Юридические исследования - Советско-польские отношения 1931-1935. И.В. Михутина. -

На главную >>>

Дипломатическое и консульское право: Советско-польские отношения 1931-1935. И.В. Михутина.


    В книге исследуется история взаимоотношении между СССР и Польшей в период возникновения и нарастания агрессии со стороны фашистской Германии. Автор подчеркивает неуклонное стремление Советского государства развивать добрососедские отношения с Польшей, показывает действия СССР, направленные на то, чтобы преградить путь гитлеровской агрессии, разоблачает антинародную политику враждебности по отношению к СССР со стороны польских правящих кругов, которая привела в сентябре 1939 г. к национальной катастрофе. Работа основана на материалах архивов СССР и Польши, обширной исторической литературе.



    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    Институт славяноведения и балканистики

    И. В. МИХУТИНА

    СОВЕТСКО-

    ПОЛЬСКИЕ

    ОТНОШЕНИЯ

    1931-1935

    ИЗДАТЕЛЬСТВО

    «НАУКА»

    Москва

    В книге исследуется история взаимоотношении между СССР и Польшей в период возникновения и нарастания агрессии со стороны фашистской Германии. Автор подчеркивает неуклонное стремление Советского государства развивать добрососедские отношения с Польшей, показывает действия СССР, направленные на то, чтобы преградить путь гитлеровской агрессии, разоблачает антинародную политику враждебности по отношению к СССР со стороны польских правящих кругов, которая привела в сентябре 1939 г. к национальной катастрофе. Работа основана на материалах архивов СССР и Польши, обширной исторической литературе.

    Ответственный редактор

    И. И. КОСТЮШКО

    10603—070

    М 042(02) 77 в**—77    ©    Издательство    «Наука»,    1977    г

    ВВЕДЕНИЕ

    В двадцатилетие между первой и второй мировыми войнами советско-польская граница представляла собой ру-Гк‘ж двух противоположных общественно-политических систем. Этим определялось значение советско-польских отношений в политической системе Европы тех лет.

    Социалистическая революция в России стала решаю* ш,||м условием возрождения независимой Польши и, провозгласив политику мира и принцип мирного сосуществования, заложила необходимые основы нормальных межгосударственных отношений. Несмотря на то что Польша возродилась как буржуазное государство, Коммунистическая партия и Советское правительство никогда не ставили под сомнение ее самостоятельность и независимость. Известно, с какой последовательностью И. И. Ленин отстаивал в теоретическом плане и на практике и особенно на примере Польши принцип самоопределения наций вплоть до отделения от попыток урезать его, подменить, например, лозунгом «самоопределения трудящихся». «Каждая нация,— говорил он при обсуждении на VIII съезде РКП (б) проекта Программы партии,— должна получить право на самоопределение, п это способствует самоопределению трудящихся... нет пн тени сомнения в том, что нельзя не признать самоопределения польской нации сейчас»1.

    Рождение социалистического государства встретило яростное сопротивление в капиталистическом мире. Крупнейшие империалистические державы включились в борьбу за ликвидацию завоеваний революции в России. Именно эта атмосфера нетерпимости к молодой Советской республике способствовала тому, что преобладающей в политике правящих буржуазно-помещичьих кругов Польши стала ориентация на усиление ее за счет Советского государства. В период, когда буржуазия западных держав верила в успех вооруженного подавления Советской республики, империалистические силы в Польше выступили с собственными претензиями на советские территории и попытались реализовать их военным путем. Но и тогда, в наиболее напряженный период советско-польских отношений, Советское государство оставалось верным провозглашенному им принципу уважения самостоятельности Польши. «С польскими крестьянами и рабочими у нас нет ссор, мы польскую независимость и польскую народную республику признавали и признаем»,— подчеркивал В. И. Ленин в разгар польско-советской войны 2. «Мы говорим товарищам в Польше, что мы ее свободу бережем, как свободу всякого другого народа» 3.

    Жизнеспособность, проявленная молодой Советской республикой в тяжелейшие для нее годы, изменила методы и тактику ее противников. Потерпев неудачу в прямом столкновении, они сделали ставку на расшатывание советского строя изнутри. В политических кругах польской буржуазии и помещиков родилась идея ослабления СССР путем отделения некоторых из входивших в его состав национальных республик, а также образования вдоль его западной границы одного или нескольких блоков государств, которые стали бы их оперативной силой в политике изоляции Советского Союза.

    Проникнутая духом этих идей политика правящих кругов Польши — обращенные против Советского государства военные союзы с Францией и Румынией, попытки создания антисоветского фронта в Прибалтике, всесторонняя поддержка контрреволюционной эмиграции, провокации на советско-польской границе — мешала реализации в полном объеме тех принципов межгосударственных отношений, которые были заложены в Рижском мирном договоре.

    Однако цели наступательной антисоветской политики правящих кругов Польши оказались недостижимыми. Польскому правительству пришлось пойти на заключение с СССР договора о ненападении, который наряду с аналогичным советско-французским пактом замыкал период, когда лидеры версальской системы выступали прямыми инициаторами антисоветских провокаций, а Польша рассматривалась как одна из главных оперативных сил такой политики.

    Задачей предлагаемой монографии является показать важность отмеченной пактом о ненападении нормализации советско-польских отношений, означавшей успех советской политики мира и добрососедства, раскрыть объективную необходимость сближения СССР и Польши перед общей для обеих стран угрозой агрессии со стороны фашистской Германии, показать, с какой энергией Советское правительство боролось за сохранение мира и добивалось взаимодействия с Польшей в едином фронте государств, заинтересованных в предотвращении агрессии, осветить позицию и роль революционных, демократических и патриотических кругов польского общества во главе с Коммунистической партией Польши, выступавших за добрососедство и сотрудничество с СССР. Важным представляется также выявить причины отказа польского правительства от политики коллективной безопасности, вскрыть сущность и мотивы его ориентации на сближение с гитлеровской Германией.

    Хронологически работа охватывает первую половину 30-х годов, с момента осуществления пакта о ненападении. Хотя предложение о пакте было сделано Советским правительством еще в середине 20-х годов, органически связанной с периодом нормализации представляется лишь заключительная стадия переговоров, когда вызванные мировым экономическим кризисом внутренние и внешнеполитические сдвиги оказались достаточно сильными, чтобы повлиять на позицию польского правительства в таком важном вопросе, как взаимоотношения с СССР.

    Последующий период стал кульминацией усилий советской дипломатии по сближению с Польшей на платформе коллективных мер предупреждения агрессии. Но руководство польской внешней политикой противопоставило предложенному Польше в 1934 г. многостороннему договору о взаимопомощи неагрессивных государств курс на сближение с гитлеровской Германией. Из негативного отношения польских правящих кругов к планам коллективной безопасности сформировались антисоветские аспекты их последующей политики. Ставшая очевидной к середине 30-х годов прогерманская ориентация польского правительства в обстановке превращения нацистского государства в ударную антисоветскую силу помешала прогрессу советско-польских отношений в последние годы межвоенного двадцатилетия.

    Вопросы международного положения Польши, ее внешней политики и взаимоотношений с соседними государствами в 30-е годы заняли значительное место в буржуазной политической и исторической литературе. Интерес буржуазных авторов из среды реакционной польской эмиграции, а также западных историков и публицистов к этой проблематике не ослабевает до настоящего времени. Отличительной особенностью написанного на эту тему при всем многообразии жанров — от газетной публицистики до объемных монографий — является резко обозначенная политическая заданность.

    Обширную часть этой литературы составляют работы бывших пилсудчиков, занимавших в довоенной Польше видные государственные, военные или дипломатические посты 4. Целью этих авторов является оправдание и даже прославление потерпевшего крах «санационного» режима. Их исторические построения заведомо укладываются в рамки политической ориентации «санации», а факты препарируются таким образом, чтобы стать пригодными для вымышленных выводов и схем.

    Для объяснения причин катастрофы польского государства апологеты «санации» широко использовали насквозь лживый тезис о якобы враждебных Польше целях советской политики и о мнимой ответственности СССР за поражение Польши в сентябре 1939 г. Поэтому в большинстве работ этого направления факты широкой постановки советским правительством в первой половине 30-х годов проблемы политического взаимодействия с Польшей получили заведомо ложное, подчиненное намерению принизить их уровень и значение, а порой и клеветническое толкование. Одновременно курс на сближение с Германией изображался как вынужденная политикой западных держав, но единственно возможная и даже необходимая для Польши ориентация5. Политические решения, основанные на грубых просчетах в оценке военной силы и агрессивных целей гитлеровской Германии, доверие к грубой демагогии нацистских главарей, экспансионистские амбиции польских правящих кругов, поставившие страну в безвыходное положение, изображались как проявление реализма и высоких нравственных принципов польской политики.

    К 60-м годам облик буржуазной историографии в рассматриваемом вопросе определили работы историков,

    5 Для примера достаточно обратиться к работам некоторых польских эмигрантских историков. Например, В. Побуг-Малиновский, автор обширного труда по новейшей истории Польши, бывший чиновник польского МИД, признает, что в 1933—1934 гг. «Кремль стремился к более далеко идущему согласованию польской и советской политики». Однако, сводя предложения СССР о взаимопомощи к варианту пропуска советских войск через территорию Польши и тем самым намеренно ограничивая и искажая широкое политическое содержание идеи коллективной безопасности, он пытается объяснить их вымышленными «захватническими целями» СССР (Pobóg-Mali-nowski W. Najnowsza historia polityczna Polski, t. 2, cz. 1, s. 555— 556, 560). Но сделанное этим автором наблюдение, что главной сложностью в комплексе польско-советско-французских отношений было представление пилсудчиков об СССР как основной помехе в установлении гегемонии Польши в Восточной Европе, помимо его воли свидетельствует об эспансионистском характере именно польской политики.

    Еще один эмигрантский историк — Т. Комарницкий, предпринявший публикацию обширной коллекции польских дипломатических документов 30-х годов, путем купюр в документах и соответствующего комментирования старается исключить невыгодный с точки зрения апологии «санации» антисоветский аспект внешней политики польских правящих кругов. Другие, подобно бывшему дипломату Р. Дембицкому, в тщетном стремлении доказать непогрешимость внешнеполитического курса правительства Польши допускают «передержки» и прямое искажение фактов (Diariusz i teki Jana Szembeka, t. 1—2. Londyn, 1964—1966; D§bicki R. Foreign Policy of Poland. New York, 1962).

    не связанных с «санацией», но выступающих непримиримыми врагами социализма и идейными защитниками капиталистической системы 5. Понимая свои задачи значительно шире, чем оправдание правившей в Польше группировки или политики Германии, многие из этих авторов подвергают критике как гитлеровскую Германию, так и «определенные ошибки и заблуждения польских руководителей, которые помогли разразиться катастрофе». Кое-кто из них не стремится к заранее заданной однозначности, показывая противоречия и сложность рассматриваемых проблем и явлений6. Однако личина мнимой объективности спадает, когда дело доходит до окончательных выводов, особенно касающихся внешней политики СССР и советско-польских отношений. Тогда становятся очевидными тенденциозность и антисоветизм.

    Эти авторы не скрывают, что «санационные» политики намеревались использовать против СССР силы контрреволюционной белогвардейской и националистической эмиграции, стремились подчинить своему влиянию пограничные с СССР страны, чтобы изолировать Советское государство 7.

    Концепцию создания сильного блока из соседствующих с Польшей государств, обращенного как против Германии, так и против СССР, они считают тем вариантом польской политики, который мог бы предотвратить катастрофу.

    При объяснении причин напряженности польско-советских отношений неизменным слагаемым буржуазных концепций является вымышленная от начала до конца формула об «извечной враждебности» СССР по отношению к Польше, с помощью которой идейные защитники капитализма теперь не только объясняют прошлое, но и используют как питательную почву для выхаживания ядовитых ростков национализма и ненависти к первому социалистическому государству, направленных против единства социалистической системы.

    Такому назначению служит и миф об «исторической миссии» Польши в защите «западной цивилизации» от «большевистского варварства». Этот не новый в буржуазной пропаганде «аргумент» широко используют не только представители крайне правого фланга буржуазной историографии, оправдывающие гитлеровскую агрессию и открыто сожалеющие, что другие страны и прежде всего Польша были недостаточно активны в борьбе против большевизма8, но и более умеренные буржуазные авторы. С его помощью они пытаются «прогнозировать» осуществление антикоммунистических целей империализма 9.

    Таким образом, буржуазная историография не только не проясняет картину советско-польских отношений межвоенного периода, но намеренно искажает ее с позиций антисоветизма и антикоммунизма. Эти фальсификации получают достойный отпор в марксистской литературе.

    Исторические и политические уроки буржуазнопомещичьего польского государства породили неослабевающий интерес широкой общественности ПНР и специалистов к проблемам международного положения Польши, направлению ее внешней политики, взаимоотношениям с европейскими государствами накануне второй мировой войны. К настоящему времени создана обширная литература, посвященная этим вопросам в целом или отдельным их аспектам и.

    Уделив большое внимание различным сторонам польско-германских отношений межвоенного периода, историки ПНР убедительно показали, что экспансия германского империализма, принявшая в период фашистской диктатуры в Германии форму империалистической агрессии, была главным внешнеполитическим фактором, обусловившим поражение польского государства. В своих работах они пришли к правильному выводу о том, что политика западных держав, на которые в значительной степени ориентировалось польское правительство, помогла возрождению и развитию захватнических тенденций германского империализма и тем самым способствовала ослаблению внешнеполитических позиций Польши.

    Анализ польско-французских отношений вскрыл непоследовательность и противоречивость правительств Польши и Франции, связанных союзом, в вопросе создания надежных барьеров на пути гитлеровской агрессии, пагубцые последствия для Польши антисоветского аспекта польско-французского союза.

    На материале польско-чехословацких отношений и политики «санационного» правительства в Центральной и Юго-Восточной Европе вскрыты гегемонистские черты курса, который обусловил изоляцию Польши и способствовал дезинтеграции стран этого района перед германской экспансией.

    В некоторых из этих работ, например у М. Войце-ховского, в общих чертах затронуты важнейшие стороны позиции СССР и характера восточной политики Польши.

    Историками ПНР ведутся и специальные исследования в области советско-польских отношений в 30-е годы. В них нашли отражение прежде всего события, создававшие перспективу благоприятного развития политических отношений и способствовавшие лучшему знакомству друг с другом двух соседних народов10. Крупной работой по этой проблематике является вышедшая в 1976 г. монография М. Лечика о политике Польши в отношении СССР в 1925—1934 гг.11

    Существенным вкладом в изучение истории советско-польских отношений является рассмотрение на большом документальном материале в монографиях и статьях Я. Юркевича, В. Миховича и других дипломатической деятельности польского правительства в период обсуждения выдвинутого по советской инициативе проекта многостороннего регионального соглашения стран Восточной Европы 12.

    Важная сторона политики польского правительства, характеризующая идейные основы антисоветизма и враждебную СССР практику поддержки и инспирации националистической контрреволюционной эмиграции, раскрыта в монографии С. Микулича «Прометеизм в политике II республики»15.

    Наряду с названными работами и некоторыми другими статьями по более узким вопросам 1И, а также исторической публицистикой17 имеется опыт обобщающего — в рамках докладов и статей — проблемно-хронологического изложения и периодизации истории советско-польских отношений межвоенного периода 18.

    Связанные с темой вопросы занимают определенное место в работах, представляющих собой опыт синтетического рассмотрения как международного положения Польши и ее внешнеполитической ориентации, так и всего комплекса проблем внешней и внутренней политики межвоенной Польши19. Однако несовпадение оценок и горячие полемические обсуждения, вновь и вновь возникающие вокруг таких тем, как «Истоки сентябрьской катастрофы», «Версальская система и Польша», оценка «политики Бека» и др.20 свидетельствуют о том, что изучение их нельзя считать законченным.

    Общие принципы внешней политики социалистического государства и реализация их Советским прави-

    15 Mikulicz S. Prometeizm w polityce II Rzeczypospolitej. Warszawa, 1971.

    16 Cm.: Rakowski B. Polsko-radzieckie aspekty paktu czterech mo-carstw 1933 r.— In: Z dziejöw stosunköw polsko-radzieckich. Warszawa, 1973.

    17 Cm.: Micewski A. W cieniu marszalka Pilsudskiego. Warszawa, 1969; Zabiello S. W kr§gu historii. Warszawa, 1970.

    18 Cm.: Jurkiewicz J. Przewröt majowy a stosunki polsko-radzieckie. Warszawa, 1966; Daszkiewicz W., Kowalski W. T., Lopatniuk S. Pröba periodyzacji historii sotsunköw polsko-radzieckich. 1917— 1968.— In: Z dziejöw stosunköw polsko-radzieckich. Warszawa, 1970; Skrzypek A. W§zlowe zagadnienia stosunköw polsko-radzieckich w latach 1933—1938.— In: Stosunki polsko-radzieckie 1917—1939. Warszawa, 1973.

    19 Historia polskiego ruchu robotniczego 1864—1964, t. 1. Warszawa, 1967; Wojna wyzwolencza narodu polskiego w latach 1939— 1945. Warszawa, 1966; Kowalski J. Trudne lata. Warszawa, 1966; Jgdruszczak H. i T. Ostatnie lata II Rzeczypospolitej. Warszawa, 1970.

    20 II Rzeczpospolita. Dyskusja historyczna.— «Miesigcznik litera-cki», 1968, N 6, 8; Ladosz J., Orzechowski M. Pahstwo, naröd, klasa.— «Miesi§cznik literacki», 1968, N 9; Orzechowski M., Zielinski H. Mi§d-zy Wersalem a wrzesniem.— «Polityka», ll.X 1969; Krzemien L. Szki-ce polemiczne w zwi^zku z dyskusja o Drugiej Rzeczypospolitej i o roli KPP. Warszawa, 1974; Dyskusja nad ksi^zk^ H. i T. Jgdruszcza-köw Ostatnie lata II Rzeczypospolitej.— In: Studia i materialy do dziejöw Wielkopolski i Pomorza», 1971, t. 10, z. 2.

    тельством, основные проблемы международных отношений межвоенного периода представлены в таких обобщающих трудах советских историков, как шеститомная «История Коммунистической партии Советского Союза», «История внешней политики СССР», «История Великой Отечественной войны Советского Союза», «История второй мировой войны» 13. В этих и ряде других советских исследований 14 дан глубокий марксистский анализ причин возникновения второй мировой войны. При рассмотрении этой проблематики уделено внимание и характеристике внешней политики правящих кругов Польши.

    Значительное место в советской историографии заняла чрезвычайно актуальная в международной обстановке предвоенных лет проблема организации коллективной безопасности, страстным поборником и организатором которой выступил Советский Союз. Ее рассмотрению посвящены не только разделы коллективных трудов, но и специальные исследования15. Анализируя советскую концепцию коллективной безопасности прежде всего в ее практическом аспекте и рассматривая в связи с этим важные инициативы правительства СССР по консолидации государств Центральной и Восточной Европы, которым угрожала агрессия фашистской Германии, советские историки отмечают негативную роль правящих буржуазно-помещичьих кругов Польши в период обсуждения региональных мероприятий, воплощавших идею коллективной безопасности (Восточный пакт). Их позиция оценивается в советской литературе как пособничество гитлеровской Германии в начальной стадии подготовки ею мировой войны. Этот аспект внешней политики польского правительства, в частности начавшееся в первой половине 30-х годов польско-германское сближение, был рассмотрен в обобщающем труде «История Польши» в прямой связи с характеристикой внутренних проблем переживавшего глубокий кризис польского государства 24. Нашла свое место в советской историографии и проблема польско-германских отношений в целом 25.

    Что касается истории советско-польских отношений в 30-е годы, то при всей важности этого вопроса, многообразии его аспектов и определенном внимании к нему со стороны специалистов26, достаточного освещения в советской исторической литературе он еще не получил. Исследование данной проблематики стимулируется пополнением документальной базы ценными публикациями архивных документов, а работы советских авторов о внешней политике зарубежных стран и их отношениях с СССР в интересующий нас период 27 дают возможность

    24 История Польши, т. 3. М., 1958.

    25 Фомин В. Т. Агрессия фашистской Германии в Европе 1933— 1939 гг. М., 1963; Климовский Д. С. Германия и Польша в Локарнской системе европейских отношений. Минск, 1975.

    26 Кундюба I. Д. Радянсько-польсый вщносини в роки диктату-ри санацп (1926—1939).— В кн.: В1сник Кшвського ушверситету. Сер1я ¡стори та фьлософп, 1958, № 1, вип. 2; Фалькович С. М. Из истории советско-польских культурных связей.— В кн.: Советско-польские отношения 1918—1945. М., 1974.

    В основу настоящей работы легли статьи автора по отдельным вопросам советско-польских отношений рассматриваемого периода: Михутина И. В. Польша и конвенция об определении агрессора.— «Советское славяноведение», 1968, № 5; она же. Вступление СССР в Лигу Наций и позиция польской дипломатии.— Там же, 1969, № 2; она же. СССР и польско-германское сближение на рубеже 1933— 1934 гг.— Там же, 1973, № 6; она же. Советско-польские отношения в начале польско-германского сближения (февраль — апрель 1934).— Там же, 1976, № 1; она же. Советско-польский пакт о ненападении и внешняя политика Польши в 1931-^1932 гг.— В кн.: Советско-польские отношения 1918—1945.

    27 Белоусова 3. С. Французская дипломатия накануне Мюнхена. М., 1964; Борисов Ю. В. Советско-французские отношения (1924-— 1945). М., 1964; Волков В. К. Германо-югославские отношения и развал Малой Антанты. М., 1966;Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. М., 1973; Иоффе А. Е. Внешняя политика СССР 1928—1932. М., 1968; Попов В. И. Дипломатические отношения между СССР и Англией. М., 1965; Рыжиков В. А. Зигзаги дипломатии Лондона (Из истории советско-английских отношений). М., 1973; Сиполс В. Я. Тайная дипломатия. Буржуазная Латвия в агрессивных планах империалистических держав, 1919—1940. Рига, 1968; Ушаков В. Б. Внешняя политика гитлеровской Германии. М., 1961; Фураев В. К. Советско-американские отношения. 1917—1939. М., 1964; Копанский Я. М., Левит И. Э. Советско-румынские отношения 1929—1934 гг. М., 1971.

    рассматривать советско-польские отношения не изолированно, а в многообразии реальных исторических обстоятельств.

    Одним из важнейших источников в работе над темой стали официальные государственные, партийные и дипломатические документы. Советские материалы наиболее полно представлены в многотомном издании МИД СССР «Документы внешней политики СССР» 16, которое дает необходимый и по большей части впервые ставший доступным исследователям материал, позволяющий проследить развитие советско-польских отношений на широком международном фоне. Эта группа существенно дополняется данными тематических сборников «Документы и материалы по истории советско-польских отношений» 17 и публикациями по отдельным вопросам 18.

    Наряду с опубликованными советскими источниками автором настоящей работы были изучены некоторые материалы Архива внешней политики СССР, Центрального государственного архива Октябрьской Революции и социалистического строительства СССР и ряда других советских хранилищ.

    Преобладающую часть польских материалов, использованных в настоящем исследовании, составили неопубликованные документы МИД и дипломатических представительств Польши, вошедшие в фонды Архива новых актов в Варшаве19. Лишь небольшая часть материалов этих фондов включена в тематические публикации, сделанные историками ПНР20. Существенным дополнением этой группы документов оказалось издание рабочих записей бывшего вице-министра иностранных дел Польши Я. Шембека и бумаг бывшего посла Польши в Германии Ю. Липского, в которых помещено значительное количество польских дипломатических документов, оказавшихся после войны на Западе21.

    Наряду с дипломатическими источниками были использованы материалы бывшего министерства военных дел и информационного отдела генерального штаба — фонды военных атташе Польши в Москве, Париже, Белграде, Бухаресте, Вене и специального отдела «Самостоятельный реферат „Россия“». Часть из этих материалов находится в Центральном архиве министерства внутренних дел22, а другая — в Центральном архиве ЦК ПОРП 23. В Центральном архиве министерства внутренних дел был просмотрен также фонд общественно-политического отдела министерства внутренних дел за 1932—1935 гг.24, а в Центральном архиве ЦК ПОРП — фонд Коммунистической партии Польши за тот же период 25. Наряду с архивными материалами КПП использовались публикации ее документов26. Полезным оказалось знакомство со стенографическими отчетами сейма Польской республики, хранящимися в библиотеке сейма в Варшаве, а также с собранием Института социалистических стран ПАН, в котором представлены в копиях не только многочисленные материалы из советских и польских архивов, но и неопубликованные дипломатические документы третьих стран.

    Одним из необходимых источников послужили материалы печати, центральных советских газет — «Правда», «Известия», журнала «Большевик», официозных или принадлежавших отдельным группировкам правительственного лагеря польских изданий 27 и органов оппозиции 28. Существенным дополнением к ним стали материалы ТАСС и досье вырезок из советских и зарубежных газет соответствующего периода, хранимые в Отделе рукописных фондов Института истории СССР АН СССР.

    Были использованы также публикации французских, немецких, английских и американских дипломатических документов 29 и мемуары политических деятелей и дипломатов— современников рассматриваемых событий30.

    ЗАКЛЮЧЕНИЕ СОВЕТСКО-ПОЛЬСКОГО ПАКТА О НЕНАПАДЕНИИ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ ВЗАИМООТНОШЕНИИ МЕЖДУ СССР И ПОЛЬШЕЙ

    Характеризуя в середине 20-х годов политику польского правительства в отношении Советского государства, первый нарком иностранных дел СССР Г. В. Чичерин подчеркивал, что отличительной чертой ее является «несовпадение объективных и субъективных элементов»  первые из которых выступали потенциальными факторами советско-польского сближения, а вторые отражали антисоветские устремления наиболее реакционных кругов польской буржуазии и помещиков.

    В течение 20-х годов база антисоветской политики правящих кругов Польши неуклонно суживалась. Прогресс социализма, размах индустриального строительства, моральное и политическое единство советского народа убеждали в безрезультатности любых форм посягательства империалистических сил на государственную целостность и политические интересы Советского Союза. В пользу стабилизации отношений с СССР действовала глубокая заинтересованность польских деловых кругов в восстановлении исторически сложившихся экономических связей и их всемерном расширении. Мешало замыслам врагов Советского государства ослабление позиций Польши в политической системе Европы, вызванное активизацией германского империализма, который при поддержке западных держав все более определенно обращал свои взгляды на Восток, в первую очередь на

    1 Чичерин Г. В. Статьи и речи по вопросам международной политики. М., 1961, с. 346.

    Польшу. Опыт Локарнских соглашений 1925 г., по которым западные державы подтвердили неизменность франко-германской границы, но не гарантировали аналогичного положения на западной границе Польши, тем самым указывая восточное направление будущей германской экспансии, служил Польше не только предупреждением об опасности, но и показателем намечавшейся объективной общности региональных интересов с СССР. Польское правительство не могло не считаться также с примером. союзной Франции, политика которой в отношении СССР постепенно претерпевала важные изменения. Все эти факторы, концентрированно проявив себя в условиях кризиса, потрясшего мировую систему капитализма на рубеже 20-х и 30-х годов, подготовили переход правящих кругов Польши к новым формам восточной политики. Поскольку Советское правительство и ранее прилагало огромные усилия к урегулированию отношений с Польшей, новые элементы в ее позиции не остались без внимания советской дипломатии. Ею была выдвинута идея заключения договора о ненападении, который служил оы актом политической нормализации отношений между двумя странами.

    Начальная стадия обсуждения такого соглашения (1926—1927 гг.) совпала с важными внутриполитическими переменами в Польше, которые имели далеко идущие последствия для ее внешней политики. В мае 1926 г. в результате государственного переворота, совершенного под демагогическим лозунгом «санации» («оздоровления») социально-политической системы, там был установлен режим прямой диктатуры в интересах крупного капитала и земельного магнатства, сохранивший лишь некоторые внешние признаки буржуазного парламентаризма. Важнейшие сферы государственной жизни, в том числе вопросы внешней политики, оказались в нераздельном ведении захватившей власть группировки во главе с Ю. Пилсудским, непримиримым противником Советского государства и вдохновителем идеи «великодержавной» Польши, простиравшей свое влияние в восточном направлении. Однако внешнеполитические условия и внутренняя обстановка в стране тогда не благоприятствовали оформлению антисоветских настроений пилсудчиков в конкретные политические планы. Учитывая это, Советское правительство по дипломатическим каналам и через печать немедленно заявило, что в вопросе взаимоотношений с Польшей остается на позиции сотрудничества и соглашений31.

    Уделяя на первых порах преимущественное внимание стабилизации внутреннего положения, группировка Пилсудского подчеркивала преемственность внешнеполитической линии и в связи с этим продолжала начатое ранее обсуждение с представителями СССР вопроса нормализации отношений, которое с августа 1926 г. приняло характер официальных переговоров относительно заключения пакта о ненападении. Основной эффект этой линии польское правительство видело не в достижении соглашения, а в самом факте переговоров, который намеревалось использовать как регулятор политической атмосферы в советско-польских отношениях и на других направлениях своей внешней политики. Поэтому польская сторона тормозила ход переговоров, выдвигая заведомо неприемлемые для СССР условия. Среди них особые возражения вызвало намерение польской дипломатии связать советско-польский пакт с аналогичными соглашениями СССР с Румынией и странами Прибалтики. В этом намерении Советское правительство видело новую попытку Польши смонтировать блок противостоящих СССР соседних государств. В конце концов переговоры, которые продолжались более года, были прерваны польской стороной. Несогласованность ряда условий была лишь предлогом для их прекращения. Причина же заключалась в том, что в условиях обострения антисоветской политики английской буржуазии пилсуд-чикам с их ориентацией на Англию представлялось нецелесообразным проявлять интерес к нормализации отношений с СССР. О том, что мнение английского правительства стало решающим в определении позиции польской дипломатии, свидетельствует тот факт, что, передавая посланнику Польши в Москве директиву о прекращении переговоров, вице-министр иностранных дел Польши Р. Кнолль в сопроводительном письме от 22 сентября 1927 г. подчеркивал в связи с трудностями в переговорах по поводу советско-французского пакта о ненападении: «Было бы нежелательно, если бы в споре, который идет во французском кабинете между сторон-   советской и английской ориентаций, пример

    Польши перетянул чашу весов в пользу этих первых»3.

    По рост влияния СССР ослаблял позиции сторонников международной изоляции социалистического государства. Его усилия по укреплению мира приносили конкретные результаты, в том числе и в сфере отношений СССР с соседними странами. В 1928 г. большая | руппа государств подписала договор об отказе от войны IV а к средства национальной политики («пакт Бриана-Коллога»). Советский Союз не только первым из великих держав ратифицировал его, но и предложил немедленно ввести его в действие в первую очередь пограничным с ним государствам. В феврале 1929 г. это предложение было оформлено документом, получившим название Московского протокола, который подписали СССР, Польша, Латвия, Эстония, Румыния, а несколько позже — Литва, Турция и Иран. СССР и Польша шюрвые совместно участвовали в международном мероприятии по укреплению мира.

    Далее советско-польские отношения развивались под таком тех крупных перемен, которые произвел в международных отношениях и внутренней жизни капиталистических государств мировой экономический кризис 1929—1933 гг.

    Удары кризиса по польской экономике были тем более ощутимы, что в предшествующий период она окапалась фактически отрезанной от близлежащих внешних рынков — советского (в силу неурегулированности поли-шчсских и экономических отношений и отсутствия тор-I (того договора) и германского (из-за противоречий обпито характера, прежде всего территориального спора, а также так называемой таможенной войны). Хозяйст-пеппые интересы требовали расширения внешних экономических связей. С Германией это представлялось сложным и малоперспективным делом, поскольку экономика ее жестоко пострадала от кризиса, а правительство проводило враждебную Польше политику, Советский же Союз располагал широким и стабильным рынком, а его правительство относилось положительно к расширению топомических отношений на взаимовыгодной основе. Поэтому надежды польских деловых кругов были обра-

    Документы и материалы..., т. 4, с. 204.

    щены на Восток. Они стали требовать применения принципа наибольшего благоприятствования в торговле с СССР, создания условий для размещения советских заказов на польских промышленных предприятиях и соответствующего их кредитования. Наиболее солидные экономические издания пропагандировали идею расширения торговли с СССР 32, преодолевая стереотип лживых измышлений о «советском демпинге» и мнимых трудностях в связи с монополией внешней торговли. В условиях растущих трудностей сбыта продукции акцентировался и социальный аспект пользы расширения экономических контактов с СССР: выполнение советских заказов позволяло обеспечить занятость на предприятиях, производящих экспортную продукцию33. Чтобы предотвратить свертывание производства в такой важной отрасли, как металлургия, польская администрация и финансовые органы летом 1930 г. приняли решение о предоставлении государственных гарантий для экспорта металлургической продукции в СССР 34.

    Весной 1931 г. Советский Союз посетила большая делегация польских промышленников во главе с председателем Центрального союза польской промышленности, торговли, горного дела и финансов А. Вежбицким, которая провела в Москве переговоры о продлении договора о деятельности акционерного общества «Совполь-торг» и обсудила перспективы экономических контактов 35.

    Важным фактором, повысившим заинтересованность польского правительства в нормализации отношений с СССР, стало обострение польско-германских противоречий. После Локарнских соглашений «ревизия» границы с Польшей (в первую очередь присоединение Поморья и Верхней Силезии) стала официальной целью германской политики. Попытки пилсудчиков достигнуть приемлемого для обеих сторон соглашения, предпринимавшиеся в течение нескольких лет, не принесли положительных результатов. Тем более трудно было на это рассчитывать на рубеже 20—30-х годов, когда Германия превращалась в центр активизации крайне шовинистических фашистских сил, требовавших радикального перекроя послевоенной карты мира. Антипольская кампания в Германии приобрела небывалые масштабы. Особенно тревожил польскую общественность тот факт, что в пропаганду ревизионистских требований включились представители германского правительства36. Политика же уступок германским требованиям, начатая западными державами в Локарно, показала, что Польша не сможет рассчитывать на необходимую поддержку Англии и Франции против германского экспансионизма.

    Активный антисоветизм правящей группировки, создавший Польше реноме ударной силы империализма против страны Советов, стал предметом острой критики со стороны оппозиции. Неизменным поборником сотрудничества с СССР выступала Коммунистическая партия Польши. В своем анализе международной обстановки КПП констатировала возросшую в связи с обострением в годы кризиса противоречий капитализма опасность мировой войны, которую империалистические державы постараются развязать против СССР, и отмечала наряду с антисоветской ролью англо-французского империализма активизацию Германии, которая ищет, как говорилось в материалах январского 1931 г. Пленума ЦК КПП, «выхода из глубокого кризиса в новом переделе мира путем разгрома СССР». Компартия неустанно разоблачала антисоветскую направленность польско-румынского союза и усилий правительства Польши по организации под своим руководством группировки прибалтийских стран, подчеркивала империалистический характер такой политики и вскрывала специфические причины антисоветизма польских господствующих классов. Польская буржуазия, как говорилось по этому поводу в докладе генерального секретаря ЦК КПП Ю. Леньского на V съезде партии, наиболее ощущает «непосредственную опасность для себя от влияния огромных успехов социалистического строительства и национальной политики в Советском Союзе. Ее растущая классовая ненависть к диктатуре пролетариата, являющейся живым примером для борьбы трудящихся масс Польши, неразрывно сплетается с обостренной экономическим кризисом потребностью экспансии на Восток».

    Выражая симпатии трудящихся к первому социалистическому государству, КПП призывала к дружбе с Советским Союзом и к защите завоеваний социализма от угрозы антисоветской империалистической войны. Правда, эти интернационалистские принципы получили в то время несколько упрощенное выражение. Переоценивая силу революционного напряжения, компартия в 1932 г., в период своего VI съезда, считала, что Польша «приближается непосредственно к революционному кризису»; Отсюда подлинная нормализация советско-польских отношений связывалась с коренными революционными преобразованиями в Польше. «Польская.советская республика,— говорилось в проекте Программы КПП, обсуждавшемся на VI съезде,— заключит братский союз с Советским Союзом и с каждой нацией, которая освободится от капитализма» 37.

    Польская социалистическая партия (ППС), сама не раз выступавшая с нападками на советскую политику с позиций реформизма и национализма, энергично протестовала теперь против «всяких попыток привлечь Польшу к активному участию в военно-авантюристических замыслах некоторых капиталистических кругов Запада». ППС настаивала на скорейшем заключении торгового договора с СССР 38.

