика вступила в противоречие с политикой английского империализма. «Сближение» с Россией было весьма относительным и преследовало, как мы увидим, особые цели. Бебель протестовал против сближения Германии с Россией и требовал вернуться на путь сближения с Англией. Это значит, что он упустил из виду начавшуюся империалистскую борьбу между Германией и Англией за колонии и «сферы влияния». Поэтому-то он не смог дать трансваальскому кризису правильную историческую и политическую оценку. Он видел в нем только внешнюю, дипломатическую сторону. Это не могло не иметь и большого практического значения для дальнейшей деятельности социал-демократической партии.

    Выступление Бебеля вызвало со стороны большинства рейхстага сильное недовольство. В нем увидели выпад против кайзера, правительства и партий, охваченных шовинизмом. Среди большинства рейхстага явно преобладали антианглийские настроения.

    Прения в рейхстаге как бы подвели итоги германской политики в трансваальском вопросе. Пространная, но по существу осторожная речь Маршалля была построена так, что все остались ею довольны. В ней была полемика с Англией и оглядка на Россию. Это было отмечено русской дипломатией.339 В ней не было новых провокационных выпадов против Англии. Это вызвало удовлетворение британской дипломатии. ш

    Речь Маршалля как бы выражала ообой бескровную, дипломатическую победу Германии в трансваальском вопросе. Это очень понравилось большинству рейхстага, который, не будучи осведомлен о закулисной стороне дела, охотно одобрил внешнюю политику правительства. Тем самым временно был устранен кризис, назревавший в отношениях между кайзером, его рейхсканцлером и рейхстагом,— кризис, толчком к которому послужили трансваальские события.

    «Колониальное общество», «Пангерманский союз» и другие наиболее агрессивные политические силы и организации германского империализма считали, что нужно поскорее использовать «патриотический» угар, который, в связи с вмешательством германской дипломатии в англо-бурский конфликт, охватил всю страну, и почти все слои общества. Инспирируемые ими газеты начали писать, что Германия должна готовиться к морской войне с Англией, строить флот, который не уступал бы французскому и русскому флотам, и т. д. «Колониальные энтузиасты» как их тогда называли, требовали срочного усиления военно-морского флота и даже организовали с пропагандистской целью сбор средств по подписке.340 Кайзер сразу объявил себя сторонником этой идеи. Не далее как на следующий день после того, как он подписал телеграмму Крюгеру, он сообщил Гогенлоэ, что собирается созвать •совещание, чтобы обсудить вопрос о немедленном увеличении военно-морских сил Германии. 341 Рейхсканцлер, в то время еще не окончательно отдавшийся течению «морской политики», пытался уговорить Вильгельма отказаться от этих планов или по крайней мере отложить их. Он ссылался на то, что рейхстаг откажет в предоставлении дополнительных кредитов.342 Но кайзер продолжал настаивать на скорейшем проведении дела. Он указывал Гогенлоэ, что если это дело затянуть, то «поднятое настроение спадет», рейхстаг погрязнет в своих партийных склоках, и тогда «даже лучшие элементы рейхстага не удастся убедить в необходимости усиления флота».343 Он только что

    получил обширный доклад контр-адмирала Тирпица, который доказывал ему, что если бы Германия в надлежащий момент могла бы бросить на весы своей политики две-три эскадры, она заставила бы даже самую крупную морскую державу пойти на уступки. Но крупного флота у Германии не было. Находясь под свежим впечатлением доклада Тирпица, кайзер требовал, чтобы в самые ближайшие же дни рейхстаг дополнительно вотировал 100 или даже 300 млн. марок для постройки четырех броненосцев и трех крейсеров второго класса. Он уже договаривался с судостроительной фирмой «Вулкан» 344 и дал понять Гогенлоэ, что в крайнем случае он пойдет напролом, невзирая на настроения рейхстага. 345

    Как и предвидел Гогенлоэ, эти планы натолкнулись на сопротивление со стороны рейхстага. Собрав конфиденциально лидеров основных партий, на которые правительство в разных комбинациях опиралось в рейхстаге, старый канцлер пытался убедить их в том, что нужно отпустить дополнительные средства на флот. Он взывал к их «патриотическим чувствам», подогретым в последние дни. Он указывал, что ассигнования были бы наилучшим ознаменованием предстоящего 25-летия Германской империи. Все его увещевания оказались напрасными. Лидер национал-либеральной партии Беннигсен заявил, что он хотел бы поддержать требование правительства, однако опасается, что партия в целом в этом вопросе не пойдет за ним. Во всяком случае, предупредил он, правительству не следует рассчитывать на энтузиазм рейхстага. Еще более определенно высказался Фритцен, один из лидеров католической партии центра. «Если мы проголосуем за ассигнования,— Сказал он,— то на ближайших выборах мы совсем провалимся, и наши избиратели пошлют в рейхстаг таких депутатов, которые окажутся для правительства гораздо более неудобными, чем мы. Тяжесть налогов угнетает население, и мы не можем возложить на« страну новые тяготы». Наконец, и лидер юнкерской партии консерваторов фон Леветцов решительно отказался поддержать требования правительства. Он заявил, что в его партии не найдется ни одного человека, который считал бы возможным немедленно дать средства на флот в то время, когда «сельские хозяева испытывают столь сильную нужду». Это можно было понять как попытку крупных аграриев набить себе цену, чтобы получить от правительства уступки в области экономической и торговой политики.

    Но, отказывая в кредитах на флот, Леветцов выдвинул серьезные аргументы, касающиеся вопросов внешней политики. Он обратил внимание правительства на то, что в настоящих условиях новые морские ассигнования будут восприняты рейхстагом как подготовка войны протиа Англии и поэтому рейхстаг тем более решительно отклонит истребованные кредиты, что все «самым решительным образом хотят избежать изолированной англо-германской военной дуэли».346 Опасения, что в случае войны с Англией Германия останется изолированной, нашли а рейхстаге самое широкое распространение.

    ПолучиЕ отказ от лидеров рейхстага, кайзер приЩел в бешенство.. «Я отзову обратно все крейсера, тогда в приморских городах поднимется большой шум и все люди колониальной партии поддержат меня»,-—

    воскликнул он. Кайзер хотел разогнать рейхстаг и сменить канцлера.347 Но вскоре ему пришлось смириться. Он должен был считаться с тем, что открытый переход на сторону агрессивной империалистской «мировой политики» еще встречает по разным причинам сопротивление не только со стороны рабочего класса, но и со стороны аграриев, многочисленных слоев мелкой буржуазии и тех элементов средней и крупной буржуазии, которые были заинтересованы преимущественно в развитии экономических связей с рынком европейских стран. В таких условиях итти напролом, как сначала хотел кайзер и империалистские круги «колониальных энтузиастов», означало распустить рейхстаг, дать отставку рейхсканцлеру и готовить государственный переворот.

    В крайне-правых, наиболее реакционных кругах крупных аграриев, которые хотели во что бы то ни стало осуществить законопроект Кани-ца, было немало сторонников роспуска и даже уничтожения рейхстага. Эти прусские зубры почувствовали прилив сил, когда заметили, что после «крюгеровской телеграммы» настроения против рейхстага стали распространяться и среди крайних сторонников быстрого роста германского маринизма. Тогда они стали открыто поговаривать о том, что нужно создать новое, «сильное» правительство, которое было бы способно, вопреки рейхстагу и даже без рейхстага, осуществить их вожделения. За кулисами они готовились спровоцировать открытый конфликт между кайзером, правительством и рейхстагом.1К0 Однако в последний момент Вильгельм испугался столь крайних и опасных мер. Он решил отложить продвижение планов усиления морского флота до лучших времен и оставил Гогенлоэ на месте. Таким образом, кризис, назревавший за кулисами политической жизни, миновал. Все же его отзвуки сказались на отношении политических партий к политике правительства по трансваальскому вопросу.

    Еще до начала общих дебатов, на заседании комиссии рейхстага, лидер центра Либер запросил Маршалля, правильны ли слухи, что правительство собирается потребовать от рейхстага новых ассигнований на морское строительство. Маршалль ответил отрицательно, хотя пытался убедить, что в связи с ростом экономических интересов и заморской торговли Германии потребность в увеличении флота, в особенности крейсерского, становится настоятельной. Это можно было понять как тактический ход, подготовляющий рейхстаг принять требование правительства в будущем. Комиссия выразила удовлетворение тем, что планы наиболее нетерпеливых «колониальных энтузиастов» еще не поддерживаются правительством.

    Это, однако, не означает, что в составе рейхстага не было сторонников таких планов. Даже в комиссии наметились два течения: одно хотело выиграть время, чтобы получить возможность детальнее ознакомиться с предполагаемой новой морской программой правительства, другое с самого начала назвало себя противниками морского строительства, опасаясь, что оно может нанести ущерб укреплению сухопутных сил.161 Но сторонники обоих этих течений были удовлетворены тем, что вопрос отложен и что рейхстаг, удерживая контроль в своих руках, сможет вести политический торг с правительством. Все это обеспечило правительству в рейхстаге успех по трансваальскому вопросу. Успех был большой. За исключением социал-демократической фракции рейхстаг почти единодушно поддержал политику правительства, которое,

    казалось ему, добилось своей цели, избежав войны и вместе с тем укрепив международное положение Германии.

    Однако исторические итоги трансваальского кризиса были совсем другие: Германия действительно избежала войны, но она вышла из кризиса, подорвав свои международные связи. Следует учесть, что политические настроения, сложившиеся в то время в Европе, скорее благоприятствовали германской дипломатии. Огромные успехи английского империализма в деле колониальных захватов везде вызывали к нему ненависть или зависть, а авантюристский набег его агентов на Трансвааль повсюду вызвал взрыв возмущения. С другой стороны, цели германского империализма, рядившегося в тогу защитника бурской республики, были тогда далеко не всем ясны, а «крюгеровская телеграмма» Вильгельма II в первый момент даже вызвала волну симпатий к Германии. И все-таки германская дипломатия не смогла их использовать. Причиной этого были прежде всего старые и глубокие противоречия с Францией, которые милитаристская Германская империя, захватив Эльзас-Лотарингию, создала еще в дни своего рождения. В течение четверти века после этого насильнического акта германская дипломатия вторично делала попытку сблизиться с Францией (первая была в 1885 г.). Однако Германия вовсе не собиралась удовлетворить ни национальные интересы Франции (в вопросе об Эльзас-Лотарингии), ни ее империалистские интересы (в Египте). Германия хотела соблазнить Францию малостоящими обещаниями незначительных компенсаций в Конго и использовать ее в своей дипломатической игре с Англией. Это Германии не удалось. Вот почему, касаясь данного эпизода, Гогенлоэ с раздражением писал: «Наблюдения, которые мы каждый раз делаем (при попытках «сближения» с Францией.— А. £.), не позволяют нам... отважиться сделать третью попытку. Из того, что мы пережили, мы должны сделать вывод, что Франция все вопросы подчиняет идее реванша».348

    Не удалось Германии привлечь на свою сторону и Россию, которая связана была союзом с Францией. Русская дипломатия тщательно следила за всеми перипетиями англо-германского соперничества. Она готова была предоставить Германии некоторую поддержку,349 но вовсе не собиралась подчинять интересам Германии свою политику в отношении Англии.

    Однако не только противники Германии — Россия и Франция, но и ее союзники — Австро-Венгрия и в особенности Италия ни в какой степени не хотели принимать участие в германском плане «континентальной лиги». В этой задуманной комбинации Германия добивалась гегемонии, и помогать ей в этих стремлениях, уже явных и настойчивых, никто не хотел.

    Идея «континентальной лиги» оказалась, таким образом, химерой. Ее автор — Гольштейн полагал, что с ее помощью германская дипломатия сможет запугать Англию и заставить последнюю итти на сближение с Тройственным союзом и на уступки в колониальных вопросах. Но он сам испугался, когда увидел, к чему привела его затея. Германская дипломатия не смогла, хотя бы на время, сгруппировать вокруг себя новых друзей и при первых же шагах в этом направлении едва не

    растеряла и старых: она не только не получила поддержки со стороны франко-русского союза, но и едва не вызвала раскол в руководимом ею Тройственном союзе. Это означало, что Германии не удалось изолировать Англию. Более того, при первых же попытках в этом направлении . она сама оказалась перед опасностью остаться изолированной. Гольштейн предполагал, что германская дипломатия преподала Англии «маленький урок». Русский посол Стааль, наблюдавший политику английских империалистов в дни трансваальского кризиса, удачно отметил, в чем он заключался. «Казавшееся... столь грозным заступничество Германии (за Трансвааль.— А. £.),— писал он,— потеряло большую часть своего значения: готовность, с которой эта держава выступает с самыми решительными заявлениями, стоит наравне разве только с ее поспешностью устраниться от действительной поддержки своих взглядов и позволяет относиться скептически к значению ее нравственного вмешательства. При этом,— указывал далее Стааль,— в Англии вполне уверены в невозможности совместного авторитетного действия относительно Трансвааля со стороны нескольких европейских держав, не допускают также возможности даже и отдельного франко-германского соглашения по сему делу».154

    Правда, английское правительство, по выражению В. И. Ленина, «наиболее аннексионистское правительство в мире»,155 своей разбойничьей авантюрой в Трансваале показало, что оно намерено продолжать свою политику колониальных захватов вопреки интересам других империалистских держав. Даже тонкое лицемерие и дипломатические манеры Солсбери, хищные, но пока еще осторожные, по-настоящему никого обмануть не могли.

    И все же голынтейновский план утверждения германской гегемонии в Европе под флагом «континентальной лиги» за счет «полюбовного» распределения колоний между некоторыми европейскими державами, при условии изоляции Англии,— был неосуществим. Империалистические противоречия между главными европейскими державами были уже слишком остры, чтобы можно было, хотя бы ¡временно, приглушить их з рамках общеевропейской дипломатической комбинации. Германская дипломатия пыталась решить неразрешимую задачу и, конечно, потер-лела в этом поражение. Так выглядел ее «маленький успех».

    Архив МИД, П. А. 2117, л. 6. Депеша Стааля, Лондон, 28/16 апреля 1897 г. № 36.

    В. И. Ленин. Защита империализма, прикрытая добренькими фразами, Соч., т. 24, стр. 306.

    Глава третья

    ГЕРМАНСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ И ТРОЙСТВЕННЫЙ СОЮЗ в 1895 — 1896 гг.

    1

    Даже те из современников, кто не был посвящен в тайны германской дипломатии, в дни трансваальского кризиса не могли не заметить, что во внешней политике Германии обнаруживаются новые тенденции. Пресса, официозная или «независимая», в одинаковой степени послушная ведомству иностранных дел, отражала эти тенденции, не ставя перед собой, разумеется, задачи раскрыть их содержание и смысл. Было очевидно, что дипломатическое столкновение с Англией, возникшее на почве южноафриканских дел, не может пройти бесследно. Оно, действительно, имело серьезные результаты во всей сфере международной жизни. Но оно само являлось результатом более глубоких антагонизмов, экономических, политических и колониальных, нараставших во взаимоотношениях между Германией и Англией. Нарастание этих антагонизмов снова выдвинуло на первый план старую и всегда крайне важную для Германии проблему — урегулирование своей политики -в отношении России, а, с другой стороны, это не могло не повлиять и на характер взаимоотношений между Германией и союзными с ней державами— Австро-Венгрией и Италией. Так перед германской дипломатией встали новые задачи, которые тем более расширялись и усложнялись, чем более росли общие политические претензии германского империализма и его бурная экономическая экспансия. Уже первые подземные толчки, расходящиеся от эпицентров англо-германского антагонизма, вызвали трещины во всей военно-политической комбинации Тройственного союза.

    Еще со времен Берлинского конгресса, а в особенности после 1887 г., когда Австро-Венгрия и Италия при содействии бисмарковской дипломатии заключили соглашение с Англией по вопросам всего бассейна Средиземного моря,— политика сближения с Англией стала как бы традиционной для дипломатии германских союзников. Средиземноморская Антанта,350 направленная на Востоке против России, должна была обеспечить интересы старой австро-венгерской монархии на Балканах; направленная на Западе против Франции, она должна была обеспечить интересы молодого и еще слабого итальянского империализма в Северной Африке. Правда, заключая соглашения, Англия оставила себе формальную лазейку: устанавливать характер своего сотрудничества с Австро-Венгрией и Италией «в зависимости от обстоятельств».351 Тем не менее самый факт этого соглашения вполне отвечал замыслам бисмар-ковской дипломатии: поддерживая одной рукой интересы России в проливах, она другой рукой создавала ей там сильный заслон из трех держав— Англии, самой сильной морской державы того времени, и своих собственных союзников.2 Что касается этих последних, то в Средиземноморской Антанте они усматривали укрепление своих позиций как участников Тройственного союза и обеспечение своих агрессивных целей. Так в течение ряда лет политика Австро-Венгрии и Италии, несмотря на их глубокую взаимную неприязнь, протекала все же под общим знаком союза с Германией в Европе и сближения с Англией в бассейне Средиземного моря.

    Возникшие между Германией и Англией серьезные трения и противоречия сразу начали расшатывать эту двойственную опору внешней политики обоих германских союзников. Перед австро-венгерским и итальянским правительствами встал вопрос: как быть дальше и с кем итти в будущем? Граф Голуховский, крупный польский магнат, ставший, благодаря близким связям с венским двором, министром иностранных дел австро-венгерской монархии, стремился если не устранить, то хотя бы смягчить эти расхождения и противоречия, возникшие между его германскими союзниками и английскими друзьями. «Не нужно так скверно обходиться с англичанами,— упрашивал он немцев в конце октября 1895 г.;—англичане не являются для нас quantité négligeable на Востоке,— мы нуждаемся в них против русских».352 Еще большее беспокойство возникновение и развитие англо-германского антагонизма вызвало в руководящих кругах итальянской дипломатии. Барон Бланк, итальянский министр иностранных дел, тщетно пытался уговаривать своих германских союзников не обострять отношений с Англией, чтобы

    не затруднять и без того сложное международное положение Италии. «Если Германия и Англия не найдут общего языка,— говорил он германскому послу Бюлову,— Италия будет находиться в положении ребенка, родители которого расходятся».353 Проводя свою агрессивную политику, австро-венгерская монархия Габсбургов и итальянская монархия, как и прежде, искали поддержки оо стороны Германии и Англии одновременно, в момент, когда последние, сами вступив на путь агрессивной политики большого масштаба, уже начали сталкиваться между собой. Это усилило назревание кризиса во взаимоотношениях между германским империализмом и его обоими союзниками и вызвало новые трещины во всей комбинации Тройственного союза.

    2

    В мае 1897 г. истекал срок договора между Германией, Австро-Венгрией и Италией, но уже задолго до этого между участниками Тройственного союза начались переговоры об условиях его возобновления.

    Более полутора десятка лет прошло с тех пор, как князь Бисмарк и граф Андраши, связав Германию и Австро-Венгрию узами тесного военно-политического союза, заложили основы тройственной коалиции держав, и за это время и в общей политике и во взаимоотношениях этих держав произошли немалые изменения. Старое и длительно существовавшее соперничество между Пруссией и Австрией вовсе не прекратилось сразу, окончательно и полностью, как только первая завоевала господство в Германии, вторая преобразовалась на началах австро-венгерского двуединства, а затем обе они вступили на путь союзных отношений. Вместе с тем, наряду со старыми тенденциями в области внешней политики, отодвинутыми жизнью на задний план, но вовсе не устраненными, появились новые тенденции и новые задачи, порождаемые новыми условиями империалистского развития. Во всяком случае следует категорически отвергнуть версию, будто основой австрогерманского союза, просуществовавшего почти сорок лет, являлись какие-то «общенациональные» или «общенемецкие» цели или интересы.

    Автор этой версии Бисмарк утверждал, что австро-германский союз основан на «племенном чувстве».354 Но он сам этому никогда не верил. Как раз те классовые и политические силы, которые были заинтересованы в поддержании этого союза, меньше всего могли претендовать на то, чтобы представлять «общенациональные» цели, и во всяком случае никогда этим силам не были присущи те «чувства», которые Бисмарк, великий мастер фальсификаций и мистификаций, хотел им приписать. Пока прусские юнкеры, с одной стороны, австрийские феодалы, финансовая аристократия и бюрократия — с другой, боролись за политическую гегемонию в Центральной Европе, никакой речи об общности «племенных чувств» не было с их стороны слышно. Пр'уссаки ненавидели австрийцев и презирали их, а те, нужно отдать справедливость, платили им той же монетой. Бисмарк называл баварцев переходным типом от австрийца к человеку,— на самой высшей ступени его антропологической иерархии стоял пруссак. Версия о «племенных чувствах» была им выдвинута тогда, когда милитаристская Великопруссия, названная при своем создании Германией, преследуя агрессивно-политические цели в Европе, оказалась заинтересованной в том, чтобы при-

    влечь на свою сторону Австро-Венгрию в качестве союзной державы. Но на пути к этому союзу Бисмарку пришлось встретить серьезное сопротивление прежде всего со стороны тех классово-политических сил, во имя утверждения господства которых он и искал этого союза во внешних отношениях. Господствующие классы и в Пруссии — Германии и в Австрии, не испытывая никаких «племенных чувств», а только затаенную вражду, противились заключению союзного договора. Сам Вильгельм I был решительным противником союза с Австрией: прусский «картечный принц», как его прозвали в период революции 1848 г., ставший германским императором, до конца своих дней ненавидел все, что хотя бы в отдаленной степени напоминало ему буржуазные «общенемецкие идеи» этой революции. Превыше всего в области внешних отношений он ставил поддержание старых династических связей между прусским и русским дворами. Только прямой угрозой полного и открытого разрыва «железный канцлер» заставил своего кайзера дать согласие на оформление союза.355

    Австро-германский союз по существу был и оставался орудием агрессивной, наступательной политики. Как отметил И. В. Сталин, «это соглашение трактовалось «союзом мира», а между тем все историки сходятся на том, что это соглашение послужило прямой подготовкой к империалистической войне 1914 года».356 Заключение этого союза Бисмарк объяснял стремлением устранить тот «кошмар коалиций»,357 который мучил его на протяжении всей его политической деятельности. На деле же создание и существование австро-германского союза само послужило источником постоянного кошмара, который опруссаченная Германия усердно насаждала среди всех своих противников, настоящих и будущих. Возникнув из войны и, как мы знаем, превратив войну в «европейскую институцию»,358 она впервые в период формирующегося империализма создала военную коалицию и возглавила ее, внося тем самым в политическую жизнь Европы элементы неустойчивости и постоянного беспокойства. Такое положение вещей весьма соответствовало интересам правящих классов в Германии и прежде всего интересам юнкерства, которое в постоянно создаваемой или раздуваемой военной опасности усматривало источник укрепления милитаризма,— одной из главных основ своего господства в стране. Германская буржуазия охотно поддерживала эту систему, благодаря которой, без участия демократических сил и с помощью реакционного юнкерства подавляя эти силы, она добилась осуществления своих политических идеалов — создания национального государства и широкого внутреннего рынка. Союз с Австро-Венгрией открыл перед нею новые возможности. Опираясь на него, опруссаченная, милитаристская юнкерско-буржуазная Германия стремилась еще более активно запугивать одних, изолировать других, стравливать остальных и таким образом пробивать путь для своей экономической экспансии и для утверждения своей политической гегемонии в Европе.

    Как ни высоко Бисмарк ставил значение австро-германского союза, он никогда не считал его единственной опорой своей внешней политики. Союз направлен был исключительно против России, в случае же военного

    столкновения с Францией Германия могла рассчитывать только на нейтралитет Австро-Венгрии. Германская империя постоянно готовилась к этому столкновению и в течение двадцати лет господства Бисмарка неоднократно пыталась начать против Франции новую войну. И все же каждый раз, под влиянием дипломатического вмешательства России и опасаясь военного удара со стороны последней, она вынуждена была отказываться от осуществления своих замыслов. Это свидетельствовало о выдающейся роли России в европейской политике. Бисмарк ворчал, негодовал, потом неистовствовал по поводу этой роли России, но всегда должен был считаться с ней как с одним из первоклассных факторов в международных отношениях.

    Союз с Австро-Венгрней устранял опасность полного стратегического окружения Германии на протяжении всех ее сухопутных границ, но не устранял опасности войны на два фронта — на Западе и на Востоке одновременно. Он даже усиливал эту опасность, поскольку Австро-Венгрия имела в то время большее поле для острых трений, соперничества и политических столкновений с Россией, чем ее союзница Германия. Это в известной мере объясняет, почему Бисмарк, укрепляя свои отношения с Австро-Венгрией, считал необходимым одновременно искать сближения с Россией, сначала совместно с Австро-Венгрией, а затем, когда это стало уже невозможно, в глубокой тайне от нее. Лишь в самые последние годы его деятельности ему удалось не только застраховать юнкерско-буржуазную Германию союзом с Австро-Венгрией против России, но и перестраховать ее тайным договором с Россией на случай войны с Францией.359 Этот договор фактически находился в противоречии с союзными обязательствами Германии в отношении Австро-Венгрии, но прусско-германская дипломатия, взращенная на традициях грубого обмана и прямого вероломства, мало считалась с этим. В дальнейшем, уже будучи в отставке, Бисмарк счел нужным сорвать покров тайны со своего собственного политического детища, и мы увидим, какую это вызвало бурную реакцию и в Германии и в Австро-Венгрии.

    В одной из своих записей, предназначенной для самого узкого круга посвященных, Бисмарк не постеснялся высказать мысль, что в случае, если Австро-Венгрия вовлечет Германию в военное столкновение с Россией в неблагоприятный для Германии момент, он не задумается в зависимости от обстоятельств бросить свою союзницу на произвол судьбы. Вместе с тем он не стеснялся использовать свою союзницу, чтобы попытаться через ее посредство втянуть Англию в войну против России, 360 договором с которой >он стремился застраховать Германию на случай, если бы ему удалось развязать против Франции еще одну войну. Даже в своих посмертно изданных мемуарах Бисмарк скрывал многие стороны этой своей сложной дипломатической эквилибристики, в особенности те, которые направлены были против России и противоречили союзу с Австро-Венгрией. Что касается обеспечения германской захватнической политики в колониальных странах, то союз с Австро-Венгрией мог иметь для Германии лишь второстепенное значение. Более того, как показал опыт конца 80-х годов, Германии пришлось пойти на быстрое свертывание колониальной политики, поскольку вспыхнувший тогда кризис во взаимоотношениях между Австро-Венгрией и Россией на Балканах грозил втянуть Германию в военное столкновение в Европе.

    В середине 90-х годов, когда начался новый этап германской колониальной политики, движимой развивающимися силами империализма, правящим классам Германии в еще большей степени, чем раньше, стало ясно, что союз с Австро-Венгрией не может принести им в этом отношении никаких выгод. И тем не менее они крепко держались за этот . союз, поскольку вынуждены были считаться с вызванной ими же опасностью войны на два фронта. Чтобы прикрыть свои стратегические и политические интересы в этом союзе, они старались выдвинуть на первый план его «общенациональные» интересы. Вскоре, однако, по мере того как усиливалась экономическая экспансия германского империализма в пределы Австро-Венгерской монархии, это идеологическое прикрытие стало менять свою форму: вместо «племенных чувств» стали чаще говорить об общих идеях «германизма». Это была зачаточная форма новых тенденций в отношениях германского империализма к его австро-венгерской союзнице.

    После того, как австрийская империя потерпела поражение, военное и политическое, в столкновениях с Францией и Италией в 1859 г., а главное — с милитаристской Пруссией в 1866 г., габсбургская династия была вынуждена пойти на некоторые уступки не только австрийской буржуазии, которая получила урезанную конституцию, но и венгерской землевладельческой аристократии, которая получила известные политические права в виде автономии. Так, в 1867 г. австрийская империя была преобразована в двуединое государство — Австро-Венгрию. Венгерские аграрии, влияние которых явно возросло, в целях сохранения и укрепления своего привилегированного положения по отношению к угнетенным славянским народам в восточной части империи, были заинтересованы в поддержке со стороны буржуазно-юнкерской Германии. Именно эти круги были не только противниками австрийских планов реваншистской войны с опруссаченной Германией, но и в большой степени содействовали оформлению союза с ней. В дальнейшем они являлись главной опорой этого союза. Бисмарк отлично это понимал и, несмотря на «племенные чувства» к австрийцам, всегда считал нужным поддерживать дуалистическую систему габсбургской империи.361

    Не в меньшей степени это можно сказать и о его преемниках, вставших у кормила государственной власти в Пруссии — Германии. Они знали, что пока габсбургская монархия существует на основе этой дуалистической системы, австрийские реваншисты, сохранившиеся среди верхушечной, феодальной части общества, не смогут настолько поднять голову, чтобы выступить против Пруссии и Германии. Опруссаченная Германия была тем более заинтересована в сохранении этой системы, что она видела в ней барьер и орудие борьбы против славянских народов не только внутри, но и за пределами империи Габсбургов. Вот почему она йсегда выступала решительным противником планов федерализации империи. Эти планы, то возникавшие среди некоторых влиятельных австрийских кругов, то затухавшие, предусматривали некоторое усиление влияния славянского элемента за счет венгерского.