    Серьезное отношение к опасности германского империализма меняло представление некоторых мелкобуржуазных и буржуазных партий Польши о роли СССР в европейской политике. Такие партии, как крестьянская — Стронництво людове или христианско-демократическая,— стали выступать за нормализацию польско-советских отношений.

    Крупнейшая политическая группировка реакционной польской буржуазии — эндеция, официально представленная тогда партией Стронництво народове, следуя своей традиционной ориентации, восходившей ко времени сотрудничества с царизмом, выставляла популярное в широких общественных кругах требование нормализации отношений с СССР для ослабления престижа правящей группировки, одержавшей над эндеками верх в борьбе за власть.

    Осенью 1930 г. в связи с выборами в сейм и сенат польское правительство сочло тактически необходимым проявить интерес к проблеме польско-советских отношений. Дипломатическая активность в этом вопросе могла ослабить воздействие критики со стороны оппозиции, а в области внешней политики послужить острасткой германскому «ревизионизму». Она могла оказаться полезной и для занятия более выгодных позиций в польско-румынском военном союзе, переговоры о продлении которого предстояли вскоре39. Польские дипломаты в беседах с представителями СССР все чаще стали затрагивать тему положительного развития взаимоотношений между двумя странами. Польский посланник в СССР С. Патек при встрече с наркомом иностранных дел СССР М. М. Литвиновым 27 сентября 1930 г. заговорил о необходимости «сделать что-либо для улучшения отношений», министр иностранных дел Польши А. Залес-кий 11 октября говорил полпреду СССР В. А. Антонову-Овсеенко о намерении начать в Москве переговоры. Предпринимались и окольные маневры. Например, посол Польши в Турции стал развивать перед представителем СССР в этой стране Я. 3. Сурицем идею нормализации польско-советских отношений с помощью пакта о нейтралитете, однако сразу же прекратил обсуждение, как только советский представитель предложил перевести вопрос в официальную плоскость 40.

    Из высказываний Залеского и Патека стало ясно, что польская сторона по-прежнему не имела намерения подписать договор о ненападении, пытаясь ограничиться обсуждением конвенции о согласительной процедуре, которую советская дипломатия предложила еще в ходе переговоров в 1926—1927 гг. Однако согласительная конвенция, предусматривавшая разрешение споров в комиссиях, создаваемых на паритетных началах представителями обеих договаривающихся сторон, была в значительной степени техническим вопросом и рассматривалась советской стороной в неотъемлемой связи с политическим соглашением, каким являлся пакт о ненападении 41. Попытка представителей Польши сделать вопрос о согласительной конвенции предметом самостоятельных переговоров лишний раз доказывала, что целью польской дипломатии в тот момент было создание лишь видимости положительного сдвига в отношениях с СССР. Этот маневр был раскрыт и отвергнут советской дипломатией. М. М. Литвинов дал понять Патеку, что Советское правительство не мыслит согласительную процедуру отдельно от пакта о ненападении. Советская точка зрения была изложена В. А. Антоновым-Овсеенко при встречах его с Патеком и Залеским в ноябре 1930 г.42 В ходе этих встреч еще раз отчетливо выявились различия: неубедительным доводам польских представителей в пользу первоочередного обсуждения частных вопросов была противопоставлена идея разрешения общих принципиальных проблем, среди которых Советское правительство придавало особое значение пакту о ненападении. Эти беседы носили характер простого обмена мнениями и не содержали никаких официальных предложений с советской стороны. Но ни это обстоятельство, ни сохранение принципиальных разногласий относительно путей нормализации не помешали польской дипломатии приписать состоявшимся беседам характер официальных дипломатических акций. Задачи текущего дня и соображения своеобразно понимаемого престижа делали для Варшавы желательным представить дело так, будто именно советская сторона проявила новую инициативу относительно прерванных польским правительством переговоров. 21 декабря 1930 г. Залеский направил Па-теку письмо, в котором, неточно передав содержание упомянутой беседы с В. А. Антоновым-Овсеенко и необоснованно приписав полпреду внесение официального предложения о возобновлении переговоров на тему пакта о ненападении, сообщил, что Пилсудский решил «принять предложение Овсеенко» 43. Вымышленным оказался не только факт официального предложения, но искажен был и принцип нормализации, выраженный в форме договора о ненападении, который советская сторона в тех условиях считала единственно эффективным. Залеский в своем письме не упомянул пакта о ненападении, подменив его словами о «каком-либо политическом соглашении». Дальнейшие пояснения раскрывали паллиативный характер соглашения, которым польский министр намеревался подменить пакт о ненападении: «Я хочу здесь ясно подчеркнуть,— писал он,— что основной упор в нашем проекте будет сделан на проблеме консилиации (согласительной процедуры.— И. М.), сдобренной двумя или тремя статьями, основывающимися на «пакте Келлога» и «протоколе Литвинова»44. Мнимому советскому предложению немедленно была дана широкая огласка. Залеский сообщил о нем польским представителям в Румынии, Латвии, Эстонии и Финляндии для передачи соответствующим правительствам, подчеркивая при этом, что Польша будет «стремиться обеспечить как для балтийских государств, так и для Румынии возможность присоединиться» вместе с Польшей к договору с СССР 45. Вскоре сведения о якобы имевшем место советском предложении проникли в европейскую печать 46. При этом особое внимание им было уделено в политических кругах и печати стран, на которые польское правительство хотело воздействовать своим маневром. Румынская газета «Лупта» первой сообщила 4 января 1931 г., что Советское правительство якобы предложило Польше заключить согласительный договор, содержащий обязательство не вступать с третьими странами ни в какие соглашения, направленные друг против друга 47.

    С пристальным вниманием к этому сообщению отнеслись в Германии. Немецкая печать, тщательно расследовав происхождение сообщения в румынской газете, пришла к выводу, что первоисточником версии о мнимом новом советском предложении были польские правительственные круги, рассчитавшие припугнуть Румынию ослаблением военного союза с ней48. Посол Германии в СССР Г. Дирксен, сообщая в Берлин, что польский посланник всячески подчеркивает в беседах с ним близкое возобновление польско-советских, переговоров, объяснял это желанием Польши нанести ущерб советско-германским отношениям 49.

    Советское правительство не могло допустить, чтобы реальное дело нормализации подменялось пропагандистскими комбинациями польской дипломатии. 5 января нарком иностранных дел СССР обратил внимание посланника Польши на недопустимость распространения зарубежной печатью слухов о якобы ведущихся переговорах по поводу пакта о ненападении между СССР и Польшей. «Никаких предложений мы последнее время Польше не делали и от нее не получали»,— констатировал М. М. Литвинов. 6 января 1931 г. советские газеты опубликовали заявление ТАСС, в котором говорилось, что «никакие переговоры о каком бы то ни было соглашении между СССР и Польшей за последнее время не имели места» 50.

    Такой оборот не соответствовал тактическим целям польской дипломатии. Еще в течение некоторого времени представители Польши пытались выдать за возобновление переговоров проведенный Патеком зондаж относительно подписания согласительной конвенции как дополнения к пакту Бриана-Келлога и Московскому протоколу и неофициальный обмен мнениями между В. А. Антоновым-Овсеенко и Залеским 51.

    Окончательно положение выяснилось при встрече

    В. А. Антонова-Овсеенко с вице-министром иностранных дел Польши Ю. Беком 14 января и М. М. Литвинова с Патеком 29 января 1931 г.52 Нарком не только вскрыл необоснованность польской версии о мнимом возобновлении советско-польских переговоров, но и подчеркнул готовность Советского правительства действительно продолжить обсуждение и подписать пакт о ненападении с Польшей на взаимоприемлемых условиях. М. М. Литвинов поставил вопрос: «Есть ли какие-либо изменения в позиции Польши относительно пакта о ненападении и мыслится ли Патеком согласительная комиссия как дополнение к пакту о ненападении?» Ответ Патека, что вопрос о согласительной комиссии представляется ему «вне связи с пактом о ненападении» 53, подтвердил незаинтересованность польского правительства в подлинной нормализации отношений с СССР. В ближайшие месяцы после этого разговора вопрос о пакте не поднимался 54.

    Положение начало меняться летом 1931 г., когда между СССР и Францией стало продвигаться вперед обсуждение пакта о ненападении и торгового договора.

    Советско-французские переговоры были признаком формирования новых важных элементов во внешнеполитическом курсе Франции. Последовательное осуществление этой линии требовало, во-первых, отказа от политики враждебности к СССР, проводимой французской буржуазией, во-вторых, выдвигало вопрос о характере и значении системы союзов, созданных под покровительством Франции в Центральной и Юго-Восточной Европе, в том числе и франко-польского союза. А это в свою очередь интересовало широкий круг государств Европы. Германскому правительству важно было знать, придется ли ему в ближайших политических схватках за «ревизию Версаля» иметь дело с единым франко-польским фронтом, или союзники будут разобщены 55. Поэтому германская дипломатия и печать внимательно следили за ходом советско-французских переговоров и проявляли живой интерес к перспективе участия в них Польши 56. Значительным было также внимание к этим проблемам Англии, заинтересованной в ослаблении позиций

    Франции в Европе57. Французское правительство было в тот период по ряду внутренних и международно-политических причин заинтересовано в скорейшем продвижении переговоров с СССР58. Поэтому первоначально оно не стало выдвигать условий о связи советско-французского пакта о ненападении с аналогичными договорами между СССР и его соседями, в том числе Польшей.

    Этот факт был четко зафиксирован советской дипломатией. Полпред СССР во Франции В. С. Довгалев-ский, возглавлявший советскую делегацию на переговорах, сообщал, например 1 июня, что его партнер по переговорам генеральный секретарь МИД Франции Ф. Вертело «все время говорил только о двустороннем франко-советском пакте и ни разу не заикнулся о же7 лательности либо привлечения Польши к этим переговорам, либо о приглашении ее вести с нами параллельные переговоры59. М. М. Литвинов, который в конце мая встретился с министром иностранных дел Франции А. Брианом в Женеве, также отметил в своей записи, что «Бриан совершенно не говорил ни о Польше, ни о Румынии» 60.

    Французское правительство не устраивала трактовка пакта о ненападении с СССР как некой альтернативы восточных союзов Франции. Накануне и в период политических переговоров с Германией летом и осенью 1931 г. ему важно было создать впечатление, что наряду с нормализацией отношений с СССР Франция сохраняет прочные позиции в Центральной и Юго-Восточной Европе. Это, по мнению французского правительства, помогло бы в случае неуступчивости Германии оказать на нее давление перспективой изоляции с запада и с востока. С этой целью ответственные французские круги инспирировали слухи, будто в ходе советско-французских переговоров обсуждается не только пакт о ненападении между СССР и Францией, но и аналогичное соглашение с Польшей. Как стало известно В. С. Дов-галевскому, Бриан еще весной 1931 г. в беседах с французскими парламентариями говорил о намерении представить на рассмотрение парламента «соглашение между Францией и Польшей, с одной стороны, и Россией — с другой» 61.

    Что касается польского правительства, то, не располагая достаточными документальными данными, нельзя категорически утверждать или оспаривать: ставился ли перед ним французской стороной вопрос о связи советско-французского и советско-польского пактов о ненападении. Однако бесспорным, документально зафиксированным представляется факт, что до августа 1931 г. проблема пакта о ненападении не ставилась польской дипломатией перед советской стороной ни в связи с советско-французскими переговорами, ни отдельно от них 62. Только 4 августа 1931 г. Патек в беседе с заместителем наркома иностранных дел СССР Л. М. Караханом объявил, что вскоре собирается представить «предложение о пакте о ненападении», подчеркнув, что считает переговоры на эту тему непрерывными с 1926 г. Когда был поставлен вопрос, чем обещанные Патеком новые предложения отличаются от прежних, неприемлемых для СССР, то выяснилось, что польское правительство намеревалось оставить в силе условия, бывшие главными причинами разногласий. Оно по-прежнему ставило двусторонний польско-советский пакт в зависимость от подписания СССР подобных договоров со странами Прибалтики и Румынией, что было необоснованно ни с правовой, ни с политической точки зрения, так как не касалось взаимоотношений СССР и Польши63. В итоге этой встречи советский представитель констатировал, что все сказанное посланником о будущем проекте не позволяет считать его новым предложением, а сами переговоры развивающимися64. Никаких заявлений или намеков на согласованность с Францией польским представителем не было сделано, а акцентировка им непрерывности переговоров с СССР выглядела как стремление подчеркнуть самостоятельность Польши в этом вопросе.

    В целом высказывания Патека свидетельствовали о том, что польское правительство по-прежнему рассматривало договор о ненападении с СССР не столько как соглашение, открывавшее путь к нормализации и улучшению польско-советских отношений, сколько как средство консолидации сопредельных с СССР стран под своим руководством. 1 Оно полагало, что если удастся синхронизировать подписание польско-советского пакта с аналогичными соглашениями СССР с другими его соседями, то это обеспечит Польше роль лидера этих государств и позволит выступить перед Советским Союзом от имени образованной таким образом группировки.‘Гегемония же в таком важном районе, как Центральная и Юго-Восточная Европа, открыла бы перед Польшей возможность, во-первых, отгородив СССР цепью послушных ей государств, оказывать влияние на его отношения с западным миром, во-вторых, подняла бы авторитет Польши в глазах Запада. Факту французской гегемонии в Центральной и Юго-Восточной Европе, установленной после первой мировой войны, пилсудчики противопоставляли надежды, что начавшееся после Локарно ослабление общих позиций Франции позволит постепенно вытеснить ее из этого района. В соответствии со своими великодержавными претензиями польская дипломатия добивалась перестройки франко-польского союза на началах равного партнерства.

    Эти идеи в форме практических вопросов внешней политики были рассмотрены Пилсудским и Беком в конце 1931 г. В результате обсуждения, вспоминал Бек в мемуарах, «мы пришли к выводу, что основы европейской политики все более подрываются, это требует от нас повышенной чуткости и занятия Польшей более обособленной позиции... Занятие такой позиции могло нам также дать возможность разрешить проблемы, поставленные в «завещании». По настоянию маршала их поделили на четыре группы: Гданьск, трактат о меньшинствах, Литва и Тешинская Силезия»65.

    Выдвинутый на первый план вопрос об укреплении польской позиции в Гданьске концентрировал проблему разрешения польско-германских противоречий, которая после Локарнских соглашений стала главной заботой польского правительства.

    Болезненное отношение польского правительства к международным обязательствам, предусмотренным договором об охране прав национальных меньшинств, наряду со стремлением оградить себя от злоупотреблений Германии этим договором имело подоплеку сугубо престижного характера. По условиям Версальского мира договор об охране прав национальных меньшинств распространялся на Польшу, Чехословакию, Румынию, Югославию, Грецию, Австрию, Венгрию, Болгарию и Турцию. Великие державы не были связаны никакими обязательствами в отношении проживающих на их территории национальных меньшинств, что служило одним из проявлений иерархического характера Версальской системы. Постановке вопроса об отказе от этих обязательств польское правительство придавало значение формального акта признания Польши великой державой. Другой аспект этого вопроса касался отношений с Германией: односторонний характер договора, распространявшего обязательства только на Польшу, давал Германии возможность использовать жалобы немецкого меньшинства в Лигу Наций для антипольской кампании.

    Характерно, что проблема взаимоотношений с СССР 11о была сформулирована самостоятельно. Это подтверждало неизменность принципиально враждебного отношения к Советскому государству, нашедшего в данном случае выражение в постановке ряда других вопросов, связанных с концепцией восточной экспансии польского империализма. Например, казалось бы частный вопрос взаимоотношений с Литвой во многом определял роль 11плыли среди прибалтийских стран. Опыт предшествующего десятилетия убеждал, что одной из причин неудачи попыток польского правительства образовать блок прибалтийских государств и занять в нем руководящее положение был польско-литовский конфликт66. Актуализация вопроса о польско-литовских отношениях свидетельствовала о том, что мысль о политической гегемонии в Прибалтике, одной из целей которой была антисоветская политика, не оставлена польским правительством.

    В другой части схемы, предполагавшей распространение влияния Польши вдоль всей западной границы СССР, польское правительство считало помехой Малую Антанту и особенно влияние Чехословакии. Поэтому откровенно захватнический тезис присоединения Тешин-ской Силезии концентрировал в себе более широкие чаяния правящих кругов Польши, направленные на ослабление политической роли Чехословакии в районе, который они считали потенциальной сферой польского влияния.

    В свете этих представлений, которым придавалось гораздо большее значение, чем позволяли самые оптимистические оценки перспектив их осуществления, активизация Франции на востоке Европы как в форме улучшения советско-французских отношений в двустороннем порядке, так и в форме привлечения Польши, была для последней крайне нежелательна. Заключение политического договора с СССР вообще не входило пока в планы польского правительства. Его больше устраивало состояние перманентных переговоров на эту тему, дававшее широкую возможность тактического маневрирования. Возобновление же переговоров под эгидой Франции невыгодно было также по соображениям престижа. Поэтому, когда после парафирования 10 августа 1931 г. советско-французского договора французское правительство постановило обусловить его подписание предварительным заключением советско-польского пакта, первым побуждением польской дипломатии было отказаться от этого непрошенного покровительства. Ее представители заявили, что Польша не будет возражать против советско-французского пакта, не связанного с советско-польскими переговорами67. Эту точку зрения отражала редакционная статья близкой к правительству «Газеты польской» от 23 августа «Франция и Советы», в которой наряду с положительной оценкой советско-французского сближения и осторожным замечанием, что «польское правительство было несомненно со всей лояльностью информировано о ходе переговоров союзной Францией», не содержалось никакого намека на взаимодействие Польши и Франции в этом вопросе68. Но французское правительство проявило большую настойчивость, применив не только прямое дипломатическое ■пиление41, но и широко используя тактику инспирации выгодных ему слухов. Несмотря на выдвинутое им словие о временном неразглашении факта парафировании советско-французского договора, оно неофициально способствовало распространению сведений об этом событии, дополненных вымыслами о роли восточных союзников Франции в советско-французском договоре. Американское агентство Юнайтед пресс распространило сообщение, будто пакт СССР с Францией уже подписан. ■>гн неточная информация, немедленно подхваченная мировой печатью, обросла дополнительными ложными свечениями, среди которых особенно выделялось утверждение', что советско-французский пакт будет сопровождаться договором о нейтралитете между Польшей и СССР и что якобы при переговорах в Париже оба доктора рассматривались как единое целое42.

    Понимая, что подобного рода информация служит целям, не имеющим ничего общего с интересами улучшения отношений СССР с Францией и Польшей, Советское правительство выступило с разъяснением действи-к'лыюго положения. 23 августа ТАСС распространило сообщение, в котором говорилось, что «в парижских переговорах ни в какой мере не затрагивались отношения договаривающихся сторон с третьими государствами, в том числе с Польшей; никаких переговоров между Москвой и Варшавой о пакте ненападения не ведется»43.

    Между тем настойчивость французского правительства оказала воздействие на Варшаву. Здесь поняли, что несогласие с намерением Франции связать франкосоветский и польско-советский пакты создаст впечатление далеко зашедшего охлаждения франко-польского союза при одновременной неурегулированности отношений на Востоке. Такое положение было невыгодно с внешнеполитической точки зрения и могло повести к росту внутреннего недовольства «санационным» правительством. Было решено без излишней акцентировки роли Франции предпринять в Москве демарш, который затем

    ',| Документы..., т. 15, с. 121.

    /,1! «Известия», 1931, 21 августа. 4«Правда», 1931, 23 августа.

    будет представлен как возобновление польско-советских переговоров.

    23 августа Патек представил Л. М. Карахану обещанный при первой беседе документ. Теперь он скромно заявил, что врученный им текст «не является каким-либо новым предложением», а служит лишь «подведением итогов тех переговоров, которые имели место в прошлом» 69. Он попытался вновь утвердить версию о советском предложении, якобы сделанном Польше осенью 1930 г. Но этот маневр был решительно отвергнут. Выводы, которые Л. М. Карахан сформулировал перед польским посланником с подчеркнутой четкостью: «...во избежание того, чтобы в сознании третьих лиц... беседа о пакте не преломилась, как ведение переговоров»,— не оставляли никакой почвы для измышлений на этот счет. «Важно,—констатировал заместитель наркома,— что в 1927 г. переговоры о пакте остановились ввиду крупнейших разногласий между СССР и Польшей, и важно, во-вторых, что после 1927 г. переговоры о пакте не возобновлялись ни в Польше, ни в Москве, и, в-третьих, что тот разговор, который у нас имел место, также не является возобновлением переговоров о пакте» 70.

    Тем не менее в связи с прибытием Патека на следующий день в Варшаву через Польское телеграфное агентство было сделано заявление, будто «в результате происходящего с 1926 г. обмена взглядами между польским и советским правительствами по вопросу о договоре о ненападении, польский посланник в Москве г-н Патек вручил 23 августа в Наркоминдел польский проект договора о ненападении» 71.

    Эта хотя и ограниченная поддержка с польской стороны сделала французскую пропаганду еще более активной. 26 августа французское агентство Гавас выступило с заявлением, пропитанным злостной фальсификацией советско-польских и советско-французских отношений. Вопреки фактам в нем утверждалось, что франко-советские переговоры были следствием советской инициативы, на которую Франция ответила, якобы убедившись, щ) союзная с нею Польша приняла аналогичное совет-

    • м>г предложение, сделанное осенью 1930 г. Заявление оканчивалось сообщением о скором возобновлении со-мгп ко-польских переговоров 72.

    Советское правительство не могло допустить подобною искажения фактов советско-французских и совет-

    • ко польских отношений. 27 августа ТАСС передало со-ощцспие по поводу информации Польского телеграфного нюитства о вручении Патеком «польского проекта до-| опора о ненападении». В сообщении были приведены красноречивые факты, свидетельствовавшие о вымыш-н миом характере информации. Представленный Патеком 23 августа документ характеризовался как шаг наша в сравнении даже с тем, что было достигнуто в оде переговоров до 1927 г., так как в нем воспроиз-

    и< »дился первоначальный советский проект 1926 г. и бы-ц| изложены те старые польские условия, которые в ГСП -1927 гг. Советское правительство признало неприемлемыми, с добавлением одного нового, ранее не выминавшегося. В сообщении отмечался факт немедленно-ю после вручения документа отъезда посланника в продолжительный отпуск, что служило еще одним под-терждением незаинтересованности правительства Польши в скором возобновлении переговоров73.

    Следующее опровержение ТАСС, от 28 августа, было направлено против измышлений французского агент-

    < I па 4*.

    В заключение М. М. Литвинов выступил 28 августа

    < шяплением представителям иностранной печати в Берите, в котором вновь опроверг все ложные сведения о

    • оветско-французских переговорах и состоянии советско-I юл неких дел, подчеркнув при этом, что «дело мира и

    ошений между странами не только не выиграет,

    и с корее страдает от затуманивания действительности и от лансирования сообщений, вводящих общественное мпишс в заблуждение». Нарком заявил о стремлении <'оистского Союза к конструктивному решению проблемы пактов о ненападении между СССР и заинтересованными в этом странами. «Советское правительство,— сказал он,— по-прежнему считает желательным заключение пактов со всеми странами, с которыми оно находится в непосредственном контакте» 74.

    Однако определенные круги во Франции и в Польше не прекратили дезинформации. Официоз «Газета поль-ска» и близкая к французскому МИД газета «Тан» соответственно 28 и 29 августа выступили с передовыми статьями, в которых повторялись измышления, содержавшиеся в предыдущих материалах французской и польской печати. Польская газета теперь самоуверенно писала о «согласованной и гармонической акции Франции и Польши»75. «Тан» же в категорической форме заявила, что «пакт о ненападении между Францией и СССР... будет заключен только в том случае, если Польша и Румыния будут также гарантированы от угрозы нападения со стороны СССР в форме ли непосредственного соглашения, или же соглашения трех держав. Без этого условия между Москвой и Парижем не будет заключен никакой пакт»76. Обе газеты обращали особое внимание на беспокойство Берлина, вызванное сообщениями о франко-советских и особенно польско-советских переговорах.

    В течение сентября 1931 г. французская дипломатия избегала обсуждения с советскими представителями связанных с пактом о ненападении вопросов. Лишь 23 сентября В. С. Довгалевскому удалось настоять на беседе с Вертело. В этот день французский представитель впервые заявил, что условием заключения франко-советского договора должно быть подписание аналогичного соглашения с Польшей. Хотя разговор этот имел предварительный характер, В. С. Довгалевский четко изложил позицию СССР: Советское правительство заинтересовано в заключении пакта о ненападении с Польшей 77 и не будет возражать, если французским представителям удастся убедить Варшаву снять неприемлемые для СССР условия и положить в основу пакта советско-французский проект, но оно не может согласиться на неразрывную связь между франко-советским и польско-советским пактами. Уступая твердой и ясной позиции советского представителя, Вертело признал, что Франция сможет подписать пакт не дожидаясь Польши, если будет уверена, что польский пакт близок к завершению 78.

    Визит в Берлин главы кабинета министров Франции П. Лаваля и министра иностранных дел А. Бриана, состоявшийся в сентябре 1931 г., не оправдал надежд сторонников франко-германского соглашения во Франции 79. Французское правительство оказалось перед необходимостью продолжить сближение с СССР и в этом направлении пыталось воздействовать на Польшу. Во время встречи с Залеским Бриан и Вертело предложили польскому министру вести переговоры с СССР на базе советско-французского проекта, текст которого был передан поверенному в делах Польши во Франции и Па-теку. Залеский сказал тогда, что текст советско-французского договора кажется ему приемлемым для польско-советского пакта, о чем В. С. Довгалевский сообщил 6 октября в НКИД СССР 80. На основании такого предварительного зондирования нарком вручил 14 октября временному поверенному в делах Польши в Советском Союзе письменное заявление, в котором ставился вопрос, «готово ли польское правительство подписать с Советским правительством такой же пакт о ненападении, какой парафирован советско-французскими уполномоченными» 81.

    30 октября Залеский, выступая в комиссии сейма по иностранным делам, заявил, что польское правительство «готово подписать пакт о ненападении с СССР»82. Но ответ на советское предложение был дан только через месяц после того, как оно было передано представителю Польши. Во время первой беседы на эту тему, состоявшейся 14 ноября между М. М. Литвиновым и Па-теком, польский посланник фактически отказался от согласия Залеского взять за основу советско-французский проект. Вопреки фактам он заявил, во-первых, что За-леский не располагал текстом франко-советского договора, а лишь прочел его из рук Вертело, во-вторых, будто, ознакомившись с содержанием проекта, Залеский нашел его подходящим для Франции, но якобы ничего не говорил французскому представителю о его приемлемости для Польши, в-третьих, будто сам Вертело, узнав изложенную в советском документе версию о его беседе с Залеским, сказал, что она построена на недоразумении 83.

    В соответствии с имевшимися у него инструкциями Патек сообщил, что польское правительство «не считает подходящим» для Польши текст советско-французского пакта и предлагает вернуться к проекту 1926 г., дополненному польскими поправками. Подписание пакта ставилось в зависимость от заключения Советским правительством договоров о ненападении с соседними странами от Финляндии до Румынии включительно84.

    Польское правительство лишь постепенно отказывалось от неприемлемых для СССР и ненужных условий, вроде специальной статьи о неприкосновенности прав и обязательств Польши перед Лигой Наций (решающим в снятии этой статьи стало ее отсутствие в советско-французском пакте), и с особым упорством отстаивало формулировки, которые по существу противоречили самому духу пакта о ненападении: в течение длительного времени Патек добивался изъятия статьи, обязывающей «не принимать участия ни в каких соглашениях, с агрессивной точки зрения явно враждебных другой стороне» 85.

    Польская сторона вынуждена была также уступить в вопросе о путях разрешения споров между договаривающимися государствами. После того как Франция сочла возможным сопроводить свой пакт с СССР конвенцией о согласительной процедуре, предусматривающей разрешение споров путем обсуждения в комиссии из представителей двух заинтересованных сторон, Патек оказался не в состоянии провести содержавшееся в польских проектах предложение об арбитражном разрешении споров. Польскому правительству не без влияния примера Франции86 пришлось снять также условие об одновременности заключения пакта и согласительной конвенции, которое в связи с отсутствием текста последней привело бы к новой отсрочке подписания соглашения в целом 87.

    Центральным пунктом противоречий, естественно, стало польское требование о связи советско-польского пакта с соглашениями между СССР, прибалтийскими странами и Румынией88. Несмотря на смягченную по сравнению с прежней формулировку этого условия, правительство СССР не могло допустить, чтобы в двустороннем договоре Советского Союза с Польшей регламентировались его отношения с третьими странами, от имени которых правительство Польши намеревалось выступать перед СССР. Претензии польского правительства в этом вопросе были обречены на неудачу также потому, что не находили поддержки у заинтересованных государств. Под влиянием новой международной ситуации, роста престижа СССР, под непосредственным воздействием франко-советских переговоров, правительства прибалтийских стран вернулись к мирной инициативе СССР и, независимо от маневров польской дипломатии, согласились возобновить с ним переговоры. В конце декабря 1931 г. НКИД СССР получил предложения финского и латвийского правительств о возобновлении переговоров по поводу пактов о ненападении без какого бы то ни было упоминания их связи с советско-польским пактом89.Эти переговоры между Советским Союзом, Финляндией и Латвией в короткий срок привели к подписанию советско-финского и советско-латвийского договоров (соответственно 21 января и 5 февраля 1932 г.).

    Гораздо сложнее обстояло дело с Румынией. Под давлением Франции она в январе 1932 г. приступила к обсуждению с СССР пакта о ненападении. Румынские политики хотели использовать поддержку Франции и Польши, которые поставили подписание своих договоров с СССР в зависимость от советско-румынского пакта.

    Советское правительство не могло удовлетворить выдвинутых требований и предлагало дополнить пакт специальной оговоркой о сохранении обеими сторонами своих позиций в спорном вопросе. В таком виде пакт обеспечил бы интересы мира в этом районе: его проект содержал специальную статью об отказе от войны как средства национальной политики, которая служила юридическим основанием для предупреждения военных конфликтов.

    Румыния не отступала от своих требований 90, рассчитывая, что при поддержке Франции и Польши их удастся навязать Советскому Союзу. Германская дипломатия, заинтересованная в изоляции Советского Союза, использовала трудности советско-румынских переговоров, чтобы сорвать намечавшееся сближение СССР с Францией и странами Восточной Европы. Польский посланник в Бухаресте сообщал в Варшаву, что немецкие дипломаты оказывают все возрастающее давление на румынское правительство, рекомендуя ему выдвигать максимальные требования в переговорах с Москвой91. В польской печати появились сообщения, что интриги германской дипломатии в Румынии находят поддержку в Лондоне 92.

    Позиция самого польского правительства в отношении Румынии была сложной. С одной стороны, рассчитывая парализовать германское давление и поддержать идею единства стран Центральной и Юго-Восточной Европы в их отношениях с СССР, польские дипломаты были заинтересованы в продолжении советско-румынских переговоров и с этой целью даже предлагали свое посредничество 93. С другой,— ставя судьбу советско-польского пакта в зависимость от аналогичного договора СССР с Румынией и учитывая трудноразрешимые разногласия между ними, они стремились обеспечить себе свободу рук, чтобы в случае изменения международной обстановки, сославшись на несогласованность советско-румынского пакта, отказаться от имеющейся договоренности с СССР.

    В течение января 1932 г. был рассмотрен последний из неурегулированных вопросов относительно редакции условия о том, что пакт о ненападении не может «ограничить или видоизменить международные права и обязательства, вытекающие из соглашений», заключенных ранее договаривающимися сторонами. Имея в виду антисоветские .аспекты ряда международных соглашений Версальской системы, участницей которых была Польша, и особенно ее военный союз с Румынией, прямо обращенный против СССР, советская дипломатия считала, что это условие нуждается в уточнении, которое констатировало бы отсутствие в прежних договорах «элементов агрессии». Польская сторона оказала сильное сопротивление этой формулировке, угрожая вновь выставить все свои прежние уже снятые возражения 94. Исход дела решило подписание советско-финского пакта и завершение переговоров СССР с Латвией, с одной стороны, и срыв Румынией переговоров — с другой. Во избежание изоляции польская дипломатия пошла на уступки в последней спорной формулировке и признала текст пакта согласованным. 25 января 1932 г. он был парафирован в Москве заместителем наркома иностранных дел Н. Н. Крестинским и посланником Польши

    С. Патеком.

    В первые месяцы нового года польское правительство не спешило с подписанием парафированного пакта по ряду причин. Во-первых, нормализацию отношений с СССР Пилсудский по-прежнему считал временным, тактическим шагом. Во-вторых, с формированием в феврале 1932 г. во Франции кабинета А. Тардье, бывшего откровенным противником франко-советского сближения, Франция затормозила переговоры с СССР. Так что правительство Польши могло теперь не опасаться недовольства союзницы промедлением в подписании пакта. Правительство Тардье официально потребовало, чтобы подписанию советско-французского договора предшествовал аналогичный советско-польский акт, а неофициально также поставило его в связь с советско-румынским пактом.

    В свою очередь польская дипломатия предприняла еще одну попытку представить как единое целое группу государств, с которыми СССР готов был заключить пакты о ненападении. При встрече с М. М. Литвиновым в Женеве в конце февраля 1932 г. Залеский заявил, что Польша не введет в силу свой пакт, пока не войдут в силу пакты СССР с прибалтийскими странами и Румынией, даже если промедление случится по вине последних 95.

    В марте 1932 г. советская дипломатия констатировала «замораживание» в реализации советско-французского и советско-польского пактов. Залескому, отстаивавшему старые формы взаимоотношений с Францией, пока удалось последовать за Францией в этом вопросе. Но Пилсудский и Бек, становившийся решающей после маршала фигурой в руководстве внешней политикой Польши, видели смысл такого внешнего проявления солидарности с Францией не в укреплении союза с ней, а в том, чтобы использовать отсрочку с подписанием пакта для новой попытки взять под контроль нормализацию отношений СССР с его западными соседями.

    Но весной 1932 г. вопрос улучшения отношений с Советским Союзом актуализировался в глазах польского правительства. Причиной тому было осложнение положения в Германии. Агония Веймарской республики сопровождалась небывалой по размаху пропагандистской кампанией за «ревизию» Версальского договора, ставшую лозунгом всех крайних националистических и фашистских группировок. Острые конфликты на грани военных столкновений возникали на протяжении всей германо-польской пограничной зоны, которую немецкие националисты называли «кровоточащей границей». Напряженным было положение в так называемом польском коридоре, на границе с Восточной Пруссией и особенно в Гданьске, где с января 1932 г. обострились отношения между польскими властями и сенатом свободного города, контролируемым гитлеровцами 96.

    «Исправление версальских несправедливостей» и «ревизия» послевоенных границ стали обычной темой дипломатических бесед и публичных выступлений членов германского правительства. Посланник А. Высоцкий вспоминал впоследствии, что польское дипломатическое представительство в Германии переживало тогда самые «нервозные и неприятные дни и месяцы его долголетней службы»; в германском МИД его принимали с «высокомерным равнодушием, как представителя ,»иллюзорного сезонного государства“». В исключительных, не соответствующих нормальному дипломатическому статусу условиях, оказалось также ведомство польского военного атташе в Берлине 97.

    Положение стало особенно напряженным, когда в апреле 1932 г. после неудачной попытки ограничить деятельность национал-социалистской партии правительство Брюнинга пошло на уступки и согласилось на легализацию фашистских военизированных отрядов. Осмелевшие гитлеровцы стали выступать с прямыми требованиями о передаче им власти, обещая разрешить все внутренние трудности путем расширения «жизненного пространства» за счет захватов прежде всего на Востоке. Речи фашистских главарей были полны угроз в адрес Польши.

    Обострение отношений между Польшей и Германией получило широкий отклик в Европе. Желательность уступок германским требованиям стала в тот период популярной темой в политических и дипломатических кругах западных держав. «Польша должна принести определенные жертвы, чтобы как гарантию иметь за собой весь мир»,— говорил итальянский посланник польскому военному атташе в Румынии в разговоре, происшедшем 18 марта 1932 г.98 Перспективу быть втянутыми в военный конфликт с Германией из-за Польши не одобряли в тот период английские правительственные круги и влиятельные политические группировки во Франции: к соглашению с Германией стремился не только тогдашний премьер Тардье, но и правое крыло> радикалов, чья партия имела серьезные шансы на победу в парламентских выборах в мае 1932 г.