    В борьбе против австрийских планов федерализации империи, против славянского движения и за собственное политическое влияние

    венгерская феодальная знать всегда могла рассчитывать на поддержку со стороны прусского юнкерства, утвердившего свое господство в Германии. Она не преминула использовать это положение и для удовлетворения своих узко классовых экономических интересов, которые в данном случае заключались в том, чтобы, сохранив за собой монополию на внутреннем рынке всей империи, обеспечить наиболее благоприятные условия для сельскохозяйственного экспорта в Германию. Но это никак не соответствовало и даже противоречило экономическим интересам прусских юнкеров и вообще германских аграриев. Бисмарк это понимал и впоследствии ясно и отчетливо формулировал.362 Но за нужный ему военно-политический союз с габсбургской монархией он вовсе не склонен был расплачиваться экономическими интересами юнкерства, являвшегося главной опорой империи Гогенцоллернов. Вступление Германии и Австро-Венгрии в союзные отношения совпало со вступлением обеих держав на путь протекционизма, и после этого в течение почти полутора десятка лет обе они по существу находились в состоянии таможенной войны. Пока эта «тихая» война продолжалась, союзники были в экономическом отношении весьма разобщены, и никогда еще старые идеи Фридриха Листа, наиболее крупного из немецких буржуазных экономистов первой половины XIX в., об экономическом объединении «Срединной Европы» не были так далеки от действительности, как во время заключения австро-германского союза и в последующие годы.

    В дальнейшем, испытывая давление интересов быстро растущей крупной буржуазии, преемники Бисмарка вынуждены были ослабить таможенную войну против своего союзника, вступив на путь заключения с ним торговою договора. Это вызвало сильное сопротивление со стороны прусских аграриев. Их главный столп Бисмарк, находясь в отставке, решительно высказался против каких-либо экономических уступок в пользу Австро-Венгрии, военно-политический союз с которой являлся его собственным детищем. Чтобы как-нибудь прикрыть это явное несоответствие и даже противоречие с самим собой, Бисмарк создал диковинную теорию, будто укрепление политических отношений между двумя державами может развиваться независимо от ухудшающихся между ними экономических отношений. В борьбе против торгового договора с Австрией он снова начал апеллировать к «племенным чувствам» австрийцев и немцев и стал доказывать, что если габсбургская монархия добьется от Германии некоторых уступок в области торговой политики в пользу венгерских и польских аграриев, то расплачиваться за эти уступки в конечном счете будут австрийские торговые и промышленные круги. Таким образом, он довольно точно определил, кто был экономически заинтересован в поддержании «племенных чувств» в Австрии: то была германская буржуазия, торговая, промышленная и финансовая, уже охваченная националистическими настроениями и в поисках новых рынков устремляющая свою экспансию в сторону соседней и союзной с ней центральноевропейской империи Габсбургов.

    Германский капитал быстро овладел там довольно серьезными экономическими позициями. Через пятнадцать лет после заключения союза Австро-Венгрия уже оказалась покрытой густой сетью германских торговых фирм или их филиалов. Этих фирм было уже несколько сотен, и количество их росло с каждым годом. В 1894 г. германский экспорт в Австро-Венгрию исчислялся в сумме свыше 400 млн. марок. Правда, Германия ввозила из Австро-Венгрии на значительно большую сумму (в том же году — 581.8 млн. марок), но разница в этих цифрах никак не может уменьшить роль экономического внедрения германского капитала в Австро-Венгрии. Следует учесть, во-первых, что Германия экспортировала главным образом промышленные товары, а импортировала главным образом сельскохозяйственные, и, во-вторых, что германская крупная буржуазия извлекла значительные выгоды, предоставляя Австро-Венгрии большие кредиты и »осуществляя там капиталовложения. На территории габсбургской монархии не было к этому времени ни одной сколько-нибудь крупной железнодорожной компании, в которой германский капитал не принимал бы участия. Кроме того, значительные германские капиталы были инвенстированы в австрийскую и венгерскую промышленность, в угольные копи Далмации, а в особенности в горную промышленность Северной Чехии — область, пограничную с Германией. Германский капитал, инвестированный в Австро-Венгрию, в общем исчислялся к этому времени в сумме, далеко превышавшей миллиард марок. Еще в 60-х годах XIX в. почти вся внешняя финансовая задолженность Австро-Венгрии находилась в руках Франции и Голландии. В середине 90-х годов она уже наполовину перешла в руки германских банков. Наконец, следует отметить, что многие представители германской аристократии и плутократии являлись или стали владельцами огромных поместий и лесных массивов в Австро-Венгрии (общим размером свыше 200 тыс. га). Стоимость одних только угодий в венгерской части империи, находившихся в германских > руках, исчислялась в сумме 100 млн. марок.363

    Все же в совокупности это еще вовсе не означало германской экономической гегемонии в Австро-Венгрии. Ни торгово-промышленные и финансовые интересы Австрии, которые искали выхода на Балканах, ни тем более аграрные интересы Венгрии в то время далеко еще не были полностью подчинены германскому влиянию. Но рост этого влияния был налицо, и это не могло не иметь для обеих держав и внешнеполитических последствий. Правящие классы Австро-Венгрии продолжали преследовать свои интересы, которые не всегда совпадали с германскими интересами, а в некоторых вопросах даже расходились с ними. С другой стороны, германский империализм и его дипломатия стремились использовать свое возросшее в Австро-Венгрии экономическое влияние и для достижения политических целей. Несколько десятков лет назад Пруссия противилась таможенному объединению с Австрией, понимая, что в конечном счете это повлечет за собой потерю ее главенствующей роли в Германии. К середине 90-х годов, когда основы империализма в Германии уже сложились, стало заметно движение в пользу такого объединения.

    Глашатаем этого объединения выступал «Пангерманский союз».364

    Его пропагайда сначала как будто не соответствовала курсу правительственной политики.' В то время как германское правительство еще не прекратило таможенной войны с Австро-Венгрией, пангерманские организации уже начали требовать ее экономического поглощения. В то время как германское правительство возобновляло союзный договор с Австро-Венгрией, пангерманские организации, не стесняясь, уже требовали установления над нею политического господства и превращения ее в колониальный хинтерланд. «В Германии... слишком много князей, в Австрии слишком много народов», «Австрия нуждается в германских колонистах, а Германия нуждается в колонизации Австрии», «Австрия нуждается в господствующей расе, а господствовать в Австрии могут только германцы»,— эти и подобные политические афоризмы, рожденные в кругах «Пангерманского союза», уже получили хождение.365 В широко распространявшихся анонимных памфлетах эти круги высказывали требования в пользу политической аннексии Австрии, и притом не в отдаленном будущем, а немедленно. В этом они видели начало •создания «Великогермании» и «Срединной Европы» 366 — от Северного моря до балканского предгорья и от Прибалтики до Адриатики. Выдвигая на первый план идею «германизма», они открыто выступали против мадьяр и в особенности против славян, третируя и тех и других как «балласт истории», который мешает осуществлению их захватнических планов в Центральной Европе. Это были планы крайне империалистского характера. Когда Бисмарка, прусскою юнкера, однажды спросили, согласился ли бы он присоединить австрийские земли к Германии, он ответил: «Я заверяю, что если бы завтра мне предложили Верхнюю и Нижнюю Австрию, я отклонил бы это предложение. Они слишком далеки от нас. Если бы Прага и Вена могли поменяться местами, я не сказал бы нет».367 Таким образом, для Бисмарка на пути к поглощению Австрии камнем преткновения был чешский народ, и Бисмарк считался с этим. Его вполне устраивал австро-венгерский дуализм как политическая система, которая, подавляя славянское движение в габсбургской империи, обеспечивала ему союз с нею. Но пангерманские империалисты не ограничивались этими возможностями. Они считали нужным и необходимым полностью устранить это препятствие — чешский и другие славянские народы — на путях к подчинению Австрии и созданию в Центральной Европе великогерманской империи: «все славяне ненавидят нас, потому что они знают, что наша жизнь несет им смерть».368

    Таковы были первые ростки каннибальской идеологии пангерманизма, принесшие в будущем столь зловещие всходы. Германские правящие и правительственные круги не остались к ним вовсе безучастными. Они не только не вступили в борьбу против идей «германизации» Австро-Венгрии и в особенности ее славянских земель, но и сами стали (сначала, правда, осторожно, но затем все более активно) опираться на эти идеи в политической борьбе за влияние в Центральной Европе.

    Продолжая использовать соперничество между венгерской и австрийской частями габсбургской империи, которое не затухало, несмотря на объединявшую их вражду к славянскому элементу, германские правящие круги уже в это время стали более непосредственно вмешиваться в борьбу многочисленных партий Австро-Венгрии. Среди них они стремились сколотить ядро, которое своим весом, действительным или кажущимся, могло бы оказать нужное им влияние на политический курс венского кабинета. Постепенно в их руках оказались два новых рычага, которые, несмотря на различие методов, в конечном итоге служили общим целям германского империализма. В Австрии то была так называемая «немецкая партия», антиславянская, антисемитская и антикато-лическая одновременно. Ее лидер Шенерер, тесно связанный с «Пангерманским союзом», являлся наиболее ярым проповедником идей «германизма». Официальная германская дипломатия в Вене и Будапеште пыталась создать впечатление о своей непричастности к его пропаганде, однако некоторые консульские представители Германии в славянских землях Австро-Венгрии открыто ее поддерживали, в особенности поскольку она носила антиславянский характер.369 Уличная агитация Шенерера, крикливая и демагогическая, производила известное впечатление, однако далеко не соответствовавшее сравнительно малозначительному удельному весу представляемого им политического движения. Это движение выросло на австрийской почве, но его подпочвенные корни питались исключительно из Германии.370 Оттуда притекали материальные средства, там черпались и «идеи».

    Гораздо более политически значительными и многообещающими оказались возможности использования другого рычага — в самой Германии. Правительственные круги с удовлетворением могли заметить, как быстро и успешно идеи «германизма» распространялись среди верхушечных кругов немецких католиков.

    После неудачи бисмарковского культуркампфа политическое влияние этих кругов усилилось, и германскому империализму было крайне важно получить их поддержку. Старые партикуляристские настроения среди этих элементов, против которых обрушился в свое время Бисмарк, значительно ослабли. Они начали сменяться новыми настроениями в пользу утверждения и расширения мощи Германской империи. Эти идеи нашли свое распространение среди некоторых князей церкви, которые, почуяв дух времени и приспособляясь к нему, стали склоняться к поддержке империалистской политики правительства. В некоторых случаях на этом пути они забегали далеко вперед. Так, одним из сторонников пангерманской идеи присоединения Австрии к Германской империи был бременский епископ Kenn, личный друг кайзера Вильгельма. Он считал, что в результате присоединения Австрии католический элемент в Германской империи (насчитывавший 26 млн. против 31.5 млн. протестантов) станет доминирующей политической силой, и тогда Ватикан, который в делах мировой политики традиционно поддерживал Францию, должен будет изменить свою ориентацию и предоставить свое могучее влияние Германии.371 Германское правительство было заинтересовано в том, чтобы использовать влияние католицизма в вопросах внешней политики.

    В то же время оно старалось использовать в Австрии и антикатоли-ческое движение. Шенерер, тесно связанный с «Пангерманским союзом», пытался придать этому движению массовый и политический характер. Его пароль «Los von Rom» — «отход от Рима», т. е. от Ватикана, должен был означать присоединение к Берлину. Вскоре, однако, это искусственно созданное движение утихло, не получив того значения, на которое его инициаторы рассчитывали. Но сближение между империализмом и католицизмом в самой Германии усилилось и вскоре превратилось в существенный фактор внутренней и внешней политики империи. Бисмарковский союз с Австро-Венгрией пользовался поддержкой со стороны всех юнкерских и буржуазных политических партий, и даже социал-демократы считали нужным укреплять его, поскольку видели в нем опору в борьбе против царской России. Они не замечали или не хотели замечать, что под флагом укрепления этого союза, оборонительного по форме и агрессивного по существу, стали оформляться новые тенденции — чисто империалистского характера. Если в Австро-Венгрии эти тенденции стали проявляться в отношении Балканского полуострова, то во внешней политике Германии они проявлялись и в отношении самой Австро-Венгрии. В этот переломный период, когда в Германии уже окончательно складывалась система финансового капитала и империализма, началась борьба за его преобладающее экономическое и политическое влияние и в пределах габсбургской империи. Однако правящие классы в Австро-Венгрии не могли и не хотели отказаться от своих собственных интересов в области внешней политики. В пределах существующего Тройственного союза они отстаивали эти интересы и стремились сохранить великодержавную самостоятельность, к которой они привыкли на протяжении столетий. Старые тенденции австро-прусского соперничества отодвинулись назад, но вовсе не исчезли; в области дипломатических отношений большее выражение нашли новые тенденции империалистского характера.

    3

    Двуединая монархия Габсбургов, державшаяся на известном равновесии политических интересов австрийской буржуазии и венгерской крупной земельной аристократии, вступила в полосу глубокого внутреннего кризиса в связи с тем, что классовая борьба среди обоих господствующих национальных элементов и политическая борьба между социальными верхушками этих элементов за влияние в монархии осложнились ростом демократического движения славянских народов — в Чехии и в особенности в южных областях страны, граничащих с Сербией и со славянскими

    областями Турецкой империи. Это национально-демократическое движение, охватившее большую часть семнадцатимиллионного славянского населения Австро-Венгрии, превратилось в серьезный фактор внутренней и внешней политики двуединой монархии. Оно тревожило и правящие классы Германии, которые понимали, что этот фактор при дальнейшем усилении своего удельного веса в сложном национальном и социальном конгломерате Австро-Венгрии может изменить политический курс монархии в сторону, не соответствующую их интересам. Поэтому австро-венгерская дипломатия не раз заверяла своих германских союзников, что «увеличение южнославянского элемента нежелательно с точки зрения сохранения равновесия в австро-венгерской монархии».372

    Заинтересованные в подавлении демократического движения славянских народов, правящие классы двуединой монархии в то время опасались, что увеличение за счет присоединения новых южнославянских областей усилит это движение в стране и создаст непосредственную угрозу их господству. К этому присоединялись еще особые интересы наиболее влиятельных в монархии элементов. Крупные венгерские аграрии, уже испытывая на внутреннем рынке конкуренцию польских и чешских аграриев, стремились укрепить таможенную стену, которая обеспечивала им преобладающее влияние на этом рынке и избавляла от конкуренции дешевого сырья, производимого в славянских областях на Балканах. Присоединение же новых аграрных областей со славянским населением разрушило бы эту стену и лишило бы венгерских помещиков возможности диктовать в пределах всей империи высокие цены на сельскохозяйственные продукты. Можно было бы сказать, что венгерские аграрии были заинтересованы в экономической изоляции от соседних стран Балканского полуострова, если бы они не продолжали борьбу за обеспечение путей своего сельскохозяйственного экспорта через Дунай ,и в особенности через Салоники. Венгерские магнаты становились тем большими врагами национального движения южных славян внутри и за пределами монархии, что они знали о появившихся среди некоторых кругов старой австрийской аристократии проектах привлечения славянского элемента в качестве новой опоры монархии: они видели в этом угрозу своему влиянию в стране. Австрийская буржуазия, промышленная, финансовая и торговая, не в меньшей степени, чем венгерские магнаты, была полита-, чески заинтересована в том, чтобы не допустить в монархии усиления славянских народов и их демократического движения. К тому же она нуждалась в балканских странах как в сфере экономической экспансии. После того как она утратила свое влияние на итальянском и германском рынках, славянские страны на Балканах, а также европейская часть Турции, в значительной степени населенная славянскими народами, стали главным рынком сбыта ее товаров и отчасти приложения ее капиталов. Так складывались основные интересы австро-венгерской монархии на Балканах: «экономическая гегемония без политической аннексии».373

    Успех в осуществлении этих интересов был бы обеспечен, если бы Австро-Венгрии удалось установить на Балканах и свое преобладающее политическое влияние. С другой стороны, ее политический контроль над южнославянскими государствами облегчил бы и борьбу против пробудившихся к жизни славянских народов внутри самой габсбургской монархии. Между тем как раз в тот период, в середине 90-х годов, влияние Австро-Венгрии на Балканах пошатнулось. Ее почти безраздельному политическому господству в Болгарии пришел конец, а это повлекло за собой и потери экономического характера. В Сербии экономическое влияние австрийской буржуазии к этому времени не уменьшилось, а, даже, пожалуй, увеличилось. Но зато политический протекторат монархии Габс-бургов, продержавшийся там в течение десяти лет, фактически, после падения князя Милана, окончился. Таким образом, политическое влияние Австро-Венгрии в этих двух славянских странах перестало быть доминирующим, 374 — оно падало соответственно усилению влияния России. В августе 1895 г. австрийский император Франц-Иосиф, .встревоженный положением, создавшимся на Балканах, заявил германскому послу в Вене графу Эйленбургу: «Я никогда не потерплю, чтобы Россия одна наложила свою руку на Болгарию».375 «И что же»? — отозвался на это Вильгельм. Австро-венгерский министр иностранных дел граф Голуховский даже в беседах с русскими дипломатами не скрывал, что в своей политике он будет придерживаться решительного антирусского курса. Он пытался использовать для этого положение, создавшееся в Турции.

    Огромная Турецкая империя, опоясывавшая Средиземное море на трех материках — в Африке, Азии и Европе, простиравшаяся от северных берегов Африки до Аравийского моря и от берегов Адриатического моря до Закавказья, переживала еще более глубокий внутренний кризис, чем тот, который подтачивал многонациональное государство Габсбургов. Чтобы задержать процесс распада своей империи, а главное, чтобы удержать власть в своих руках, султан Абдул-Хамид вел постоянную кровавую игру большого масштаба, натравливая друг против друга населявшие Турцию народы различной национальной и религиозной принадлежности. В середине 90-х годов жертвой этой игры жестокого деспота снова стал армянский народ, проживавший компактными массами в Малой Азии, в особенности в ее восточной части, и в столице Турции. Летом 1894 г. турецкие власти организовали резню армянского населения в Сасуне, а в сентябре следующего года — кровавые погромы в Эрзеруме, Трапезунде, Битлисе, Харпуте, Диарбекире и в других местах. Особенно они свирепствовали в Урфе, где три тысячи армян, мужчин, женщин и детей, были заперты в местной церкви и там сожжены.

    Общественное мнение в Европе, возмущенное турецкими зверствами, требовало принятия мер к спасению многострадального армянского народа, но правительства великих держав не стеснялись использовать судьбу армян как один из предметов постыдного дипломатического торга в борьбе за возможный раздел наследства «больного человека». Абдул-Хамид имел возможность продолжать свою кровавую политику, которую турецкие правители изложили в следующих словах: чтобы уничтожить «армянский вопрос», нужно уничтожить самих армян. Он продолжал игру на противоречиях между великими державами, главным образом между Англией и Россией. Больше всего он опасался соглашения между этими двумя соперничавшими державами, понимая, что такое соглашение могло бы привести к разделу его обширных владений.

    Германское правительство также крайне опасалось англо-русского соглашения, но совсем по другим причинам. Старый Гогенлоэ в узком кругу признавался, что его не интересует, сколько еще тысяч армян вырежут турки. В гораздо большей степени его интересовало другое: как бы в связи с армянским вопросом Англия не заключила соглашения с Россией, предоставив последней проливы, а себе забрав Египет. Такой ход событий, считал он, создал бы большие затруднения для германской политики колониальных захватов.376

    Не в меньшей степени этот вопрос волновал и правящую верхушку Австро-Венгрии, для которой англо-русское соглашение по делам Ближнего Востока означало бы полный крах ее политики. В беседе с Филиппом Эйленбургом, личным другом и советником Вильгельма II, австрийский император также признавался, что в гораздо большей степени, чем судьба армян, его тревожит усиление симпатий к России со стороны славянского населения балканских стран.377 Но больше всего правящая верхушка в Вене опасалась, что Россия, решив активно выступить в защиту армян, займет Константинополь и таким образом обеспечит свои интересы в проливах. «Австрия,— говорил Голуховский,— не может потерпеть Россию в Константинополе, ибо тотчас же балканские государства, особенно Болгария, кристаллизуются вокруг этого нового центра».378 Он считал, что такой ход событий будет иметь для двуединой монархии самые катастрофические последствия. Из страха он приписывал России несуществующие планы окружения Австро-Венгрии «от Кракова до Каттаро» и доказывал своим германским союзникам, что претворение этих планов в жизнь создаст непосредственную угрозу не только экономическим интересам Австро-Венгрии на Балканах, но и самым основам существования монархии Габсбургов, а следовательно и всему Тройственному союзу. 379 Ясно было, что он всячески раздувал «русскую опасность», стремясь таким образом заручиться поддержкой Германии в борьбе против России. Еще и еще раз он доказывал немцам, что Австро-Венгрия не может примириться, чтобы Россия укрепилась в проливах, ибо в таком случае славянские народы на Балканах, прежде всего Болгария, отдадут свои симпатии России, и Австро-Венгрия потеряет свое влияние даже на западном, адриатическом побережье Балканского полуострова.380

    Чтобы противодействовать политике России и росту национального движения славянских народов, Голуховский выдвинул принцип поддержания status quo на Балканах. Это выглядело так, что Австро-Венгрия заранее отказывалась от всяких территориальных компенсаций, которыми она могла бы вознаградить себя в случае распада Турецкой империи. На самом деле это был вынужденный отказ, поскольку правящие круги монархии Габсбургов в тот период больше всего боялись присоединения новых территорий со славянским населением, понимая, что это послужило бы новым толчком для демократического движения славянских народов и вызвало бы серьезные пертурбации в двуединой монархии. Голуховский говорил так: компенсации — это «начало конца».381

    Но что же в таком случае представлял собой выдвинутый им принцип status quo? Меньше всего он означал отказ от агрессивной политики. Наоборот, по существу он знаменовал собой даже усиление этой политики, но в несколько других формах.

    Франц-Иосиф в интимных беседах с Эйленбургом развивал мысль, что Австро-Венгрия, равно как и Германия, заинтересована в сохранении власти Турецкой империи на Балканах, т. е. в поддержании кровавого господства Абдул-Хамида над его славянскими и христианскими подданными. Габсбургской монархии было выгодно, чтобы варварская Турецкая империя продолжала держать в узде населявшие ее славянские народы: это облегчало Австро-Венгрии борьбу против славянского движения у себя и вместе с тем помогало укреплять и расширять свои позиции на Балканах.

    Политика молчаливого заговора между Австро-Венгрией и Турцией против национального и демократического движения южных славян не могла, конечно, пользоваться успехом ни в Болгарии, ни в Сербии; ее готов был поддержать только греческий король, который, по словам Франца-Иосифа, был «более турок, чем сам султан».382 Голуховский, польский магнат на службе у Габсбургов, надеялся вовлечь в этот заговор более мощные силы. Поскольку центром притяжения политических симпатий южнославянских народов оставалась Россия и поскольку политическое влияние России усилилось, он придал своей агрессивной политике резко выраженное антирусское острие. В поисках поддержки он начал стучаться в германские, а вслед за тем и в английские двери. В беседах с представителями немецкой дипломатии он доказывал, что общая антирусская и антиславянская политика Германии и Австро-Венгрии будет способствовать укреплению всего Тройственного союза: «Разделение наших политических интересов,— говорил он им,— уже потому немыслимо, что любое ослабление одного из участников союза должно повредить и другому. Поэтому Восток касается вас так же, как и нас».383

    Однако даже Вильгельм понял, что настойчивые приглашения Го-луховского показать миру совпадение политических интересов держав Тройственного союза есть не что иное, как попытка вовлечь Германию в фарватер австро-венгерской политики на Балканах. Опасаясь, что этот путь может привести Германию к прямому столкновению с Россией, Вильгельм решил, что нужно уклониться от этих приглашений. В этом Еопросе за ним последовал и руководитель иностранного ведомства Мар-шалль фон Биберштейн. «Тройственный союз,— поучал он австро-венгерского посла Сегени,— вовсе не является смирительной рубахой, ограничивающей или устраняющей свободу движения его членов. Каждое государство имеет свои специальные интересы».384

    Между тем интересы германского империализма и, следовательно, внимание его дипломатии были в этот момент сосредоточены в Африке, а не на Балканах,— и никакие усилия и увещевания австро-венгерской дипломатии не могли изменить это положение вещей. В руководящих кругах германского империализма в то время еще не созрели планы закабаления Ближнего Востока, которые единственно могли заставить германскую дипломатию активно вмешаться в балканские дела, в особенности с риском вызвать столкновение с Россией. Маршалль дал об этом понять Сегени со всей резкостью и ( определенностью. «Вопрос о том,— сказал он ему,— будут ли русские или турки занимать Константинополь, будет ли Болгария в большей или в меньшей степени находиться в русском фарватере, нас мало интересует». В этой связи он даже повторил старую бисмарковскую фразу о том, что весь восточный вопрос не стоиг костей одного померанского гренадера. Что касается Австро-Венгрии, то свою политику на Балканах она может вести так, как ей заблагорассудится. «Это — не наше дело»,— заключил он.385 Голуховский получил отказ, ясный и категорический.

    В это же время граф Эйленбург, германский посол в Вене, предупреждал Голуховского, что Германия ни при каких условиях не поддержит Австро-Венгрию, если та вздумает из-за проливов вступить в военное столкновение с Россией. Он действовал так, заручившись согласием Вильгельма. Занятая им по этому вопросу позиция свидетельствовала о стремлении теснее сблизиться с Россией. Это тотчас же вызвало решительное сопротивление Гольштейна.

    В начале ноября во французской прессе появились разоблачения, будто германское правительство, стремясь заручиться поддержкой России, предложило последней заключить секретный договор, фактически ликвидировавший обязательства Германии — поддержать Австро-Венгрию в случае ее военного столкновения с Россией. Любопытно отметить, что Гольштейн, который обычно располагал секретной и даже интимной информацией, не считал это сообщение ложным. Наоборот, он утверждал, что Вильгельм действительно что-то подобное передал в Петербург.386Он увидел в этом происки «поэтов и дилетантов»,— так он называл Вильгельма и его небольшой придворный кружок, душой которого был «Фили» — грешивший плохими балладами и новеллами Филипп Эйленбург.387 Во всей этой темной истории можно считать бесспорным то, что Вильгельм, идя на обострение отношений с Англией, искал сближения с Россией, обещая удовлетворить ее интересы в тех вопросах, в которых германский империализм сам еще не был непосредственно заинтересован. Русские документы подтверждают, что Вильгельм действительно делал петербургскому правительству далеко идущие предложения. «Почему вы не возьмете Константинополь,— сказал он русскому министру иностранных дел Лобанову-Ростовскому.— Я со своей стороны не сделаю на этот счет ни одного возражения».388

    В начале ноября, когда австро-венгерское правительство, уже решившее использовать армянский вопрос для развертывания своей политики против России, обратилось за поддержкой в Берлин, Вильгельм в беседе с австро-венгерским послом Сегени не скрыл ни своего сильного раздражения против Англии, ни даже своей готовности поддержать Россию, если она вступит в Константинополь. Чтобы утешить свою союзницу, Вильгельм предложил и ей взять себе соответствующий «эквивалент». Во всяком случае он дал понять, что не будет поддерживать Австро-Венгрию, если она вступит в военное столкновение с Россией. 389

    Гольштейн был крайне недоволен этим заявлением кайзера, однако вовсе не потому, что считал нужным поддерживать политику Голуховского на Балканах. Заявление кайзера, слишком категорическое, могло создать в Вене впечатление, будто Германия уже решила взять определенный крен в сторону сближения с Россией, и тогда, считал Гольштейн, «Тройственному союзу — конец». Чтобы предотвратить это, он разработал план действий, который и решил претворить в жизнь. «Теперь,— писал он 12 ноября 1895 г.,— я сижу совершенно спокойно и наблюдаю за тем, что показывает погода, в большом и в малом; я полон решимости сделать все, что в моих силах, и не допущу, чтобы поэты и ^дилетанты взорвали» Тройственный союз, в то время как франко-русский союз продолжает свое существование».390 Таким образом, Гольштейн решил начать закулисную борьбу против кайзера и его ближайшею окружения. Но он мог действовать только при поддержке рейхсканцлера. Эту поддержку он получил.