    В этой обстановке польское правительство решило показать, что, имея в виду усиление напряженности отношений с Германией, оно заботится об укреплении положения на Востоке. В конце апреля после очередного провокационного выступления Гитлера Бек по заданию Пилсудского вызвал к себе редактора официоза «Газеты польской», влиятельного пилсудчика Б. Медзиньско-го и ведущего публициста той же газеты И. Матушев-ского и поручил им «завязать дружеский контакт с советским посланником Антоновым-Овсеенко и постараться убедить его... в готовности польской стороны перейти от своего рода состояния холодной войны к действительно лояльным и добрососедским отношениям»99. Следуя этой инструкции, которая, очевидно, не предусматривала никаких принципиальных решений политического характера, они, как вспоминал Медзиньский, часто встречались с советским представителем, обсуждали текущие дела.

    В НКИД СССР понимали, что возникшее вновь желание правительства Польши демонстрировать заинтересованность в сближении с СССР продиктовано внешними причинами (временной неясностью в ориентации Германии и Франции в связи с неустойчивостью их внутриполитической ситуации), и считали, что это положение следует использовать для урегулирования нерешенных практических вопросов. «Само собой разумеется,— писал 22 апреля член коллегии НКИД СССР Б. С. Стомоняков в письме к В. А. Антонову-Овсеенко,— что эта мирная вынужденная позиция Польши не идет вразрез с нашими интересами... Мы дали уже согласие полякам в ответ на их неофициальный зондаж заключить с ними ряд технических соглашений независимо от развития переговоров о пакте. Мы стремимся далее при разрешении всех текущих вопросов идти по возможности навстречу полякам, избегая всяких обострений» 100.

    Было и другое обстоятельство, которое заставляло польское правительство ускорить подписание советско-польского пакта о ненападении. К этому времени независимо от Польши были подписаны советско-финский и советско-латвийский пакты, завершила переговоры и Эстония. Пассивность правительства Польши грозила утратой даже видимости единства с прибалтийскими странами, которую польское правительство так усердно пыталось создать на протяжении многих лет. Сопротивлялась пакту одна Румыния, неуступчивость которой стала для польского правительства обременительной. Во время встречи с румынским королем в апреле 1932 г. Пил-судский пригрозил подписать пакт не дожидаясь Румынии101, что на самом деле считал тогда крайней мерой.

    Залескому, который в отличие от Пилсудского и Бека был последовательным сторонником французской ориентации и считал, что подписание польско-советского пакта в отрыве от аналогичного советско-румынского соглашения не только ослабит союз Польши и Румынии, но и повредит польско-французским отношениям, было поручено еще раз повлиять на румынскую дипломатию в благоприятном пакту духе. Возобновились также его и Бека беседы о пакте с руководителями советской внешней политики, о чем польские газеты сообщали с нарочитой многозначительностью102, хотя никаких конкретных предложений польская сторона поначалу не делала 7Э.

    Лишь через месяц, 24 мая 1932 г., во время встречи М. М. Литвинова с Залеским в Женеве, в ответ на замечание наркома, что лучшим средством воздействия на Румынию было бы подписание советако-польского пакта, польский министр сказал, что не исключает такой возможности. С советской стороны было дано согласие на новую попытку посредничества Польши в советско-румынских переговорах. Тогда же было условлено, что в случае готовности Румынии переговоры могут быть возобновлены в Женеве примерно в середине июня 103.

    Происшедшая в это время смена правительства в Германии ускорила подписание советско-польского пакта независимо от Румынии. Новый, сформированный Ф. Папеном кабинет, представлявший собой коалицию прусских юнкеров и известных антипольокими настроениями генералов рейхсвера, отнесся покровительственно к нацистским боевикам, возглавлявшим направленную против Польши «ревизионистскую» кампанию. Особенно же неблагоприятным с польской точки зрения было то обстоятельство, что в международных делах правительство Папена стояло на позиции франко-германского соглашения, грозившего Польше изоляцией. На конференции в Лозанне, созванной западными великими державами в июне 1932 г. для решения вопроса о германских репарациях, Папен предложил главе нового французского кабинета Э. Эррио целый ряд мероприятий по сближению, вплоть до союза, и сотрудничество генеральных штабов. Эти предложения не были приняты 104, но сам факт их постановки свидетельствовал о перспективе таких сдвигов в расстановке политических сил в Европе, которая не могла не беспокоить Польшу. Кроме того, Германия выдвинула идею консультативного пакта Франции, Англии, Германии и Италии, которая хотя и была отклонена в тот момент105, отражала весьма неблагоприятную для малых и средних государств тенденцию к открытой гегемонии западных великих держав в международной политике. По вопросу о репарациях были приняты такие решения, которые в политическом смысле означали вынужденное отступление Франции от защиты версальского статус-кво, что в перспективе делало неизбежным удовлетворение германских требований путем уступок в наиболее слабых звеньях послевоенного устройства, к числу которых относились польско-германские территориальные противоречия106. Потерпев неудачу в попытках добиться своих целей путем соглашения с Францией, правительство Папена перешло к методам угроз и политического давления. В июле 1932 г. германский военный министр К. Шлейхер публично заявил, что если «равноправие» Германии в области вооружений не будет признано, она осуществит его явочным порядком. Папен подтвердил эту угрозу, заявив, что Германия добьется фактической возможности вооружаться. Одновременно был проведен ряд мероприятий военного характера 107, в том числе маневры германских войск вблизи польской границы108. Требования территориальных уступок со стороны Польши высказывались в Германии официальными лицами. «Перед немцами,— говорил, например, в августе 1932 г. статс-секретарь МИД Б. Бюлов,— стоит так же остро вопрос относительно границы с Польшей. К этому вопросу немцы имеют намерение приступить после благоприятного разрешения вопроса о равноправии в воору-ружении. Не без основания... поляки волнуются» 109.

    Однако несмотря на сгущающиеся тучи аптиполь-ской политики Германии, правительство Польши усмотрело в сложившейся ситуации элементы, которые расценило как фактор будущего урегулирования польско-германских отношений. До сих пор главной причиной слабости внешнеполитических позиций Польши пилсудчики считали сотрудничество СССР с Веймарской республикой на основе заключенного в Рапалло в 1922 г. соглашения. Обвинения в антипольской политике, не лишенные оснований в отношении Германии, были насквозь ложными применительно к Советскому Союзу, неизменно проявлявшему готовность к нормализации отношений с Польшей. Роль аванпоста капитализма на границе с государством, представляющим социалистическую систему, долгое время служила как бы визитной карточкой буржуазно-помещичьей Польши перед западными державами.

    Культивирование антисоветизма и клеветы на советскую политику было необходимо пилсудчикам для идеологического обоснования собственных устремлений на Восток и оправдания проводимой ими политики национального угнетения на территории Западной Украины и Западной Белоруссии. Исходя из подобных представлений о причинах внешнеполитической слабости Польши, ее правящие круги видели залог изменения положения к лучшему в напряженности советско-германских отношений. Такая перспектива приближалась по мере активизации фашистских сил в Германии. Значительный шаг в этом направлении представляло правительство Папена, которое, включая самые реакционные элементы юнкерства и военщины и потворствуя нацистам, способствовало росту в стране настроений антикоммунизма и антисоветизма.

    И хотя успех германских националистов и шовинистов представлял непосредственную опасность для Польши, «Газета польска» не без удовлетворения писала, что антикоммунистическая политика правительства Папена и «тени кронпринцев и юнкеров», окружающие новый кабинет,— все это не может не повлиять отрицательно на состояние советско-германских отношений87. Полагая, что советско-германская напряженность повысит перед Германией значение Польши, Пил-судский решил выяснить, не согласится ли германское правительство на урегулирование отношений в двустороннем порядке, без вмешательства западных держав. С этой целью по его приказу в день открытия Лозаннской конференции 15 июня в свободном городе

    Гданьске, находившемся под контролем комиссара Лиги Наций, был организован провокационный маневр, ставший известным под названием «аферы „Вихрь“» и рассчитанный на демонстрацию перед Германией военной силы Польши и решимости к действию 110. В то же время польская сторона дала понять, что в своих намерениях в отношении западного соседа она ориентируется не на военный конфликт, а на мирное соглашение. Эта идея нашла место на страницах официозной «Газеты польской», опубликовавшей 15 июня обширную корреспонденцию из Парижа, посвященную проблеме польско-германских отношений. Лейтмотивом ее была формула: «самый худший компромисс всегда лучше, чем самая справедливая война»111. Германское правительство, сделавшее более крупную ставку в Лозанне, не приняло польского предложения, выраженного в такой своеобразной форме. Гданьский сенат направил жалобу в Лигу Наций, где великие державы с нескрываемым раздражением осудили Польшу.

    Другой, несравненно более удачной и объективно значимой мерой польского правительства, направленной на укрепление международных позиций Польши, было принятое в середине июня решение не оттягивать больше подписание пакта с СССР. 15 июня Бек телеграфировал в Женеву Залескому, что Пилсудокий намерен не поддаваться на уговоры Румынии об отсрочке, чтобы это не привело к слишком большому разрыву во времени между действиями Польши и прибалтийских стран112. Представители последних, подписав договоры, обсуждали уже с Советским правительством сроки их ратификации. Это обстоятельство несомненно подстегивало пил-судчиков, которым важно было теперь хотя бы соблюсти синхронность с другими соседями СССР. Наряду с этим немалую роль в решении польского правительства сыграла обстановка на Западе, определенная характером переговоров и постановлений конференции по германским репарациям. Несмотря на то что советская сторона настаивала на скорейшем подписании советско-польского пакта вне связи его с советско-румынскими переговорами, а Пилсудокий уже признал в принципе допустимым такое решение, польская дипломатия медлила с окончательным ответом до тех пор, пока не прояснились основные тенденции Лозаннской конференции. Залеский продолжал посредничать в переговорах между СССР и Румынией, заведомо саботируемых последней. Только 5 июня Залеский сообщил М. М. Литвинову, что Патеку поручено завершить в Москве переговоры. Подписание же пакта о ненападении между СССР и Польшей состоялось 25 июля 1932 г.113

    Политическое содержание соглашения было выражено в преамбуле, где говорилось, что договор о ненападении является развитием и дополнением подписанного СССР и Польшей «пакта Келлога», содержавшего отказ от войны как средства международной политики. Договаривающиеся стороны заявляли, что их целью являются сохранение мира между их странами, который служит значительным фактором всеобщего мира, и устранение мирным путем всего, «что противоречило бы нормальному состоянию отношений».

    Советско-польский договор наряду с исключением войны из арсенала средств государственной политики давал определение агрессии. «Действием, противоречащим обязательствам настоящей статьи,— говорилось в статье 1, содержащей ожаз от войны,— будет признан всякий акт насилия, нарушающий целостность и неприкосновенность территории или политическую независимость другой договаривающейся стороны, даже если бы эти действия были осуществлены без объявления войны и с избежанием всех ее возможных проявлений»114. Такой формулы не было ни в «пакте Келлога», ни в советско-французском договоре. Она явилась важным элементом развития теории международного права и стала основой развернутого определения агрессии, предложенного СССР на конференции по разоружению в 1933 г.

    Отказ от войны дополнялся обязательством не участвовать ни в каких соглашениях, враждебных другой стороне, и не оказывать помощи и поддержки, прямой или косвенной, нападающей стороне.

    Исчерпывающая оценка договора с Польшей была дана в советской печати. «Правда» в передовой статье от 30 июля подчеркивала его значение для дела укрепления всеобщего мира. В редакционной статье газеты «Известия» за то же число говорилось, что Советский Союз всегда стремился к мирным отношениям с Польшей и что пакт о ненападении может стать основой для развития дружественных отношений между советским и польским народами. Обе газеты подчеркивали, что нельзя ограничиться подписанием пакта о ненападении. Нужно стремиться к устранению всего того, что мешает развитию прочных и дружеских отношений между двумя странами 115.

    О том, что совпадение подписания советско-польского пакта с решениями Лозаннской конференции имело в глазах польского правительства особый смысл, свидетельствовало выступление «Газеты польской» накануне подписания пакта. В редакционной статье от 22 июля под заголовком «Ось мира» 116 проводилось сопоставление достигнутого в Лозанне «соглашения о доверии» между Англией и Францией, возникшего в результате опасений британской дипломатии перед возможностью франко-германской договоренности за ее спиной, с готовым к подписанию пактом о ненападении между СССР и Польшей. Если первое соглашение, в тексте которого говорилось о желании договаривающихся совместными усилиями установить «согласие и мир» в Европе, символизировало первостепенную роль Англии и Франции в «версальской» Европе, то второе, по мысли авторов статьи, должно было обеспечить Польше место в иерархии великих держав. Беспочвенно полагая, что, с одной стороны, лозаннские решения знаменуют некий поворот в политике Англии, означающий якобы отказ от принципов Локарнских соглашений, а, с другой,— будто пакт с СССР дает правительству Польши привилегию контроля над отношениями социалистического государства с остальным миром, авторы статьи выдвигали даже конкретную схему группировки стран, с которыми Польша готова была бы делить руководство Европой: «Лондон — Париж — Берлин — Варшава — Москва,— говорилось в статье,— от взаимоотношений на этой линии зависит мир в Европе, ее сила, развитие и будущее. То, что Варшава лежит на этой линии, объясняется географическими причинами, которые накладывают на польскую политику тяжелые обязательства и тяжелую ответственность. Мы ответственны за мир в Европе, как и великие державы. Поэтому наша политика является европейской политикой. Стремление Польши к великодержавности не является выражением наших амбиций, а следует только из понимания наших обязанностей» 117.

    Признавая, что политика Германии с ее требованиями ревизии мирных договоров и все более громкими призывами к реваншу пока плохо вписывается в намеченную схему, газета все-таки выражала оптимистическую надежду на присоединение ее к «оси мира». Хотя подобные рассуждения не опирались на сколько-нибудь реальные предпосылки, в них отражались как раз те аспекты конкретно-политической программы, которые польское правительство считало наиболее существенными. Главную свою цель оно видело в соглашении с Германией. Осуществление ее откладывалось из-за неблагоприятной позиции германского правительства. Но в правящих кругах Польши рассчитывали, что в результате внутриполитического кризиса, переживаемого Германией, там будет в конце концов сформировано такое правительство, которое пойдет на сближение с Польшей. Широко было распространено мнение, что внутриполитическая неустойчивость нейтрализует опасность ревизионистских тенденций Германий. «Не стоит... предвидеть уменьшения внутренних трудностей в Германии, а скорее их увеличение, что естественно ослабит агрессивную силу этого государства во внешнеполитической области»,— таков был вывод Пилсудского в результате обсуждения летом 1932 г. с Высоцким, польским посланником в Германии, положения в этой стране118.

    Осенью 1932 г., обсуждая с французским военным атташе политическое положение в Европе, Пилсудский говорил с пренебрежением, что не видит повода бояться страны, в которой трижды в течение одного года проводились выборы в парламент.

    В складывавшейся в капиталистической Европе обстановке, основные тенденции которой — стремление германского империализма к восточной экспансии и намерение западных держав удовлетворить Германию за счет третьих стран — заключали опасность для территориальной целостности и политической независимости Польши, нормализация отношений с СССР, отстаивавшим мир и демократические принципы международных отношений, объективно становилась одним из самых существенных факторов укрепления ее внешнеполитических позиций. Реализация заложенных в этом возможностей зависела от того, послужит ли взятое на себя польским правительством обязательство о ненападении принципиальным поворотом в его отношении к СССР, основанным на отказе от проводимой ранее политики враждебности.

    Ближайшие события показали, что польская сторона не смогла оценить всю важность нормализации и развития отношений с Советским Союзом. В своем согласии завершить столь сложные и продолжительные переговоры по поводу пакта о ненападении она видела служебную меру, которую надеялась использовать, чтобы обеспечить Польше место в иерархии западных великих держав. Официальные представители Польши в Румынии, например, откровенно излагали эти цели, чтобы оправдать перед союзницей несогласованный с нею шаг. «Говоря о самом пакте,— писал в ноябре 1932 г. в Варшаву польский военный атташе в Румынии Михалов-ский о своей беседе с начальником штаба румынской армии генералом^Лазареоку,— я уточнил, что он является политическим "и тактическим актом, создающим для нас удобное положение умиротворителей Восточной Ев-

    ропы, и делает возможными определенные шаги как в Женеве, так и на почве европейской политики, не говоря уже о стремлении создать единый фронт вдоль восточной границы» 119.

    Формула создания с помощью системы пактов о ненападении с СССР единого антисоветского фронта государств вдоль советской границы считалась в правящих кругах Польши одним из немногих реальных, как им казалось, в сложившихся условиях вариантов антисоветской политики и была главным аргументом, с помощью которого польская дипломатия воздействовала на Румынию, агитируя за подписание советско-румынского пакта. Начальник генерального штаба генерал Я. Гонсеровский, ссылаясь на установки дипломатического ведомства, данные польской миссии в Бухаресте, следующим образом инструктировал польского военного атташе: «В беседах на тему пакта о ненападении,— говорилось в посланной им 6 сентября директиве,— вы должны строго опираться на инструкции нашей миссии. Что касается комментариев с военной точки зрения, то в этом отношении принципиальным аргументом, указывающим на целесообразность наших действий, является стремление к поддержке единого антисоветского фронта с севера на юг»120. В ответных донесениях Михалов-ский сообщал, что румынская армия, как и широкая общественность, хотя и понимает смысл концепции антисоветского фронта, но оценивает его не так серьезно, как это делается в Польше, в частности, не придает значения включению в единый фронт Прибалтики ".

    В официальной пропаганде эта идея, выражавшая тенденцию к политической экспансии на Восток, маскировалась рассуждениями о том, что начатая Польшей политика в отношении СССР представляет собой совершенно новую форму международных отношений, будто бы делавшую Польшу посредником между СССР и капиталистическим миром и тем самым якобы ставившую Советское государство в некую зависимость от нее 10°.

    Конечно, в обстановке тех лет единый антисоветский фронт и попытки создать на таком фундаменте гегемонию Польши в близлежащем районе были целями, не имевшими сколько-нибудь реальных предпосылок для осуществления. Ни того, ни другого не принимали всерьез и не признавали государства, на руководство которыми Польша претендовала.

    Разоблачая империалистический характер политики правительства «санации», польские коммунисты вскрывали подлинный смысл маневров дипломатии Пилсуд-ского, в результате которых оформление уже согласованного пакта затянулось почти на год. Орган КПП «Новы пшеглёнд» писал, характеризуя причины проволочек, что правительство применяло все средства — «интриги и давление, дипломатические увертки и приманки, чтобы снова склонить балтийские государства к принципу „круглого стола“», который означал противопоставление СССР группе государств во главе с Польшей. Но прибалтийские страны опередили Польшу, раньше подписав и ратифицировав свои пакты с СССР и не поддержав тем самым ее стремления к гегемонии. «То, что польская делегация в конце концов вынуждена была подписать пакт,— говорилось в этой статье — является успехом мирной политики СССР» 101.

    В свою очередь Румыния проявленной ею неуступчивостью в вопросе нормализации отношений с СССР теперь осложняла задачу польской дипломатии по созданию хотя бы видимости единого антисоветского фронта. В таких условиях промедление с ратификацией уже подписанного советско-польского пакта было необходимо польскому правительству как последний шанс подогнать действия союзницы под разработанную в Варшаве схему и в то же время рассматривалось им как средство, с помощью которого, по его мнению, можно было попытаться заставить Советское правительство уступить требованиям Румынии.

    образом от Бека, как бы покровительственного отношения к СССР, как к государству, которое еще не получило юридического признания у стран, непосредственно с ним соседствовавших» (Gawroñski J. Moja misja w Wiedniu, s. 33).

    101 Rada J. Pakit o nieagresji.— «Nowy Przegl^d», 1932, N 7—8, s. 23—24.

    Крайне неблагоприятной с польской точки зрения была восточная политика Франции. Вспоминая этот период, Бек признавался позже: «Отношения (с Францией.— И. М.) мы имели нелегкие, иногда даже неприятные. Источником трудностей не были германские дела. Главной причиной была русская проблема. При этом во французском сознании все еще жила „несчастная Польша“» 121. Рассуждая категориями периода военной интервенции и политики «санитарного кордона», монтировавшегося в 20-е годы Францией вокруг СССР, польское правительство считало, что улучшение советско-французских отношений обесценит для Франции ее союз с Польшей и ослабит позиции последней как возможного посредника между СССР и капиталистическим миром. Влияние Франции в странах Малой Антанты, в том числе и в Румынии, противоречило польским намерениям установления гегемонии на востоке Европы. Раздражало и тяготило правящие круги Польши ее положение младшего партнера Франции. Поэтому целью польской политики стала перестройка франко-польского союза на началах равного партнерства. С этой тенденцией в значительной степени была связана отставка Залеского, действовавшего в духе старых принципов взаимоотношений с Францией, и замена его на посту министра иностранных дел Ю. Беком в ноябре 1932 г. Формально было объявлено о чисто персональных изменениях. Но новый министр известен был плохой репутацией во Франции и испытывал к этой стране глубокую личную неприязнь 122. Так что его назначение, по общему мнению, отразившемуся на страницах оппозиционной печя-ти 123, означало, что центр тяжести внешнеполитической ориентации правительства Польши перемещается из сферы союза с Францией в другую область.

    Элементы соперничества с Францией в восточной политике оказывали влияние как на тактику, так и на принципиальные решения польского правительства, зачастую ускоряя дело в ходе переговоров относительно пакта о ненападении с СССР. На последнем этапе, когда в советско-польском пакте оставались лишь согласование вспомогательных условий и ратификация, польская дипломатия видела одну из своих задач в том, чтобы не позволить Франции опередить себя в завершении переговоров с Советским Союзом.

    Как только стало известно, что кабинет министров Франции в начале августа принял решение возобновить советско-французские переговоры и убедить Румынию последовать своему примеру105, польская дипломатия очень оживилась, стараясь выполнить свою посредническую роль между СССР и Румынией. В последних числах августа вице-министр Бек, уже тогда, благодаря близости к Пилсудскому, сосредоточивший в своих руках основные нити польской внешней политики, посетил Бухарест, чтобы на месте выяснить румынскую позицию 106. Очевидно, результаты были необнадеживающими: вопрос советско-румынского пакта о ненападении сделался орудием борьбы за преобладающее влияние между различными группировками правящих кругов Румынии, и его решение зависело теперь от соотношения внутриполитических сил и исхода соперничества между ними. Предвидя невозможность совмещения сроков заключения советско-польского и советско-румынского пактов, польское правительство поручило своим дипломатическим и военным представителям в Бухаресте загладить недовольство румынских реакционных кругов, подчеркивая общность интересов в рамках антисоветского военного союза 107.

    Дальнейшее посредничество в советско-румынских переговорах, руководство которым теперь принадлежало Беку, шло по линии акцентирования антисоветского характера польско-румынских отношений и вскоре было сведено на нет. Сначала был дезавуирован предложенный Залеским М. М. Литвинову 23 июня 1932 г. в Женеве проект советско-румынского договора, повторивший в основном советско-польский пакт. Вместо него 13 сен-

    10Г) Документы и материалы..., т. 5, с. 536—538; Документы..., т. 15, с. 451—452.

    loe «Gazeta Polska», 3.IX 1932.

    107 С А КС PZPR, 296/11, t. 30, к. 47, 50.

    тября Патек представил в НКИД СССР другой текст, ни словом не упоминавший о существовании территориального спора между СССР и Румынией. К тому же оказалось, что аналогичный проект уже выдвигался ближайшим сотрудником Бека Т. Шетцелем, сменившим в июле 1932 г. в Женеве Залеского в его посреднической между СССР и Румынией роли, и был сразу отклонен М. М. Литвиновым. Лишь для видимости переработки к тексту, предложенному Патеком, добавлялся заключительный протокол, отражавший некоторое сближение советской и румынской точек зрения в вопросах, составлявших существо разногласий 124.

    Советские представители хотя и не считали новое польское предложение лучшим вариантом, все-таки не отказались от обсуждения и постарались, дополнив польский текст ранее одобренными румынской стороной формулировками, сделать его приемлемым для обеих заинтересованных сторон. Однако эти предложения не были приняты румынским правительством.

    16 октября 1932 г. советская печать опубликовала интервью М. М. Литвинова представителю ТАСС125, в котором излагалась история советско-румынских переговоров и говорилось, что у Советского правительства сложилось мнение об отсутствии подлинной заинтересованности партнера в заключении пакта о ненападении.

    Тенденция румынского правительства к срыву переговоров была очевидной. В связи с этим выдвинутое правительствами Франции и Польши условие о зависимости их договоров с СССР от советско-румынского пакта потеряло смысл. Конструктивный подход французского правительства, возглавляемого Э. Эррио, сделал реальным быстрое и безусловное подписание советско-французского пакта о ненападении и заключение торгового договора.

    Чтобы не дать Франции опередить себя в этом вопросе, польское правительство пожертвовало маркой политического единства с Румынией. В короткий срок без искусственных препятствий был выработан и обсужден текст конвенции о согласительной процедуре, дополнившей и завершившей общий договор. 23 ноября она была подписана в Москве М. М. Литвиновым и С. Патеком, 27 ноября, на два дня раньше подписания советско-французского пакта, президент Польской республики ратифицировал советско-польский пакт о ненападении с конвенцией о согласительной процедуре. 23 декабря 1932 г. в Варшаве состоялся обмен ратификационными документами, после чего договор вступил в силу.

    Комментируя ратификацию, центральные органы советской печати — «Правда» в передовой статье «Новая победа мирной политики СССР» и «Известия» в передовой статье «Победа дела мира» подчеркивали, что улучшение на основе пакта о ненападении отношений между СССР и Польшей является значительной победой дела мира, так как создает гарантии добрососедских отношений с самым крупным соседом Советского Союза на западе, которому империалистические силы долгое время отводили роль главного плацдарма интервенции против социалистического государства 126.

    В оценке, данной пакту «Газетой польской», также констатировалось, что на основании заключенного договора «мир на большом участке Европы имеет шансы быть прочным». Конечно, при этом не обошлось без предвзятых, отражающих неосуществленные помыслы польского правительства утверждений относительно связи между советско-польским пактом и аналогичными договорами с другими соседями СССР и о якобы ведущей роли Польши в комплексе этих мероприятий 1И. Однако подлинное значение советско-польского пакта о ненападении соответствовало не этим надуманным формулам, а было актом, расширявшим платформу нормализации двусторонних отношений и создававшим предпосылки для взаимодействия на европейской арене, что в международной обстановке тех лет наиболее полно отражало интересы советского и польского народов.

    Важным фактором, повлиявшим на завершение советско-польских и советско-французских переговоров относительно пактов о ненападении, был рост политической напряженности в Европе. В ответ на отказ Франции удовлетворить путем переговоров требование Германии о «равноправии» в вооружениях германское правительство выполнило угрозу об уходе с конференции по разоружению, отказавшись участвовать в заседании бюро конференции, назначенном на сентябрь 1932 г. Параллельно оно расширило пропаганду в пользу «ревизии» территориальных условий Версальского мира. При этом США и Италия стали открыто на сторону Германии и оказывали давление на Францию и Англию. В конце концов совещание пяти держав (Великобритании, Германии, Италии, США и Франции) в решении, принятом 11 декабря 1932 г., рекомендовало конференции по разоружению руководствоваться принципом предоставления Германии «равенства прав в системе, дающей безопасность всем нациям» 127, после чего германское правительство согласилось вернуться на конференцию.

    Это решение представляло важную веху в формировании нового политического положения в Европе. Во-первых, оно означало новую уступку требованиям Германии и прямое отступление от условий договорной системы «Версаля» путем пересмотра западными державами утвержденных ими самими принципов. Во-вторых, в нем обозначилась тенденция решения международных проблем в узком кругу западных великих держав и подчинения остальных государств их воле. Перед Польшей возникла практическая опасность стать объектом соглашения между Германией и западными государствами. Напуганная опасностью войны буржуазная общественность Европы охотно обратилась к мысли задобрить Германию согласием на территориальные уступки за счет Польши. Европейская печать открыто обсуждала конкретные проекты передачи Германии польского Поморья, проведения экстерриториального пояса через польский коридор и т. д.128

    Все это объективно создавало общность интересов СССР и Польши как в отражении германского «натиска на Восток», так и в сопротивлении тенденции диктата западных держав в международных вопросах.

    Трезво оценивая характер происходивших в Европе перемен, Советское правительство с должным вниманием относилось к тому аспекту нормализации отношений на основе пакта о ненападении, который был связан с перспективой советско-польского сближения в области международной политики. В материалах советской печати, посвященных акту ратификации советско-польского договора о ненападении, были сформулированы принципы и цели такого сближения и взаимодействия. «Мы протягивали руку, предлагая политику мира всем государствам,— говорилось в статье «Известий»,— и если одни давали на это дружественный ответ раньше, чем другие, то можно говорить только об их переориентации... Мы хотим жить в мире и сотрудничестве... со всеми государствами... и боремся только против тех, кто борется против нас, подготовляя против нас войну» 129. В передовой «Правды» подчеркивалось, что согласие польского правительства на пакт о ненападении с Советским Союзом было связано с «резким обострением польско-германских противоречий»130. В таком контексте сам факт заключения договора означал морально-политическую поддержку Польши против притязаний Германии.

    Польское правительство, руководствуясь старыми догмами антисоветизма и преувеличивая собственные возможности на международной арене, оказалось не в состоянии оценить во всем объеме значение нормализации советско-польских отношений в системе внешней политики Польши. Положительный сдвиг в этой области оно рассматривало лишь как служебный фактор при подготовке самостоятельного, в отрыве от западных держав, урегулирования польско-германских отношений.

    Соглашение с Германией было принципиальной целью польской политики, для осуществления которой в начале 30-х годов, по мнению Пилсудского, настало время. И хотя конкретная обстановка, казалось, мало благоприятствовала практической постановке этого вопроса — правительство Папена и сменившее его правительство Шлейхера в Германии проводили резко антипольскую политику — польская дипломатия в конце 1932 г. возобновила попытки наведения мостов для будущего соглашения с Германией. В начале ноября новый вице-министр иностранных дел Я. Шембек совершил деловые поездки в Париж, Лондон и Берлин. Ему было поручено ознакомить германских представителей с мнением польского правительства о положении во взаимоотношениях Польши и Германии. «Я должен был сказать там,— писал позже Шембек,— что отношения обоих государств находятся в таком состоянии напряжения, что если не найдется разумного модус вивенди, дело может дойти до неизвестно ка,ких осложнений»131. В Берлине он имел беседу с министром иностранных дел Германии К. Нейратом, из которой вынес впечатление, что трудно надеяться на какую-либо стабилизацию отношений, но, наоборот, следовало ожидать новых осложнений 132.

    Первые неудачи не остановили новое руководство польской дипломатии. В декабре Высоцкий по поручению Бека провел ряд встреч с влиятельными немецкими политиками с целью выяснить их взгляд на перспективы нормализации польско-германских отношений. В беседе с Папеном он поинтересовался мнением бывшего канцлера о том, «возможно ли и на каких условиях ослабление польско-германской напряженности без обсуждения тех вопросов, которые связаны с так называемой ревизионистской политикой Германии в отношении Польши»133. Так сформулированный вопрос свидетельствовал о том, что «санациоиная» дипломатия с самого начала искала ослабления польско-германских противоречий в паллиативах, не обеспечивающих жизненных интересов Польши. Идею соглашения при сохранении территориальных претензий Германии к Польше Гитлер затем ловко использовал для выигрыша времени на военную подготовку.

    Ответ был отрицательным, но с точки зрения польского правительства не безнадежным. Папен заявил, что улучшение отношений возможно только на базе разрешения территориальных разногласий, но добавил при этом, что «польско-германские пограничные споры являются вопросом меньшего значения, разрешение которого не должно встретиться с принципиальными трудностями, в сравнении с грозящей Европе опасностью социального переворота. Большевизм грозит не только Германии, но и Польше» 119.

    Антисоветский аспект рассуждений Папена был воспринят в Варшаве как залог повышения роли Польши, в германской политике. Одновременно польская дипломатия констатировала рост заинтересованности ее позицией со стороны СССР. Например, 10 января 1933 г., как сообщал Высоцкий в Варшаву, его посетил советник полпредства СССР в Берлине. Темой беседы стала активизация в Германии пропаганды территориальной «ревизии». При этом советский представитель не только осудил проводимую с ведома германского правительства кампанию, но в своих высказываниях воспользовался такими аргументами, которые доказывали польскую принадлежность территорий, бывших объектом германских претензий. В МИД Польши этот визит был расценен как попытка установления «советско-польских контактов на почве общих интересов против Германии». Хотя сотрудники польского представительства получили задание продолжать беседы с советским представителем, целью их было, как следовало из посланной в Берлин инструкции, не установление реального политического взаимодействия, а лишь запугивание Германии такой возможностью: в инструктивном письме говорилось, что было бы желательно, чтобы сведения об этих контактах стали известны в германском МИД 12°.

    Такое положение было расценено пилсудчиками как достаточная основа внешнеполитической стабилизации. Не допуская мысли о том, что обострение советско-германских противоречий неизбежно поставит Польшу перед альтернативным выбором, они на длительный срок запланировали курс, который, заведомо отдавая предпочтение западному соседу, демагогически окрестили политикой «равновесия между Востоком и Западом». В практической плоскости эта формула была развернута в передовой статье новогоднего номера «Газеты поль-

    119 Wojciechowski М. Polska i Niemcy..., s. 122—123.

    120 AAN MSZ, P III, w. 47, t. 4; Wojciechowski Ai. Polska i Niemcy..., s. 124.

    ской», принадлежавшей перу Медзиньского. Статья называлась «Между Западом и Востоком». В ней подчеркивалось, что положение в рассматриваемый момент характеризуется, с одной стороны, прогрессом в нормализации советско-польских отношений, а с другой — сохранением напряженности на западной границе. В соответствии с вынесенной в заглавие статьи формулой внешнеполитической ориентации было сделано заявление о том, что польское правительство полно решимости добиваться улучшения отношений с Германией. С этой целью, говорилось в статье, оно готово «в любой момент» подписать пакт о ненападении 121.

    Важные политические события, которыми начался 1933 г., резко изменили расстановку сил в Европе и подтвердили своевременность достигнутой на основе пакта о ненападении нормализации советско-польских отношений. В новых условиях значительно расширились перспективы советско-польского сближения, основанные на объективной общности интересов СССР и Польши в отражении агрессии германского империализма.

    33


    СОВЕТСКАЯ ПОЛИТИКА МИРА И ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ СССР И ПОЛЬШЕЙ В ОБСТАНОВКЕ НАРАСТАНИЯ ВОЕННОЙ ОПАСНОСТИ В ЕВРОПЕ

    Установление фашистской диктатуры в Германии в январе 1933 г. привело к коренному изменению политического положения в Европе. Власть в этом крупнейшем европейском государстве оказалась в руках самой реакционной политической группировки, провозгласившей еще в 20-е годы своей целью превращение Германии в «мировую держдву» путем завоевания Восточной Европы, ликвидации всех государств этого района и превращения их территорий в «жизненное пространство» германской нации, способное обеспечить условия для дальнейшей борьбы Германии за мировое господство с западными державами. Эта программа, изложенная Гитлером в книге «Майн кампф», была известна задолго до установления фашистской диктатуры.

    Неустойчивость внутриполитического положения и отсутствие достаточной для широких наступательных действий армии мешали гитлеровцам объявить свою захватническую программу в полном объеме сразу после прихода к власти. Но одну из важнейших ее частей — стремление к овладению «жизненным пространством» на востоке Европы — они с самого начала афишировали, сочетая с находившими поддержку у защитников капитализма во всех странах лозунгами непримиримой борьбы против «коммунистической опасности», главным источником которой называли Советский Союз.

    Правительство СССР сразу увидело в установлении гитлеровской диктатуры признак наступления сил крайней империалистической реакции, главный источник обострения международной обстановки и роста военной опасности. «Правда» уже в день формирования правительства Гитлера писала, что это означает «переход монополистического капитала в Германии к фронтальной атаке против пролетариата и коммунистической партии» *. Для характеристики международного значения этого события советская печать использовала высказывания некоторых зарубежных газет, окрестивших нацистское правительство «инструментом войны» 134.

    Свидетельством реалистической оценки Советским Союзом масштаба военной опасности, заключенной в нацистской внешнеполитической программе, стал его вклад в работу международных организаций.

    На открывшейся в начале февраля 1933 г. сессии конференции по разоружению советские представители выступили в поддержку французского плана безопасности, содержавшего, как охарактеризовал его глава делегации СССР, «значительное расширение обязательств, принятых на себя участниками пакта Бриана-Келло-га» 135,— международного договора об отказе от войны как средства национальной политики, подписанного в 1929 г. Хотя советская концепция безопасности была гораздо шире французского плана и основывалась на принципе всеобщего и полного разоружения, правительство СССР справедливо считало, что принятие участниками конференции даже ограниченных обязательств будет способствовать сплочению миролюбивых сил и обузданию потенциального агрессора.