    Как и Гольштейн, Гогенлоэ был очень озабочен тем, что линия Вильгельма и Эйленбурга может оттолкнуть Австро-Венгрию и заставить ее искать новых путей внешней политики вне рамок, установленных союзом с Германией. Гольштейн считал (и Гогенлоэ согласился с ним), что пока Россия не разорвала или хотя бы не ослабила своих союзных уз с Францией, перспектива отхода Австро-Венгрии от Германии чрезвычайноопасна: если Тройственный союз распадется, Германия останется полностью изолированной, а в случае войны ей придется одной вести борьбу на два фронта. Между тем в Австрии усилилось движение в пользу отхода от политики Тройственного союза, в особенности движение против Италии, в сторону соглашения с Россией. Некоторые круги высшей аристократии и бюрократии готовы были признать, что «Россия благодаря все развивающейся торговле нуждается в Дарданеллах», и хотели бьг вместе с нею и с Германией возродить «Союз трех императоров». Они были противниками сближения с Англией, в особенности союза с Италией. Близкий к этим кругам граф Валькенштейн, австро-венгерский посол' в Париже, считал идею соглашения с Англией «сумасшествием». Главная цель этих кругов заключалась в том, чтобы разорвать союз с Италией и„ опираясь на «Союз трех императоров», захватить те ее земли, над которыми ранее господствовала Австрия.391 Но существовало в Австрии и другое течение — также в пользу соглашения с Россией, однако не совместно с Германией, а за ее спиной и даже против нее. Гольштейн и Гогенлоэ считали его особенно опасным для Германии. Влиятельные сторонники этого течения, представители высших австрийских придворных: кругов, мечтали о том, чтобы уничтожить равноправное положение венгерского элемента в монархии и начать старую борьбу против Пруссии за влияние в католических землях южной Германии. Они мечтали о реванше за поражение, которое им нанесла Пруссия в 1866 г. Для достижения этой цели они готовы были путем некоторых уступок привлечь на свою сторону славянское население монархии (не поляков, которые обычно блокировались с венграми, а чехов и южных славян), а в области внешних отношений они готовы были отказаться от активной политики на Балканах, искать союза с Россией, а также с католической Францией против Пруссии — Германии.392 Крах политики Голуховского усилил бы эти оппозиционные ему течения, победа которых означала бы и крах всей комбинации Тройственного союза.

    Гольштейн и Гогенлоэ считали эту опасность реальной, во всяком случае настолько, чтобы можно было запугать ею Вильгельма. Чтобы удержать Австро-Венгрию в составе Тройственного союза, нужно было в какой-то степени поддержать австро-венгерскую политику Голуховского на Балканах. Между тем Эйленбург й Вильгельм заранее отказывали в этой поддержке при любых обстоятельствах. Когда Эйленбург заявил об этом в Вене, Голуховский злобно ответил, что, пока он остается министром, Австро-Венгрия ни при каких обстоятельствах не откажется от своей политики в проливах.393 Отношения между союзниками сильно обострились. По требованию Гольштейна рейхсканцлер убедил кайзера в том, что создавшееся положение может стать опасным, поскольку оно усиливает в Австрии позиции противников Тройственного союза. Было решено послать Эйленбургу инструкцию действовать в Вене так, чтобы по возможности замазать трещины, обнаружившиеся в австро-германском союзе. Предостерегая против войны с Россией (тем более, что Россия воевать не собиралась) , Эйленбург должен был заявить Голуховскому, что Германия не оставит Австро-Венгрию на произвол судьбы, если появится угроза ее положению как великой державы.394 Этого было достаточно, чтобы несколько успокоить Голуховского, и в то же время это не давало ему определенных гарантий со стороны Германии на случай войны Австро-Венгрии против России.

    В этой позиции, занятой германской дипломатией, сильно сказывались интересы империалистского характера, пока еще не на Ближнем Востоке, а в Африке. Германские империалистские круги учитывали, что, сталкиваясь с Англией в Африке, нельзя одновременно ссориться с Россией, а нужно искать пути к сближению с ней. Но Гольштейн настаивал на том, чтобы Германия заранее установила для себя пределы этого сближения и не переступила бы их, соглашаясь на такие уступки, которые подорвали бы основы Тройственного союза. Это прежде всего относилось к ближневосточной политике, где в случае явной поддержки России Германия оттолкнула бы от себя своих союзников — Австро-Венгрию и Италию. «В Восточной Азии,— считал Гольштейн,— другое дело, это к Тройственному) союзу не имеет отношения».395 В его голове уже созревали планы активной дипломатической поддержки России на Дальнем Востоке с тем, чтобы столкнуть ее та-м с Англией. Гораздо сложнее было положение на Ближнем Востоке, где Россия имела против себя обоих союзников Германии: если бы Германия активно их поддержала, она могла бы быть вовлечена в войну против России, а возможно и против Франции одновременно.

    Положение осложнялось еще и тем, что как раз в это время — в начале ноября 1895 г.— австро-венгерская дипломатия стала искать тесного сближения с Англией в надежде заручиться ее активной поддержкой против России. Английский премьер Солсбери создавал в Вене впечатление, будто он также стоит за сохранение status quo на Балканах я за тесное сближение с Тройственным союзом. Голуховский добивался, чтобы Англия дала Австро-Венгрии определенные гарантии на случай, если восточный вопрос вступит в критическую стадию. Солсбери, однако, уклонился от этого, ссылаясь на то, что «общественное мнение» Англии не разрешает правительству давать какие-либо обязательства другому государству на случай войны. Но чтобы поддержать надежды Голуховского на военную помощь Англии, он добавил, что если Россия появится в Константинополе, это вызовет такую бурю в английском «общественном мнении», что правительство должно будет действовать.396

    В Берлине знали об англ о-австрийских переговорах, но относились к ним двойственно—то с одобрением, то с недоверием. Германская дипломатия хотела бы через посредство Голуховского прощупать планы Англии, собирается ли Солсбери искать соглашения с Россией или, наоборот, бороться с ней. Вместе с тем германскую дипломатию не покидали опасения (и не без основания), что английская дипломатия, всегда скользко-эластичная и с друзьями и с недругами, сможет использовать Австро-Венгрию, втравит ее в конфликт с Россией, заставит Германию расхлебывать заваренную ею кашу, сама же останется в стороне. В те дни в политических и финансовых кругах Берлина ожидали серьезного конфликта между Англией и Россией и опасались, что и Германия может быть втянута в него. На бирже было неспокойно. Германская пресса раздувала англо-русские противоречия, но в то же время, обращаясь к торгово-промышленным дельцам и финансистам, успокаивала их.397 В начале ноября Маршалль заявил австро-венгерскому послу Сегени: «Австро-русская война из-за Востока, при условии, что Англия останется зрителем, будет не чем иным, как выполнением старой английской программы, согласно которой Англия ведет свои войны руками других государств. На это мы не пойдем».398 С этим согласен был и кайзер; для него это было дополнительным аргументом заставить Австро-Венгрию не ввязываться в конфликт с Россией и даже искать соглашения с ней. Но о последнем Голуховский и слышать не хотел. Убежденный в том, что интересы Англии совпадают с интересами Австро-Венгрии на Балканах, он вместе с ненавистными ему итальянскими союзниками начал в Лондоне переговоры о возобновлении и укреплении Средиземноморской Антанты. Когда переговоры в Лондоне, казалось, несколько продвинулись, Гольштейн пришел к выводу, что следует воспользоваться ими в германских интересах. По его настоянию кайзер 13 ноября 1895 г. заявил австрийскому послу, что «Германия будет предостерегать Австро-Венгрию от вооруженного конфликта с Россией, до тех пор пока Англия твердо себя не ангажирует», однако Австро-Венгрия может рассчитывать на германскую поддержку, «если без провокации со своей стороны ее положение как великой державы окажется под угрозой».399

    Узнав об этом, Голуховский стал рассыпаться в благодарности по адресу Германии и в заверениях, что ни о каких провокациях он и не помышляет.400 На самом деле обещания кайзера стоили немногого: кайзер сам считал, что он ничего нового не сказал своим австрийским союзникам, и это было действительно так, поскольку решение вопроса о том, имеется ли угроза Австро-Венгрии «как великой державе», оставалось за Германией. Но Гольштейн достиг своей цели: германское правительство, по его выражению, «перебросило мост через обрыв, существующий между кабинетами в Берлине и в Вене»,401 и вместе с тем дало санкцию на переговоры, которые Голуховский вел с Англией. Если бы удалось воспользоваться мостом, который Голуховский прокладывал между Веной и Лондоном, и заставить Англию втянуться в конфликт с Россией, за это можно было бы заплатить открытой поддержкой австро-венгерской агрессивной политики на Балканах.402 Тогда, игра стоила бы свеч! Вести эту игру приходилось осторожно, все время прощупывая намерения Англии и с этой целью то подталкивая своих союзников вперед, то наоборот, сдерживая их пыл. Уже первые шаги в этом направлении принесли немалое разочарование.

    В начале ноября в ряде городов Турции снова начались армянские погромы. Курды, подстрекаемые правительственными агентами, устроили в Эрзеруме массовую резню армянского населения, а в Диарбекире турки устроили такую кровавую баню, которая потрясла даже видавших виды иностранных представителей в Турции.403

    Кайзер тотчас же предпринял дипломатическую разведку в России: он запросил царя, как тот предполагает реагировать на эти события.404 Он явно рассчитывал втянуть петербургское правительство в сепаратные переговоры.67 Царь холодно ответил, что все иностранные послы в Константинополе должны подумать, как предотвратить дальнейшее кровопролитие. 405 В Берлине этот ответ расценили как желание России уклониться от непосредственных переговоров с Германией,406 и в связи с этим там возникли подозрения (совершенно необоснованные), не собирается ли Россия воспользоваться событиями и самостоятельно выступить в проливах. Одновременно в Берлине стало известно, что Голуховский готовит обращение к державам с предложением устроить совместную морскую демонстрацию путем посылки военных кораблей в Дарданеллы. 407 Такой же план возник и у итальянского правительства.408

    Германское правительство не поддержало своих союзников, выжидая, чтобы Россия отклонила их план, и после этого заявило, что оно решило воздержаться от посылки военных судов в турецкие воды. Германская пресса единодушно приветствовала это решение и объясняла его тем, что Германия не имеет прямых политических целей на Балканах. «Отношение Германии к армянским делам можно назвать почти нейтральным»,— сообщал в Петербург Остен-Сакен, русский посол в Берлине.409 Повиди-мому, он не подозревал, что скрывается за этой, для внешнего мира «почти нейтральной», позицией германского правительства. В действительности германская дипломатия повела за кулисами игру, весьма опасную для дела мира.

    На предложение устроить морскую демонстрацию правящая верхушка в Берлине реагировала очень нервно. Участвовать в морской демонстрации Германия не могла по той простой причине, что она не имела поблизости внушительной эскадры, а отзывать корабли с Дальнего Востока было признано нецелесообразным:410 там, как мы вскоре увидим, подготовлялись события, в которых германские корабли должны были принять самое активное участие. Вскоре, как и ожидали немцы, проект международной демонстрации отпал благодаря несогласию с ним России. Но, по инициативе Гольштейна, германское правительство втайне заверило кровавою султана, будто оно отказалось от участия в демонстрации только из симпатий к нему.411 Англичане при помощи обычного в Турции бакшиша узнали об этих тайных заверениях немцев и тотчас же сообщили о них в Вену и в Рим. Страшно сконфуженная этими разоблачениями, немецкая дипломатия пыталась изворачиваться,412 но ничто ей не помогло: австро-венгерское и итальянское правительства, не говоря уже об английском, поняли, что Германия начинает вести в Турции какую-то игру, противоречащую их интересам. Но это еще не все и даже не самое главное.

    Германское правительство считало, что Англия пользуется переговорами о возобновлении Средиземноморской Антанты, чтобы подтолкнуть обоих своих партнеров — Австро-Венгрию и Италию к выступлению в проливах, скомпрометировать их перед Россией и спровоцировать последнюю на войну против держав Тройственного ' союза. «Солсбери ведет фальшивую игру»,— заметил Вильгельм.413 Это мнение еще более укрепилось, когда стало известно, что Солсбери придерживается той же тактики, какой придерживалось и германское правительство: уклоняется от ответа на предложения Голуховского, выжидает, пока оно будет отвергнуто Россией и Францией, и после этого (совсем как германское правительство!) собирается умыть руки и спокойно взирать на продолжающуюся в Турции резню армянского и вообще христианского населения.414

    Наконец* это мнение окончательно утвердилось, когда мать Вильгельма, бывшая английская принцесса, все еще поддерживавшая тесные связи с сен-джемским двором, стала неожиданно для своего сына проявлять слишком повышенный интерес к положению армян в Турции. В беседе с Вильгельмом она предложила в целях спасения армян вручить России мандат от имени великих держав на вступление в Константинополь и в проливы. Сославшись на позицию Австро-Венгрии, Вильгельм отклонил это предложение. «Если австрийцы будут сопротивляться, они будут ослами»,— ответила ему императрица и выложила новый план: Россия должна получить проливы («она имеет на то все права, ибо должна иметь выход для своей торговли»), а Австро-Венгрия может компенсировать себя в Албании, Черногории, Сербии, и даже в Македонии, поскольку через эту область она получит свободный доступ в Салоники.415

    И Вильгельм и Гогенлоэ были убеждены, что этот план навеян императрице лордом Солсбери через королеву Викторию и что, как и все другие аналогичные проекты, исходящие из Лондона, он преследует только одну цель: натравить европейские державы друг на друга, чтобы тем легче было Англии вести захватническую политику в Африке. В специальной докладной записке Гогенлоэ формулировал следующие выводы: «В интересах Тройственного союза при всех условиях необходимо, чтобы

    Австро-Венгрия и Италия в вопросе о Дарданеллах не определили своей позиции прежде, чем будет выяснена позиция Англии». Он исходил из того, что 'если вспыхнет по этому вопросу конфликт только между Австро-Венгрией (а возможно, и Италией), с одной стороны, и Россией поддержанной Францией,— с другой, Германия будет поставлена «перед неприятной альтернативой: либо оказать своим обоим друзьям (т. е. Австро-Венгрии и Италии.— А. Е.) военную поддержку, либо считаться с перспективой, что после поражения Австрии и Италии победившая франко-русская группировка направит все свое внимание на оставшуюся в изоляции Германию».416 Гогенлоэ видел задачу германской дипломатии в том, чтобы избежать этой альтернативы, т. е. предотвратить опасность войны, которая могла вспыхнуть на Ближнем Востоке. Это вовсе не значит, что германское правительство, военщина и вообще правящие классы были противниками войны между союзниками Германии и Россией. Напротив, они были сторонниками этой войны, ибо видели в ней средство для осуществления своих широких политических целей. В середине ноября 1895 г., т. е. как раз тогда, когда германская дипломатия закулисно стремилась использовать армянский вопрос, чтобы вызвать войну без своего участия в ней, генерал Вальдерзее, который занимал в то время пост командира IX армейского корпуса, записал в своем дневнике:' «Если последует (в Турции.— А. Е.) действительно крупное восстание христианского населения (пока в этом принимают участие, кажется, только армяне), то все различные интересы держав выступят на передний план, и тогда европейская война станет неизбежной — самое лучшее, что может для нас случиться. Умная немецкая политика имела бы тогда, как и вообще теперь, самые большие шансы». Вальдерзее сожалел, что этот превосходный германский план разжигания войны в Европе расстраивается ввиду того, что Россия в то время воевать не желала.417

    Сторонником войны был и Гогенлоэ, но так же как и другие — только при условии, чтобы и Англия сочла необходимым воевать против России вместе с Австро-Венгрией и Италией.418 Только в этом германская дипломатия видела смысл возрождения Средиземноморской Антанты. В противном случае она усматривала в ней лишь попытку Солсбери «защищать интересы Англии без участия Англии»419 и считала необходимым сорвать этот план. Вот почему она усилила контроль над переговорами, которые ее союзники вели в "Лондоне, и в то же время подчеркнуто не вмешивалась в их ход.