    Кроме того, в своем выступлении 6 февраля глава советской делегации М. М. Литвинов внес на рассмотрение конференции проект конвенции об определении нападающей стороны136. Его предполагалось оформить как дополнение к пакту Бриана-Келлога. Но содержание документа оказалось глубже простого дополнения и приобрело самостоятельное политическое и международно-правовое значение. В нем провозглашался «принцип всеобщего мира, право всех народов на свободное развитие избранным ими самими способом и темпами». Гарантией выполнения этих принципов должны были стать права на неприкосновенность территории и на самооборону в пределах собственных границ. Основную часть советского проекта составляло перечисление действий, которые следовало рассматривать как акт агрессии, или поводов, которые могли быть использованы потенциальным агрессором для оправдания нападения. Это придавало понятию «агрессия» конкретное содержание 137. Определение предусматривало применение санкций против нарушителя мира.

    Внесенный через неделю после захвата гитлеровцами власти в Германии, советский проект имел целью сплочение народов, которым угрожали гитлеровские планы расширения «жизненного пространства», и мог послужить серьезным тормозом развития германской экспансии. «Декларация об определении нападающей стороны», предложенная СССР в 1933 г., стала крупным теоретическим вкладом в международное право и на судебном процессе над гитлеровскими военными преступниками была названа «одним из наиболее авторитетных источников международного права по данному вопросу»138.

    Миролюбивая общественность всех стран с одобрением и симпатией отнеслась к инициативе СССР, а когда проект был передан на рассмотрение политической комиссии, пристально следила за его обсуждением139.

    Победа фашистов в Германии резко ухудшила международное положение Польши. Правда, сначала гитлеровцы умалчивали о своих более отдаленных планах, грозивших самому существованию польского государства. Но, придя к власти под знаменем реванша, они бесцеремонно требовали передачи Германии польского Поморья и Верхней Силезии. Первые недели фашистской диктатуры знаменовались разнузданной антиполь-ской пропагандистской кампанией, провокациями гитлеровцев в Гданьске и других местах со смешанным населением. В интервью для лондонской газеты «Санди экспресс» 12 февраля Титлер заявил, что «польский ко-

    ридор, который ненавидят все немцы, является страшной несправедливостью и должен быть возвращен Германии. Нет ничего более отвратительного и неприемлемого для немцев, чем нынешняя польско-германская граница, вопрос о которой должен быть вскоре разрешен» 140.

    4 марта, перед выборами в рейхстаг, нацистские главари совершили демонстративный перелет в Восточную Пруссию через польскую территорию. В самолете Гитлер и Геббельс сделали по радио заявления, в которых называли польско-германское пограничье «кровоточащей границей», требуя ее перемещения на восток141.

    В этот напряженный момент СССР оказал Польше большую моральную и политическую поддержку. Советская печать отмечала, что территориальные требования Германии несут опасность нарушения мира и выражала симпатии Польше в справедливом деле защиты ее территориальной неприкосновенности. Польские журналисты с удовлетворением отмечали, что советские газеты вместо общепринятого тогда названия «Данцигский коридор» стали именовать эту территорию, подчеркивая ее государственную принадлежность, «польским Поморьем» 142. Накануне выборов в рейхстаг, когда нацисты неистовствовали, призывая к борьбе за овладение территорией, разделявшей Восточную Пруссию с другими германскими землями, «Правда» в редакционном комментарии выступила с решительным осуждением фашистских провокаций на западной польской границеи.

    Однако позиция Варшавы отличалась внешне непонятным стремлением приуменьшить значение реваншистской кампании гитлеровцев. Бек, например, выступая в сейме, охарактеризовал упомянутый материал «Санди экспресс» о враждебных Польше заявлениях Гитлера как досужий вымысел печати 143.

    Польская дипломатия обособилась также на конференции по разоружению. Правда, ей пришлось одобрить советское предложение об определении агрессора 144. Но в вопросе о разоружении представитель Польши выступил с беспрограммной критикой французского плана, воздержался при его голосовании, поддержав тем самым Англию и Италию, которые хотели склонить Францию к признанию за Германией равенства в вопросах вооружения.

    Московская «Правда» отмечала в связи с этим, что Польша нарушила единый фронт Франции и ее союзников 145. Французское правительство также отнеслось критически к позиции Польши 146. Решающей в такой линии польских правящих кругов оказалась тактика гитлеровского правительства. Оно не без основания считало, что самую серьезную преграду в осуществлении территориальной экспансии может создать единство действий европейских государств и прежде всего СССР, Франции и Польши. Видя, что усилия Советского Союза направлены на создание такого единства, а пакты о ненападении между этими тремя странами создают для этого необходимую объективную основу, германская дипломатия была крайне озабочена как признаками советско-французского сближения в связи с обсуждением французского плана безопасности, так и возможностью улучшения советско-польских отношений, в чем видела немалую помеху в реализации своей программы 147. Больше того, Гитлер, хорошо понимая, что меры его противников могут стать самыми эффективными именно в начальный период развертывания вермахта, всерьез опасался возникновения превентивной войны. «События покажут,—говорил он 3 февраля перед командованием армии и флота,— есть ливо Франции государственные деятели. Если да, то она не даст нам времени, а нападет на нас (наверно, вместе со своими восточными сателлитами)» 148.

    Чтобы предупредить создание единого антигерманского фронта, гитлеровцы приняли в отношении Польши двойственную тактику. Наряду с разгулом реваншизма, охватившим зараженные фашизмом слои, в узкой дипломатической сфере лидеры нацистского государства демонстрировали перед представителями Польши корректность и даже лесть, что в сочетании с широко при-, меняемой на первых порах пацифистской демагогией послужило польской правительственной верхушке обнадеживающим признаком улучшения польско-германских отношений149. Как сообщает Бек в своих мемуарах, Пилсудский вопреки всеобщему мнению о неразрешимости противоречий с Германией тоже пришел к выводу о возможности польско-германского соглашения именно с правительством Гитлера 150.

    Несоответствие между дипломатической практикой и массовой реваншистской кампанией нацистов правящие круги Польши легко объясняли себе присутствием в правительстве Гитлера представителей партии немецких националистов, якобы только в угоду которым гитлеровцы на первых порах поддерживали антипольские лозунги.

    Руководство польской внешней политикой преувеличивало внутреннюю слабость Германии и считало, что упрочение нацистов у власти займет длительное время и надолго обеспечит внешнеполитическую пассивность’ Германии151. Эта оценка, а также другой неоправдан-м|,ш расчет польских правящих кругов, что обострение советско-германских противоречий возвысит международную роль Польши, который стал далее главной пружиной их внешней политики, были рано подмечены к рманским посланником в Польше. «Здесь верят,— пи-• ;и! он 8 марта в Берлин,— что правительство рейха бунт теперь в течение длительного времени заниматься внутренними проблемами, так что его действия во внешней политике будут парализованы. Кроме того, здесь приветствуется борьба против коммунистов, с одной стороны, потому, что коммунистическая опасность существует также и в Польше, но особенно потому, что здесь ( читают непреложным, что эта борьба должна неблагоприятно отразиться на германо-советских отношениях» 152.

    Недооценка агрессивного динамизма фашистской Германии вела к превратному представлению о том, будто советско-германские противоречия в течение длительного времени будут развиваться в политической сфере, что позволит польскому правительству занять позицию арбитра между главными соседями Польши и повысит ее роль на востоке Европы. Наряду с ложными надеждами на чисто политический выигрыш от обозначившейся общей перегруппировки сил в Европе в Варшаве считали реальным ограничить германскую экспансию продвижением на юг. Поэтому польские дипломаты уже весной 1933 г. не скрывали, что их правительство «не имеет принципиальных возражений против аншлюса Австрии» 153. В таком направлении германской агрессии польскому правительству виделась перспектива отторжения у Чехословакии Тешинской Силезии, что Пил-судский считал одной из важных задач своей политики 154.

    Складывавшаяся на основании этих предпосылок официальная внешнеполитическая концепция с самого начала оказалась в противоречии с воззрениями польской общественности. Уже в первых откликах легальной оппозиции на победу Гитлера реалистически отмечалось, что национализм и шовинизм являются неотъемлемыми качествами гитлеровской идеологии, определяющими агрессивность внешней политики нового правительства 2 Этот новый курс характеризовался как «ярчайший показатель германской реваншистской и ревизионистской политики»155. Видный деятель правой буржуазной оппозиции генерал В. Сикорский называл «кардинальной ошибкой» стремление «усыпить собственную бдительность трудностями, с которыми встретилось правительство Гитлера в своей внутренней и внешнеполитической деятельности» 156.

    Основные направления будущей политики польского правительства были изложены в речи Бека в комиссии сейма по иностранным делам 15 февраля 1933 г.157 Ведущей мыслью этого отвлеченного по форме и полного недомолвок выступления была идея превращения Польши в политический центр Восточной Европы. Тот раздел выступления Бека, где особенно выделялась заинтересованность Польши региональными проблемами этой части Европы158 и в то же время обходилась молчанием роль обладавшей здесь известным влиянием Франции, был понят как намерение правительства Польши отказаться от дальнейшего признания французской гегемонии и добиваться нового, более выгодного для себя соотношения сил. Польша «порывает с пан-европейской утопией» 2Э,— писала одна из близких к правительственному лагерю газет, используя как символ гегемонии Франции предпринимавшиеся ею в 1929—1931 гг. попытки возглавить так и не состоявшийся общеевропейский союз капиталистических государств*.

    В документе, составленном тогда в отделе печати Ml 1Д, прямо говорилось, что «Польша понимает и успешно осуществляет ту великую политическую роль фактора равновесия в Центральной Европе, которая выпала <и вместе с получением независимости»30. Но из того /кг. документа следовало, сколь необоснованны были ге-I емопистские претензии, в основу которых предполагаюсь заложить такие несовместимые политические дели, как нормализация польско-советских отношений, с одной стороны, и соглашение с гитлеровской Германией, а также акцентировка антисоветского аспекта союзов с Францией и Румынией — с другой, или намерение покрови-(сльствовать странам Прибалтики и в то же время отстаивать экспансионистские цели в конфликте с Литвой.

    С установлением гегемонии в Восточной Европе связывались надежды на приобретение в международных делах удельного веса, соответствовавшего положению великой державы. Но на пути к их осуществлению находились огромные препятствия, вызванные, с одной стороны, польско-германскими противоречиями, порожденными стремлением германского империализма к завоеванию и подчинению Восточной Европы, с другой — политикой западных держав, активно поощрявших со времени Локарнских соглашений восточное направление германской экспансии. Разрешение первой проблемы руководство польской внешней политикой, недооценивая объективный характер польско-германских противоречий, ошибочно видело в достижении политического соглашения с Германией, ставшем, по его мнению, реальным после прихода Гитлера к власти 31.

    Путь устранения опасности сговора западных государств с Германией польское правительство искало также в двустороннем урегулировании польско-германских отношений и в ограничении деятельности в международных организациях, где не было шансов играть первую скрипку. В интервью корреспонденту «Газеты польской» в связи с работой февральской сессии конференции по разоружению Бек заявил, что Польша не имеет планов разоружения32. Вместо этого польское правительство

    ™ AAN MSZ, Р VI, w. 59, t. 4.

    31 Beck /. Final Report, p. 21.

    32 «Gazeta Polska», 8.11 1933» выдвинуло идею «ограниченного участия» в международных организациях, связанного только с отдельными конкретными вопросами, которые якобы имели для Польши жизненно важное значение.

    Усиливавшейся в международной жизни тенденции диктата группы западных великих держав польское правительство противопоставило принцип предпочтения двусторонних отношений многосторонним. В февральском выступлении в сейме Бек подчеркнул, что первостепенная роль в системе польской внешней политики должна принадлежать двусторонним отношениям и договорам с отдельными странами. Однако в условиях поляризации сил мира и войны этот тезис обрекал польское правительство на пассивность в жизненно важных для Польши вопросах.

    Раздел об отношениях с Германией в сеймовой речи Бека имел зондажный характер с расчетом на соответствующий отклик в Берлине. Следуя предостережению Пилсудского, «чтобы не получилось впечатления, что будущее скрывает в себе только негативные возможности», Бек постарался смягчить всеобщее возмущение ан-типольской пропагандой Германии, подчеркнув, что «никто еще словами не изменил положения в Европе». В заключение речи он заявил: «Наше отношение к Германии и ее делам будет точно таким, как отношение Германии к Польше. На практике все зависит в этой области больше от Берлина, чем от Варшавы».

    Завуалированность обращенного к Германии предложения дала отдельным группировкам правительственного лагеря повод для разнообразного толкования — от успокоительного утверждения органа консерваторов, будто слова Бека о Германии «следует понимать в том смысле, что немцы не отнимут у нас Поморья ни путем дипломатических торгов, ни... путем насилия»159, до экстремистского заявления Я. Радзивилла, что «если Германия выдвинет колониальную проблему, то и мы предъявим наши притязания на место под солнцем»160. В других случаях газетная интерпретация более следовала официальной формуле. Новая «реалистическая ориентация,— писал «Наш пшеглёнд»,— намечает для Польши особую роль, как для государства, граничащего с антикапиталистическим СССР, не входящим в Лигу Наций, и с нацистской Германией, стремящейся взорвать Версаль» 161.

    Однако оппозиционная печать вскрывала несостоятельность расчетов, в которых главная ставка делалась на соглашение с гитлеровской Германией. Комментируя выступление Бека, орган ППС «Роботник» замечал, что формула в отношении Германии была бы действенной лишь в том случае, если бы Польша, как и Германия, имела территориальные претензии к последней, чего на самом деле нет162. Газета крестьянской партии Строн-ництво людове обвиняла правительство в дезориентации общественного мнения, обеспокоенного агрессивными выступлениями главарей гитлеровской Германии163.

    Советско-польским отношениям в речи Бека было отведено значительное место164. Но, как и в освещении других вопросов, здесь преобладали отвлеченные положения, подлинное значение которых требовало специальной расшифровки. Заключение пакта о ненападении характеризовалось как «шаг серьезного значения». Но его смысл, в понимании польского правительства, состоял в тактическом укреплении позиций Польши и должен был способствовать разрешению других, более важных с его точки зрения задач. Реклама успехов в этой области была важна также из внутриполитических соображений: идея польско-советского сближения пользовалась популярностью в массах.

    Особо подчеркивалось Беком то, будто пакт о ненападении с СССР важен прежде всего силой «примера, доказывающего, что при последовательных усилиях и доброй воле заинтересованных сторон можно найти соответствующие формы для понимания». В этих словах как бы повторялось предложение о пересмотре поль-скоггерманских отношений и подсказывалась конкретная форма будущего соглашения.

    Подлинный смысл политики, в которой польское правительство пыталось объединить такие несовместимые в тех международных условиях цели, как сближение с гитлеровской Германией и намерение поддерживать нормализацию советско-польских отношений, был с грубой откровенностью вскрыт в материалах виленской газеты «Слово», группировавшей наиболее экстремистские, настроенные антисоветски и прогермански элементы правящего лагеря. «Наш пакт о ненападении с Советами,— писал редактор «Слова» С. Мацкевич,— был лишь следствием того, что наши расчеты на поддержку Запада в вопросе о Поморье не оправдались... Борьба на два фронта была невозможна: мы свернули советский фронт. Но стремление к конфликту с Германией было бы величайшей ошибкой... За все время правления гитлеровского кабинета не случилось ничего, что было бы реальной угрозой для Польши. Поэтому пакт о ненападении должен оставаться лишь маневром в большой игре... Наша политика была бы ошибочной, если бы она была рассчитана на такое сотрудничество с Россией, каковым было наше сотрудничество с Западом. Пакт — это козырь в игре, которую мы ведем. Целью игры является однако не война, а достижение соглашения с Германией» 39.

    Подобная откровенная расшифровка на фоне заявления Бека «о позитивной эволюции» советско-польских отношений, которая рассматривалась как завершившийся процесс без перспектив дальнейшего развития, давала руководству советской внешней политики реальное представление о подлинном характере и глубине изменений в политике польских правящих кругов по отношению к СССР.

    Советское правительство располагало сведениями о том, что одним из звеньев государственной политики лагеря Пилсудского продолжала оставаться поддержка контрреволюционных элементов, в том числе буржуазнонационалистической эмиграции из Советской России, объединенных на территории Польши в организацию «Прометей», которая считала своей целью «освобождение угнетенных национальностей СССР». Подрывная работа этой контрреволюционной организации инспирировалась и поддерживалась материально Восточным департаментом МИД Польши, возглавлявшимся Т. Шетце-лем, и отделом разведки генерального штаба под руководством капитана Е. Харашкевича165. Хотя в обстановке нормализации государственных отношений официальные органы тщательно маскировали свою причастность к деятельности этой организации, непосредственная связь польского правительства с контрреволюционным националистическим подпольем166 была известна и служила показателем устойчивости антисоветизма в государственной политике буржуазно-помещичьей Польши. Советская дипломатия обращала внимание представителей Польши на вредные последствия подобных действий для политики нормализации и добрососедства 167.

    В первые годы посде образования буржуазного польского государства стремление империалистических сил Польши к восточной экспансии ярко проявилось в планах отторжения некоторых советских территорий и объединения их в «федерацию» под руководством Польши. В 30-е годы, в неблагоприятных для сколько-нибудь активных наступательных действий против СССР условиях, эта тенденция приобрела форму идеологии правящего лагеря.

    В начале 1933 г. внимание советского представительства в Варшаве привлек выход книги, составленной по материалам «дискуссионных вечеров», проводимых под руководством видного идеолога пилсудчины А. Сквар-чиньского 168. В ней среди других политических проблем шла речь о целях польской политики на востоке. «Достаточно посмотреть на карту Европы,— рассуждали авторы книги,— чтобы путем объединения двух районов, Черноморско-Каспийского бассейна с Балтийским... получить непрерывную цепь национальных государств, распространяющихся от Балтийского моря до Черного и дальше, за Каспийское. Эта цепь вследствие известных исторических обстоятельств в настоящее время прервана. Прервана, если можно так выразиться, технически, в месте самой прочной своей связи, а именно, на восточных границах Польши, находящихся в непосредственном соприкосновении со следующим большим звеном — Украиной»44. Польше, по мнению авторов, должен был принадлежать «моральный мандат» на право представлять интересы национальностей, многие из которых входили в состав СССР. Идеологизация антисоветизма свидетельствовала об отсутствии у правящих кругов Польши готовности к принципиальному повороту во взаимоотношениях с СССР.

    Одним из объектов политических интересов Польши, как объявил в сейме Бек, продолжала оставаться Прибалтика. Захват нацистами власти в Германии поставил Латвию, Литву и Эстонию перед непосредственной опасностью германской агрессии и повысил их заинтересованность в поддержке других, более крупных государств. Казалось, что это открывало перед правящими кругами Польши новые шансы распространить влияние в Северо-Восточной Европе. Они широко обсуждались на страницах близкой к правительству печати. Например, пилсудчиковский орган «Курьер виленьски» выступил 3 марта 1933 г. с подробным анализом отношений Польши с отдельными странами Балтийского бассейна. Хотя газета вынуждена была признать, что образованию блока Польши с этими странами мешает польско-литовский конфликт, а также сдержанная позиция Латвии, ведущей мыслью этого выступления был тезис, что «сближение четырех балтийских государств и соглашение этого блока с Польшей является существенным элементом польской внешней политики»45. Еще более откровенно и высокомерно высказывалась на эту тему газета военного министерства «Польска збройна». «Мож< но легко представить себе,— говорилось в ее статье от 10 марта,— и не слишком трудно осуществить блок, составленный из Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Швеции, а может быть и Дании, заинтересованных в общей защите своих интересов... Польша может стать основанием, центром и численно самым сильным представителем» этого блока, который «обеспечит целостность и самостоятельность каждого из его членов, как и увеличение сил Польши путем принятия ею на себя... представительства этого блока»4в.

    44 Pod znakiem odpowiedzialnosci i pracy..., s. 328.

    45 «Kurier Wilenski», 3.III 1933.

    46 «Polska Zbrojna», 10.111 1§33,

    В развернувшейся дискуссии правы были те, кто с кептически оценивал перспективы польской гегемонии в Прибалтике. Дело заключалось не только в отрицательном влиянии польско-литовского конфликта на отношения Польши с Латвией, но и в том, что проводившаяся до последнего времени польским правительством открыто антисоветская политика настораживала прибалтийские государства, которые опасались в результате излишнего сближения с Польшей быть втянутыми в антисоветские авантюры, что в условиях активизации германского давления представлялось нежелательным.

    Учитывая такие настроения, польская дипломатия на время оставила пропаганду идеи единого фронта западных соседей СССР и стала неофициальными путями популяризировать мысль о том, будто между Польшей п СССР существует полная политическая договоренность, и следовательно, образование польско-прибалтийского блока будет направлено исключительно против Германии. НКИД СССР располагал обширными сведениями о дезинформационной работе, проводимой представителями Польши для привлечения на свою сторону стран Прибалтики 169.

    Эти методы, а также хорошо известный факт, что ранее правительство Польши делало ставку на превращение Прибалтики в инструмент именно антисоветской политики, были причиной отрицательного отношения Советского правительства к возобновившимся попыткам польской дипломатии взять в свои руки политическую консолидацию прибалтийских государств. Но, зная настроения в странах этого района, оно считало осуществление такого рода польских планов маловероятным. В то же время политическая реальность в виде угрозы гитлеровской агрессии выдвинула общую для обеих стран задачу предупреждения войны. Советское правительство видело перспективу советско-польских отношений в сближении и политическом сотрудничестве на международной арене.

    *****

    14 марта 1933 г. итальянский посол в Германии ознакомил германского министра иностранных дел Нейрата с предложенным Муссолини проектом «Пакта согласия и сотрудничества четырех держав» 170. Итальянский проект предлагал «принцип пересмотра мирных договоров» в соответствии с уставом Лиги Наций, равенство прав отдельных государств в области вооружения, которое распространялось на Германию и ее бывших союзников в первой мировой войне, и предусматривал общую линию поведения Англии, Франции, Германии и Италии «во всех политических и неполитических вопросах как европейских, так и внеевропейских, равно как и в колониальной области».

    Проект Муссолини открывал зеленую улицу для решения тех задач, которые Гитлер считал первым этапом своей внешнеполитической деятельности: он создавал юридическую основу для ликвидации Версальского договора, пересмотра его территориальных условий и возрождения германской армии, необходимой для завоевания «жизненного пространства». Поэтому в своем ответе итальянскому послу, одобренном Гитлером, Нейрат назвал проект «гениальной концепцией, могущей стать лекарством для разрешения настоящего трудного положения» 171.

    18 марта во время пребывания с официальным визитом в Италии премьер-министра Англии Р. Макдональда и министра иностранных дел Д. Саймона проект «пакта четырех» получил их одобрение172. Английскому правительству импонировала идея блока держав, внутри которого Англия, используя противоречия между Францией, Германией и Италией, могла рассчитывать на положение лидера и арбитра.

    Меньше всех в этой комбинации была заинтересована Франция. Но, опасаясь изоляции и испытывая давление предполагаемых партнеров, она, несмотря на существенные оговорки, дала принципиальное согласие на переговоры.

    Обсуждение западными державами предложения об образовании замкнутого блока свидетельствовало об их желании покончить даже с теми ограниченными и во многом условными дехмократическими формами между-м а родной жизни, которые были связаны с Лигой Нации, и перейти к открытому диктату в решении важнейших международных проблем. Состав участников предполагаемого блока свидетельствовал также об акти-ппзации антисоветской политики, о намерении отстранить СССР от решения европейских проблем и изолировать его на международной арене. При учете острейших противоречий Германии с остальными членами создаваемой группировки, а также антикоммунистического и антисоветского характера гитлеровской идеоло-| пи в сочетании с магистральным направлением германской экспансии на Восток, было очевидно, что важнейшей целью договаривавшихся сторон являлся сговор для разрешения за счет других стран и прежде всего СССР собственных трудностей и противоречий 173.

    1 Позиция Советского правительства в вопросе о «пакте четырех» определилась немедленно и четко.»30 марта газета «Известия» поместила редакционную статью «Ревизия договоров или подготовка новой войны», в которой писала по поводу причин и неизбежных последствий поворота в политике западных государств, что «даже независимо от воли держав, выступающих за ревизию старых империалистических договоров или, наоборот, отстаивающих их неприкосновенность, постановка вопроса о пересмотре этих договоров затронула все больные места и создала крайне напряженное положение, чреватое опасностью для международного мира... В этих условиях нет ничего удивительного, что в капиталистическом мире, испуганном перспективой новой войны... находятся элементы, пытающиеся отвести угрозу в другую сторону, а именно в сторону СССР»174.

    Поэтому отрицательное отношение Советского Союза к планам западных держав было выражено в статье с необходимой четкостью: «СССР представляет собой такую мировую силу, которая со своей стороны не может остаться безразличной к борющимся на международной арене тенденциям и к попыткам создания так называемого концерта четырех держав, присваивающих себе право решать судьбы народов» 175.

    Польша в случае заключения «пакта четырех» попала бы в критическое положение. Ее западные земли, бывшие предметом спора с Германией, оказывались под угрозой передачи последней по решению великих держав. Наибольшую активность в этом вопросе проявляла Италия. Муссолини считал, что путем поддержки ревизионистских притязаний Германии в отношении Польши ему удастся ослабить интерес Гитлера к аншлюсу Австрии, которую итальянский фашизм считал сферой своей экспансии 176.

    С точки зрения польского правительства особенно важно было то, что блокировка с западными державами могла ослабить заинтересованность Германии в соглашении с Польшей. Против такой перспективы было направлено острие официальной польской критики. Осуждение иерархических принципов «пакта четырех» было главной темой заявлений, сделанных дипломатическим представителям Англии и Франции. Польша, говорилось в документе, переданном Беком английскому послу в Варшаве 30 марта, «не будет считать себя связанной какой-либо резолюцией, происходящей из группы держав, созданной на основе римских предложений» 177. В заявлении французскому правительству говорилось, что «1) Польша не согласилась бы ни под каким видом на обсуждение проблем, ее касающихся, и концерте четырех, если бы даже была приглашена участвовать в обсуждении; 2) что Польша не допустит каких-либо решений третьих правительств в вопросах, гс касающихся» 178.

    Италия, ввиду признания Пилсудским за ней второстепенной роли, не была удостоена официального заявления179. Вместо этого маршал дал указание только что назначенному послом в Риме Е. Потоцкому демонстративно отказаться от этой должности.

    В целом обоснованная критика польским правительством империалистического характера «пакта четырех» 180 была в значительной степени демагогической: на деле оно отрицало не сам принцип иерархии в международных отношениях, а выступало только против данной конкретной группировки, в которой Польша, даже если предположить ее участие, оказалась бы в подчиненном положении. Кроме того, оставался в тени другой аспект «пакта четырех», заключенный в идее соглашения с Германией на основе ревизии мирных договоров, который облегчал ей территориальную экспансию.

    Польское правительство не считало безнадежным сопротивление «пакту четырех». Оно не без основания полагало, что существенным фактором ослабления позиций его сторонников являются острые противоречия внутри группировки и непопулярность ее в общественном мнении буржуазно-демократических стран. В беседе с В. А. Антоновым-Овсеенко 27 марта Бек подчеркивал, что «вся Франция против этого проекта», а в Англии назревает «весьма сильная оппозиция этому плану и вообще всей политике Макдональда» 181.

    Польская печать отмечала неравное положение партнеров в предполагавшейся группировке и неразрешимость противоречий между ними. Б. Медзиньский, например, иронически озаглавил одну из своих статей «Проект пакта четырех или четыре проекта пакта»182.

    Критика в Польше «пакта четырех» находила поддержку со стороны СССР. Однако при общем благожелательном отношении советская печать обращала внимание на непоследовательность польской позиции. Например, в статье «Известий» по поводу расстановки политических сил, созданной проектом западных держав, отмечалось, что существенную роль в позиции Польши играют такие факторы, как неудовлетворенные претензии на положение великой державы, своекорыстные расчеты, а не стремление к утверждению демократических принципов в международных отношениях 183.

    В польских политических кругах понимали, что серьезным фактором против политики диктата западных держав является позиция СССР. «Газета польска» указывала на это еще задолго до оглашения проекта Муссолини, когда в близких к Лиге Наций журналистских кругах стало известно о закулисной подготовке блока четырех держав. В ее редакционном комментарии на тему слухов о «разделе Европы четырьмя державами», говорилось: «Помимо четырех держав, которые должны были бы заседать в большой четверке, существует Советская Россия, которая уже не представляет собой, как в 1919 г., неорганизованный хаос, а является великой державой. Существует Польша, которая, не будучи государством неограниченных интересов, является одной из стран, наиболее заинтересованных во всех проблемах Европы, а также государством уже достаточно сильным, чтобы заставить считаться с его волей» 184.

    Теперь, когда идея группировки западных держав приобрела рельефные очертания, польскому правительству было важно заручиться уверенностью, что СССР действительно окажет «пакту четырех» решительное сопротивление. 23 марта Ю. Лукасевич, сменивший С. Па-тека на посту посланника Польши в СССР, по его просьбе был принят М. М. Литвиновым 185. Эта беседа с первых же фраз выявила «общее отрицательное отношение» к проекту. Пока рапорт об этой встрече следовал в Варшаву, там был предпринят другой зондаж. Б. Мед-зиньский, которому с весны 1932 г. было поручено поддерживать с советскими представителями более тесные контакты, на завтраке в полпредстве 25 марта обрисовал В. А. Антонову-Овсеенко неблагоприятные для Польши и СССР перспективы осуществления проекта. Он говорил, что «пакт четырех» означает раздел сфер влияния в Центральной и Юго-Восточной Европе между Италией и Германией и определяет итальянскую экспансию в направлении Венгрии и Болгарии, а германскую — Польши и Украины. Эта комбинация, по мнению Мед-зиньского, является для Германии путем к восстановлению положения мировой державы, полностью совпадает с идеологическими установками гитлеризма и несет опасность, затрагивающую в одинаковой мере и Советский Союз, и Польшу.

    Еще через два дня советскому полпреду было передано приглашение нанести визит Пилсудскому — первое за все время диктатуры «санации». Правда, в назначенный день, 27 марта, аудиенция была отменена без сколько-нибудь убедительного объяснения. Вместо приема у маршала В. А. Антонов-Овсеенко имел беседу с Беком, во время которой в обычном порядке были обсуждены текущие дела и затронуты вопросы общего политического положения186. Однако «Газета польска» сообщила об этом с такой многозначительностью, что в дипломатическом корпусе Варшавы к состоявшейся встрече проявили повышенный интерес. К тому же некоторые польские газеты якобы по недосмотру МИД на следующий день поместили информацию об аудиенции полпреда СССР у Пилсудского, как об имевшем место факте187. Таким образом очевидным было стремление продемонстрировать сближение с СССР, но никаких конкретных действий или предложений с польской стороны не последовало. Газета «Наш пшеглёнд» писала 3 апреля: «За последнее время в нашем министерстве иностранных дел господствует большое оживление. Однако на самом деле все руководство внешней политикой находится в руках „решающего фактора“», т. е. Пил-судского. О показной активности вокруг сближения с СССР, в которую включился сам Пилсудский, газета проницательно писала как о маневре, намекая, что в замыслах Пилсудского он выполняет лишь вспомогательную функцию при подготовке к пересмотру польско-германских отношений 66.

    Действия польского правительства вскоре показали, что оно намерено форсировать польско-германское урегулирование и в новой обстановке, возникшей в связи с планом блока западных держав. Разносторонне критикуя «пакт четырех», оно однако не упоминало, что такое соглашение создает наиболее благоприятные условия для удовлетворения территориальных претензий Германии. Отрицательное отношение Польши к проекту даже не было доведено до сведения германского правительства, как это было сделано в отношении Англии и Франции. Польская дипломатия исключила из своей критики такие аспекты, которые задевали бы интересы Германии в монтируемом блоке.- В заявлении представителю Франции Бек, например, сообщил, что Польша не выражает отрицательного отношения к принципу «ревизии» мирных договоров. Давая понять, что его правительство рассчитывает на двустороннее соглашение с Германией, он подчеркнул также, что оно недовольно пактом не потому, что «боится за коридор» ®7.

    Об этом говорилось на следующий день после того, как в Берлин на имя Высоцкого была отправлена телеграмма с поручением Бека подготовить почву для приезда «в самые ближайшие дни» вице-министра Шем-бека. Ему, говорилось в телеграмме, должна быть организована встреча с Гитлером («и только специально с ним») для обсуждения вопросов «принципиального и первоочередного значения»68.

    Дополнительный стимул для своей дипломатической активности Варшава видела в новых проявлениях демагогии Гитлера, который уже после оглашения проекта Муссолини заявил в рейхстаге, что Германия «по-

    66 «У военных гениев маневрирование играет весьма заметную роль. Видимость концентрации войск в одном месте для того, чтобы нанести удар в другом — это излюбленный военный метод» («Nasz Przeglgd», 3.IV 1933).

    67 AAN MSZ, Gabinet Ministra, t. 106, k. 20.

    68 Diariusz i teki..., t. 1, s. 49--50.

    m даст руку для соглашения каждому народу, который склонен покончить с печальным прошлым» 188. Польское правительство приняло это заявление на свой счет189. Правда, комментируя его, «Газета польска» вынуждена была признать, что прямо о Польше Гитлер не говорил. Но что она подразумевалась среди стран, с которыми Германия якобы хотела нормализовать отношения, в этом редакция официоза не сомневалась. Чтобы убедить читателей, она специально отметила отличие содержания и тона этого выступления Гитлера от его реваншистского интервью для «Санди экспресс» 190.

    Но Высоцкий, лучше знавший настроения Берлина, в ответ на телеграмму Бека сообщил, что считает ситуацию неблагоприятной для приезда вице-министра. Он объяснил, что в данный момент нельзя быть уверенным, что германское правительство заинтересовано в такой встрече, не говоря уже о том, что она вызовет несомненно отрицательную реакцию СССР, других восточноевропейских стран и Франции 191.

    Таким образом, осуществление намеченной польской дипломатией цели потребовало дополнительного «укрепления тылов», для чего потребовалось оказать специальное политическое и пропагандистское давление на Германию, попробовать запугать ее возможностью немедленного военного конфликта, с одной стороны, а с другой — созданием видимости укрепления общеевропейских позиций Польши, консолидации под ее руководст-вЪм Центральной и Юго-Восточной Европы в противовес «пакту четырех».

    Своеобразной разведкой перспектив переговоров с Германией и одновременно демонстрацией против верховенства западных держав был военный инцидент на территории свободного города Гданьска в начале марта 1933 г. В связи с нарушением местными гитлеровцами прав Польши в гданьском порту и подозрением в подготовке нацистского мятежа, польское правительство вместо того, чтобы обратиться в Лигу Наций, как предусматривал в таких случаях статут свободного города, 6 марта отдало приказ об увеличении отряда, охранявшего военные склады на полуострове Вестерплятте вблизи города. Сенат города обратился с жалобой в Совет Лиги Наций, который обязал Польшу убрать с полуострова дополнительные подразделения. Требование же Польши о восстановлении специальной портовой полиции было удовлетворено только после выполнения ею решения Лиги Наций. Таким образом, эта попытка Польши освободить ее отношения с Гданьском от контроля западных держав, которым принадлежало руководство в Лиге Наций, закончилась неудачей. Зато относительно спокойная реакция Берлина была расценена в Варшаве как новое подтверждение заинтересованности германского правительства в нормализации отношений с Польшей 192.

    Специфической демонстрацией силы должны были служить фактически поощряемые правительством массовые выступления протеста против нарушения прав польского национального меньшинства в Германии. В ряде польских городов толпы демонстрантов осаждали немецкие представительства, громили немецкие издательства и книжные магазины 193.

    Все это сопровождалось решительными по тону выступлениями близкой к правительству печати. «Никаких переговоров, ни в каком духе, ни об одной из границ Польши ни одно польское правительство проводить ни с кем не будет,— заявляла «Газета польска» в передовой «Подлинная ставка».— Тон разговоров с Польшей только один: орудийный огонь. Тогда мы будем отвечать каждому. Из всех орудий» 194.

    Определенное значение в формировании позиции германского правительства имела возникшая в то время атмосфера подготовки Польшей и Францией превентивной войны против Германии.