    В самом конце ноября эти переговоры снова оживились. Солсбери счел нужным возбудить в Вене надежду, что Англия на случай войны с Россией готова заключить с Австро-Венгрией и ее союзниками тесное соглашение или даже подобие формального союза. Об этом самым доверительным образом поведал немцам австро-венгерский посол в Лондоне граф Дейм.420 Это снова вызвало в Берлине двойственные чувства — надежду и настороженность. Германская дипломатия не теряла надежду, что ход событий приведет к конфликту между Россией и Англией на основе их соперничества в Европе и в особенности в Азии. Она считала этот конфликт неизбежным и для германского империализма крайне выгодным. Но она понимала, что если эти ее надежды и связанные с ними планы будут раскрыты в Лондоне или в Петербурге, это крайне затруднит ее игру на противоречиях между Россией и Англией. Поэтому заранее было решено не мешать союзникам договариваться с Англией, однако прямое участие Германии в этих переговорах признано было «столь же ненужным, сколь и непрактичным»: «Ненужным потому,— пояснял Маршалль,— что граф Голуховский, как яростный враг России, все равно не упустит любой возможности, которую можно было бы ис пользовать для соглашения с Англией; непрактичным потому, что в роли посредника между Англией и Австрией мы должны будем выступить на передний план больше, чем это позволит нам наша общая политика».421

    В это время «общая политика» германского империализма развивалась под знаком первых острых столкновений с Англией. В таких условиях германская дипломатия не могла быть подходящим маклером в переговорах между своими союзниками и своими противниками — о возобновлении Средиземноморской Антанты. Лондонские переговоры и без того протекали в атмосфере несогласованности австро-венгерской и итальянской дипломатии и всеобщего недоверия. Австрийская и итальянская дипломатия не доверяли друг другу, считая, что каждая из них слишком охотно обо всем информирует Берлин. Германская дипломатия не доверяла своим обеим союзницам, считая, что каждая из них слишком охотно обо всем информирует Лондон. Английская дипломатия не доверяла своим обоим партнерам — австро-венгерской и итальянской дипломатии, считая, что за их спиной может действовать их германский союзник. Германская дипломатия не доверяла своим обеим союзницам, считая, что за их спиной может действовать ее английский противник. Убедившись в том, что Солсбери ведет двойную игру, она настойчиво рекомендовала итальянскому и в особенности австро-венгерскому правительству не доверять Англии и не ввязываться больше в переговоры с ней. Маршалль убеждал Голуховского, что Англия только тогда ввяжется в открытую борьбу против России, когда она увидит, что никто за нее эту борьбу вести не собирается, и поэтому самое лучшее, что участники Тройственного союза в данном случае могут делать,— это ничего не делать. Он призывал положиться на «ход событий», который неизбежно приведет к конфликту между Англией и Россией.422

    Эти призывы германской дипломатии никакого впечатления в Вене не произвели. Однако они свидетельствовали о том, как значительны стали расхождения между Германией и Австро-Венгрией по вопросу об отношении к Англии. В Берлине уже не верили в успех лондонских переговоров и считали их опасными. В Вене, наоборот, всё еще не теряли надежды относительно результатов этих переговоров и считал^ их выгодными.

    При всем том германское и австрийское правительства исходили из одной общей предпосылки: каждое из них верило в неизбежность столкновения между Англией и Россией. Как только эта предпосылка обнаружила свою шаткость, и германское и австрийское правительства должны были снова пересмотреть свои позиции.

    17 декабря 1895 г. русский посол в Берлине граф Остен-Сакен в беседе с Маршаллем как бы невзначай сказал, что английское правительство предложило России вступить в переговоры об установлении англо-русского кондоминиума в Константинополе.423 И хотя он добавил, что в Петербурге наотрез отказались вести эти переговоры, его сообщение произвело на Маршалля сильное впечатление.424 Тотчас же Маршалль обратился в Лондон за объяснениями. Еще накануне он мечтал о том, какие блестящие перспективы откроются перед Германией, если между Англией и Россией вспыхнет война. Теперь, ссылаясь на исторические прецеденты, он пугал Англию тем, что кондоминиум неизбежно приведет к войне с Россией, и призывал отказаться от этого плана. Еще накануне он предупреждал Австро-Венгрию, что нельзя верить уговорам Англии. Теперь он доказывал Англии, что своей политикой она может вызвать только нежелательные подозрения со стороны Австро-Венгрии.

    Более того, он предупреждал Англию, что если она ищет соглашения с Россией, ее политика будет находиться в противоречии с ее обязательствами как участника Средиземноморской Антанты 1887 г.425 А ведь только что он убеждал другого участника — Австро-Венгрию, что на Англию ни при каких обстоятельствах рассчитывать не следует. Ясно, что Маршалль испугался англо-русского соглашения по балканским делам и старался его не допустить.

    Но Вильгельм испугался еще больше. Встретив английского военного атташе полковника Суайна, он в обычном для него возбужденном и вызывающем тоне начал пространно ругать английскую внешнюю политику, называя ее «фарсом» и т. д. При этом он сказал Суайну, что в переговорах с Австро-Венгрией по балканским делам он дал согласие на ее сближение с Англией «только при условии, если Англия открыто сообщит свои планы, перейдет к серьезным действиям и предоставит поддерживающим ее в этом державам положительные гарантии».426

    Таким образом, кайзер выболтал тайну австро-германских переговоров по вопросу об отношении к Англии. Гольштейн пришел в ярость: он понял, что своим непрошенным вмешательством кайзер испортил всю его игру вокруг вопроса о возобновлении Средиземноморской Антанты. Тотчас же он потребовал, чтобы Гогенлоэ «устроил кайзеру скандал»,427 так как заявление кайзера не было согласовано с ведомством иностранных дел. Но Гогенлоэ не решился на это. Положение стало совсем конфузным, когда Солсбери и Лобанов-Ростовский, почти одновременно, категорически опровергли слухи о планах англо-русского кондоминиума в Константинополе. Теперь пришел в ярость кайзер. «Я не допущу, чтобы со мной так обращались впредь. Или Лобанов, или Солсбери,— кто-то из них нагло обманул меня, и я этого не потерплю».428

    Этот инцидент не прошел бесследно. Заверения, полученные из Лондона и Петербурга, указывали, что нет оснований опасаться сближения или соглашения между Россией и Англией. «Факты таковы,— писал Маршалль,— что на протяжении всей линии от Скутари до Кореи... Англия всегда выступает в качестве противника русских интересов».429

    Казалось бы, можно было продолжать начатую Гольштейном игру, и Маршалль по инерции действительно продолжал ее. В беседе с английским послом Лесселсом он по существу солидаризировался со всем тем, что в столь резкой форме Вильгельм высказал полковнику Суайну. Он подтвердил, что переговоры, которые Англия ведет в Лондоне с обоими германскими союзниками, не внушают германской дипломатии доверия к ней. И тут же добавил: «Я знаю, что и Англия нам не доверяет и подозревает, что мы теперь проводим русскую политику. Это подозрение ни на чем не основано; между нами и Петербургом нет ничего, что мы должны были бы скрывать». После этого Маршалль начал рассыпаться в заверениях, что Германия будет приветствовать, если Англия действительно серьезно договорится с Австро-Венгрией, а также с Италией «на основе строго паритетных связывающих обязательств».430 Через день он послал Эйленбургу инструкции заверить австро-венгерское правительство, что Германия самым доброжелательным образом относится к переговорам держав-участниц Средиземноморской Антанты.431Но из этого следует, что германской дипломатии в момент обострения ее отношений с Англией не удалось по делам Ближнего Востока скрыться за спиной своих союзников. С перепугу она заговорила, и притом полным голосом. После этого Гольштейн продолжать свою игру уже не мог. Но Голу-ховский, до которого также дошли слухи об английских предложениях России по поводу кондоминиума, сделал свои выводы. Он сказал Эйленбургу: «Эта история, о сущности которой мы никогда не узнаем, убеждает меня в том, что новое «accord à trois» [тройственное соглашение} нужно заключить только так, чтобы Англия: была абсолютно связана».432 И с новой энергией он пытался ускорить переговоры о соглашении с Англией. Но тут его постигло полное разочарование.

    Когда в конце декабря 1895 г. Гогенлоэ приехал в Вену, он застал там в правительственных кругах сильное возбуждение. Голуховский был озабочен ростом славянского движения на Балканах, в особенности в Македонии, и задумывался над тем, какие меры должен предпринять турецкий султан, «чтобы возможное революционное движение было немедленно подавлено». Он рассказал Гогенлоэ о своих планах создания новой Средиземноморской Антанты на условиях более твердых обязательств со стороны Англии и обещал держать германское правительство в курсе лондонских переговоров. Гогенлоэ заметил, что он сомневается в успехе этих переговоров. Но когда Голуховский снова вернулся к теме о Константинополе, Гогенлоэ холодно возразил, что не понимает его беспокойства, поскольку Австро-Венгрия может компенсировать себя некоторыми территориями за счет Турции. Во всяком случае, заявил Гогенлоэ, вопрос о Константинополе —недостаточное основание, чтобы вызвать из-за этого европейскую войну.

    С императором Францем-Иосифом, который в то время сильно поддавался влиянию сторонников войны с Россией, германский рейхсканцлер говорил в еще более определенном тоне: он прямо заявил ему, что Германия, зажатая в тиски франко-русского союза, не будет воевать из-за Константинополя. Повидимому, это было сказано настолько категорически и внушительно, что император поспешил заверить его в своих стремлениях сделать все возможное для сохранения добрых отношений с Россией.433 Гогенлоэ уже знал, что в самом австро-венгерском правительстве имеются по этому вопросу серьезные разногласия: два члена правительства (министр-президент и военный министр) не считали возможным воевать с Россией, и даже Голуховский заколебался, хотя и. скрывал это от своих германских союзников.434 Как бы то ни было, заявление Гогенлоэ было ушатом холодной воды для Голуховского и его партии, стремившейся вовлечь Германию на путь активной политики против России. Разуверившись в том, что удастся вовлечь в эту борьбу в первую очередь Англию, Гогенлоэ отказался поддержать политику Голуховского на Балканах, предлагая ему встать на путь «компенсаций» за счет славянских территорий. Это было в те дни, когда из Южной Африки уже поступали сигналы о назревающем кризисе. В таких условиях германская дипломатия не могла участвовать в провоцировании кризиса и на Ближнем Востоке. Вернувшись к исходным позициям, она отказалась обещать своей австро-венгерской союзнице поддержку против России. Когда кризис вспыхнул, Австро-Венгрия отплатила Германии той же монетой: она не поддержала ее против Англии. Голуховский даже поставил себе в заслугу то, что он не выступает в защиту английских интересов, т. е. не выступает против Германии.435 Так далеко зашли расхождения между Германией и ее австро-венгерской союзницей.

    4

    Не менее серьезные расхождения вскрылись между Германией и ее итальянской союзницей. Их общая, исторически сложившаяся ненависть к Франции еще заставляла обоих итти по одному пути. Правда, германский генеральный штаб не строил себе иллюзий относительно эффективности военной помощи, которую Италия могла бы предоставить Германии в случае войны с Францией. Однако германское правительство и генеральный штаб продолжали считать необходимым цепко удерживать Италию в рядах Тройственного союза по соображениям стратегического и политического характера. В случае войны с Францией Италия должна была отвлечь на себя некоторую часть французской армии и тем содействовать наступательным операциям германской армии на Западе. Кроме того, благодаря своему географическому расположению Италия прикрывала юго-западную часть австрийской границы и близлежащие земли южногерманских государств. Но только в качестве союзника центральноевропейских держав она могла служить для них прикрытием,— в качестве врага она могла служить воротами для вторжения на их территорию. Следовательно, она была для Германии постольку полезна как участник Тройственного союза, поскольку не была опасна как возможный участник враждебной коалиции. Поэтому элементарный расчет диктовал Германии проведение такой политики, которая удерживала бы Италию в рядах постоянных врагов Франции. С этой целью германская дипломатия еще со времен Бисмарка стремилась расширить поле франко-итальянских трений, не останавливаясь в некоторых случаях даже перед тем, чтобы закулисно поддерживать экспансию французского империализма в тех колониальных областях, на которые имел виды и молодой итальянский империализм.

    Когда итальянская буржуазия, финансовая, промышленная и торговая, поспешно бросилась в водоворот активной политики колониальных захватов, это было вдвойне выгодно Германии. Во-первых, встав на путь колониальной экспансии, итальянская буржуазия предала или во всяком случае отодвинула на задний план подлинно национальные интересы итальянского населения, остававшегося в границах австро-венгерской монархии. Стремясь задушить демократические традиции времен Гарибальди, итальянская монархия, опирающаяся’на блок буржуазии и помещиков, взяла во внутренней политике курс на усиление реакции, а во внешней — прекратила борьбу против ненавистной итальянскому народу монархии Габсбургов и даже пошла на союз с ней. Во-вторых, чем активнее Италия развертывала колониальную политику в Африке, тем сильнее и чаще она сталкивалась со своей французской соперницей. Тем самым, поддерживая империалистские устремления итальянской буржуазии за счет национальных интересов итальянского народа, германская дипломатия старалась сглаживать старые австро-итальянские противоречия-и укреплять реакционную основу Тройственного союза: господствующие классы в Германии, равно как и в Австро-Венгрии, были озабочены ростом республиканского и рабочего социалистического движения в Италии и всегда были готовы поддержать в Италии монархический режим.436 При всем том германская поддержка итальянских колониальных притязаний имела весьма ограниченный характер. Обычно Германия предоставляла ее как бы исподтишка и преимущественно тогда, когда итальянская экспансия сталкивалась с французской. Но и в этом случае Германия не давала своей итальянской союзнице никаких определенных и твердых гарантий, но зато извлекала для себя выгоду, политическую и финансовую.