    Вопрос о планах военных действий как меры предупреждения германской агрессии приобрел обширную историографию и имеет два аспекта: первый — о достоверности факта польского предложения Франции, и второй — о реальном влиянии слухов о подготовке превентивной войны на политику заинтересованных правительств. Первый — без достаточных к тому оснований был выдвинут историками реакционной польской эмиграции на центральное место 195 и использовался ими для того, чтобы доказать, что сближение с гитлеровской Германией было не самостоятельной линией польской политики, а вынужденным из-за отказа Франции от превентивной войны решением.

    Политический оттенок, который приобрела эта проблема в такой постановке, заставил историков Польской Народной Республики уделить ему специальное внимание. Подробный анализ источников и литературы, проведенный в ряде работ196, способствовал выяснению ее действительного места и исторического значения. Наиболее зрелыми и последовательными представляются выводы специалистов ПНР о том, что факт польского предложения до сих пор не имеет за собой прямых свидетельств и сколько-нибудь солидной аргументации и что сам по себе он не представляет первостепенного значения.

    К этому следует добавить, что против факта польского предложения свидетельствует общее направление польской политики. С одной стороны, тенденция к нормализации отношений с Германией проявилась еще до сформирования нацистского правительства и не ослабла, а наоборот, укрепилась с приходом Гитлера к власти. С другой — в настроениях правящих кругов Польши относительно Франции в период предполагаемого предложения отнюдь не обнаруживается намерения к объединению политических усилий, без которых немыслимы совместные военные действия. Оба эти момента были отчетливо отражены уже в февральском выступлении Бека в сейме и получили дальнейшее развитие в польской позиции по вопросу о «пакте четырех».

    Практическое значение в рассматриваемый период, независимо от того, было или нет сделано соответствующее предложение Франции, имела так называемая атмосфера превентивной войны, господствовавшая в Польше весной 1933 г. Разговоры о необходимости предупредительных военных мер и о якобы проводимой правительством подготовке велись во всех политических, военных, журналистских сферах Варшавы. Заинтересованные круги находили им подтверждение в демонстративных перегруппировках частей польской армии 197.

    Крупные информационные агентства рассылали своих корреспондентов для сбора данных о подготовке военных действий против Германии198. Иностранные дипломаты в Варшаве с полным основанием констатировали рост настроений превентивной войны. Особенно внимательным к сведениям на этот счет, естественно, был германский посланник Г. Мольтке. Именно он в своих донесениях весьма точно определил, что в Варшаве «со?-здана и поддерживается атмосфера превентивной войны» и одновременно сделал вывод, что в действительности Польша не хочет и не может ее проводить199.

    Однако было бы неправильным считать, что атмосфера превентивной войны служила тактическим целям только польской дипломатии. Итальянское правительство использовало ее для запугивания Германии с целью получить поддержку последней в вопросе о «пакте четырех», противопоставляя идею территориальной «ревизии» по договоренности западных .держав перспективе военного конфликта. Германское правительство, ссылаясь на опасность, якобы угрожающую стране со сторо-иы Польши и Франции, с удвоенной энергией добивалось легализации армии. В этом смысле атмосфера превентивной войны соответствовала политическим целям нацистов. Но Гитлер в тот период наряду с демагогией о равноправии серьезно оценивал возможность военных мер против Германии. Чтобы узнать подлинные намерения Польши и в случае необходимости нейтрализовать опасность, он пошел навстречу попыткам польской дипломатии ликвидировать состояние польско-германской напряженности. В этом смысле пропаганда превентивной войны выполнила роль, предназначенную ей польским правительством.

    Объектом дипломатической активности Польши стали страны Центральной и Юго-Восточной Европы. Определенный интерес для нее представляла позиция Малой Антанты. Постоянный совет этой группировки, созданный для единого представительства в международных делах, осудил проект «пакта четырех». Для сопротивления диктату западных держав страны Малой Антанты стали искать поддержки со стороны СССР. Их представители заявили о необходимости официального признания Советского Союза и установлении с ним нормальных дипломатических отношений200, Польское правительство, претендовавшее на лидерство в части Центральной и Юго-Восточной Европы, в этих условиях считало за лучшее не только подчинить своему руководству действия Малой Антанты против «пакта четырех», но приписать себе содействие возможной нормализации отношений СССР с Чехословакией, Румынией и Югославией.

    В 20-х числах марта, вскоре после оглашения проекта «пакта четырех», Бек пригласил к себе французского посла и дипломатических представителей Малой Антанты. Официозная печать сообщила об этом как о важном политическом совещании. Английский посол писал в Лондон, что Польша организует «сильную оппозицию» планам четырех держав201. Но такое впечатление сохранялось недолго. Вскоре в дипломатических кругах

    Варшавы стало известно, что содержание бесед свелось к сообщению Бека о намерении совершить поездку в Париж, Прагу и Белград, которая, кстати, через несколько дней была отменена 202.

    Наблюдая происшедшую под влиянием опасности сговора западных держав перемену Малой Антанты в отношении СССР, польская дипломатия попыталась провести параллель между этим процессом и своим давним намерением возглавить блок балтийских государств. 27 марта «Газета польска» поместила корреспонденцию, в которой положительно рассматривалась перспектива сближения между СССР и Малой Антантой203. 30 марта автор ее, московский корреспондент газеты Я. Берсон, в беседе с заведующим отделом печати НКИД СССР К. А. Уманским с зондажной целью поставил вопрос уже о двух восточноевропейских группировках — Малой' Антанте и Балтийском блоке, подкрепленных, как намекал Берсон, советско-польской договоренностью. Советский представитель, одобрив перспективу сближения Польши и стран Малой Антанты, дал понять, что идея блока Польши с балтийскими странами как очередной вариант организации на антисоветской основе западных соседей СССР под эгидой Польши не получит советской поддержки 204.

    Одна из последующих корреспонденций Берсона, озаглавленная «Советская внешняя политика на переломе» 205, проливала свет на истинные цели польских маневров: разговоры о стремлении к широкой советско-польской договоренности и соглашении о восточноевропейских блоках, о единстве против «пакта четырех» и т. д.— все это были лишь далекие от реализации слова, с помощью которых польское правительство рассчитывало обеспечить себе платформу переговоров с Германией.

    Одна из самых крупных ставок в этой подготовке делалась на создание видимости советско-польского сближения, которое при обострении советско-германских отношений повышало роль Польши в глазах германского правительства. Польская печать акцентировала внимание на том, что существо советской политики якобы составляет «переориентировка... в направлении сближения с Польшей и Францией»206. Той же цели служило создание атмосферы сенсации вокруг советско-польских дипломатических контактов. Каждая встреча по текущим делам подавалась польской печатью в этот период как акт особого политического значения. Несколько раз в течение апреля газеты сообщали о приеме Пилсуд-ским полпреда СССР, то в порядке информации о подготовке к нему, то как о якобы уже состоявшемся207.

    В действительности это произошло только 1 мая, когда польское правительство уже знало о согласии Гитлера дать аудиенцию польскому посланнику. В ходе часовой беседы В. А. Антонова-Овсеенко с Пилсудским речь велась о текущих вопросах двусторонних советско-польских отношений: о сплаве леса по Неману; о заключении сплавной конвенции; о визите в Польшу советской торговой делегации; об успехах индустриального развития СССР и Польши (строительство Днепрогэса, создание морского порта в Гдыни); некоторое место заняли воспоминания о революционных событиях в Поль-, ше в 1905 г. Никаких вопросов политического характера и проблем актуального международного положения с польской стороны, проявившей инициативу в организации этой встречи, не было выдвинуто 208.

    Таким же рассчитанным на чисто внешний эффект и малосодержательным в политическом смысле было пребывание в Москве с 29 апреля по 5 мая видного деятеля правящего блока Б. Медзиньского. Правда, в своих послевоенных мемуарных статьях 209 он пишет, что будучи тогда официально гостем газеты «Известия», он якобы провел ряд политических бесед с редактором международного отдела газеты и намекает, что темой их были некие польские предложения, которые летом 1933 г. послужили основой для зондажа Советским правительством идеи советско-польского союза против Германии.

    Накануне возвращения в Варшаву, вспоминает МеД-зиньский, «ко мне обратились с предложением отложить выезд, так как советская сторона высоко оценивает представленные мною предложения, и если бы я остался еще на несколько дней, то был бы принят Сталиным». Однако, сославшись на отсутствие соответствующих инструкций, Медзиньский уклонился, как он пишет, от дальнейшего обсуждения на якобы предложенном ему высоком уровне. Имеющиеся односторонние данные позволяют предполагать, что Медзиньский либо с самого начала тенденциозно преувеличил сведения о будто бы переданных им польских предложениях и их политическом характере, либо отражает тот вполне допустимый факт, что в конце визита ему пришлось устраниться от обсуждения тех вопросов, которые могли быть им поставлены сразу по прибытии в Москву. Последнее выглядит наиболее вероятным, если учесть, что московский визит редактора «Газеты польской» начался накануне встречи Высоцкого с Гитлером, имевшей, с точки зрения польского правительства, принципиальное значение, и закончился, когда результаты ее уже были известны. Очевидным является также, что поездка в Москву неофициального представителя Пилсудского имела целью прежде всего произвести соответствующее впечатление в Берлине91. С точки зрения перспектив советско-польских отношений его значение было минимальным. Сообщая о пребывании Медзиньского, Б. С. Стомоняков писал В. А. Антонову-Овсеенко, что при всей внешней доброжелательности и любезности, представитель Пилсудского проявил большую сдержанность в обсуждении конкретных вопросов советско-польских отношений и сознательно избегал постановки политических проблем.

    91 Сообщая о московском первомайском параде, Берсон писал в «Газете польской», что немецкие журналисты отметили и немедленно сообщили в Берлин о присутствии польского гостя на праздничной трибуне («Gazeta Polskä», 7.V 1933). Однако немецкие источники свидетельствуют о том, что визит Медзинського в Москву был оценен в Берлине без преувеличения. Корреспондент телеграфного агентства Вольф Баум, одновременно состоявший в штате германского посольства в СССР, сообщал из Москвы в германский МИД, что целью поездки Медзиньского «является не более, чем зондирование настроений в Москве», поэтому ее «не следует переоценивать» (Archiv des Deutschen. Auswärtigen Amts. DR, ser. b 189 (H) E. Из архива Института социалистических стран ПАН, фотокопия 2589— 2590/V).

    В другой раз Б. С. Стомоняков характеризовал тактику польского правительства как «стремление преувеличить перед внешним миром улучшение отношений с СССР». Причину этой тактики он справедливо видел в желании польского правительства таким образом оказать давление на Германию92.

    В этих условиях непосредственной задачей советской дипломатии было максимальное использование новой обстановки и внешне благоприятной позиции Польши для урегулирования нерешенных до тех пор проблем двусторонних отношений. «Мы поэтому решили,— сообщал 19 апреля 1933 г. Б. С. Стомоняков А. В. Антонову-Овсеенко,— по всем текущим вопросам наших отношений, где это только допускается нашими интересами, идти навстречу польским предложениям и стремиться не только укрепить наши отношения с Польшей, но также манифестировать перед внешним миром их улучшение». Прямым следствием такой установки было расширение планов торгового обмена, обсуждение конвенции о сплаве леса по пограничным рекам и соглашения о разрешении пограничных инцидентов, развитие культурных связей 93.

    С начала 1933 г. в Варшаве продолжались переговоры о продлении срока деятельности акционерного общества «Совпольторг», через которое осуществлялся торговый обмен между СССР и Польшей, а также обсуждался план товарооборота на текущий год. В ходе переговоров советская сторона согласилась на благоприятное Польше соотношение в экспортно-импортном балансе: Польша должна была получить активное сальдо в торговле. Кроме того, советская сторона пошла навстречу польским пожеланиям в расширении номенклатуры ввоза польских товаров в СССР 9 Тогда же было достигнуто предварительное соглашение о поставках в СССР 25 тыс. т железа, что, как отмечала польская печать, позволило бы верхнесилезским металлургическим предприятиям поддержать занятость рабочей силы на имеющемся уровне в течение 3—4 месяцев 95.

    92 Документы и материалы..., т. 6, с. 34.

    93 Там же, с. 37—38; Zabieito S. W kr§gu historii, s. 139—140.

    94 Документы и материалы..., т. 6, с. 15—16.

    95 «Godzienna Gazeta Handiowa», 19.1 1933; «Kurier Warszaw-ski», 20.1 1933.

    97


    4 И. В. Михутина

    Однако, несмотря на благоприятные условия, переговоры в январе были прерваны из-за отказа польской! стороны сохранить кредитование советских заказов на уровне предыдущего года. Они возобновились и были завершены через месяц, в феврале'1933 г. в Москве210.

    В окончательном виде план товарооборота предусматривал активное в пользу Польши сальдо в размере 1800 тыс. золотых рублей, что было на 500 тыс. рублей выше уровня предыдущего года.

    В номенклатуре советского экспорта в Польшу значились такие товары, как сырая и обработанная кожа, каустический и металлургический магнезит, лекарственные травы и медикаменты, химические товары, автомобильные шины, свежие яблоки, рыба, сушеные грибы и т. д. Среди польских экспортных товаров в СССР впервые были такие, вывоз которых был, как подчеркивала польская печать, особенно важен для экономики: это продукция текстильной промышленности, особенно хлопчатобумажной, галантерея, кожи для подошв, а также сельскохозяйственные продукты — свиные туши, жир, телятина. Среди традиционных предметов вывоза — продукция металлургической промышленности, паровозы и железнодорожное оборудование. Польская сторона обеспечивала советские заказы финансовыми и товарными кредитами 211.

    Тогда же, в феврале 1933 г. Москву посетила делегация польских промышленников, которые обсудили на месте условия советских заказов польским фирмам. В апреле деловую поездку в СССР совершили также представители ряда верхнесилезских предприятий тяжелой промышленности 212.

    Возрастающий интерес польских деловых кругов к расширению экономических связей с СССР находил отражение в печати. Газеты всех направлений скрупулезно фиксировали все факты экономических контактов и обсуждали проблемы и перспективы их развития. «Газета польска» писала, например, что, несмотря на объективные трудности торговли (значительная однотипность экспортной номенклатуры), Польша располагает

    такими товарами, которые представляют для СССР ин-п'рсс и благодаря этому некоторые отрасли польской промышленности могут обеспечить себе в Советском Союзе стабильный рынок". «Газета варшавска», состоятельно представив в номере от 20 апреля сложившееся состояние советско-польских экономических свя-иГр подчеркивала, что активизация Польши в хозяйст-жчпюм отношении особенно важна «из-за советско-германского конфликта, в результате которого Советы < оказались от значительной части заказов, сделанных в I ермании. Для Польши это может быть поворотным пунктом в хозяйственной ориентации» 10°.

    В мае 1933 г. Польшу посетила авторитетная советская экономическая делегация во главе с заместителем народного комиссара внешней торговли СССР А. В. Бое-ш,1 м, целью которой было изучение польской экспортной продукции, а также польского рынка. Советские представители кроме Варшавы посетили Катовице, Познань, Лодзь, Гдыню, Краков. Делегация совместно с польскими представителями обсудила принципы, на основе которых следовало расширить экономические отношения между СССР и Польшей. Одновременно с советской стороны была подчеркнута необходимость ликвидации неоправданных диспропорций в торговом балансе двух стран 1(И.

    Польская печать одобрительно комментировала этот пп.шт, выражая пожелания, чтобы он служил расширению советских заказов для польской промышленности,

    яэ «Gazeta Polska», ЗОЛИ 1933.

    1"° «Gazeta Warszawska», 20.IV 1933.

    101 В интервью представителям польской печати руководитель .-.чк'тской делегации, оперируя конкретными фактами, показал, что ни диспропорции связаны прежде всего с пассивным для СССР торговым балансом. Наглядный пример представляло состояние to-г. прообмена продукции тяжелой промышленности. С одной стороны, <онстские закупки поглощали значительную часть всего польского женорта металлургической промышленности и машиностроения (например, в I квартале 1933 г.— 76,6% всего вывоза металла и 42% им коза станков), с другой — экспорт некоторых советских товаров г. 11олыиу осуществлялся в крайне неблагоприятных условиях. Так, к то время как за последние три года в Польшу удалось вывезти to.ii,ко 220 642 т советской железной руды, СССР закупил в Польша 682 446 т вальцовочного железа («Godzienna Gazeta Handlowa», sV 1933).

    а также использованию нового морского порта в Гдыне для транзита советских товаров 102.

    Очевидным было также политическое значение пребывания в Польше представителей советских внешнеторговых организаций. Посещение ими западных районов и Балтийского побережья, высокая оценка силезской тяжелой промышленности и особенно нового морского порта в Гдыне служили наглядной демонстрацией морально-политической поддержки, оказываемой Польше Советским Союзом. Глава делегации заместитель наркома внешней торговли СССР А. В. Боев в интервью для польской печати специально подчеркнул, что создание этого порта, построенного по последнему слову техники, является огромным «вкладом в дело укрепления независимости Польского государства» 103.

    Однако польская сторона считала себя в тот момент уже менее заинтересованной в политической поддержке СССР, так как состоявшаяся к тому времени встреча Гитлера с Высоцким открыла, по ее мнению, благоприятные перспективы урегулирования польско-германских противоречий 104.

    Весной 1933 г. велись советско-польские переговоры о сплаве лесоматериалов по пограничным рекам. СССР имел договоренность с Литвой о пропуске советского леса и был заинтересован в аналогичном соглашении с Польшей. Советско-польская конвенция о сплаве лесоматериалов была подписана 19 июня 1933 г.105 Предшествовавшие ей переговоры также приобрели политический оттенок. С польской стороны была предпринята попытка использовать советскую заинтересованность в сплавной конвенции для посредничества в нормализации польско-литовских отношений на выгодных Польше условиях. В апреле 1933 г. пребывавший в Прибалтике польский сенатор Т. Кательбах в частной беседе с советским полпредом в Литве М. А. Карским выдвинул с зондажной целью проект, согласно которому, как он

    102 «Codzienna Gazeta Handiowa», 7.V 1933; «Kurier Warszaw-ski», 9.V 1933.

    103 «Gazeta Polska», 15.V 1933.

    104 Торговый советник польского представительства в Берлине сообщал, что в Германии также не придают значения политическому аспекту советского визита, интересуясь только его экономическими результатами (AAN MSZ, Poselstwo w Berlinic, w. 2, t. 3).

    105 «Документы и материалы..., т. 6, с. 55.

    писал в МИД, «Москва выступила бы как посредник в польско-литовском споре, подняв вопрос о сплаве по Неману и установлении нормальных отношений между 11ольшей и Литвой при одновременном умолчании ви-лспского вопроса. (Лес польский и советский). Была бы заключена польско-советско-литовская конвенция, которая обеспечила бы исключительно Клайпеде переработку этих контингентов (это привело бы к литвини-зации Клайпеды и большим материальным выгодам для псе)» 106.

    Это предложение не получило поддержки Советского правительства, которое считало, что проблема нормализации польско-литовских отношений должна решаться без вмешательства третьих стран, и поэтому четко отграничивало вопрос о сплаве лесоматериалов в его экономическом аспекте от политических расчетов польской дипломатии 107.

    Психологический перелом в советско-польских отношениях, наметившийся после заключения пакта о ненападении, создал благоприятные условия для расширения научных и культурных контактов. Весна 1933 г. стала временем налаживания связей между научными учреждениями путем обмена литературой, материалами для исследований 108, приглашений на научные конгрессы 109 и т. д. Завершилась передача Советским Союзом Польше архивных материалов, предусмотренная Рижским мирным договором ио.

    В феврале было подписано соглашение об организации выставок советского искусства в Варшаве и польского — в Москве; Об интересе к советской культуре свидетельствует тот факт, что через четыре дня после заключения этого соглашения краковское Общество любителей изобразительного искусства обратилось в советское полпредство с просьбой экспонировать советскую выставку также и в Кракове 1И.

    1°~6 АА1Ч т2,    Р III, 14 (3 ГГ), к. 7.

    107 Документы    и материалы..., т. 6, с. 35.

    108 Там же, с.    18—19; ЦГАОР СССР, ф.    5283, оп.    5,    д.    69,    л.    27;

    он. 10, л. 565, лл.    50, 62, 67, 112; Центральный    государственный    ар

    хив РСФСР, ф. 303, оп. 12, д. 255, л. 27.

    109 Документы и материалы..., т. 6, с. 33—34, 44—45, 52—53.

    110 Там же, с. 56—57.

    111 Документы и материалы..., т. 6, с. 19—20; ЦГАОР СССР, ф. 5283, оп. 11, д. 222, лл. 7, 10.

    Советское правительство выступало за расширение связей с Польшей по всем линиям, но на первое место ставило политическое сотрудничество. Не сбрасывая са счетов активного антисоветского прошлого и неизжитой враждебности к СССР в лагере Пилсудского и учитывая противоречивый подход польской дипломатии к ряду важных международных проблем, советские руководители тем не менее полагали, что объективная общность интересов СССР и Польши против опасности германского империализма и попыток западных держав удовлетворить его требования за счет Восточной Европы, заставит польское правительство пересмотреть свою политику в благоприятном советско-польскому сотрудничеству направлении.

    Руководствуясь этими соображениями, советская дипломатия не только считала полезным открыто проявлять внешние признаки советско-польского сближения, даже если с польской стороны был очевиден их тактический, демонстративный характер 213, но и не раз прямо выступала на стороне Польши в таком важном для нее политическом вопросе, как заинтересованность в неизменности польско-германской границы из.

    Наряду с морально-политической поддержкой Советское правительство разрабатывало конкретные формы сотрудничества с Польшей и другими странами, испытывавшими германскую опасность и давление западных великих держав.

    Вскоре после того, как проект «пакта четырех» стал достоянием гласности, министр иностранных дел Турции предложил, чтобы СССР в качестве ответной меры против образования империалистического блока организовал конференцию стран, подписавших в свое время Московский протокол, а также Турции и государств Малой Антанты. «Пакт четырех» существенно затрагивал интересы всех этих стран. Развивая турецкое предложение, Советское правительство решило предложить созвать конференцию соседних с СССР государств, заключивших с ним пакты о ненападении, с тем чтобы подписать

    конвенцию об определении нападающей стороны, не дожидаясь ее принятия конференцией по разоружению.

    Хотя большинство стран, которые Советский Союз предполагал пригласить на конференцию, в свое время одобрительно отнеслось к советскому определению агрессора, осуществление этой инициативы не представлялось простым делом из-за отсутствия единства между отдельными соседями СССР, а также многолетней традиции антисоветизма правящих кругов этих стран. Полому советская дипломатия начала подготовку с зондажа позиции самого крупного соседа СССР в Европе — 11олыии. Обращение в первую очередь к Польше свидетельствовало о признании Советским правительством ее роли на международной арене и о стремлении установить с ней отношения доверия. В конкретной политической обстановке оно должно было также служить казанием на серьезность угрожавшей Польше опасно-ети гитлеровской агрессии.

    9 апреля 1933 г. М. М. Литвинов проинформировал посланника Польши Лукасевича о предложении СССР заключить региональную конвенцию об определении агрессора. Он подчеркнул, что такая акция была бы но-иым проявлением миролюбия СССР и его соседей и укрепила бы между ними взаимное доверие. Она явилась Г)ы успокаивающим фактором в тогдашней «взбаламученной» международной ситуации, а кроме того, стимулировала бы конференцию по разоружению к принятию советского предложения 214. Отмечая предварительный характер постановки вопроса, М. М. Литвинов подчеркнул, что обращается прежде всего к Польше, так как уверен, что в случае ее согласия предложение может быть реализовано в ближайшее время.

    Польский ответ был двусмысленным. 25 апреля Лу-кпсевич сообщил, что уполномочен заявить о приемлемости определения агрессии, в основу которого положен принцип ненарушимости территории и границ. Вместе с гом он сообщил, что Бек находит, будто некоторые положения советского определения идут слишком далеко, по не применительно к советско-польским отношениям, п к другим проблемам, интересующим Польшу, и что выдвинутое предложение может иметь весьма серьезное значение не столько для консолидации восточной части Европы, сколько для создания общей мирной атмосферы. Однако условием успеха конференции польская сторона считает урегулирование между СССР и Румынией «бессарабского вопроса» 215.

    Таким образом, хотя первая часть ответа содержала как будто принципиальное согласие на советское предложение, во второй были изложены условия, делавшие его неосуществимым. Имея опыт переговоров с Румынией относительно пакта о ненападении, в ходе которых румынское правительство ни на шаг не отступило от неприемлемого для СССР требования о признании за Румынией Бессарабии, советская дипломатия понимала, что связать идею подписания конвенции об определении агрессора с проблемой нормализации советско-румынских отношений, это значит заранее обречь на неудачу важное мероприятие по укреплению мира. Кроме того, советский представитель подчеркнул, что в случае осуществления региональной конвенции следует помнить о возможности присоединения к ней других участников конференции по разоружению, где первоначально было сделано советское предложение. Чтобы не лишить определение агрессора необходимой универсальности, нельзя было отягощать его спорными вопросами частного характера.

    Убедившись, что категорически сформулированное условие о советско-румынском урегулировании может оказаться равнозначным отказу правительства Польши от советского предложения, Лукасевич попытался смягчить положение, сообщив, что, по его мнению, такая постановка вопроса является личной инициативой Бека216. Выжидательная позиция в отношении советского предложения была следствием активизации усилий польской дипломатии по выяснению отношений с Германией.

    18 апреля Высоцкому из Варшавы была послана инструкция добиваться приема у Гитлера. Из нее следовало, как мало уверенности в успехе этой инициативы имела польская дипломатия: «Как минимум позитивного результата Вашего демарша,— писал Бек,— я считал бы опубликование коммюнике в германской и польской прессе, в котором было бы заявлено, что канцлер чужд каких-либо действий против польского правительства и ■■законных» польских интересов в свободном городе Гданьске. Хорошим разрешением была бы какая-либо публичная декларация Гитлера в этом вопросе, даже без ссылки на... беседу». Наряду с этим глава польского МИД серьезно опасался и отрицательного результата, которым считал «уклончивый» ответ Гитлера без опубликования декларации 117.

    Усилия польской дипломатии на этот раз были поддержаны Берлином. 2 мая Высоцкий был принят Гитлером 118. Результаты встречи по форме превзошли ожидания польского правительства: канцлер не только остановился на положении в Гданьске, но и по собственной инициативе высказался о польско-германских отношениях в целом119, а также легко согласился на опубликование в печати сообщения о состоявшейся встрече 12°.

    На первый взгляд заявления Гитлера выглядели вполне успокаивающе: он заверил Высоцкого, что «отнюдь не имеет намерения нарушать существующие трактаты и считает их обязательными, уважая эти обязательства и права»121. Но при желании можно было

    117 Diariusz i teki.., t. l,.s. 52—53; DGFP, ser. С, v. 1, p. 311.

    118 В этот день «Газета польска» поместила редакционную статью, содержащую пожелания правительственных кругов в области нормализации польско-германских отношений. В ней говорилось, что гитлеровское правительство проводит внутри страны и за границей пропаганду, будто Германия, особенно Восточная Пруссия, находится под угрозой польского вторжения. «Если чувствуете себя под угрозой,— писала газета в форме обращения к правительству Германии,— то почему бы не заключить между Польшей и Германией пакт о ненападении, устанавливающий взаимное ненарушение границ при гарантии Лиги Наций, участии пакта Келлога или хотя бы всех святых? («Gazeta Polska», 2.V 1933).

    119 Информируя о состоявшейся беседе французского посла в Варшаве, Бек, чтобы придать вес позиции Польши, сообщил собеседнику, что Высоцкий с самого начала имел не ограниченное задание разведки германских намерений в Гданьске, а якобы должен был «спросить канцлера рейха, какова его позиция в вопросе польско-германских отношений» (AAN MSZ, Gabinet Ministra, t. 106, k. 22).

    120 Содержание беседы изложено Высоцким в донесении в Варшаву 2 мая 1933 г. (Diariusz i teki..., t. 1, s. 53—58). Запись, сделанная присутствовавшим при встрече Нейратом, также опубликована (DGFP, ser. С, V. 1, р. 366).

    121 Diariusz i teki..., t. 1, s. 54.

    обратить внимание, что среди прав, о которых говорил Гитлер, упоминалась статья 19-я Устава Лиги Наций, предусматривавшая возможность пересмотра мирных договоров «в условиях, которые могли бы привести к военному конфликту», и что эта статья уже легла в основу «ревизионистской» части проекта «пакта четырех».

    Польское правительство удовлетворилось тем разделом заявления Гитлера, где речь шла об отношении нацистов к войне, хотя по существу в нем не содержа лось отказа от вооруженной борьбы, которая лишь расплывчато называлась крайним средством 122. Не насторожили Варшаву также высказывания канцлера по территориальным вопросам. А между тем именно эта часть его выступления свидетельствовала о том, что несмотря на демагогические декларации о «мирных намерениях», гитлеровское правительство не снимало с повестки дня территориальных претензий к Польше, бывших основой польско-германских противоречий, а лишь рассчитывало заявить о них в полный голос в более подходящей обстановке. «Мы наверняка говорили бы в совершенно ином тоне с представителем Польши,— записал Высоцкий слова Гитлера,— если бы, например, мирный договор определил Польше ее доступ к морю дальше на восток от Гданьска, а не разделял бы живое тело Германии»123.

    Отсутствие с польской стороны какой-либо реакции на столь определенно обозначенную перспективу территориальных торгов124, выдвигает вопрос: не означало ли оно признания в правительственных верхах Польши допустимости пересмотра ее западной границы при условии самостоятельного решения и определенной компенсации?

    Показательно, что уже при этой первой встрече, положившей начало польско-германскому сближению, Гитлер дал понять, что рассматривает его прежде всего

    122 «Канцлер является пацифистом,— передавал Высоцкий слова Гитлера,— и исповедует убеждение, что кто вблизи, а не по рассказам, видел угрозу войны, тот всегда будет считать ее за крайность, которой следует избегать». П1агш8г 1екь.., 1:. 1, б. 53—58.

    123 01апиз2 [ 1екк.., к 1, в. 54—55.

    124 Через три дня после приема Высоцкого Гитлер заявил в интервью для английской печати, что «судьба Германии зависит не столько от вопроса о колониях, сколько от ее восточных границ» («Правда», 1933, 19 мая).

    кпк элемент общей антисоветской политики. В какой-то момент без видимой связи со всем говорившимся ранее, он завел разговор о Советском Союзе: «Канцлер просматривал недавно,— записал Высоцкий,— статистическую таблицу рождаемости в России. Удивительная плодовитость этой нации наводит его на много серьезных мыслей об опасностях, которые из этого факта могут последовать для Европы и для Польши»217. Почти одновременно другой главарь нацистов — А. Розенберг конструировал конкретные планы перекроя карты Европы за счет Советского Союза. Предрекая разрыв франко-польского союза и изоляцию Польши, он говорил, что «в этот момент она будет очень рада отдать нам „коридор“ взамен действенной помощи со стороны Германии. Затем Польша получит компенсацию в другом месте. В СССР, на Украине» 218.

    Удовлетворение достигнутым на данном этапе в Берлине, а также выраженное нацистами намерение строить польско-германское сближение на антисоветской основе определили дальнейшее отношение Польши к советскому предложению о принятии определения агрессора. 9 мая Лукасевич заявил М. М. Литвинову, что из-за отсутствия пакта о ненападении между СССР и Румынией и признанной обеими странами границы Польша считает невозможным участие Румынии в конвенции об определении агрессора и обеспокоена якобы имевшим место отказом СССР от урегулирования советско-румынских отношений. Нарком без труда доказал необоснованность польской аргументации, поскольку виновницей срыва советско-румынских переговоров в свое время была Румыния, которая пока не проявляла готовности возобновить переговоры или отступить от своих неприемлемых для СССР условий. Что касается польских попыток поставить этот вопрос, то они, со слов самого Лука-севича, предпринимались без ведома Румынии и, следовательно, не могут считаться новым предложением об урегулировании советско-румынских отношений219.

    Таким образом, хотя правительство Польши прямо не заявило о своем отказе, незаинтересованность его в поддержке советской инициативы стала очевидной. В связи с этим Советское правительство вынуждено было временно воздержаться от официальной постановки вопроса о созыве региональной конференции по принятию определения агрессора.

    Однако вскоре польское правительство столкнулось с фактом, наглядно показавшим, как мало оснований обольщаться относительно «миролюбия» Германии220 дают подлинные намерения нацистов. На международной экономической конференции в Лондоне в июне 1933 г. глава германской делегации А. Гугенберг, выступая от имени германского правительства, заявил, что Германия требует и будет добиваться территорий СССР и «обширных пространств Восточной Европы» 12Э.

    Следствием шока, вызванного позицией Германии на Лондонской экономической конференции, было удвоенное сопротивление парафированному 7 июня «пакту четырех», в котором польскому правительству виделась главная помеха к соглашению с Германией. Отклоняя попытки французского правительства смягчить сопротивление Польши, Бек с упреком говорил французскому послу, что великие державы «со времени Локарно побуждали Германию к нарушению постановлений трактата (Версальского.— Я. М.). Потребовалось восемь лет, чтобы дошло до известного заявления Гитлера об уважении трактатов, а теперь державы снова возвращаются к той политике, которая в прошлом оказалась неудачной. Польское правительство, однако, теперь будет несомненно более осторожным, и отсюда следует полностью отрицательная позиция в отношении «пакта четырех» 13°.

    В качестве наиболее эффективного средства давления на Германию и нейтрализации вредных последст-

    и11й «пакта четырех» польское правительство вновь готово было демонстрировать сближение с СССР на основе соглашения об определении агрессора.

    К тому же вскоре стало ясно, что попытки польской дипломатии создать на пути к осуществлению советского предложения искусственный барьер в виде ссылок на неурегулированность советско-румынских отношений, потерпели неудачу. В середине мая, когда советский текст определения агрессора обсуждался в комиссии конференции по разоружению, представитель Румынии Н. Титулеску заявил, что Румыния, «на сто процентов поддерживает» советское предложение и государства Малой Антанты также готовы его принять 221.

    Позиция государств Малой Антанты в отношении1 СССР в этот период значительно повлияла на линию, польской дипломатии. Под воздействием растущей тен-денции к пересмотру европейских границ и перспективы гитлеровской агрессии, руководители этого блока среди прочих мер хотели обратиться к поддержке Советского Союза. В середине июня 1933 г. при личной встрече с М. М. Литвиновым министр иностранных дел Чехословакии Э. Бенеш предложил заключить пакт о ненападении между СССР и Малой Антантой 222.

    Дипломатические и военные представители Польши в странах Малой Антанты сообщали в Варшаву о растущих там настроениях в пользу сближения с СССР 223. Польское правительство считало такое развитие событий невыгодным для себя: ему казалось, что сплочение Малой Антанты ослабит роль Польши на востоке Европы и принизит ее значение в глазах Советского правительства. Поэтому оно решило не упускать из поля своего внимания контакты между представителями СССР и Малой Антанты. Когда стало известно, что после первых бесед М. М. Литвинова с Бенешем для продолжения переговоров с главой НКИД СССР в Лондон дол-

    жен был приехать Титулеску, Бек направил туда делегата Польши при Лиге Наций Э. Рачиньского, которому было поручено посредничать в переговорах между М. М. Литвиновым и представителем союзной с Польшей Румынии.

    В ходе лондонских переговоров, состоявшихся в 20-х числах июня с участием представителей СССР, Польши, Румынии и Турции, на повестку дня был вновь поставлен план подписания между СССР и его соседями конвенции об определении агрессора. Встретившись 24 июня с советским представителем в полпредстве СССР в Лондоне, Титулеску выразил готовность подписать протокол об определении агрессора между СССР и странами Малой Антанты. Подчеркивая заинтересованность в нормализации отношений с Советским Союзом, он заявил, что, несмотря на неодобрение Англии, «Малая Антанта согласна подписать протокол немедленно в Лондоне. Этот протокол будет только первым шагом, за которым может потом последовать другой, в том числе восстановление отношений» 224.

    Имея в виду первоначальный вариант, разработанный советской дипломатией в апреле 1933 г., М. М. Литвинов ответил, что Советский Союз мог бы подписать протокол с Малой Антантой при участии соседей СССР 225. В результате между М. М. Литвиновым и Титулеску была достигнута первоначально одобренная представителем Польши договоренность о подписании СССР и его соседями декларации, открытой для присоединения всех желающих государств. Однако 28 июня Рачиньский заявил об изменении позиции Польши в том смысле, что она согласна подписать только региональный протокол с непосредственными соседями СССР, чтобы никакое другое государство к протоколу не могло присоединиться 226.

    Польская дипломатия поставила себе сложную задачу. С одной стороны, она не хотела проявить свою незаинтересованность в наметившемся сближении стран Восточной Европы,— отсюда инициатива посредничества между СССР и Румынией, получившая, впрочем, скептическую оценку со стороны обоих партнеров по пере-i «чюрам137, а также стремление поддерживать видимость единой группировки соседей СССР, что выразилось в требовании одновременного подписания региональной конвенции всеми участниками 138. С другой <-троны, стратегические цели польской политики не совпадали с задачами стран, готовых участвовать в концепции. Нежелательным было с точки зрения польского правительства слишком отчетливое акцентирование факта, что в конкретных обстоятельствах того времени документ об определении агрессора был бы направлен прежде всего против политики гитлеровокой Германии. Конечно, в рассматриваемый момент, когда подписание пакта четырех» и воинственное выступление германской делегации в Лондоне поколебали надежды на форсирование польско-германского сближения, польская дипломатия считала полезным продемонстрировать перед Германией поворот в сторону СССР, но не настолько, чтобы на будущее сжечь за собой мосты в Берлин. Этим задачам, как ей казалось, более соответствовала региональная конвенция непосредственных соседей СССР, чем протокол, открытый для всех стран. В первом случае имелись надежды, что группа участников конвенции — прибалтийские страны и Румыния — превратится в блок, нейтрализующий влияние СССР в Европе139. Во вто-

    137 Как сообщал Б. С. Стомоняков полпреду в Варшаве, во время лондонских переговоров дело часто доходило «до ругани» меж-IV Титу леску и Рачииьским, при этом румынский представитель проявлял гораздо больше понимания и заинтересованности существом дела, так что фактически не Польша подталкивала Румынию к подписанию конвенции, а Румыния — Польшу (Документы и материалы..., т. 6, с. 65—66; Документы..., т. 16, с. 373, 380).

    138 Так объяснил это требование в своих мемуарах Ю. Бек, говори о «создании солидарного фронта западных соседей России» UUrk J. Pinal Report, p. 35).

    I3}) Исчерпывающее объяснение польской позиции в этом вопро-• давалось в статье близкого к польскому МИД журнала «Политика народув». В ней говорилось, что Польша противопоставляет недостаточному» советскому принципу двусторонних договоров евою «совершенную и последовательную» концепцию единого регионального договора СССР с блоком государств под руководством 11олыпи. При этом необходимость комбинации польско-румынского еоюзн и предполагаемого блока с прибалтийскими странами на базе i опнепции о ненападении объяснялась не столько опасностью с за-1-1 1.1, сколько намерением в отношениях с Советским Союзом вы-■ г спать от имени такой группы (Szczerkiñski Z. Konwencja о okres-N 11 in napasci na tie polskiej polityki pokojowej w Europie Wschod-niej. - «Polityka Narodów», 1933, N 8, s. 10).

    ром случае конвенция, открытая для участия всех стран, приобретала однозначно антиревизионистский, антигерманский характер 227.

    Нежелательным с польской точки зрения было участие в конвенции Малой Антанты как единого целого, а Чехословакии и Югославии даже в отдельности. Эти страны считали, что острие мер против потенциального агрессора направлено против «ревизионизма» Венгрии и Италии, с которыми Польша поддерживала дружеские отношения.

    Наконец, польская дипломатия была заинтересована в том, чтобы ослабить международное значение советской инициативы, придать ей характер частного, второстепенного дополнения к пактам о ненападении 228.

    Обо всем этом польская дипломатия не могла говорить в открытую. Поэтому для оправдания ее позиции в Лондоне на страницах официозной печати были выдвинуты надуманные и лживые аргументы, имевшие целью дискредитировать неудобное с точки зрения польского правительства соглашение. Например, в упомянутой статье журнала «Политыка народув» проводилась мысль, что практическое значение имеет лишь региональная конвенция, подписание же общего соглашения объявлялось противоречащим деятельности конференции по разоружению и демагогически приравнивалось по ха-

    Р актеру' к резолюции 11 декабря 1932 г., принятой пятью западными державами вопреки демократическим принципам международных организаций229. Подобным же образом дипломатические представители Польши объясняли свой неожиданный отказ подписать открытую конвенцию, что было признано неубедительным как непосредственными участниками соглашения, так и в официальных кругах Франции 230.

    Благодаря усилиям заинтересованных сторон, было найдено компромиссное решение о подписании двух протоколов аналогичного содержания. 3 июля 1933 г. в Лондоне состоялось подписание региональной конвенции об определении агрессора с участием СССР, Польши, Румынии, Турции, Персии, Афганистана, Эстонии и Латвии 231. 4 июля представители СССР, Чехословакии, Румынии, Югославии и Турции заключили конвенцию, открытую для присоединения всех желающих стран232.

    Подписание по советской инициативе конвенции об определении агрессора свидетельствовало о том, что миролюбивая и конструктивная политика СССР находит признание и поддержку многих государств и становится активным фактором европейских отношений. Это обстоятельство было решающим в присоединении Польши к советскому предложению.

    Развитие политической ситуации в Европе летом 1933 г. способствовало повышению тактической заинтересованности Германии в смягчении напряженности во взаимоотношениях с Польшей. К этому побуждало нацистское правительство, разочарование «пактом четырех», который хотя и был подписан, но обнаружил глубокие противоречия между партнерами и вызвал осуждение французской и английской общественности. Попытки же Германии укрепить свое влияние в Австрии с дальнейшей целью ее захвата вызвали резкое недовольство всех партнеров по блоку. Польское правительство поддерживало идею аншлюса, так как необоснованно видело в нем альтернативу восточного направления германской экспансии. Нацисты, заинтересованные до поры до времени в сохранении этих иллюзий в Варшаве, обнаруживали готовность к урегулированию ряда частных практических вопросов, которые оставались неразрешенными в течение нескольких лет. Была ликвидирована конфликтная ситуация в Гданьске. Если в марте польское правительство пошло на инцидент Вестерплятте под предлогом опасности нацистского заговора, то в мае, во время выборов в сенат города, его благосклонная позиция способствовала победе национал-социалистов, которые заявили перед этим о своем стремлении к «дружественному» соглашению с Польшей233. Состоялась ратификация польско-германского транспортного договора, подписанного в 1930 г., оживились переговоры по экономическим вопросам и т. д. Встречи государственных деятелей на высшем уровне вошли в практику польско-германских отношений. 3 июля в Варшаву прибыл президент гданьского сената национал-социалист Г. Раушнинг. Целью его визита было обсуждение не только проблемы Гданьска, но и выяснение перспектив польско-германских отношений. В ходе его варшавских бесед возник и вопрос об отношении к Советскому Союзу. Раушнинг писал позже, что с польской стороны ему было дано понять, что не стоит «публично растрясать такие неуклюжие концепции, как идея Розенберга в отношении Украины»234. Однако осторожность и сдержанность представителей Польши в данном случае, как и при встречах с Гитлером, который всякий раз не упускал случая, чтобы в присутствии польского посланника обрушиться с грубыми нападками на СССР235, не меняла антисоветского в своей основе курса на сближение с гитлеровской Германией. Со страстным разоблачением подлинного содержания такой политики выступала компартия Польши. «Гитлер совершенно не скрывает и говорит открыто,— напоминал документ КПП, датированный августом 1933 г.,— что хочет воевать с

    СССР, чтобы задушить коммунизм во всем мире. Что /ко означает такой гостеприимный прием гданьского гитлеровца в Варшаве? Это значит, что между фашистской Германией и фашистской Польшей обсуждается соглашение о совместном нападении на СССР» 236.

    Альтернативность выбора, перед которым стояли правящие круги Польши, была настолько очевидной, что уже начало ослабления польско-германской напряженности было воспринято в некоторых политических кругах Европы как признак совместной антисоветской политики правительств Польши и Германии. На это, в частности, упорно намекали представители французского правительства во время пребывания М. М. Литвинова в 11ариже в начале июля 1933 г. 237

    Советская дипломатия в тот период, оценивая перспективы польской политики, учитывала возможность ее развития в двух направлениях. «Как показывают факты,— писал Б. С. Стомоняков В. А. Антонову-Овсеенко и письме от 19 июля 1933 г.,—польская политика явно ориентируется на две эвентуальности — войну с Германией при сохранении мира с нами и соглашение с Германией, а возможно и Японией, против нас. Мы должны в нашей политике по отношению к Польше учитывать эти две эвентуальности» 238.

    При этом в советской оценке текущего момента преобладало мнение, что объективный характер противоречий между Польшей и Германией сделает их сближение трудным делом. В том же письме говорилось, что пока «отнюдь нельзя делать вывода, что Польша уже договорилась с Германией против нас. Нет, речь идет лишь о том, что мы должны ясно видеть наличие опасности польско-германского соглашения, возросшей за последнее время» 239.

    Понимание неоднозначности внешнеполитического курса польских правящих кругов, сочетание в нем противоречивых, взаимоисключающих тенденций диктовало активную политику в отношении Польши. «Из этого вытекает,— писал Б. С. Стомоняков,— основная установка в политике СССР в отношении Польши: принимать все меры к усилению тех тенденций и сил в Польше, которые ориентируются на первую эвентуальность, и с этой целью всемерно стремиться к укреплению, развитию и углублению наших отношений с Польшей. Проводя эту основную линию в нашей политике в отношении Польши, мы не должны, однако, давать усыплять свою бдительность, а обязаны, напротив, следить и противодействовать противоположным тенденциям польской политики, стремящимся использовать так называемый «советский козырь» для давления на Германию с целью добиться наиболее выгодного для Польши соглашения с ней» 240.

    Важным, хотя и малоизвестным событием, характеризующим позицию СССР, был неофициальный зондаж мнения польской правительственной верхушки относительно сотрудничества против гитлеровской агрессии, проведенный летом 1933 г. В начале июля в ответ на майский визит в Москву редактора «Газеты польской» в Польшу прибыл представитель редакционной коллегии газеты «Известия». В продолжение визита велись разговоры о необходимости и желательности отношений добрососедства между СССР и Польшей, обсуждались возможности расширения культурного обмена и сотрудничества в других областях.

    За время двухнедельного пребывания советский представитель совершил большую поездку по стране, начавшуюся с осмотра Балтийского побережья. В интервью для печати и других выступлениях им была подчеркнута польская принадлежность этих территорий и безосновательность германских претензий на них, дана высокая оценка усилиям польского народа, направленным на их индустриальное развитие. Эти выступления служили новым проявлением моральной поддержки против ревизионистских требований Германии, оказываемой Польше Советским Союзом 241.

    Главное место при обсуждении политических проблем занял вопрос безопасности СССР и Польши в случае германской агрессии. Редактор «Газеты польской» не пошел дальше заверений о том, что участие в каких-либо действиях Германии против СССР не соответствовало бы польским интересам, так как их успех поставил бы Польшу в полную зависимость от Германии. Но советский представитель подчеркивал, что одной констатации этого факта недостаточно для обеспечения безопасности советской границы и независимости самой Польши. Польша может оказаться в таком положении, когда Германия поставит ей ультиматум: либо идти на Восток вместе с Германией, либо немецкие войска пройдут через Польшу, и Польша станет первой жертвой их «дранг нах остен» со всеми вытекающими из этого последствиями. Советский представитель рассмотрел и другую возможность: Германия, не требуя от Польши открытого и активного участия, предложит договор, предусматривающий передачу рейху полностью или частично польского коридора. В случае согласия польского правительства, получив свободу и бесконтрольность связи с Восточной Пруссией, Германия обеспечит себе там мощную базу против СССР. Если Советское правительство полностью поверит, что со стороны правительства Польши нет и не будет никакой инициативы или по-луинициативы в отношении Германии, но и тогда вопрос уже не выглядит таким простым в случае указанной ультимативной угрозы.

    Медзиньский уклонился от рассмотрения вопроса во всей его реальной сложности. Сославшись на историческое прошлое и традиции борьбы за независимость Польши, он заявил, что ни одна, ни другая из названных возможностей «не встретятся с иным ответом, чем решительное нет». Эту поверхностную декларацию ему было поручено подкрепить словами Пилсудского, «что Польша не остановится ни перед какой угрозой или попыткой принуждения». Подробно описывая ход этих встреч, Медзиньский вспоминает, что особенно значительной из них была предпоследняя, во время которой советский представитель поставил вопрос о целесообразности оборонительного сотрудничества СССР и Польши на случай гитлеровской агрессии. В самом предварительном и общем порядке речь шла об оказании Советским Союзом помощи Польше военными материалами, снаряжением, бензином, путем концентрации советских войск против Восточной Пруссии в случае германского нападения. Такие меры требовали бы предварительного согласования между генштабами242.

    Идея советско-польского оборонительного союза против германской агрессии была так чужда правящим кругам Польши и настолько не соответствовала бли: жайшим внешнеполитическим планам пилсудчиков, что Медзиньский, по его свидетельству, в ответ «не мог ни одним словом связать себя по собственному почину» и под благовидным предлогом отложил разговор до следующего дня. Передав Пилсудскому посредством Бека «сенсационное предложение» советского представителя, он ожидал, что «получит поручение дать отрицательный ответ, мотивированный нашиц принципиальным решением не связываться более близко ни с одной из соседних держав». Но Пилсудский проявил осторожность и распорядился «не отвечать отрицательно», но отложить обсуждение выдвинутых возможностей на неопределенный срок, сославшись на неподготовленность польского общественного мнения к такому резкому повороту во взаимоотношениях с СССР 243.

    По следам советского зондажа выступила европейская печать, опубликовав сообщение о якобы имевшем место предложении о военном союзе и сотрудничестве генштабов СССР и Польши. Один из первых голосов на эту тему принадлежал французской газете «Матэн», уже 18 июля поместившей материал своего корреспондента Г. Кораб-Кухарского, бывшего одновременно одним из ведущих публицистов «Газеты польской» 244.

    Злобой дня европейских газет стали подававшиеся в виде сенсации сообщения на тему советско-польского сближения. В начале сентября английская «Дейли ге-

    ральд» поместила информацию о том, что Советское правительство якобы направило Пилсудскому приглашение на празднование годовщины Великой Октябрьской революции 158.

    В середине сентября в связи с поездкой маршала Пилсудского в его резиденцию в За лещиках польские газеты сообщили, что вскоре туда последуют Бек, Шет-цель, а также премьер-министр Румынии и полпред СССР, и что будто там предстоят важные решения по внешнеполитическим вопросам 159. Английская и американская печать передавала эти материалы, дополняя их новыми домыслами. Так, «Дейли геральд» сообщила, будто в Залещиках состоялась секретная встреча И. В. Сталина с Ю. Пилсудским, во время которой якобы говорилось о советско-польском военном союзе160. В начале октября о планах советско-польского союза сообщили многие японские газеты со ссылкой на данные агентства Юнайтед пресс 161.

    Известия такого рода привлекли внимание дипломатов заинтересованных стран, занявшихся их проверкой.. Советник литовского представительства в Москве сообщал, например, в свой МИД в начале августа 1933 г.: «В иностранной печати распространяются слухи о заключении поляками и русскими тайного договора, направленного против нацистов. В то же время среди членов дипломатического корпуса в Москве идут разговоры о том, что русские поставляют полякам военные материалы» 162. В письме передавалось также мнение дипломатических представителей Англии и Франции на обсуждаемую тему: «Оба посла этих держав в Польше поделились имевшимися в их распоряжении сведениями и пришли к выводу, что все это несерьезно и что эти слухи распространяются самими поляками. Английский посол от себя сообщил в Форин оффис, что поляки, вообще говоря, преувеличивают и раздувают улучшение своих

    «The Daily Herald», 4.IX 1933.

    159 «Gazeta Warszawska», 10.IX 1933; Телеграмма корреспондента ТАСС из Варшавы от 11 сентября 1933 г.— ОРФ, 1933, д. 19,

    п. 2G.

    180 «The Daily Herald», 18.IX 1933; ОРФ, 1933, д. 19, п. 2-в.

    1fil Телеграмма корреспондента ТАСС из Токио от 2 октября 1938 г.— ОРФ, 1933, д. 19, п. 2-с.

    162 Центральный государственный архив Литовской ССР, ф. 383, пи. 7, д. 1410, лл. 5—7.

    отношений с СССР». «Однако,— добавил от себя советник литовского представительства,— в Москве все же наблюдается явная атмосфера сотрудничества между большевиками и поляками, которое, надо полагать, идет дальше, чем это кажется представителям менее нас заинтересованных государств» 245.

    Польская дипломатия действительно была заинтересована в преувеличении масштабов и глубины польско-советского сближения перед Англией, Францией и Италией, видя в этом политический противовес концепции «пакта четырех». Особенно важно было с ее точки зрения продемонстрировать перед Францией преимущественную роль Польши в налаживании отношений с СССР. Развивавшееся советско-французское сближение 246 рассматривалось в польских правительственных кругах как явление, способное обесценить франко-польский союз. «Польская печать предостерегает,— писала газета «Наш пшеглёнд», характеризуя официальные настроения,— как бы Франция, а возможно и Англия, сблизившись с Россией, не заменили бы Польшу Россией, согласно довоенному образцу» 247. Афиширование советско-польского сближения как бы ставило Польшу в конкурирующее положение с Францией в ее политике в Восточной Европе. Только в отношении Германии впечатление прогресса советско-польских отношений было невыгодно, поэтому на германском участке польской дипломатией и пропагандой применялась противоположная тактика.

    Наряду с конфиденциальным обменом мнениями по поводу перспектив и характера советско-польских отношений в новой международной обстановке СССР, чтобы довести позиции сторон до сведения широкой общественности, выступил инициатором обсуждения этого вопроса на страницах печати.

    29 августа в газете «Известия» была напечатана статья «Восстановленная Польша и СССР», в которой говорилось, что политика мира и сотрудничества, проводимая СССР в отношении Польши, вытекает из принципиальной позиции Советской власти в вопросе независимости польского государства. «Советский Союз, подчеркивалось в статье,— не только не имеет никаких захватнических тенденций по отношению к Польше, но наоборот, приветствует возникновение независимой Польши как один из немногих прогрессивных фактов, который дала мировая война в Центральной Европе, независимо от воли ее организаторов». Важнейшей чертой достигнутого этапа советско-польских отношений, констатировала газета, было то, что миролюбивая внешняя политика Советского Союза вызвала доверие и признание в широких кругах польской общественности.

    В заключительной части статьи, где отмечалось, что на международной арене усиливается стремление к переделу мира, к насильственному пересмотру существующих границ, было выражено пожелание, чтобы борьба против этих тенденций стала основой взаимодействия СССР и Польши в международных делах. «Силы, которые ставят себе задачу насильственно изменить карту Европы,— говорилось в статье,— показали миру лицо Горгоны. С тем большей решимостью Советский Союз будет бороться за сохранение мира человечеству. Тем охотнее он будет приветствовать каждую страну, стоящую рядом с ним в этой борьбе» 166.

    Эта статья была целиком помещена в «Газете польской» и прокомментирована Б. Медзиньским. Отдавая дань настроениям общественности и руководствуясь принятой в верхах тактикой, редактор официоза писал о «совпадении внешней политики Польши и Советской

    160 «Известия», 1933, 29 августа.

    России», имевшем, по его словам, «позитивное будущее». С показным одобрением были охарактеризованы мирные усилия Советского Союза: «Быть может,— говорилось в комментарии,— в этом наше искреннее желание, переживаемый нами период европейской политики найдет свое место в истории под лозунгом: «Мир с Востока». Однако ни слова не было сказано о том, намерена ли Польша разделить эти усилия. Вместо этого без какой-либо конкретизации ее планов настойчиво повторялся тезис о «независимости» польской политики 167.

    Между тем сторонники активной антисоветской политики, пользуясь неопределенностью официальной позиции, стали конкретизировать свои далеко идущие замыслы. Один из деятелей примыкавшей к правящему лагерю группировки земельных магнатов Е. Сапега выступил с докладом, в котором нарисовал перспективу превращения Польши в «великую державу путем колониального освоения территорий и природных богатств Советского Союза». Сознавая непосильность решения такой задачи в одиночку, он призывал к солидарности с капиталистической Европой. «Европа,— говорил Сапега,— стала бы великой хозяйственной единицей, получив русско-сибирский хинтерлянд... Польша же не может вести внешней политики в отрыве от больших хозяйственных вопросов, которые теперь руководят миром. Интерес Европы есть интерес Польши». Четко определив, что линия раздела современного мира лежит между капиталистическим «Западом» и социалистическим «Востоком», Сапега сформулировал цели польской политики с откровенно империалистических позиций: «Мы стоим перед вопросом, хотим ли мы быть передовым постом Европы, распространяющейся на Восток... Или мы будем барьером, защищающим Восток от наступления Европы... Мы должны быть передовым постом Европы... Поэтому реальной нашей задачей должно быть договориться с нашим западным соседом. Стремление польской политики должно состоять в создании франко-германопольского соглашения» 168.

    Взгляды, высказанные виленским магнатом, были подробно проанализированы в двух статьях газеты «Из-

    Iе7 «Gazeta Polska», 29.VIII 1933.

    168 «Известия», 1933, 6 сентября.

    всстия»: «Советско-польское сближение и его враги» и «Pour le roi Prusse»248. Не идентифицируя их заранее с мнением польского правительства, газета подчеркивала, что высказанная точка зрения требует официального разъяснения. «Поскольку мы знаем,— говорилось в первой статье,— князь Сапега принадлежит к правящему в Польше лагерю... небезынтересно будет узнать, как этот лагерь отнесется к выступлению князя Сапеги, который выявил очень ярко корыстные классовые корни враждебности к польско-советскому сближению» 249°.

    Атмосфера, в которой летом 1933 г. проявились первые признаки ослабления польско-германской напряженности была такова, что поворот в этой области не мыс-' лился иначе, чем за счет территориальных уступок со стороны Польши. В связи с такой перспективой в советской печати был рассмотрен вопрос о стратегическом значении тех польских территорий, на которые открыто претендовала Германия. В августовском номере журнала «Большевик», теоретического органа ВКП(б), была помещена большая статья «Экономическое и стратегическое значение польского коридора» 250. На основе обстоятельного и всестороннего анализа в статье делался следующий вывод: «Коридор имеет для Польши большое экономическое значение. Но основное его значение как для Польши, так и для Германии — стратегическое». В свете этого общего тезиса ^подчеркивалось, что никакие другие варианты территориального перекроя не компенсировали бы Польше преимуществ имеющегося положения. Присоединение коридора к Германии, говорилось в статье, лишит Польшу, а в конечном счете и Францию преимуществ над Германией, поставит ее в экономическую зависимость от Германии, и даже предоставление Польше выхода в море через Мемельский порт не компенсировало бы всех достоинств существовавшего коридора 251. Вывод был недвузначным: разрешение польско-германских противоречий путем уступок территориальным требованиям Германии даже при условии компенсации на Востоке не будет соответствовать на-

    циональным интересам Польши, так как ослабит ее стратегические позиции.

    Несостоятельность расчетов на урегулирование польско-германских противоречий вскрывалась также в упомянутой статье «Известий» от 8 сентября. Анализируя планы прогерманских группировок в Польше, изложенные в докладе Сапеги, газета подчеркивала, что, пропагандируя идею направления германской экспансии против СССР, минуя Польшу, путем аншлюса Австрии, подчинения Балкан и т. д., эти группировки ставят под угрозу жизненные интересы Польши. «Германия не может начать никаких авантюр на Востоке имея в тылу, в коридоре, польские войска». В статье содержалось предупреждение, что попытки германо-польского соглашения могут в конечном счете привести к потере польского коридора 252.

    Статья завершалась новым обращением к польскому общественному мнению: «Мы считали нашим долгом осветить выступление князя Сапеги, имеющее то положительное значение, что оно выявило противников польско-советского сближения среди господствующих классов Польши. Чем больше мы считаем такое сближение лежащим в интересах народных масс обеих стран и в интересах международного мира, тем больше мы должны отдавать себе отчет в том, кто является противником этого сближения, в каком направлении идут мысли и надежды этих противников. Мы надеемся, что отклики польской прессы на выступление князя Сапеги еще более выяснят положение» 253.

    Выступление Сапеги и солидаризировавшейся с ним виленской газеты «Слово»254 вызвало всеобщее порицание, начиная от демократической оппозиции и кончая печатью правительственного лагеря. Конечно, мотивы критики были далеко неодинаковыми. Тем не менее стремление официальных кругов хотя бы внешне отмежеваться от позиции входившей в правящий блок группировки служило лишним подтверждением непопулярности в стране антисоветской ориентации.

    Формальным откликом на предложенный советской печатью обмен мнениями была статья Медзиньского «От ,,Слова“ до слова» 255, в которой, заявив о несовпадении и даже якобы «диаметральной противоположности» позиции правительства с точкой зрения германофильской группировки «Слова», он признал наличие агрессивных тенденций в правительстве нацистской Германии и подчеркнул, что «польская внешняя политика должна принимать это во внимание». Однако изложение конкретных направлений польской политики было вновь подменено схоластическими рассуждениями о «независимости» Польши и «исключительности» ее внешнеполитических целей. Так выполнялась установка Пилсудского, уклоняясь от практического взаимодействия с СССР, в то же время создавать видимость сближения и взаимопонимания. Проведенный советской стороной зондаж показал, что польское правительство находится в выжидательной позиции.

    Опираясь на тот факт, что польская сторона пока не отрицала принципа сотрудничества с СССР, Советское правительство выдвинуло задачу практического форсирования советско-польского сближения. В августе 1933 г. коллегия НКИД СССР рассмотрела и приняла решения по комплексу мероприятий в этой области, из которых наиболее важным с точки зрения Советского правительства было заключение торгового договора. Был обсужден также вопрос об установлении воздушного сообщения между Москвой и Варшавой, в котором польская сторона первоначально проявляла большую заинтересованность, но затем затормозила переговоры из-за советского предложения распространить соглашение о воздушном сообщении и на Францию 256.

    Преимущественное внимание Советское правительство уделяло взаимодействию в международных вопросах. 1 сентября поверенный в делах СССР в Польше Б. Г. Подольский передал официальное предложение об одновременной и быстрой ратификации обеими странами как главными участниками конвенции об определении агрессора. После некоторых колебаний (Бек первоначально заявил, что, по его мнению, чтобы обеспечить конвенции соответствующий ее значению резонанс, ратификация должна быть осуществлена одновременно всеми участниками) советское предложение было принято 257. 15 сентября состоялась одновременная ратификация документа Советским Союзом и Польшей. Признавая в этом успех советско-польского сближения, «Газета польска» писала, что этот факт «рисует перспективу развития сотрудничества обоих государств в направлении охвата все более крепкими организационными рамками проблемы мира в нашей части Европы» 258.

    Руководство отдела печати НКИД СССР передало через побывавшего в Москве сотрудника отдела печати польского дипломатического ведомства Ю. Либраха предложение, чтобы СССР и Польша выступили в международной организации журналистов с инициативой принятия документа, провозглашавшего борьбу против всякого разжигания в печати ненависти между народами, против пропаганды агрессии и насильственного передела территорий, против дискриминации в отношении представителей прессы отдельных государств. Разговор носил предварительный характер, но польский представитель, как явствует из его отчета, дал понять, что вариант двустороннего выступления не будет поддержан польской стороной. Тогда заведующий отделом печати НКИД СССР К. А. Уманский, принимавший польского представителя, предложил, чтобы резолюция, содержавшая изложенные принципы, была принята в рамках группы государств, подписавших конвенцию об определении агрессора 18°. Это предложение тоже не получило положительного отклика со стороны польского правительства.

    К тому же времени относятся советские попытки прозондировать перспективу сотрудничества с Польшей на конференции по разоружению. Член советской делегации на конференции военный атташе СССР во Франции С. Венцов в беседе с представителем Польши генералом С. Бурхардт-Букацким подчеркивал, как сообщал последний в письме к Беку от 11 октября, что «только тесное сотрудничество России и Польши может дать наилучшие для дела мира результаты, и никакие усилия западных держав не смогут нарушить единого фронта Польши и России» 259.

    Большинство из этих советских начинаний не получило поддержки с польской стороны. Причины такого положения вскоре стали проясняться.

    СССР И СБЛИЖЕНИЕ ПОЛЬШИ С ГИТЛЕРОВСКОЙ ГЕРМАНИЕЙ НА РУБЕЖЕ 1933—1934 гг.

    Уже в ходе начатого газетой «Известия» обмена мнениями по непосредственно интересующим СССР и Польшу международным вопросам обозначились существенные расхождения в оценке роли фашистской Германии как фактора европейской политики.

    Советское правительство считало, что претензии на мировое господство и тем более на овладение «жизненным пространством» в Европе составляют практическую задачу нацистской Германии, в то время как миролюбивые декларации имеют демагогический характер и используются гитлеровцами в тактических целях. Определенность советской точки зрения по этому вопросу была хорошо известна в Польше. «В оценке действительного отношения Германии к СССР,— говорилось в документе второго отдела польского генерального штаба о внешней политике СССР, составленном в октябре 1933 г.,— Советы принимают во внимание как критерий не столько официальные выступления правительства и формальные политические акты, сколько идейные основы и течения, существующие в правящем Германией лагере... Анализ «Майн кампф» не сходит со страниц советской печати» 4. Справедливо полагая, что интересы безопасности требуют мобилизации всех миролюбивых сил, Советское правительство открыто заявляло, что победа гитлеризма связана с обострением общего кризиса капиталистиче-

    скоп системы и означает наступление реакции и опасность войны. В упомянутой статье «Известий» «Восстановленная Польша и СССР» говорилось, что созданная после мировой войны система международных отношений переживает глубокий кризис, выход из которого империалистические силы ищут в новом переделе мира. В газете высказывалось убеждение, что военным путем невозможно разрешить ни одного вопроса, война лишь увеличит страдания человечества 260.

    Комментируя это выступление «Известий», «Газета польска» в оценке проявившегося кризиса системы международных отношений заняла противоположную позицию: «Мы согласны,— говорилось в комментарии,— что нынешний мир переживает конвульсии. Однако мы думаем, что это не судороги смерти, а плодотворные боли рождения. Мир ищет новых путей и разрешений. Где бы эти поиски ни происходили, мы смотрим на их ход и результаты с напряженным вниманием и без доктринерского предубеждения» 261.

    Таким образом, вслед за самими гитлеровцами, душившими демократию под демагогическими лозунгами обновления, вслед за своими соперниками эндеками, называвшими победу нацизма началом «национальной революции» в Европе262, что в их понимании было связано с распространением тоталитарных государственных и политических форм, пилсудчики также приветствовали нацизм, усматривая элементы «революционности» в его подходе к вопросам внешней политики. Именно к осени 1933 г., вспоминал позже Бек, они с Пилсудским утвердились в мнении о «революционном» характере гитлеровского режима, якобы увеличивавшего шансы для принципиально нового подхода к застарелым польско-германским противоречиям 263.

    Во время сессии Совета и Ассамблеи Лиги Наций, открывшихся 22 октября, произошла первая личная встреча польского и нацистских министров. В обстановке всеобщей неприязни, какой в Женеве были окружены представители фашистской Германии, Бек охотно принял предложение о встрече с Нейратом, состоявшей-

    ся 25 сентября, а на следующий день — с Геббельсом. Собеседники выразили взаимное желание продолжить польско-германское сближение и сошлись на том, что решающим его принципом должен быть двусторонний характер, исключающий всякое вмешательство третьих стран или международных организаций 264. В таком условии, ставившем Польшу в положение изоляции, польским правителям виделась желанная «самостоятельность» и свобода решений. Это заранее обеспечивало политический перевес Германии и в значительной степени предопределяло также антисоветский характер дальнейшего внешнеполитического курса правительства Польши. Хотя при первом свидании польского министра с нацистскими министрами проблема роли Польши в антисоветской политике Германии прямо не была затронута, заинтересованные правительства уже тогда рассматривали польско-германское сближение в ракурсе их планов в отношении СССР. Показательна в этом отношении происшедшая 28 сентября беседа члена польской делегации при Лиге Наций Т. Комарницкого с представителем Италии, который дал развернутую оценку целей и последствий проводимой польским правительством политики. «Италия,— писал Комарницкий в Варшаву,— очень интересуется нашей политикой в отношении России, считая, что между нами и Германией идет соперничество за то, кто будет организовывать Россию. Поляки выиграли первый матч, но Германия готовится серьезно сыграть свою роль в России». Представитель Италии, говорилось также в донесении польского дипломата, «с большой симпатией отозвался о наших попытках непосредственного соглашения с Германией... Польско-германское сотрудничество по отношению к России, изолирующее Францию от Восточной Европы, кажется итальянцам наиблагоприятнейшей для них комбинацией»265. Яснее нельзя было выразиться. С безупречной логикой было показано, что единственной реальной платформой польско-германского сближения представлялась совместная экспансия на Восток. Конечно, наступательные возможности польского империализма были явно преувеличены, а внешнеполитические ii.'i :i иы представлены утрированно. Но сам факт, что Польша рассматривалась равноправной соперницей Гер-AI.IIMIII в борьбе за «организацию России», не мог не мм.чьстить тщеславию польских правителей. Вероятно по-*и)му изложенная итальянским дипломатом точка зрения не только не была опровергнута, но даже получи-|.| своеобразное косвенное признание и одобрение. Комментируя работу польской делегации в Женеве, близкий к польскому МИД журнал «Политыка народув» особо i и,i дел ил пользу личных контактов с представителями Германии и Италии266. Конечно, стремясь к соглашению е Германией, правительство Польши не могло полностью еорасывать со счетов захватнические цели гитлеризма, lio тотальные идеи борьбы за мировое господство и завоевание «жизненного пространства» в Варшаве склонны пыли считать пропагандистскими лозунгами нацистов.

    11илсудскому и Беку казалось реальным ограничить экспансию гитлеровской Германии каким-либо отдельным районом Европы. При этом южное направление им представлялось не только безопасным и потому удобным для Польши, но и выгодным для нацистов, в частности для самого Гитлера, который, происходя из Австрии, якобы более всего заинтересован в аншлюсе 267. К тому же в ,ко-маидпых сферах польской армии господствовало основанное на недооценке экономического потенциала, людских и других ресурсов Германии мнение о том, что рейх еще длительное время будет неподготовленным в военном отношении 268. Ссылаясь на мнение Пилсудского, Бек в беседах с иностранными дипломатами подчеркивал, что считает данные о милитаризации Германии «преувеличенными»269. Сам Пил суде кий, по свидетельству министра иностранных дел Румынии Титулеску, говорил в октябре 1933 г., что «на долгие годы не предвидит опасности германского нападения»270. Руководствуясь подобной аргументацией, польское правительство считало, что момент для поворота в польско-германских отношениях назрел.

    12 октября 1933 г. гитлеровское правительство объявило об отказе участвовать в работе конференции по разоружению, 19 октября — о выходе из Лиги Наций. В Советском Союзе это было воспринято как события, усиливающие опасность войны.

    «Разрыв между Германией и Лигой Наций,— говорилось в передовой статье «Известий»,— свидетельствует не просто об осложнении положения на одном, хотя бы и важном участке международных отношений, а об обострении всех основных внутриимпериалистических противоречий»1П. «Правда» характеризовала цели германского фашизма как стремление к «новому грабительскому Версалю», к «равноправному» участию в империалистическом грабеже271. Все газеты особенно подчеркивали, что результатом разрыва Германии с международными организациями будет резкое усиление военной опасности. «Победа фашизма в Германии не только обострила борьбу во всем мире, но и поставила в порядок дня разрешение военно-насильственными методами ряда империалистических противоречий... Германский фашизм решил вступить на путь таких империалистических авантюр, необходимым условием которых является увеличение вооружений»,— писала «Красная звезда» 272.

    Вместе с тем советская печать выражала уверенность, что миролюбивые народы окажут активное сопротивление поджигателям войны. «Выход Германии из Лиги Наций,— говорилось в заключительной части упомянутой статьи в «Известиях»,— является для сторонников мира тревожным предупреждением о необходимости быть на страже».

    В условиях, когда притязания на польские земли составляли существенную часть официальной внешнеполитической программы нацистов, а позиция западных держав не создавала серьезных препятствий этим целям, разрыв Германии с международными организациями, дававшими их членам некоторые гарантии территориальной целостности, значительно ухудшил политическое положение Польши.