    Развертывание колониальной политики обходилось Италии очень дорого. Оно требовало постоянной затраты значительных сил и средств, так что ни одному итальянскому министру финансов не удавалось заштопать дефицит в бюджете.

    •Кроме того, Италия испытывала немалые экономические затруднения в связи с тем, что Франция в течение ряда лет вела ожесточенную таможенную войну против ее товаров, а на бирже — против ее ценных бумаг. За все, разумеется, расплачивался итальянский народ. Но германский империализм использовал и эти затруднения своей союзницы. Чем сильнее были трения между Италией и Францией, тем теснее Италия должна была примыкать к союзу с Германией и тем успешнее немецкая дипломатия, действующая рука об руку с немецким финансовым миром, могла укреплять свое влияние в Италии.

    Экономические позиции, захваченные германским капиталом в Италии, уже были довольно значительны.437 Правда, германская промышленность полностью еще не завладела внутренним рынком Италии: экспорт германских товаров в 1894 г. исчислялся в сумме немногим более 80 млн. марок. К тому же импорт из Италии в Германию, преимущественно сельскохозяйственных продуктов, значительно превышал эту сумму: в том же 1894 г. он составлял почти 142 млн. марок. Такое соотношение вывоза и ввоза в Италию давало германским аграрным кругам возможность утверждать, что Германии приходится слишком дорого расплачиваться за свой военно-политический союз с Италией. Но этот союз, созданный руками Бисмарка, имел в Германии милитаристскую основу и преследовал агрессивные цели. Таким образом, он полностью соответствовал интересам тех самых юнкерских кругов, для которых постоянно поддерживаемая враждебность к Франции и постоянное стремление воевать с ней являлись одной из основ их господства в Пруссии и господства Пруссии в Германии.

    В конечном счете за некоторые экономические издержки военно-политического союза с Италией расплачивались широкие массы населения германских городов. Что касается крупной буржуазии, торговой, промышленной и финансовой, то она извлекала из развития экономических взаимоотношений с Италией двойную выгоду. Уже к середине 90-х годов в Италии обосновалось около ста германских более или менее крупных торговых фирм с капиталом в 80 млн. марок. На юге Италии эти фирмы занимались экспортом продуктов итальянского сельского хозяйства в различные страны, но преимущественно в Германию. Кроме того, они занимались импортом изделий германской промышленности, главным образом текстильной. На севере Италии германские фирмы являлись проводниками интересов немецкой железоделательной, электротехнической и химической промышленности. В ряде городов существовали германские комиссионные конторы. Еще большее значение имело проникновение германского капитала в некоторые отрасли итальянского народного хозяйства. Немцы уже успели вложить 120 млн. марок в итальянскую промышленность, главным образом в текстильную, и около 150 млн.— в итальянские железнодорожные компании. Всего германские инвестиции в Италию, по официальным данным, достигали общей суммы 450 млн. марок. Главным соперником Германии в этой области являлся французский банковский капитал, инвестиции которого насчитывали до 550 млн. марок. Таким образом, франко-германская борьба за влияние в Италии имела не только политический и стратегический смысл, но и финансово-экономический. Господствующие классы Германии — и крупные аграрии и крупная буржуазия — были поэтому заинтересованы в том, чтобы постоянно поддерживать напряженность как в политических, так и в экономических взаимоотношениях между Италией и Францией.

    В середине 90-х годов обстановка в этом отношении сложилась для Германии как будто благоприятно: после убийства итальянским анархистом французского президента Карно (в июне 1894 г.) взаимоотношения между Францией и Италией резко ухудшились.. По всей Франции, в особенности в ее южных городах, пронеслась волна бурных антиитальян-ских демонстраций. Это вызвало ответную антифранцузскую кампанию, охватившую Италию, в особенности ее северные города. Парижская биржа, воспользовавшись ею, повела сильное наступление против итальянской ренты в спекулятивных и в политических целях. Итальянский премьер Криспи, старый приверженец Тройственного союза, обратился за помощью в Берлин. Там уже давно лежал разработанный Блейхредером, лейб-банкиром Бисмарка, проект о создании в Италии германского банковского института. Теперь германское правительство поняло, что наступил момент осуществить этот проект. Тотчас же в Милан отправились представители германских банков, которые совместно с австрийскими, а также швейцарскими банкирами учредили «Коммерческий банк Италии».438 В следующем году банк открыл отделения в других крупнейших промышленных и торговых центрах Северной Италии — в Генуе, Флоренции, Венеции. Одновременно германские банки начали проводить операции в защиту итальянской ренты, скупая ее в больших массах, а заодно скупая и другие итальянские ценные бумаги.

    Разумеется, «защита» оказалась небескорыстной: только железнодорожные облигации принесли в сейфы германских банков одних процентов 30 млн. в год. В 1895 г. «Национальный банк Германии» принял участие в создании еще одного крупного банковского института — «Итальянский кредит». В то же время Криспи провел операции по конверсии итальянской ренты (он добился ее повышения до 85%) и реорганизовал банковскую систему: он усилил роль «Банка Италии» и других крупных банков за счет ликвидации и слияния с ними более мелких банков.439 Таким образом, после всех этих политических и финансовых пертурбаций в выигрыше остались крупнейшие германские и итальянские банки.

    Продолжение и даже усиление франко^итальянских трений не могло не оказать влияния и на взаимоотношения между державами Тройственного союза. Прежде всего они вызвали некоторые расхождения и взаимные подозрения между двумя другими участниками Тройственного союза— Германией и Австро-Венгрией. Если первая стремилась поддержать напряженность франко-итальянских отношений, то вторая хотела бы несколько ослабить ее. В начале 1895 г. австро-венгерское правительство отправило графу Волькенштейну, вновь назначенному послу в Париже, инструкции содействовать урегулированию отношений между Францией и Италией. Это сделано было из опасений, как бы франкоитальянские осложнения на Средиземном море не вовлекли в конфликт и Австро-Венгрию. Но в Германии эта деятельность австрийской дипломатии вызвала сильное недовольство: там возникли подозрения, не собирается ли венский кабинет подготовить создание тройственного союза латинских держав.440 Вскоре деятельность австрийской дипломатии вызвала недовольство и в Италии. В середине 1895 г. Франция, желая нанести Италии новый удар, денонсировала старый, существовавший почти тридцать лет, итало-тунисский торговый договор. Если бы Италия хотела возобновить этот выгодный для нее договор, она должна была бы признать протекторат Франции над Тунисом. Криспи отказался это сделать, до Австро-Венгрия признала протекторат. Несколько позже за ней последовала и Германия. Итальянское правительство почувствовало себя в этом вопросе оставленным своими союзниками.

    Но и в других вопросах, его интересовавших, итальянское правительство не получило от своих союзников той поддержки, на которую хотело рассчитывать. В течение всего 1895 г. оно энергично добивалось, чтобы Германия и Австро-Венгрия поддержали империалистские устремления Италии в Северной и Восточной Африке. С этой целью Криспи сначала поднял вопрос об условиях возобновления Тройственного союза, срок которого истекал в мае 1897 г. В переговорах он постоянно напоминал

    о тех «жертвах», которые Италия своей борьбой против Франции приносит на алтарь Тройственного союза. Это не произвело никакого впечатления. Тогда Криспи поведал своим союзникам, будто Франция предлагает ему Абиссинию, Триполитанию и многое другое только за то, чтобы Италия вышла из состава Тройственного союза. Это звучало как вымогательство политических уступок.

    Барон Бланк, министр иностранных дел в правительстве Криспи, пошел еще дальше: он стал пугать своих союзников тем, что если они не поддержат захватнические притязания Италии в Африке, партия радикалов свергнет правительство Криспи, партия республиканцев свергнет монархию, и таким образом общими усилиями они разрушат союз Италии с обеими центральноевропейскими державами. После этого, снова подняв вопрос об условиях возобновления Тройственного союза, он дал понять, что в качестве цены за дальнейшее участие в этой военно-политической группировке Италия хотела бы получить от остальных двух участников обещание помочь ей захватить Триполитанию, которая в то время входила в состав владений Оттоманской империи. Но венский кабинет, не желая связывать себя обязательствами относительно африканских дел, а главное, считая себя в то время заинтересованным в поддержании Турции, отклонил эти итальянские претензии. Отклонило их и германское правительство под тем предлогом, будто Тройственный союз преследует оборонительные цели и не является «стяжательской компанией».94 Это не мешало, конечно, самой Германии, опираясь в Европе на союз с Австро-Венгрией и Италией, предаваться в колониях политике стяжательства.

    Более того, готовясь к развертыванию своей активности в этом направлении, германский империализм был заинтересован в том, чтобы сохранять и укреплять свои позиции в Европе, а следовательно и в том, чтобы его союзники не распыляли своих сил. Германское правительство учитывало, что если бы агрессивные колониальные домогательства его союзников — Австро-Венгрии и Италии — вовлекли бы Германию в войну с крупнейшими европейскими державами, это могло бы повлечь за собой крушение ее собственных обширных политических планов в Европе и на колониальной периферии. Отсюда — стремление германской дипломатии держать политику своих обоих союзников под постоянным контролем, не отталкивать их от себя открытым противодействием этой политике, но и не связывать себя твердыми обязательствами и гарантированным содействием.

    Однако, в связи с ростом агрессивных тенденций в политике всех участников Тройственного союза, такое маневрирование становилось все более и более затруднительным. Это показали ближайшие события.

    В середине июля 1895 г. Бланк, формулируя свои «сокровеннейшие -мысли», составил обширный меморандум, который должен был послужить директивой итальянской дипломатии в ее отношении к союзникам и к друзьям — Германии, Австро-Венгрии и Англии. Основной вопрос, интересующий итальянский империализм, Бланк поставил почти в ультимативной форме: согласны ли эти союзники и друзья активно поддерживать колониальные домогательства Италии или последняя должна будет пойти на поиски новой ориентации в делах внешней политики.95 Прежде чем разослать этот меморандум, Бланк «по секрету» показал

    его Бюлову. Повидимому, он придавал особое значение тому, какова будет реакция в Берлине. Но германское правительство, тоже «по секрету», отправило копию меморандума в Лондон и Вену. Инспирируя венский кабинет занять отрицательную позицию,441 оно в то же время пыталось создать в Риме впечатление, будто относится к итальянским требованиям «благожелательно». Практически это ничего не означало, кроме попытки воздействовать на Англию в пользу находящихся у власти итальянских колониальных дельцов. Результаты оказались самыми неожиданными.

    В течение многих лет англо-итальянские отношения оставались весьма тесными, и Германия, заинтересованная в изоляции Франции, обычно содействовала этому.442 Стратегическое положение Италии, большая протяженность и необеспеченность ее морских границ, огромное превосходство английского флота в Средиземном море, где вход и выход контролировался англичанами, значительная зависимость от Англии в вопросах импорта сырья, внешней торговли и колониальной политики — все это заставляло итальянское правительство поддаваться влиянию Англии и во многом следовать за ней. Когда итальянский империализм вторгся в Абиссинию, он в известной мере пользовался поддержкой Англии, которая хотела бы создать заслон, чтобы не допустить проникновения туда влияния их общего соперника — Франции. Но в начале 1895 г. англоитальянские отношения несколько омрачились. Италия вознамеревалась получить в Восточной Африке область Цейлу, которую рассматривала как удобный плацдарм для продвижения итальянских войск в глубь Абиссинии, Англия же, решив прибрать Цейлу к своим рукам, воспротивилась этому. Германская дипломатия пыталась уладить возникшие по этому поводу трения, но неудачно.443 Теперь, получив полуультима-тивный меморандум Бланка, берлинские мудрецы пришли к выводу, что следует сделать еще одну попытку в том же направлении. Им казалось, что если требования Италии произведут в Лондоне соответствующее впечатление, то можно будет понудить английского премьера Солсбери бросить Цейлу на съедение итальянским авантюристам и колониальным спекулянтам. Германский план был, следовательно, чрезвычайно прост: утихомирить итальянскую фронду против Тройственного союза с помощью Англии и без всяких собственных издержек — финансовых, военных или политических. С этой целью Гатцфельд, германский посол в Лондоне, должен был ознакомить Солсбери с копией проекта секретного меморандума Бланка. Внимательно прочтя документ, Солсбери усмехнулся и сказал: «Это — законная жена, которая требует, чтобы ей платили». 444 И он согласился с тем, что придется платить. Казалось, все идет хорошо.

    Но Солсбери дал понять, что он вовсе не собирается отдавать Италии Цейлу. Вместо этого он готов был предложить более высокую плату, чем та, на которую алчная и строптивая Италия могла рассчитывать и ради которой хлопотала в Лондоне ее германская союзница. Он сказал Гатцфельду, что можно было бы предложить Италии Албанию и Три-политанию.

    Столь неожиданная и исключительная щедрость Англии озадачила германскую дипломатию и даже, можно сказать, повергла ее в смятение. Между Берлином и Лондоном завязалась оживленная шифрованная переписка. Гольштейн, забившись, как всегда, в свою нору, начал собирать доступную ему информацию и размышлять, что все это значит. Вскоре он пришел к выводу, что план Солсбери — это лучший способ взорвать Тройственный союз. 445 Непременным условием своих непомерных щедрот Солсбери ставил отказ Италии от восточно-африканской авантюры. Но это означало, что Италия все свои помыслы должна направить не против Абиссинии, где она сталкивалась с Францией, а против владений Турецкой империи, сохранение неприкосновенности которой являлось в то время альфой и омегой австро-венгерской политики. Венский кабинет никак не хотел согласиться с проектом расчленения Турции, считая себя еще неподготовленным принять активное участие в дележе: славянский вопрос, как тяжелая гиря, связывал его агрессивные движения на Балканах. Кроме того, Австро-Венгрия ни при каких условиях не хотела пускать свою итальянскую союзницу на Балканы, в особенности в Албанию, которую рассматривала как будущий объект своих собственных захватнических вожделений на Адриатике. Соперничество между Австро-Венгрией и ее итальянской союзницей в этой области уже в то время было налицо, 446 и проект Солсбери мог вызвать сильную вспышку противоречий между ними, которая поставила бы Германию в крайне затруднительное положение.