    Сознанием серьезности происходивших в международных отношениях перемен была проникнута в этот период позиция Коммунистической партии Польши. В письмо заграничного Секретариата ЦК КПП руководству партии внутри страны, датированном 10 октября 1933 г., подчеркивалось, что проблемы международного положения и внешней политики Польши должны занять важ-|Ц)1' место в политической работе партии. В письме обращалось внимание, что силы мирового империализма ищут выхода из растущих противоречий в подготовке антисоветской войны. Подчеркивалось, что средоточием антисоветской политики в Европе стала гитлеровская^ Германия, которая «при тихом содействии Англии стремится к созданию нового антисоветского блока». Отмечая, что урегулирование между Польшей и Германией к осени 1933 г. ряда частных вопросов свидетельствует о заинтересованности гитлеровского правительства в смягчении напряженности, руководство КПП со всей определенностью указывало на конъюнктурный характер этой заинтересованности. Позиция Германии, читаем в письме, «естественно не означает, что Гитлер отказался от своих ревизионистских планов, но что в настоящий момент ему надо создать такие отношения с Польшей, которые развязали бы ему руки в отношении СССР и склонили бы Польшу пройти часть пути с германским империализмом»18. Эта оценка, из которой со всей определенностью следовал вывод о том, что сближение с гитлеровской Германией, подчинившей всю свою политику подготовке империалистических захватов, противоречит жизненным интересам польского государства, была сделана накануне начала прямых переговоров о польско-германском соглашении.

    Польское правительство исходило в своих решениях из тактического расчета, что перспектива международной изоляции Германии, возникшая в связи с ее провокационными действиями273, повысит заинтересованность нацистов в сближении с Польшей и обеспечит последней выгодные позиции в переговорах.

    Польские газеты в отличие от подавляющего большинства органов европейской печати, сдержанно, почти доброжелательно комментировали решение Германии274. В момент вручения новым посланником Польши Ю. Липским верительных документов, специально приуроченный германским правительством к этому времени, обе стороны высказались в пользу дальнейшей нормализации отношений. Липский, кроме того, заверил, что Польша не присоединится ни к каким санкциям Лиги Наций против Германии, если таковые будут приняты275. В свою очередь Гитлер в беседе с корреспондентом английской газеты «Дейли мейл» заявил, что «никто из немцев не думает о начале войны с поляками из-за коридора», наоборот, все якобы надеются на возможность соглашения в этом вопросе276. Такая демагогия, не содержавшая, впрочем, отказа от частных территориальных претензий, подкрепила иллюзии польского правительства относительно возможности прочного польско-германского урегулирования и способствовала активизации польской дипломатии. Липского вызвали в Варшаву. 5 ноября он в присутствии Бека был принят Пилсудским и получил задание добиваться свидания с Гитлером с тем, чтобы поставить перед канцлером вопрос о дальнейших формах польоко-германского сближения. Инструкция Пилсудского, известная по черновой записи Липского, представляла собой фактически текст заявления, которое поручалось сделать посланнику при встрече с главой нацистского правительства. При этом Пилсудский настаивал, чтобы свидание состоялось до выборов в рейхстаг 12 ноября, опасаясь, что избирательный успех нацистов ослабит их заинтересованность в переговорах с Польшей. Но германская сторона не спешила с ответом не только о сроках аудиенции, но и о самой ее возможности. 9 ноября утром Бек телеграфировал Липскому новые указания на тот случай, если вместо Гитлера придется говорить с Нейратом 277.

    Неопределенность, в которой Берлин держал польскую дипломатию, заставляла ее скрывать подготовку к переговорам, не останавливаясь перед дезинформаци-

    « Г! ■. Атмосфера секретности в свою очередь заранее и«»родила подозрения относительно содержания будущих польско-германских переговоров.

    Встреча Липского с Гитлером состоялась лишь 15 но-поря 1933 г. На вопрос польского посланника, «не ви-шт ли канцлер возможности выравнять в непосредственных польско-германских отношениях ущерб, нанесенным всеобщей безопасности выходом Германии из Лиги Наций», Гитлер ответил, что «по его мнению, следует прежде всего исключить из польско-германских отношении мысль о возможности войны» и добавил, что со временем этому принципу можно будет придать форму доктора. Пока же предложение канцлера свелось к обмену устными декларациями об отказе от применения силы в разрешении спорных вопросов 278.

    Официальное сообщение о приеме польского посланника Гитлером, опубликованное в «Газете польской», еопровождалось редакционной статьей «Серьезное дело», написанной видным пилсудчиком И. Матушевским279. Исходным пунктом оценки декларации был правительственный тезис о том, что причиной непосредственных переговоров с Германией был факт ее выхода из Лиги Наций и отсутствие со стороны великих держав дейст-вепных мер по восстановлению равновесия, нарушенного политикой Германии. Успех польской дипломатии, по мнению газеты, состоял в том, что, получив от Гитлера творение об отказе от войны, она якобы добилась восстановления равновесия и обеспечила себе в международных делах статус великой державы 280.

    В проведенном газетой сравнении декларации ^ноября с Локарнскими соглашениями о франко-германской границе нашел выражение антифранцузский акцент

    дипломатической акции в Берлине281. Сам факт новой встречи посланника Польши с Гитлером был признан важным достижением польской внешней политики не только в принадлежавших к правящему лагерю сферах, но и в кругах правой буржуазной оппозиции 282.

    Подлинные результаты берлинского демарша выглядели неизмеримо скромнее, чем это представлялось официальной Варшаве. Из сказанного Липскому Гитлером отнюдь не следовало, что Германия готова снять претензии на польские территории. Все прежние требования подавались лишь в новой обходительной и дружелюбной форме, без упоминания слов «граница» или «коридор». Гитлер, в частности, дал попять, что считает необходимым присоединение к Германии польского Поморья и предоставление Польше выхода к морю в другом месте283. Таким образом, при непредвзятом подходе было ясно, что перспективу сколько-нибудь долговременного урегулирования отношений с Польшей Гитлер связывал с территориальными уступками с ее стороны. Другим фактически уже тогда сформулированным условием временного урегулирования польско-германских отношений был тезис Гитлера об авангардной роли Польши в борьбе против коммунистической опасности, якобы угрожавшей западному миру со стороны СССР. Выдвинутый пока без излишней конкретизации, он был молчаливо принят польской стороной284. Несомненно, следствием поставленного Гитлером условия и одновременно формой осторожного, но положительного ответа на него было заявление «Газеты польской», приведенное посланником Лукасевичем в беседе с Б. С. Сто-моняковым о том, что польско-германская декларация 15 ноября является началом новых взаимоотношений с Германией в то время, как пакт о ненападении с СССР завершил процесс развития советско-польских отношений 285.

    Важным следствием состоявшегося обмена мнениями м'1 и пользу Польши было то, что Гитлер убедился, как просто ему будет склонить польское правительство к ■шустороннему соглашению и тем самым помешать обра-юпапию единого фронта стран, заинтересованных в пре-г'К'нни германской экспансии.

    И политических кругах европейских стран с нсосла-июпощим вниманием изучали новую стадию польско-к рмапских отношений. Их напряженность считалась до '•их пор одним из главных потенциальных источников поенного конфликта в Европе. Нормализация отношений между Польшей и Германией касалась не только них двух стран, но могла повлиять на судьбу европейского мира. «Это важное событие, которое окажет влияние на всю международную ситуацию»,— констатировал Б. С. Стомоняков, выслушав 16 ноября информацию Лукасевича о встрече Липского с Гитлером31.

    Советское правительство с большой осторожностью подошло к оценке перемен в отношениях между Германией и Польшей: трудно было предполагать, что ради временной нормализации отношений с далеко не самым пильным соседом Германии Гитлер всерьез откажется от одного из магистральных направлений своей внешнеполитической программы. Об этом говорил заместитель наркома Н. Н. Крестинский в беседе с Лукасевичем 2!) ноября. Посланник признал приведенные доводы убедительными, но не смог сказать, в какой мере они учтены польским правительством. Зато точка зрения Бека, наложенная В. А. Антонову-Овсеенко 20 ноября, святительствовала о намерении заведомо преувеличить значение берлинской декларации и противопоставить Польшу не только западным державам, но и потенциальным союзникам против гитлеровской агрессии 32.

    В западных политических кругах также не верили в возможность серьезной перемены политики Германии в отношении Польши33. Даже часть польских дипломатов ш границей в первые дни, до получения специальных инструкций, не скрывала скептицизма по поводу перс-

    :и Документы и материалы..., т. 6, с. ¡103.

    :*2 Документы и материалы.., т. 6, с. 107—116.

    ;,л Михутина И. В. СССР и польско-германское сближение...,

    с. 17.

    пектив польско-германского сближения286. Например, В. Гжибовский, польский посланник в Чехословакии, 16 ноября в беседе с советским представителем С. С. Александровским высказывался в том смысле, что через два — три года Германия будет первоклассной военной силой287, и при такой перспективе Польша не должна строить свою будущность на декларациях Гитлера.

    В целом польская дипломатия и правительственная пропаганда в расчете, что видимость далеко идущего соглашения с Германией повысит международный престиж Польши и укрепит авторитет правительства внутри страны, создали вокруг факта встречи Липского с Гитлером атмосферу преувеличенной многозначительности. Несоразмерность рекламы со ставшими известными из опубликованного коммюнике более чем скромными фактическими результатами вызвала подозрение о существовании дополнительного секретного польско-германского соглашения. В догадках и предположениях о его объекте и целях уже помимо желания польского правительства преобладало мнение об антисоветском характере договоренности. Французская печать, например, писала, что встреча Липского с Гитлером означает отказ Польши от пакта о ненападении с СССР 288. В газетах Чехословакии приводились данные о соглашении, по которому Германия могла рассчитывать на польский коридор, Верхнюю Силезию и контроль над Прибалтикой, а Польша при поддержке Германии — на присоединение Украины 289.

    Наиболее заинтересованным в антисоветской интерпретации польско-германского сближения было гитлеровское правительство, чтобы предупредить изоляцию Германии, помешать созданию единого фронта государств, которым угрожала германская агрессия, запу-1 .111. СССР перспективой образования антисоветского п.ижа па его западной границе.

    Гитлеровские газеты беззастенчиво писали, что Польша должна заплатить за соглашение с Германией пупками в спорных вопросах. Известный нацистский журналист, Ф. Зибург, посланный в Польшу в октябре 1933 г., распространял там слухи, что по поручению Гитлера он якобы виделся с Пилсудским и вел с ним политические переговоры 290.

    В кругах иностранных дипломатов в Берлине велись разговоры, будто Германия предложила Польше обменить польский коридор на выход к Черному морю путем завоевания украинских территорий, включая (¡лессу.

    Польский посол в Англии писал в МИД Польши, что ь Форин оффис ему сообщили о «сплетнях», распространяемых в Лондоне германским посольством и создающих панику среди дипломатических представителей прибалтийских стран, будто «в Берлине договорились, что Польша получит Литву, а Германия — Латвию и Эстонию, которые в дальнейшем послужат плацдармом для германских или германо-польских действий против России» 291.

    Правительства прибалтийских стран не обращались непосредственно к Советскому Союзу. Но их тревоги и опасения были известны в НКИД СССР из высказываний представителей этих стран в разговорах с советскими дипломатами292.

    Целям нарочитой рекламы польско-германского сближения послужили также возобновленные в октябре 1933 г. экономические переговоры Польши и Германии, включающие соглашение об экспорте ржи. В половине ноября оно было подписано. Вероятно, совпадение по времени с политическими контактами, а также факт, что СССР, еще в 1931 г. заявивший о желании присоединиться к соглашению, не получил теперь приглашения участвовать в переговорах, был использован для создания версии, связывающей «ржаное соглашение» с секретной военно-политической договоренностью правительств Польши и Германии против СССР. По данным польской военной разведки, «досье переговоров» и текст соглашения стали известны в Москве293. В НКИД СССР, действительно, со вниманием следили за ходом «ржаных переговоров» и пришли к выводу, что их реклама со стороны Германии создает впечатление политической игры 294.

    Несмотря па происки гитлеровцев, рассчитывавших такими маневрами нанести удар по советско-польским отношениям, Советское правительство правильно оценило ситуацию. Понимая, что преувеличение масштабов и степени польско-германского сближения выгодно прежде всего гитлеровцам, оно справедливо считало, что окончательные выводы о польской ориентации требуют тщательной проверки. Оно учитывало также, что правящие круги Польши в любом случае должны будут считаться с надлежащим пониманием в широких слоях польского народа опасности, какую представляет германский империализм, и усиливавшимся в связи с этим стремлением получить поддержку восточного соседа. Характеризуя задачи политики в отношении Польши, 6. С. Стомоняков писал 19 ноября В. А. Антонову-Овсеенко, что Советское правительство по-прежнему заинтересовано в развитии и углублении политических, экономических и культурных отношений с Польшей с целью поддержки тех элементов в Польше, которые ориентируются на дружбу с СССР 295.

    «В позиции правящих кругов Польши в отношении СССР по-прежнему сталкивались противоречивые тенденции. С одной стороны, к официальной точке зрения о необходимости строить политику без сколько-нибудь тесных ■ ничей с какой-либо из великих держав добавилось практическое соображение, что углубление отношений с < ( !ГЛ к которому стремилось Советское правительство, помешает польско-германской договоренности. С дру-н)н - в условиях, когда, по признанию польской диплома гни, СССР превращался во все более значительный фактор международной политики296, преждевременным представлялось охлаждение польско-советских отношении, проявившееся в критической сдержанности совет-екои оценки первых итогов польско-германских контакту Чтобы притормозить этот процесс, польская дипломатия стала маневрировать, делая намеки, что в перспективе не исключает сотрудничества с СССР прошв опасности с запада. Именно тогда Медзиньский сообщил полпреду СССР, что в ответ на советский зондаж летом 1933 г. Пилсудским будто бы «подтверждена линия на дальнейшее углубление отношений». В официальном разговоре, который состоялся между Беком и

    В. Д. Антоновым-Овсеенко 23 ноября, польский министр к'кларировал заинтересованность в сближении с СССР по некоторым второстепенным в тех условиях вопросам. Однако, затронув наиболее важную с точки зрения Советского правительства и конкретную проблему взаимодействия против германской агрессии и, в частности, вопрос о безопасности Прибалтики ,как наиболее вероятного плацдарма, за который будет бороться Германия, Бек заявил, что при общем согласии с советской оценкой сложившегося положения он считает, что с реализацией конкретных мер «можно несколько подождать», так как «нет немедленной опасности военного осложнения» 297.

    Обмен мнениями, начатый' в Варшаве, был продолжен 14 декабря в Москве между М. М. Литвиновым и Лукасевичем. Высказанное польским представителем пожелание о расширении двусторонних контактов (налаживание пассажирского воздушного сообщения, обмен военными делегациями, культурные связи) не вызвало возражений с советской стороны 298. Но в центре ее внимания находились проблемы международной политики. Лукасевич сообщил в Варшаву, что в беседе с ним нарком подтвердил отрицательное отношение СССР к «пакту четырех» и вообще к выраженному в нем принципу иерархии в международных отношениях. М. М. Литвинов одобрил сделанное Беком 23 ноября предложение о сотрудничестве на конференции по разоружению. Однако он дал понять, что центр тяжести вопроса переместился: западные страны соглашались подменить сокращение вооружений легализацией германской армии, а сама Германия сделалась неподвластной решениям конференции. В этой обстановке важно прежде всего, подтверждает ли Польша отрицательное отношение к планам довооружения Германии 299.

    Другим вопросом, который, как заметил Лукасевич, находился в центре внимания советского представителя, была проблема безопасности Прибалтики. Подчеркнув, что он считает нужным пойти дальше тех общих разговоров, которые вел Бек с В. А. Антоновым-Овсеенко, М. М. Литвинов внес конкретное предложение подписать совместную декларацию (ее проект был тут же составлен) о заинтересованности СССР и Польши в сохранении «неприкосновенности и полной экономической и политической независимости» стран Прибалтики. Предложение отличалось простотой формы (нарком отметил, что декларация не означает союза), что давало возможность осуществить его без длительной подготовки. В то же время декларация, как считал советский представитель, была бы внушительной демонстрацией, «которая заставила бы задуматься тех, кто хотел бы нарушить мир на Балтике» 300.

    Предложением о балтийской декларации советская дипломатия, безусловно, хотела проверить, как повлияет стремление правящих кругов Польши к сближению с Германией на их намерения в отношении СССР. Подписание декларации послужило бы лучшим доказательством, что польско-германская договоренность действи-м м.ио не затрагивает интересов третьих стран, как это ии'рждали представители Польши 301.

    11 а ряду с этим советская инициатива преследовала м полос широкую цель. В ответ на сделанное Франци-« II СССР предложение заключить в связи с проводимой м1 г.чоровской Германией политикой совершившихся фак-|оц двусторонний пакт взаимопомощи, Советское правительство выдвинуло идею многостороннего договора о г. ыимопомощи между государствами Центральной и Во-< Iочной Европы с участием Франции. Постановление по и ому вопросу было принято ЦК ВКП(б) 19 декабря ИШ г.302 Предварительная стадия советско-французских переговоров не позволяла еще приступить к осуществлению плана коллективной безопасности в полном опьсме. Но политическое укрепление одного из наиболее уязвимых пунктов Восточной Европы и взаимодей-етвис СССР и Польши послужило бы первым вкладом и фундамент коллективной безопасности. Истоки совет-( кой инициативы, писал Лукасевич Беку, лежат «в дей-етвнтельном желании продвинуть вперед политику сближения с Польшей и в беспокойстве о судьбе балтий-екпх государств»303. Посланник Лукасевич сразу признал балтийскую декларацию неприемлемой для Польши из-за ее антигерманской направленности. Но и немедленный резкий отказ считал тактически невыгодным. Поэтому он предложил Беку целую систему маневров, с помощью которых полагал, что будет удобно постепенно отклонить советское предложение 304.

    В ответе, переданном через Лукасевича 19 декабря, Г>ск выражал принципиальное согласие выступить с декларацией «при подходящем случае», но подчеркивал, что польское правительство рассматривает ее как фактическую гарантию прибалтийским странам и поэтому «затрудняется выявить свое окончательное отношение до зондирования этих стран». Советская сторона не возражала против «зондирования», понимая его как информацию соответствующих правительств. Только правительство Финляндии из-за близких связей его с Германией было предложено проинформировать «в последнюю очередь», в «момент, более близкий к реализации предложения». Относительно сроков и обстоятельств оглашения декларации М. М. Литвинов заметил, что «подходящим случаем» для этого может послужить его личная встреча с Беком 53. Предложение о визите министра иностранных дел Польши в Москву было принято польской стороной. Но, ссылаясь на уже запланированные Беком другие мероприятия, польские представители предупреждали, что он состоится не сразу.

    26 декабря, когда временный поверенный в делах Польши в СССР Г. Сокольницкий передал официальное согласие Бека, но в то же время просил не фиксировать время визйта, М. М. Литвинов предупредил, что в случае его затяж,ки есть опасность преждевременного разглашения факта переговоров о балтийской декларации, что вызовет противодействие Германии и затруднит ее заключение. Советский представитель высказался за подписание декларации еще до приезда Бека в Москву 54.

    22 декабря Бек поручил польским представителям выяснить мнение соответствующих правительств о проектируемой декларации. Свою поспешность он объяснил «нежеланием... вмешиваться в дела третьих государств без их согласия и осведомления». В отличие от советской интерпретации польский министр нарочито приписал балтийской декларации характер гарантий55. Не было также учтено советское пожелание воздержаться от осведомления Финляндии, хотя в Варшаве заведомо предвидели ее отрицательное отношение 56.

    Несмотря на явное беспокойство за свою судьбу в

    ■г>3 Документы и материалы..., т. 6, с. 147—148. 54 Документы и материалы..., т. 6, с. 150.

    ЙГ> AAN MSZ, Р III, t. 61 (Sow.), k. 9.

    56 Там же, лл. 13—14.

    • IIа ш с польско-германским сближением305, отношение прибалтийских стран к предложению о декларации ока-|.|.п)('|, противоречивым. Только Литва, имевшая из-за о ррпториальных споров напряженные отношения с Гер-мшк'н и Польшей, отнеслась с признательностью к со-I'1 -к-кой инициативе и дала однозначно положительный ..пит™. Буржуазное правительство Латвии, опасаясь «-оострения отношений с Германией, особенно усиления

    экономического давления, заявило, что «пока не мо-.мт усмотреть угрозы» для своего района и на всякий «лучай намекнуло на желательность участия в деклара- ..... Германии306.    Колеблющейся    была    позиция    эстон

    скою правительства. С одной стороны, напуганное не-мвпей попыткой фашистского переворота, оно хотело оградить страну от германского вмешательства, с дру-|ом — испытывало прямое давление Германии, имело перед собой отрицательный пример Финляндии и колебания Латвии. В результате эстонское правительство предложило расширить состав участников так, чтобы СССР, Польша, Франция, Англия, Италия и Германия пали гарантами независимости прибалтийских стран307.

    Финское правительство не только выступило с решительными возражениями, заявив о «стопроцентной безопасности», но и, как предвидел М. М. Литвинов, в угоду Германии нарушило условие секретности переговоров. На основании распущенных финским правительством слухов308 в первых числах января 1934 г. газеты различных стран сообщили о советско-польских переговорах, исказив их содержание.

    Германию же беспокоила не столько перспектива балтийской декларации, столько то, что она могла быть частью более широких планов, направленных на создание общего фронта миролюбивых стран против фашистской агрессии. Косвенные сведения о рассмотрении идеи коллективной безопасности к тому времени дошли до гитлеровского правительства. Германский посол в СССР

    Р. Надольный говорил М. М. Литвинову о «глубоком разочаровании» своего правительства по поводу «тайных переговоров» СССР с Францией и Польшей309.

    Советское правительство, соблюдая на ранней стадии конфиденциальность переговоров с этими странами, не скрывало общих стратегических установок своей политики. С трибуны IV сессии ЦИК СССР VI созыва, открывшейся 28 декабря, прозвучало осуждение гитлеровской политики, было заявлено об отказе СССР от участия в каких-либо международных мероприятиях, могущих привести к увеличению германского военного потенциала, осуждены любые попытки «ревизии» границ и тенденция разрешения международных проблем в узком кругу западных держав. В речи народного комиссара иностранных дел СССР говорилось, что Советский Союз будет защищать от гитлеровской экспансии не только собственные границы, но и подступы к ним310. Это заявление вместе с признанием необходимости использовать существующие или будущие международные организации для борьбы за мир, определяло перспективу коллективных мер по предотвращению войны. Говоря о советско-польских отношениях, М. М. Литвинов подчеркнул важность политического сотрудничества в интересах отражения гитлеровского «натиска на Восток». «Имевшие место в последний год политические пертурбации в Европе,— сказал нарком,— создали общность интересов, вытекающую из общей опасности, из общих забот. Если мы и Польша сами не сознавали общности этих забот, то их нам подсказывают те, кто эти заботы нам причиняет» 311.

    Чтобы помешать образованию фронта неагрессивных государств, нацистское правительство заранее решило исключить из него одно из самых необходимых звеньев — Польшу — путем форсирования временного сближения с ней312. Чтобы сделать польское правительство более уступчивым в проходивших с 27 ноября переговорах о заключении официального документа о ненападении, оно опубликовало в связи с разглашением фак-1.1 еовстско-польских переговоров о. Прибалтике коммюнике, в котором содержалась скрытая угроза прервать Iи■ реговоры в случае согласия Польши на балтийскую .декларацию 313.

    Опасаясь срыва урегулирования отношений с Германией, Бек 4 января поручил Липскому разъяснить в Берлине, что польско-советские переговоры имели целью .минь констатировать устранение существовавших ранее разногласий по вопросам о положении в Прибалтике и не означают разработки какого-либо общего для этого района плана, в случае возникновения которого Польша не обошла бы Германию314. Одновременно в Москву пила направлена инструкция с целью затормозить обсуждение балтийской декларации. В ней говорилось, что отрицательная позиция Финляндии и сомнительная остальных государств», а также кампания в прессе «несколько усложнили вопрос о декларации», который яко-п|,| теперь требует дополнительного рассмотрения315.

    Сославшись на эту аргументацию, временный поверенный в делах Польши в СССР Г. Сокольницкий 7 января сообщил М. М. Литвинову, что по мнению польской стороны, с балтийской декларацией следует повременить, чтобы затем найти «способ будущего сотрудничества в стой области». Нарком возразил, что затяжка с приня-шем советского предложения лишь усилит противодействие враждебных сил, в то время как возникшие осложнения, в том числе колебания Латвии и Эстонии, не носят принципиального характера и, следовательно, не могут считаться непреодолимыми. Советский представитель объяснил, что было бы тактически целесообразным и политически оправданным подписать декларацию без промедления, еще до приезда Бека в Москву, не связывая это ни с какими новыми консультациями и исключив из числа заинтересованных стран Финляндию316.

    Но польская дипломатия не хотела давать ответа раньше, чем Липский окончательно выяснит позицию Германии. 10 января Лукасевич телеграфировал в Варшаву, что перед встречей с М. М. Литвиновым, назначенной на 11 января, он должен знать результат акции Липского в Берлине 317.

    9 января Липский представил Нейрату польский вариант договора о ненападении с просьбой о скорейшем завершении переговоров. Нацистский министр сразу дал понять, что обсуждение польско-германских проблем «без предварительного успокаивающего,— как писал Липский,— объяснения в вопросе последней акции на Балтике... было бы бесцельным». Выслушав заверения польского представителя, что без Германии Польша не пошла бы на какой-либо договор относительно Прибалтики и что ее нынешние контакты с СССР в этом вопросе якобы носят необязывающий, информационный характер, Нейрат высказался в том смысле, что Германия ожидает от Польши более жесткого антисоветского курса. Совместная советско-польская гарантия балтийских государств, сказал он, является «невыгодным для Польши делом, могущим в будущем принести ей серьезные осложнения с Россией»318. Условие нацистской дипломатии о неучастии Польши в балтийской декларации по существу было принято польской стороной. Но, считая нецелесообразным объявлять об отказе от советской инициативы до оформления польско-германского соглашения, она затягивала переговоры с СССР. 11 января Лукасевич в продолжительной беседе с М. М. Литвиновым еще раз подтвердил, что польское правительство якобы не изменило положительного отношения к балтийской декларации, позитивно расценивает ответы Латвии и Эстонии 319, но в то же время отклоняет настояния советской стороны об ускорении балтийской декларации и считает тактически наиболее удобным обсудить этот вопрос вкупе с другими во время визита Бека

    I Москву, который может состояться в середине фе-П I OUI я 7а.

    В целом же, несмотря на заверения представителей Польши о принципиальном согласии на балтийскую декларацию и вообще о желании развивать польско-со-iu гское сотрудничество, правительство СССР не переоценивало этих обещаний. Позиция польской стороны в «иношении прибалтийской акции, писал 19 января 1> С. Стомоняков советскому полпреду в Польше, отнюдь не является такой простой и лояльной, как этоклгдует из официального заявления Лукасевича 11 ян-паря320. Проанализировав сведения о том, что в ряде случаев польские дипломаты определенно высказывались против балтийской декларации, он пришел к подтвер-шшиемуся в дальнейшем выводу, что польское прави-и льство в лучшем случае хочет затянуть переговоры о советском предложении с целью выиграть время для урегулирования отношений с Германией. Руководство 111ИД СССР считало, что готовность польской дипло-матии в угоду гитлеровской Германии заранее ограничить политические контакты с СССР не усиливала, а ослабляла позиции Польши в предстоящем урегулировании польско-германских отношений321.

    11ольское правительство спешило закончить переговоры г Германией, считая, что соглашение о ненападении, подписание которого состоялось 26 января 1934 г., запершит намеченное им коренное изменение положения 11олыпи в Европе. Если в обострении отношений СССР п Германии польскому правительству виделась перспектива превращения Польши в фактор равновесия между ними, то договоренность с Германией расценивалась как уродство нейтрализации антипольской направленности Локарнских соглашений322, что в сумме, как казалось приближенным Пилсудского, позволяло Польше взять на себя роль великой державы и проводить политику вне зависимости от общеевропейских проблем и противоречий. «Возник новый документ мира, значение которого перерастает рамки обычных отношений между соседями,— говорил Бек 5 февраля в комиссии по иностранным делам сената.— В самом тексте мы выразили уверенность, что это является весьма существенным вкладом в укрепление европейского мира» 77.

    Еще более красноречивой была в этой оценке близкая к правительству печать. «Газета польска» в редакционном комментарии к выступлению Бека подчеркивала, что достигнутое соглашение по крайней мере на десятилетний срок исключает всякую опасность польско-германского столкновения, а с другой стороны — вселяет уверенность, что отношения между двумя государствами не могут стать «объектом международной игры» 78. Лондонский корреспондент этой газеты писал, что совершилось «дипломатическое чудо», которое, по его словам, «обеспечит Польшу с Востока и Запада, укрепит изнутри ее великодержавность и будет мощным фактором мира в Европе»79. По мнению редактора вилен-ского «Слова», «политика министра Бека устранила пугало войны из Восточной Европы в наиболее угрожаемом до сих пор районе. Бек сделал для укрепления мира больше и лучше, чем вся болтовня Лиги Наций» 80.

    Новое соглашение по настоянию немецкой стороны получило менее обязывающее, чем договор, название и форму декларации81. Декларация начиналась заявлением, что, по мнению польского и германского правительств, настал момент начать новый период в польско-германских политических отношениях через непосредственные соглашения одного государства с другим. В документе говорилось, что оба правительства полны решимости основывать свои отношения на принципах,

    нией,— мы ныне выравняли коромысло собственными усилиями, ничьих интересов не затронув» (Документы и материалы..., т. 6, с. 156).

    77 Beck /. Przemówienia..., s. 98.

    78 «Gazeta Polska», 7.11 1934.

    79 «Gazeta Polska», 5.11 1934.

    80 «Slowo», 6.11 1934.

    81 Diariusz i teki..., t. 1, s. 107; AAN MSZ, Gabinet Ministra, t. 23 (49 N), k. 34—35.

    мк.'иоченных в пакте Бриана-Келлога, в силу чего они I г,1пляли, что их намерением является договариваться |и посредственно во всякого рода проблемах, касающих-• м их взаимных отношений. В тексте утверждалось, что принятые до тех пор обоими правительствами между-и.и родные обязательства в отношении других стран не противоречат и не нарушаются настоящей декларацией и что достигнутое соглашение не касается проблем, ко-трыс в соответствии с международным правом являют-< VI исключительно внутренним делом одного из госу-мрств. В тексте не содержалось признания Германией неизменности ее восточной границы323, которое только и могло при условии соблюдения соглашения создать некоторую гарантию Польше. Вместо этого было лишь неопределенное обязательство решать все спорные вопросы путем «непосредственных переговоров» и «ни в коем случае не прибегать к применению силы»324, что на практике не исключало различных форм давления, с одной стороны, и вынужденных уступок — с другой. Кроме того, отказ от применения силы, не подкрепленный обязательством о неизменности границ, не исключал пересмотра территориального статус-кво договаривающихся стран за счет третьих государств. Действенность отка-ш от применения силы ослаблялась отсутствием опреде-ления агрессора, которое, например, в советско-польском пакте органически вписывалось в главное условие договора и было включено в его первую статью 325.

    Советская дипломатия раскрыла также политический н юридический смысл отсутствия в польско-германской декларации условия об утрате соглашением силы, если одна из договаривающихся сторон нападет на третье государство.

    Уже при первой после подписания польско-германской декларации встрече с посланником Польши нарком иностранных дел СССР на наглядном примере показал, что новое соглашение не может оставить равнодушными соседние с Польшей государства. «В случае нападения на них Германии,— сказал он,— Польша не могла бы прийти им на помощь в силу своего соглашения с Германией, которым предусмотрено исключительно мирное разрешение споров». В свою очередь, если Польша вздумала бы возражать против каких-либо действий Германии, хотя бы военных, то это стало бы германопольским спором»326. Характеризуя этот аспект соглашения в беседе с Беком 29 января, В. А. Антонов-Овсеенко подчеркивал, что оно облегчает проникновение германского империализма в страны Юго-Восточной Европы, а затем и более широкую экспансию и поэтому представляет опасность для дела мира в делом327. Б. С. Стомоняков отмечал, что польский нейтралитет открывает для германской агрессии не только путь в Австрию, но «и вообще на Восток»328.

    Оборотной стороной такого нейтралитета становилась изоляция Польши в случае нарушения гитлеровцами принципа урегулирования споров.

    Политические выгоды Германии из достигнутого соглашения были очевидны. Ей удалось предупредить изоляцию в связи с выходом из международных организаций на время, необходимое для милитаризации, ослабить внимание мировой общественности к положению на польско-германской границе, считавшейся до тех пор одним из опаснейших очагов военного конфликта. Достигнутое соглашение благоприятствовало также стратегическим целям Гитлера: обеспечивало поддержку польского правительства в его антисоветской и антикоммунистической политике 329 и нарушало перспективу образования фронта неагрессивных государств.

    Редакционные комментарии центральных органов советской печати выражали скептицизм по поводу содер-жапия польско-германской декларации, но были выдержаны в доброжелательном к Польше тоне330. В них говорилось, что Советский Союз приветствует всякое соглашение, которое устраняет опасность войны вообще и особенно в Восточной Европе. СССР не имел бы возражений против положительной оценки польско-германской договоренности, если бы не сомнения, вызванные, как писала «Правда», «не особенно ясным текстом соглашения и не совершенно ясными целями его».

    В советской печати отмечалась неопределенность основной формулировки декларации — о «трактовании путем непосредственных переговоров вопросов, касающихся обеих стран» и в .связи с этим ставился ряд существенных, но не получивших объяснения в договоре, вопросов. «Означает ли это соглашение,— спрашивала «Правда»,— что Польша готова вести переговоры о своих границах?... Идет ли дело о всех вопросах?... Неясным является вопрос, признало ли германское правительство польско-германскую границу как не подлежащую изменению или же оно отказывается только от применения насилия для изменения границ».

    «Решительность, с которой правительство Гитлера пошло на подписание подобного соглашения,— развивалась та же мысль в статье «Известий»,— не могла не вызвать за границей вопроса о том, имеется ли здесь действительная капитуляция Германии или же лишь внешнеполитический маневр?» Советские газеты указывали на ненадежность положения Польши, так как даже отказ от претензий на польские территории, будь он сейчас объявлен Гитлером, нельзя было бы расценить иначе, с точки зрения его стратегических планов, а также внутриполитических задач, как тактический маневр, с которым будет покончено в удобное для Германии время.

    Несмотря на все сомнения и неясности в связи с польско-германским сближением, в позиции Советского правительства относительно Польши проявлялось стремление к поддержанию и развитию контактов. В отчетном докладе ЦК ВКП(б), представленном 26 января XVII съезду партии, хотя и говорилось о неустойчивости польской политики, о ее возможных «неожиданностях и зигзагах», но достигнутый «перелом к лучшему» в отношениях с Польшей выдвигался в число важнейших успехов советской внешней политики и первостепенных «факторов улучшения дела мира»331. Конструктивное содержание этой характеристики не мог не признать и польский посланник в Москве. В своем письме в МИД Польши от 3 февраля он подчеркивал, что «доминирующей в ней является положительная оценка сдвига» в советско-польских отношениях332.

    Позиция Советского правительства определялась тем, что сам факт ослабления польско-германской напряженности теоретически не исключал активности польской дипломатии в организации системы коллективной безопасности в Восточной Европе и связанной с этим политики добрососедства и сотрудничества с СССР. Кроме того, приходилось считаться с распространенным в международных политических кругах мнением о существовании наряду с декларацией секретного польско-германского сговора. Бедность содержания и расплывчатость формулировок опубликованного документа при подчеркнутом удовлетворении польского правительства как бы подтверждали возникшие подозрения. Это впечатление усилилось после того, как в начале февраля польское правительство без сколько-нибудь убедительных причин отклонило балтийскую декларацию333. В беседах М. М. Литвинова с Ю. Лукасевичем 1 и 3 февраля, когда сначала в предварительном порядке, а. затем официально было объявлено это решение, выяснилось, что польская сторона ссылается на такие обстоятельства (преждевременное оповещение прибалтийских государств, отрицательная позиция Финляндии), которые ранее не считала помехой, или такие (ссылка на неприемлемость для Польши якобы сделанного литовским правительством заявления о постановке в связи с балтийской декларацией вопроса о возвращении Вильнюса), которые не имели, как убедительно показал парком, прямого отношения к декларации334 и к тому же не подтвердились335.