    Таким образом, проект Солсбери не укреплял Тройственный союз, он мог только развалить его. Правда, Гатцфельд утверждал противоположное. Он считал, что Солсбери вовсе не собирается увеличивать трещины между державами Тройственного союза и в доказательство готов компенсировать Австро-Венгрию выходом в Салоники. 447 Но это не могло быть достаточной компенсацией, в особенности учитывая грозное противодействие России. Тогда Солсбери набросал новый план: удовлетворение интересов России в проливах и предоставление Италии возможности обосноваться в Тунисе и даже в Марокко. 448 Таким образом, новый вариант выглядел так, как будто он направлен исключительно против Франции и преследует цель оторвать от нее Россию. Все это было весьма туманно и неопределенно, но Гольштейн, который с германской стороны являлся направляющей силой в этих переговорах, а также рейхсканцлер Гогенлоэ начали было склоняться к тому, чтб в таком виде английский план становится, пожалуй, более подходящим для обсуждения. 449 Но было уже поздно: Вильгельм, находившийся в то время в Англии, по ею же, Гольштейна, указаниям отказался продолжать

    переговоры, и ¡притом в такой грубой форме, что англичане надолго это запомнили. 450

    Но и немцы надолго запомнили план Солсбери. То был один из непревзойденных образцов английского лицемерия и тонкой дипломатической игры на разжигании противоречий и столкновений между европейскими державами. Для Гольштейна, который сам себя считал великим мастером подобной игры, этот план еще долго оставался объектом кабинетного анализа, тем более, что некоторые элементы его оставались жить даже тогда, когда план в целом уже был окончательно погребен. В самом деле, рассуждал Гольштейн, если бы Германии удалось заставить обоих своих союзников договориться между собой на почве английского плана, разве раздел между ними турецких владений в бассейне Средиземного моря не вызвал бы вмешательства России? Или, если бы одновременно удалось договориться с Россией, удовлетворив ее интересы в проливах, разве это не вызвало бы решительного противодействия со стороны обоих союзников — Австро-Венгрии и Италии? Кто же в том и в другом случае поддержал бы их — Англия или Германия? Гольштейн сразу заподозрил Солсбери в стремлении поднять сложный восточный вопрос, чтобы привлечь к нему внимание всех европейских держав, всех поссорить между собой, довести дело до конфликта, а в то же время дать Англии возможность невозбранно устраивать свои колониальные дела. План Солсбери он называл не иначе, как «проект разжигания балканского пожара». 451 Вскоре он сам решил действовать так же, как и Солсбери, но только в интересах германского империализма.

    Трудно предположить, чтобы Солсбери не информировал итальянское правительство о своем щедром плане, а также о том, кто являлся виновником его срыва. Во всяком случае уже осенью 1895 г. внимательный и осведомленный наблюдатель мог бы заметить, что в правящих кругах Италии, в особенности среди сторонников активной колониальной политики, имеется возрастающее раздражение против Германии. Полуульти-мативное требование Бланка не принесло никаких результатов. Заверения германской дипломатии о ее «благожелательстве» по отношению к колониальным претензиям Италии стоили немногого. В октябре 1895 г. итальянский империализм возобновил военные действия против Абиссинии и одновременно добивался признания за ним прав на какой-нибудь жирный кусок в Северной Африке. Слабый как в экономическом, так и в военном отношении, он нуждался во внешней поддержке, и притом не словесной, а реальной, не декларативной, а гарантированной. Но германские союзники такой поддержки не давали, а от позиции Англии зависело многое и в' войне против Абиссинии и в политике захватов на Средиземном море. Вспыхнувшее соперничество между германским и английским империализмом усложняло положение Италии. О взглядах, сложившихся в это время в правительственных кругах Италии, Бюлов сообщал в Берлин следующее: «Италия прежде всего является средиземноморской державой, и она может утвердить свои позиции в Средиземном море и в Северной Африке только при поддержке Германии и Англии. Эта поддержка будет тем слабее, чем более Англия и Германия отдалятся одна от другой. Ее совсем не будет, если их пути полностью разойдутся... Если Англия и Германия не будут поддерживать между собой добрых отношений, Италия будет считать дальнейшее проведение

    политики Тройственного союза затруднительным». 452 Из этого сообщения можно было заключить, что в связи с ростом противоречий между Англией и Германией итальянское правительство начинает более склоняться в сторону первой, нежели в сторону второй. И это было действительно так.

    В начале ноября 1895 г. правительство Криспи— Бланка вступило в переговоры с Англией и с Австро-Венгрией о возобновлении Средиземно-морской Антанты. 453 Его стремление к захватам было столь сильно, что, начиная переговоры, оно поспешило дать приказ итальянскому флоту крейсировать возле Дарданелл на случай, если придется, воспользовавшись армянским кризисом, начать действовать. Это вызвало в Берлине страшное возбуждение и категорические протесты кайзера. 454 Германское правительство немедленно потребовало, чтобы итальянский флот ни в коем случае не предпринимал никаких действий, «прежде чем Англия твер'до в этом себя ангажирует»,— иначе это будет иметь серьезные последствия для всего Тройственного союза. 455 Флот все же был послан «в турецкие воды», но куда именно — итальянское правительство скрывало даже от своих союзников. Бланк, неугомонный и суетливый, все же проговорился Бюлову, сказав ему, что «если французский флот пришвартует в Сирии, итальянский будет направлен в Триполи».456 Намерения итальянского правительства в восточном вопросе нашли свое выражение в формуле Бланка: «Не провоцировать нйкаких событий и ‘никакими не пренебрегать». 457

    Германское правительство не возражало против итальянских планов возрождения Средиземноморской Антанты и даже одобрило их. 458 Но между римским и венским кабинетом обнаружились серьезные разногласия относительно условий и целей переговоров с Англией: Голуховский стремился предотвратить распад Турецкой империи, а Криспи старался не опоздать к моменту распада и во-время захватить себе добрый кусок. Голуховский в тот момент не хотел включать новые славянские области в состав Австро-Венгрии, считая, что это усилит кризис двуединой монархии и ускорит ее конец, между тем как Криспи втайне мечтал о распространении влияния итальянского империализма на некоторые, населенные славянами, области восточного побережья Адриатического моря: почему-то он был уверен, что если Австрия не смогла ассимилировать славян, то ему удастся их «итальянизировать».459 Это означает, что Криспи хотел превратить западную часть Балканского полуострова в колониальный придаток итальянскою империализма, но с этим

    Австро-Венгрия, преследуя собственные цели, никак согласиться не могла. Голуховский считал, что Средиземноморская Антанта может быть эффективной только при условии, если Германия активно ее поддержит, Криспи же не видел в этой поддержке никакой нужды 460 и даже считал, что лучше будет, если Германия в средиземноморских вопросах займет «вторую линию». 461 Это последнее расхождение объясняется тем, что Австро-Венгрия на случай столкновения с Россией из-за балканских дел стремилась заранее обеспечить себя военной поддержкой со стороны Германии, Италия же не собиралась воевать с Россией, поскольку ее захватнические устремления направлены были в другую сторону: прежде всего в Восточную Африку, затем в Северную Африку и, наконец, на адриатическое побережье Балканского полуострова. Вместе с тем итальянский империализм и его дипломатия в меру сил и возможностей боролись на Балканах не только против Австро-Венгрии, но против того обаяния, которым Россия, несмотря на господство в ней’царского самовластия, пользовалась среди славянских народов. 462 В усилении русского влияния оно усматривало потенциальную угрозу своим собственным захватническим планам на Балканах. Наблюдая за ростом славянского движения, Бланк часто признавался Бюлову, что больше всего его беспокоит будущая судьба Триеста. 463 А ведь Триест и вся прилегающая к нему область, населенная славянами, находились под властью австровенгерской монархии. Германская дипломатия считала, что Триест должен оставаться под этой властью и впредь, до той поры, пока он н<* перейдет в германские руки. Пангерманские круги уже открыто утверждали, что, только владея Триестом, Германия сможет выступать в Средиземном море в качестве «мировой державы». 464

    Германская дипломатия пыталась по возможности сгладить разногласия и даже противоречия, вскрывшиеся между ее обоими союзниками в ходе их переговоров с Англией о возрождении Средиземноморской Антанты. Она настаивала на том, чтобы они заранее установили единую линию, которой должны были придерживаться в этих переговорах. Политические суфлеры из Берлина подсказывали, что Италия, равно как и Австро-Венгрия, не должна удовлетворяться общими фразами соглашения 1887 г. и должна формально придать им такое толкование, чтобы Англия оказалась связанной определенными обязательствами. Бланк, постоянно инструктируемый Бюловым, обещал следовать указаниям из Берлина и даже заслужил похвалы Вильгельма за то, что нашел формулу, определяющую отношения Германии к Средиземноморской Антанте: «на второй линии». 465 Но германская дипломатия хотела бы через своих союзников поставить Англию на первую линию борьбы против России, а это ей никак не удавалось. Итальянская политика все время качалась между Англией и Германией, нигде не находя полной поддержки своим захватническим планам. Даже Бюлов, всегда эпикурейски спокойный и несколько легкомысленный, приходил в ужас, глядя, как быстро итальянское правительство отбрасывает одни планы и заменяет

    их целым ворохом новых, столь же противоречивых, как и первые. «Я совершенно потерял равновесие»,— твердил Бланк. Бюлов объяснял это непостоянным, как у женщины, характером Бланка. На самом деле причины столь быстрой смены настроений и дипломатических планов лежали гораздо глубже: внешняя политика итальянского империализма вступила в полосу кризиса.

    Первым, но уже знаменательным признаком этого кризиса являлись поражения, которые итальянские войска понесли в Абиссинии. Многие воочию убедились, что союз с Германией и Австро-Венгрией никакой пользы Италии не принес. Ирредентистское движение, поддерживаемое в Италии всеми противниками Тройственного союза, снова подняло голову. Наряду со старой враждебностью к монархии Габсбургов усилилось и враждебное отношение к Германии. Криспи и Бланк хотели бы, не разрывая с Германией, сманеврировать в сторону Англии. Но, ввиду усиливающихся противоречий между этими державами, это было совсем не легко, тем более, что. даже в колониально-империалистских кругах Италии внезапно возникло сильное раздражение против Англии. Ее обвиняли в том, что, не дав итальянским »войскам занять Цейлу, она способствовала их неудаче. Со всех сторон раздавались голоса, что нужно искать новых путей внешней политики. Некоторые влиятельные итальянские газеты («Secolo», «Messaggero» и др.) писали, что сама Германия не придает прежнего значения Тройственному союзу, а проявляет больше симпатий к России и Франции. Оппозиционная партия радикалов требовала от Криспи признать свой провал и итти на сближение с Францией. Почти во всех политических кругах Италии престиж России значительно поднялся, и это повлекло за собой увеличение числа сторонников сближения с ней. Даже ближайшие сотрудники Бланка не поддерживали его политику союза с Германией и сотрудничества с Англией, считая, что она связывает Италии руки. Бюлов беспокойно сообщал в Берлин, что самые разнообразные круги в Италии требуют проведения политики по принципу: «Isolati mai, independenti semper» («не изолированно, но всегда независимо»).121

    Положение, создавшееся в Италии, вызвало в Германии серьезную тревогу. В Берлине возникли опасения, что Италия выйдет из повиновения, что в результате лондонских переговоров она слишком тесно свяжется с Англией и станет орудием ее политики. Это орудие германский империализм не хотел выпускать из своих рук, а в данный момент он собирался использовать его для воздействия на Англию. Не меньшие опасения вызвали вести о том, что некоторые политические силы в Италии добиваются новой ориентации на сближение с Россией и Францией. Это означало бы полный развал Тройственного союза. Нужно было принять меры, чтобы отбить у итальянцев такую охоту, и в дело вмешался рейхсканцлер Гогенлоэ. 20 декабря 1895 г. он отправил Бюлову секретную инструкцию, как тот должен был действовать в Риме. Он начал с того, что решительно осудил поспешность и готовность, с которыми итальянское правительство идет в лондонских переговорах на сближение с Англией. Бюлов должен был убедить итальянское правительство в том, что Англия только выжидает момента, когда «возбужденный ею армяно-турецкий вопрос найдет желанное ей решение, во всеобщей континентальной войне — без английских жертв деньгами и кровью». Поэтому, если Италия потеряет хладнокровие, она лишь сыграет на-руку этим стремлениям Англии за чужой счет решить свои непреодолимые противоречия с Россией, и не только на Ближнем Востоке, но в еще большей мере в Персии и на Дальнем Востоке. И наоборот, если Италия сохранит хладнокровие и не будет искать немедленного и на новых условиях соглашения с Англией, последней придется самой действовать против России, и тогда Италия, примкнув к ней, «сможет рассчитывать на нее как на надежного союзника при решении возникающих средиземноморских вопросов». Так, в вопросе об отношениях к Англии в связи с переговорами о возобновлении Средиземноморской Антанты Гогенлоэ диктовал итальянскому правительству ту же линию, какая продиктована была и австро-венгерскому правительству: самое лучшее из того, что следует делать,— это ничего не делать. Вильгельм, который недавно вернулся с охоты, обрисовал задачу так: «Италия должна спокойно выжидать, пока британский олень не попадет в канкан. Тогда только бы не упустить его!»

    Но это была задача более отдаленная. Ближайшая и более непосредственная задача германской дипломатии заключалась в том, чтобы удержать Италию в рядах Тройственного союза и не позволить ей переметнуться на сторону противников. Тут старый Гогенлоэ был беспощаден. Не считая нужным прибегать к каким-либо общеполитическим аргументам, он сразу пустил в ход ничем не прикрытые угрозы. Он заявил, что если Италия и впрямь начнет отходить от своих союзников, Германия найдет на нее управу: Германия достаточно сильна, чтобы заставить Австро-Венгрию изменить антирусский курс своей политики и повернуть экспансию габсбургской монархии от славянских стран на Балканах в сторону североитальянских земель. Он так и формулировал: «Австрия будет возмещена за счет Италии», и даже заранее точно определил размеры этого возмещения: «приблизительно с границей у Виллафранки». 122 Словом, он пригрозил своей итальянской союзнице тем, что натравит на нее их общую австро-венгерскую союзницу и оторвет у нее голову. Италии было предложено забыть ее старый политический принцип — «не изолированно, но всегда независимо». Она должна была остаться в подчиненном положении. Это был чисто прусский метод германской политики консолидации Тройственного союза.

    5

    Политические трещины, вскрывшиеся между державами Тройственного союза, стали еще более значительными после того,