    Предположениям относительно секретных условий польско-германской договоренности способствовала провокационная тактика нацистов, заинтересованных в компрометации Польши перед неагрессивными государствами путем преувеличения степени ее связи с Германией. Так, орган немецких промышленных кругов «Фюрербрифе» в начале февраля сообщил, что германопольское соглашение ликвидирует франко-польский союз п обязательства Польши как члена Лиги Наций, выдает Австрию и обеспечивает Германии свободу рук в Прибалтике вплоть до согласия на ликвидацию там независимых государств336. В такой атмосфере отношение правительства Польши к советской инициативе развития отношений послужило бы показателем степени включения ее в орбиту политики фашистской Германии.

    Обращая внимание на двусмысленность польско-германского соглашения и провокационную тактику гитлеровцев, советская печать призывала польское правительство высказаться по вызывавшим сомнения вопросам. В редакционном комментарии «Известий» по поводу выступления «Фюрербрифе» подчеркивалось, что только польские ответственные .круги могут дать ответ па вопрос «имеем ли мы тут дело с благими пожеланиями Германии или же надо искать другого объяснения этой интерпретации»337.

    Считая, что соглашение с Германией достаточно упрочило положение Польши, польская дипломатия полагала, что может теперь не скрывать раздражения по поводу критической позиции Советского Союза. Констатируя «недоверие» правительства СССР к польской политике, Лукасевич избрал первоначально в Москве тактику необоснованных нападок, с помощью которых пытался возложить на СССР ответственность за неизбежное при новой ориентации польского правительства охлаждение отношений. Свою беседу с М. М. Литвиновым 1 февраля он начал с упреков, будто именно советская позиция, выразившаяся в формулировке «о зигзагах» польской политики, в комментариях советской печати к польско-германской декларации, публикации в СССР приветствия компартии Польши съезду ВКП(б), ведет к подрыву взаимного доверия. Беспочвенность выдвинутых претензий была очевидной. Не кто другой, как сам Лукасевич подчеркивал в письме в Варшаву, что упоминание советско-польских отношений «на первом месте в разделе, перечисляющем важные политические события в советской политике», а также характеристика намечавшегося перелома к лучшему в этой области как одного из главных факторов укрепления мира служит «высокой оценкой... хороших польско-советских отношений» 338. По поводу необоснованности других претензий Лукасевич с циничной откровенностью писал, что материалы советской печати в действительности кажутся ему «более спокойными по содержанию и мягкими по тону, чем комментарии ряда французских, центральноевропейских, балтийских и других печатных органов», что публикация приветствия польской компартии в советских газетах была делом естественным, но он использовал это для «сгущения атмосферы упреков, которые нужно было сделать Литвинову»339.

    Первоначально Лукасевич считал наиболее эффективным ужесточение тактики: он выступил сторонником немедленного и резкого отклонения балтийской декларации, рекомендовал польскому МИД инспирировать антисоветские выступления в печати, в Москве угрожал отменой намеченного визита министра иностранных дел Польши ". Но, убедившись в безрезультатности такого рода воздействия 10°, он пришел к выводу, что необходимо пойти на обсуждение существующего положения. Но и свой совет Беку ускорить с этой целью визит в Москву он сопроводил пожеланием использовать его для постановки вопросов, отражающих империалистические тенденции польской политики10i. В Варшаве придерживались более осторожной линии. «Не имею намерения поднимать литовский вопрос,— телеграфировал Бек в ответ на рекомендации Лукасевича,— румынский вопрос подниму после согласования с Титулеску» 102. Принципиальная установка правительства Польши состояла в том, чтобы придать визиту чисто внешний, демонстративный характер. В своих инструкциях Пилсудский предлагал Беку создать «атмосферу значительной свободы и даже дружеской манифестации», но в то же время соблюдать «осторожность» и уклоняться «от какого-либо сотрудничества с Советами» 103. Поэтому программа бесед, переданная в Москву, была сформулирована в самом общем виде. «Прошу заявить Литвинову,— говорилось в телеграмме Бека в Москву,— что мне кажется естественным использование первого личного широкого контакта для изложения друг другу политической позиции Польши и СССР... Намерен говорить также о разоружении и нескольких других вопросах» 104. Зато в Берлин было направлено конкретное обещание не вести с СССР никаких переговоров «хотя бы косвенно направленных против Германии» 105.

    Понятно, что в таких условиях официальный визит Бека в Москву, состоявшийся 13—15 февраля 1934 г., предвещал ограниченные последствия. Несомненно, важная протокольная его сторона полностью удовлетворила правительство Польши106. Польский министр был принят председателем ЦИК СССР, главой Советского правительства, имел беседы с народными комиссарами обороны и иностранных дел. Но обсуждение политических проблем, в чем советская сторона в отличие от

    ^ AAN MSZ, Р III, t. 61 (75 Sow.), k. 111.

    102 Одновременно Бек запросил посланника Польши в Бухаресте об отношении румынской дипломатии к постановке им в Москве вопроса о советско-румынских отношениях (AAN MSZ, Р III, t. 316 (49 Og.), k. 116). Но Титулеску предпочел непосредственные контакты с советскими представителями (Документы и материалы..., т. 6, с. 171).

    103 Beck /. Final Report, p. 51.

    104 AAN MSZ, P III, t. 316 (49 Og.), k. 116.

    105 Документы и материалы..., т. 6, с. 164.    В    ответ    министр    иностранных дел Германии повторил, что предупреждает    Польшу    про

    тив любого сотрудничества с Советским Союзом в Балтийском районе (Diariusz i teki..., t. 1, s. 139—140).

    106 Beck J. Final Report, p. 52.

    польской340 видела главное содержание встречи, подтвердило принципиальные расхождения по рассмотренным вопросам.    х

    Прежде всего выявилась диаметрально противоположная оценка роли гитлеровской Германии в Европе. Бек отрицал военную опасность с ее стороны и подчеркивал, что считает двустороннее урегулирование надежным средством разрешения международных противоречий. По поводу мотивов политики Гитлера относительно Польши, скептически встреченной всеми реально мыслящими политиками, Бек заявил, что видит их во внутренней слабости нацистского режима, в отказе Гитлера от захватнической идеологии, носителями которой, по его мнению, были только прусские элементы, «придававшие преувеличенное значение вопросу о коридоре и Восточной Пруссии», а также якобы в осознании нацистами истинной роли Польши, которую нельзя считать «маленьким сезонным государством» 341.

    Не соглашаясь с такой аргументацией, представитель СССР подчеркивал, что видит опасность в вопиющем противоречии между программными целями нацизма и характером польско-германского соглашения. «Гитлер пришел к власти и собрал свои силы на определенной платформе непризнания польского коридора и призыва к реваншу,— говорил М. М. Литвинов,— он своим нынешним соглашением становится в противоречие с этой платформой и этим подрывает свой престиж внутри страны, в особенности внутри собственной партии». Опираясь на конкретные данные, он показал, что нацистская политическая программа впитала в себя все самые экспансионистские элементы идеологии германского империализма и прусской военщины. Пацифистская же фразеология используется Гитлером во временных, тактических целях 342. В свете этих фактов, делал

    Ш.11ШД нарком, политика соглашения с Польшей выгляни' как маневр, рассчитанный на подготовку к захвату чужих территорий.

    Позиция Бека не оставляла сомнений в нежелании польского правительства сотрудничать с СССР в деле предотвращения гитлеровской агрессии. Польский министр не только подтвердил отказ от балтийской декларации, но и отклонил предложение прямо упомянуть и совместном коммюнике о визите о взаимной заинтересованности в независимости стран Прибалтики.

    Конкретными результатами визита была договоренность о преобразовании дипломатических представительств в посольства, а также принятое по настоянию советской стороны решение о более длительном сроке действия советско-польского пакта о ненападении, вместо обусловленного первоначально трехлетнего.

    Польская дипломатия опасалась, что даже скромные с точки зрения развития советско-польских отношений результаты московской встречи вызовут недовольство в Берлине и повредят очередным мероприятиям по польско-германскому сближению:    24 февраля предстоял

    обмен ратификационными документами декларации о ненападении, в стадии обсуждения находилось опубликованное 27 февраля соглашение о взаимном отказе от враждебной пропаганды; начались переговоры о прекращении «таможенной войны» и нормах регулирования экономических отношений. Поэтому согласие Бека на продление советско-польского пакта было очень сдержанным и сопровождалось ссылками на формальные трудности этого акта. Уклончивая позиция представителя Польши отразилась и в совместном коммюнике о визите, где вместо конкретного предложения о действии пакта в течение 10 лет говорилось, что этому договору «признано желательным придать возможно длительный характер» 110.

    20 февраля Ю. Лукасевич сообщил М. М. Литвинову об отсутствии у него соответствующих инструкций для переговоров о продлении пакта. В качестве предварительных соображений он заметил, что намеченный акт может послужить поводом для синхронизации его с аналогичными договорами СССР со странами Прибалтики 1И, а также заключения советско-румынского пакта о ненападении. Эту не новую в практике польской дипломатии тенденцию противопоставления СССР фронта соседних государств во главе с Польшей Лукасе-вич дополнил превратным толкованием раздела советско-польского коммюнике, в котором говорилось, что «оба правительства и впредь готовы сотрудничать между собою в деле сохранения и укрепления всеобщего мира, уделяя особое внимание... сохранению мирных и нормальных отношений в интересующей оба государства восточной части Европы»343. Содержание бесед М. М. Литвинова с Ю. Беком свидетельствовало о том, что в этих словах отразились следы переговоров о балтийской декларации как политической меры предосторожности против германской агрессии344. Лукасевич же произвольно связал их с проблемой нормализации советско-румынских и польско-литовских отношений, сделав упрек, будто Советское правительство мешает ликвидации польско-литовского конфликта. М. М. Литвинов опроверг это необоснованное обвинение, заявив, что политика СССР в поднятом вопросе «определяется советско-польским и советско-литовским мирными договорами, согласно которым спорный вопрос о виленщине должен быть решен между Польшей и Литвой» 345.

    Относительно других соображений Лукасевича нарком заметил, что подписание польско-германской декларации, в которой прибалтийские страны даже не упоминались, делает беспочвенной попытку Польши выступить перед СССР от их имени. Точно так же не было оснований для новой постановки вопроса о взаимоотношениях СССР с Румынией, которая после заключения конвенции об определении агрессора признала этот документ «вполне заменяющим пакт о ненападении», а в рассматриваемое время приняла решение об установлении дипломатических отношений с СССР в полном объеме 346.

    Из-за нарочитой медлительности польской дипломатии 347 переговоры начались только 25 марта. Лука-есвич сообщил тогда члену коллегии НКИД СССР Б. С. Стомонякову, что Польша предлагает вместо увеличения основного срока действия пакта подписать протокол о многократном автоматическом двухлетнем продлении, если ни одна из сторон не объявит предварительно о денонсации. Он доказывал, будто «польско-советский пакт был лишь частью общей акции по умиротворению Восточной Европы» и поэтому его невозможно продлить вне связи с аналогичными договорами между СССР и прибалтийскими странами, что якобы может не состояться из-за антисоветской позиции Финляндии. Советский представитель подчеркнул, что позиция польского правительства означает фактический отказ от продления пакта, так как его предложение оставляет за сторонами право денонсации уже через год. Он констатировал нежелание польского правительства нести перед СССР такие обязательства, которые были приняты в соглашении с Германией без всяких оговорок 348.

    Между тем 20 марта Советское правительство обратилось к Латвии, Литве и Эстонии, а 27 — к Финляндии с предложением продлить договоры с этими странами на 10-летний срок349. 28 марта Б. С. Стомоня-ков сообщил польскому представителю о положительном решении первых трех стран (аналогичный ответ Финляндии последовал 30 марта). Он предупредил, что в связи с предстоящими актами нельзя будет умолчать о советском предложении Польше и ее отказе, который «произведет очень неблагоприятное впечатление как на советскую, так и на заграничную общественность и бросит тень на наши отношения» 350. Вечером того же дня Лукасевичу стало известно, что по настоянию правительств Латвии и Эстонии НКИД СССР в ближайшие дни сделает соответствующие сообщения в печати 351°.

    Оценив смысл происходившего, посланник вынужден был признать неудачу избранной польской дипломатией тактики. В письме в МИД Польши он рекомендовал уступить советским предложениям, чтобы не усугублять обоснованного, как он сам считал, недовольства Советского правительства маневрами Варшавы352.

    31 марта Лукасевич сообщил Б. С. Стомонякову, что Бек дал согласие на продление пакта, но обусловил его оговоркой об устранении якобы существующего противоречия между мирным договором СССР с Польшей и советско-литовским пактом о ненападении. По этому поводу Лукасевич еще 25 марта в предварительном порядке предупреждал, что польское правительство может выдвинуть вопрос о так называемой ноте Чичерина 353, которая будто не соответствует советско-польскому пакту о ненападении 354.

    Правительству СССР было важно продлить пакт с Польшей и получить тем самым опосредствованный довод отсутствия фиксированных антисоветских условий польско-германского сближения, толки о которых не ослабевали в дипломатических сферах и широких кругах общественности 355.

    2 апреля М. М. Литвинов передал через Лукасеви-ча, что в крайнем случае Советское правительство согласится сопроводить продление пакта заключительным протоколом, констатирующим взаимное отсутствие обязательств, противоречащих постановлениям мирного договора. Поскольку польский представитель настаивал, чтобы Литва была специально названа, в первоначаль-и 1.1 и текст было внесено упоминание статьи 3 Рижского мирного договора, в которой говорилось, что территори-м.м.пый спор между Польшей и Литвой подлежал разрешению исключительно двумя этими странами 356.

    Однако Варшава отклонила и такой вариант. Там <-читали неприемлемой ссылку на статью 3 Рижского и »гонора целиком, так как наряду с литовским вопросом в ней содержалось обязательство о взаимном отка и* от претензий на украинские и белорусские земли по обе стороны советско-польской границы. Упоминание »того условия в данном контексте рассматривалось сойотской дипломатией как косвенное признание Польшей отсутствия конкретного соглашения с Гитлером относительно соответствующих советских территорий 357. Кроме того, несогласие советской стороны задержать продление пактов со странами Прибалтики358, означавшее утрату польским правительством шансов выступить в роли лидера в этом районе, вновь свело до минимума интерес польской дипломатии к советской инициативе. Б переданном 5 апреля Лукасевичем ответе Бека повторялись измышления о мнимом советском вмешатель-етве в польско-литовские отношения на стороне Литвы и говорилось, что предложенное толкование «ноты Чичерина» не удовлетворяет польское правительство.

    Возражая против подобного искажения советской политики, М. М? Литвинов напомнил, что правительство СССР в подписанных с Польшей документах обязалось признать любое «полюбовное соглашение между Польшей и Литвой» и что «нота Чичерина» не противоречит, а подтверждает это условие и к тому же не накладывает на СССР никаких обязательств перед Литвой, в том числе и враждебных Польше. Он отметил также, что если бы правительство Польши действительно видело противоречие ноты советско-польскому договору, то несомненно давно протестовало бы, в то время как в действительности этот вопрос ни разу не поднимался, в том числе при таких важных событиях, как заключение в 1932 г. пакта о ненападении, обсуждение советско-польских отношений во время пребывания Бека в Москве и даже при недавнем контрпредложении правительства Польши заменить десятилетнее продление бессрочным автоматическим двухлетним. Доказав таким образом отсутствие органической связи между актом продления и условием специальной интерпретации «ноты Чичерина», нарком предложил сначала без всяких условий продлить пакт, а затем вступить в переговоры о значении ноты или других «источников недоразумений» 359.

    Вместо ответа на это предложение 13 апреля Лукасе-вич представил в НКИД СССР проект протокола, который польская сторона хотела присоединить к документу о продлении пакта. Предложенный документ представлял собой совершенно самостоятельный акт о признании суверенитета Польши над аннексированным у Литвы Вильнюсом и окрестностями. Он имел целью узаконить этот захват, поссорить Литву с Советским Союзом, изолировать и навязать Литве выгодные польскому правительству условия. Отчетливым было также желание избежать формулировки, из которой следовало бы, что у Польши нет обязательств, противоречащих статье 3 Рижского договора.

    Чтобы добиться признания со стороны СССР выгодной польскому правительству интерпретации польско-литовского конфликта, Лукасевич даже в речи при вручении документов о назначении его послом Польши в СССР счел уместным намекнуть, будто именно неуступчивость СССР в литовском вопросе может стать причиной охлаждения польско-советских отношений. Эта попытка нажима с польской стороны получила вежливый, но твердый отпор в ответной речи Председателя ЦИК СССР М. И. Калинина 360.

    16 апреля М. М. Литвинов сообщил Лукасевичу о неприемлемости польского проекта, так как последний фактически ведет к аннулированию «ноты Чичерина», ю.'пжо что продленной вместе с советско-литовским11 < I к том о ненападении. Нарком предложил ряд поправок к имевшемуся тексту, обсуждение которых продолжил с польским послом 22 апреля. Польской стороне ис удалось добиться не только признания СССР суверенитета Польши над Вильнюсом, но и новой формулировки позиции СССР в польско-литовском споре. Но и отказ от продления после таких длительных и сложных переговоров вызвал бы нежелательно резкое отчуждение в польско-советских отношениях, наглядное размежевание с прибалтийскими странами, недовольство Франции, а также осуждение широких кругов общественности внутри страны, особенно усилившееся после продления пактов прибалтийскими странами, когда стало очевидным умышленное промедление с польской стороны 361.

    Согласование спорных формулировок было завершено только 5 мая. Затем был обсужден составленный советской стороной протокол продления договора о ненападении и в тот же день состоялось подписание обоих документов 362.

    Хотя они были приняты в форме, на которой настаивала польская сторона, в содержании их нашла исчерпывающее выражение позиция Советского правительства. Само продление договора о ненападении наряду с аналогичными актами между СССР и странами Прибалтики служило, как писала «Правда», «укреплению и упрочению базы мирных отношений между Советским Союзом... и его крупнейшим западным соседом — Польшей..., делу упрочения мира на востоке Европы и упрочению независимости прибалтийских государств» 363.

    Заключительный протокол, с помощью которого польская дипломатия пыталась добиться признания аннексии Вильнюса или новой интерпретации позиции СССР в этом вопросе в том виде, в каком он был подписан, лишь утверждал неизменность советской позиции. Зато включение в него декларации об отсутствии у договаривавшихся сторон обязательств или заявлений, которые противоречили бы постановлениям Рижского мирного договора и специально его статье 3, означало важное для Советского правительства признание, что польское правительство не имеет секретных соглашений с Германией, включающих ее претензии на советские украинские и белорусские земли. «Правда» писала, что этот факт весьма своевременен и ценен «в связи со всевозможными слухами, проникшими в мировую печать, о секретных соглашениях противоположного характера»364.

    Продление советско-польского пакта о ненападении было несомненным и важным успехом советской дипломатии.

    Широкие круги польской общественности одобряли продление пакта о ненападении с СССР. Однако это соглашение стало одним из последних актов польского правительства, завершивших период советско-польского сближения в первой половине 30-х годов. Прогерманская ориентация правительства, отрицательно влиявшая на отношения с СССР, вызвала почти всеобщее осуждение и беспокойство.

    Наиболее энергично и последовательно с разоблачением антинационального характера правительственной политики выступала нелегальная и жестоко преследуемая властями Коммунистическая партия Польши. Уже в январском номере теоретического органа партии «Новы пшеглёнд» германо-польское соглашение получило развернутую оценку в статье «Новая международная ситуация» 13 В ней справедливо отмечалось, что заключенное соглашение достигнуто на антисоветской основе. Об этом свидетельствует неопровержимый факт, что польско-германское сближение стало осуществляться лишь по мере того, как гитлеровская Германия все более обнаруживала враждебную СССР позицию. Соглашение с Гитлером, говорилось в статье, приблизило польскую политику к реакционным взглядам германофильски настроенных вилеиских пилсудчиков, приобретших скандальную известность своей доктриной «Европы, расширяющейся на Восток», схожей как две капли кмчы с планами «колонизации Востока», рекламируемыми приспешником Гитлера А. Розенбергом. В статье содержалось предостережение, что польские сторонники Европы, расширяющейся на Восток», не должны забы-пать о том, что если для них Европа кончается над Чпручем и в бассейне Днепра, то их германские колле-I и видят предел Европы на старой немецко-русской | рапице 365. Поэтому никакие словесные обещания Гитлера не могут обеспечить такого польско-германского еближения, которое не наносило бы ущерба территориальным интересам Польши.

    КПП была единственной оппозиционной партией, которая в полный голос говорила о том, что польско-германское соглашение достигнуто на основе антисоветизма и антикоммунизма и что объективно оно представляет непосредственную военную опасность 13в.

    Коммунисты не ограничивались критикой правительственной линии. Противопоставляя ей последовательный п реалистический курс Советского Союза, они разъясняли миролюбивые принципы и тактику советской внешней политики, указывая, что Польша может разрешить жизненно важные для нее проблемы только на пути сотрудничества с СССР и другими странами, заинтересованными в сохранении мира 366.

    Коммунистическая публицистика вскрывала неразрешимые противоречия правительственной формулы внешней политики, убедительно доказывая беспочвенность расчетов на «равновесие» Польши «между мирной политикой СССР и гитлеровской Германией, которая открыто провозглашает антисоветскую войну». На конкретных примерах доказывалось, что польское правительство рядом экономических соглашений с Германией реально укрепляло польско-германское сближение, в то время как в отношении СССР ограничивалось словесными заверениями «о добрых намерениях» 138.

    С развернутой оценкой правительственного курса выступила Польская социалистическая партия. Ее представитель К. Чапиньский, выступая в сейме, охарактеризовал нормализацию отношений с СССР как действительно важный фактор польской политики, подчеркивая, что «главным условием нынешних хороших отношений Польши с Советской Россией является то, чтобы дружеские отношения были искренними и чтобы польское правительство не сделало ничего такого, что могло бы вызвать какие-либо сомнения в Советской России относительно этой искренности»13Э. «Действительным направлением политики гитлеровской Германии является направление на Восток,—заявил он,— поэтому невозможно, с одной стороны, стремиться к хорошим отношениям с Советской Россией, а с другой стороны — заключать подобного рода пакты с гитлеровцами». Проанализировав мотивы нацистского правительства, представитель ППС подчеркнул, что сближение с Германией противоречит коренным интересам Польши и свидетельствует о том, что правительство далеко от реальности и «осуществляет политику фикции, которая приведет к ослаблению и изоляции Польши» 367.

    В поддержку политики сближения с СССР выступила крестьянская партия Стронництво людове (СЛ), считавшая основой внешнеполитической ориентации Польши союз с Францией и дружественные отношения с Чехословакией. «Мы стоим на почве мира с Советской Россией в таком духе, как он был заключен в Риге,— говорил депутат сейма от СЛ А. Лянгер,— а также на почве продолжения сближения с Советской. Россией,— опирающегося на пакт о ненападении»368. Острие критики СЛ было направлено против прогерманской ориентации, в которой партия справедливо усматривала опасность жизненным интересам Польши. «Гитлеру сегодня пакт с Польшей выгоден,— писал орган СЛ «Зелёны штандар»,— потому что он не закончил еще вооружений, но когда их закончит — где гарантия, что он будет придерживаться пакта и не разорвет его как клочок бумаги? Германия не скрывает большого удовлетворения в связи с заключением пакта, ей есть чему радоваться. Но Польша может когда-нибудь горько пожалеть об этом шаге» 369. Резко кри-ммчонал политику сближения с Германией иаходивший-• я в эмиграции лидер СЛ В. Витое370.

    Германскую опасность осознавали широкие общественные круги и особенно население западных польских ниеиодств. Поэтому буржуазные партии, массовая база вторых географически была связана с этими районами, выступали активными противниками прогерманской политики и требовали, несмотря на свой социальный консерватизм, развития отношений с СССР. Например, шергичиым пропагандистом начинаний Советского правительства, направленных на укрепление советско-поль-(*ких отношений, стала катовицкая газета «Полония», орган христианско-демократической партии. «Мы желали бы,— писала эта газета,— чтобы наши отношения основывались на сотрудничестве с Советским Союзом в деле упрочения мира в той части Европы, где наше влияние и влияние СССР являются преобладающими»371.

    Чтобы добиться перелома в настроениях польской общественности в пользу нового курса, правительственная пропаганда изображала польско-германское сближение как решающий фактор всей международной ситуации и популяризировала его с помощью приемов, рассчитанных на воздействие личного авторитета Пил-еудского. Официальное сообщение о состоявшейся 24 февраля ратификации декларации о ненападении было опубликовано в «Газете польской» рядом с портретом Пилсудского и интервью Бека, заканчивавшимся словами: «Политическая мысль маршала Пилсудского, выраженная в польской внешней политике, создает наире-альнейшие творческие элементы мира». Все это, помещенное под общей «шапкой» «Творческая политика маршала Пилсудского», сопровождалось редакционным комментарием, славословившим «конструктивный пацифизм вождя»372. Однако такое афиширование при явных пробелах аргументации часто оказывало впечатление, обратное желаемому373.

    Органы «общественного порядка» фиксировали несоответствие между правительственной политикой и настроениями широкой общественности. «Установление более близких отношений с Советской Россией,— говорилось в февральском отчете министерства внутренних дел о надзоре за легальной оппозицией,— и визит в Москву министра Бека пресса, независимо от политической окраски, приняла с удовлетворением», в то время как по поводу подписания и ратификации польско-германской декларации «в различных оппозиционных изданиях веет пессимизмом и подчеркивается факт, что в течение года Германия в стремительном темпе реорганизует свою национальную и государственную жизнь, благодаря чему рейх превращается во все более единое и организованное целое, все более опасное для своих соседей» 147.

    Лишь крайне реакционная, националистическая п шовинистическая правооппозициогшая партия Стронницгво народове и примыкавшие к ней организации в рассматриваемый период круто изменили свою внешнеполитическую ориентацию, одобрив новый правительственный курс. Этот поворот показал, что обе соперничавшие между собой группировки польской буржуазии оказались неспособными выразить в своей политике жизненные интересы нации. Позиции обеих группировок лишь внешне выглядели конфронтацией, но сходились в главном, в признании полезным сближения с гитлеровской Г ерманией 148.

    Одним из примеров идентификации взглядов энде-ков и пилсудчиков стал тезис о том, будто объектом гитлеровской экспансии станут только Австрия и Су-

    реклама, которую сделал ему правительственный лагерь» («Kurier Poznanski», 14.11 1934).

    147 CA MSW, Komit. d/s, BP, a/a, Pozn., 10.111 1934.

    148 В парламентской дискуссии по внешней политике один из видных деятелей эндеции сенатор С. Козицкий охарактеризовал договор о ненападении с СССР и польско-германскую декларацию как два равнозначных акта. Наряду с осторожным замечанием, что гитлеровская Германия вряд ли откажется от своей «традиционной политики», он выразил уверенность, что в настоящее время ее лидеры «добросовестно стремятся к сохранению мира» («Gazeta War-szawska», 8.11 1934). Представители «санации» не без оснований назвали это выступление «одобрением достижений внешней политики правительства» («Gazeta Polska», 8.II 1934).

    деты. Если пилсудчики подчеркивали при этом австрийское происхождение Гитлера, который якобы из чувства регионального патриотизма в первую очередь позаботится об аншлюсе Австрии 374, то эндеки ссылались на более широкие аргументы. Их лидер и идеолог IV Дмовский утверждал, будто Германия настолько ослаблена экономическим кризисом, что уже никогда не сможет развернуть экспансию на Восток в широком масштабе и поэтому не представляет опасности для Польши375. Как правительство «санации», так и Строн-мицтво народове в своем анализе международно-политической обстановки недооценивали военно-экономический потенциал Германии и грубо игнорировали факт полного подчинения его в условиях фашистской диктатуры задачам подготовки войны.

    Обе группировки в конечном счете положительно оцепили победу фашизма в Германии, хотя рассматривали ее в неодинаковом ракурсе. Дмовский и его сторонники считали основным средством укрепления господства буржуазии в Польше насаждение крайних форм тоталитарной системы, именовавшейся «национальной революцией». С этой точки зрения нацизм рассматривался ими не только как достойный подражания пример, но победа Гитлера считалась началом переворота в Европе, который, по их мнению, мог ускорить «национальную революцию» в Польше 376.

    Пилсудчики в решении задачи укрепления буржуазного строя всегда делали ставку на внешнюю экспансию, территориальную или политическую, под лозунгом великодержавной Польши. Приняв на веру демагогию о «миролюбии» Гитлера, они считали, что ярый антисоветизм нацистов будет способствовать реализации их собственных целей. Не вдаваясь в причины, склонившие гитлеровскую Германию к соглашению с Польшей, правительственная пропаганда характеризовала достигнутую договоренность как акт, якобы ликвидировавший опасность военного столкновения и обеспечивший Польше роль великой державы, независимой от западных государств377. Сближение с Германией представлялось как элемент широкой внешнеполитической программы, призванной обеспечить Польше более благоприятные внешнеполитические позиции 378.

    Таким образом, концепции двух главных соперничавших между собой группировок польской буржуазии не противоречили, а как бы дополняли одна другую, отражая реакционные внутренние и внешнеполитические тенденции польских правящих классов. Но и в этой классово однородной среде новая линия не была общепринятой. С позиции более реалистической оценки германской опасности политику сближения с гитлеровской Германией критиковали группировки, оставшиеся в вопросах внешней политики на традиционно антигерманских позициях национального лагеря. Сенатор

    С. Строньский, например, предостерегал против слепой веры в «миролюбие» Германии, которая, как он подчеркивал, приняла на вооружение своей политики все захватнические планы гитлеровской «Майн кампф»379. Полемизируя с пропагандой правительственного лагеря, он писал, что «последний год был годом одного большого достижения, одного проблематичного успеха и одного большого упущения. Большим достижением является пакт о ненападении с СССР, проблематичное достижение— это пакт о ненападении с Германией, большое упущение — это отсутствие стремления к созданию прочной опоры для польской внешней политики... в виде системы союзов государств, одинаково ориентирующихся в отношении Германии»380. Против прогерманской ориентации энергично выступал генерал В. Сикорский и буржуазная эмиграция, связанная с национальным лагерем.

    Более того, политический курс «санации» и следо-паишая из него стратегическая концепция не считались осеспорными даже в узком кругу высших сановников и военных, с которыми Пилсудский обсуждал этот вопрос весной 1934 г. В начале апреля он предложил президенту созвать совещание с участием всех премьеров санационного» режима, а также министра иностранных дел381, на котором изложил свою точку зрения на пнешнеполитические задачи Польши. «Наиболее важной проблемой,— заявил он,— являются наши отношения с соседями. Далее необходимо подтверждение гарантий наших отношений с союзниками. Затем в порядке важности будут разрешены все вопросы, которые имеются в районе, близком Польше, и только после этого мы должны интересоваться другими проблемами 382. Он отметил, что соглашения, подписанные Польшей с двумя великими соседями, создали для нее исключительно благоприятную конъюнктуру, но подчеркнул, что считает сложившееся положение временным.

    Свидетельство Бека о ходе совещания не отличалось конкретностью, но его замечание о том, что «определения, данные тогда маршалом, были по-разному комментированы» 383, наводит на мысль о существенных расхождениях по обсуждавшимся вопросам даже в таком узком кругу. Это подтверждается и сведениями о другом совещании, созванном 12 апреля по инициативе Пилсудского в Главном инспекторате вооруженных сил с участием всех инспекторов армии, ответственных работников генерального штаба, министра и вице-министра иностранных дел. Каждому из присутствовавших было предложено в месячный срок подготовить ответ на вопрос: «которое из государств (СССР или Германия.— И. М.) является наиболее опасным для Польши и может стать опасным в первую очередь?» 384. Потребовав от подчиненных самостоятельного суждения, Ю. Пилсудский тем не менее сообщил им собственное мнение, отражавшее, как и сама формулировка вопроса, всю глубину классовой ненависти к Стране Советов и одновременно пагубность просчетов в оценке важнейших факторов международной обстановки. Давая понять, что первостепенное значение придает антагонизму с восточным соседом, он заявил, будто «военное дело, расширение армии является в России осью всей государственной политики, а в Германии одним из факторов, причем, не занимающим ведущего места в гитлеровской идеологии. Мотивы, которые могли бы активизировать Германию, кроме военных, могут носить политический характер — внутриполитический и внешнеполитический, а также социальный и экономический. Степень опасности находится в прямой зависимости от пашей силы и нашей политики» 385.

    В мае 1934 г. в Главном инспекторате была составлена сводная таблица, озаглавленная «Россия или Германия? Сопоставление ответов», в которой содержались краткие резюме мнений военных386. Ответы оказались неодинаковыми как по содержанию, так и по методу рассмотрения вопроса. Из 19 названных в списке лишь трое, инспекторы армии Э. Рыдз-Смиглы, К. Соснков-ский и начальник генерального штаба Я. Гонсеровский, дали однозначный ответ, о якобы более вероятной перспективе военного столкновения Польши с Советским Союзом. Война же с Германией, по мнению, например, Соснковского, «выглядит неизбежной в далеком будущем, или дело дойдет до сотрудничества с ней на основе раздела сфер влияния»387. Таким образом, политическая оценка генерала исходила из захватнических тенденций польской буржуазии и не исключала империалистического сговора с Германией, причем, в развернутом ответе прямо говорилось, что объектом будущих сфер влияния станет «Восток». Игнорируя глобальный характер гитлеровских планов, Соснковский утверждал, что «ревизионизм Германии не заключает в себе непосредственной опасности для Польши», поскольку, она якобы способна оказать необходимый отпор, и что вообще «главную ставку ревизии третьего рейха представляет так называемый аншлюс». Относительно военного потенциала Германии он рассуждал, будто «сла-| >1.1 и естественный прирост в Германии, отсутствие обученных военных резервов, отсутствие артиллерии, • наряжения, офицерских кадров, финансово-сырьевые трудности являются факторами, исключающими о.шзость германской опасности». Для ликвидации пробелов в вооружении Германии потребуется 16 лет, а для создания резервов для наступательной войны— 20 лет 388.

    Мнения еще трех генералов лишь частично совпадали с точкой зрения Пилсудского. Не отказавшись от стереотипа «русской опасности», они более реалистически подошли к оценке военных возможностей Германии. «Быстрое развитие военной мощи Германии,— считал генерал Т. Пискор,— может уже в ближайшее время выдвинуть вперед Германию». Она, по мнению генерала Д. Конажевского, «может первой стать опасной в связи с нынешней сложной международной обстановкой, которая может привести к войне» 164.

    Другую позицию заняли остальные 13 военных — участников совещания. Они считали, что главную и первоочередную опасность для Польши представляет Германия. «Германия является соседом, который раньше станет опасным. Россия выступит только в случае нападения на нее»,— утверждал генерал М. Норвид-Ной-гебауэр. «Россия не является нашим естественным врагом... Германия лет через 10 будет располагать самой большой и одной из лучших армий, которая может быть целиком будет использована против Польши»,— писал генерал Ю. Руммель. «В ближайшие 10 лет большая опасность будет нарастать со стороны Германии,— считал начальник II отдела генерального штаба полковник Т. Фургальский.— Россия может быть в военном отношении готова через 5 лет, но только глубокие перемены в расстановке общественных сил могли бы ее склонить к отказу от мирной политики на Западе» 1&5.

    Таким образом, опыт коллегиального рассмотрения проблемы внешнеполитической ориентации не дал ожидаемых результатов. Предложенный курс не получил безоговорочного одобрения. Однако в условиях авторитарной системы «санации», когда важнейшие политические вопросы были объектом единоличных решений Пилсудского, несогласие приближенных с его мнением не повлияло на направление внешней политики правительства. Кардинальным элементом ее оставалась одна из неизменных догм идеологии и политики лагеря Пилсудского — антисоветизм, замаскированный формулой: «СССР как главный враг Польши». Миролюбивая политика Советского Союза, очевидное отсутствие враждебных соседним странам целей и последовательно проводимый принцип мирного урегулирования споров повлияли на характер аргументации пилсудчиков в этом вопросе: откровенно лживая пропаганда была заменена рассуждениями о непрочности международных позиций СССР, внутренней слабости и будто бы существующей опасности взрыва советской системы изнутри, способной изменить советскую внешнюю политику 166. Был ли такой взгляд еще одним заблуждением польской правящей верхушки или очередным тактическим и пропагандистским трюком — вопрос особый. Важно, что мысль о непрочности Советского государства питала идеологию польского империализма, культивировавшего концепцию «великодержавной Польши, простирающейся на Восток», а аргумент о «недоверии» к советской политике использовался всякий раз для срыва мирных мероприятий, которые способствовали бы советско-польскому сближению.

    Несмотря на намерение польского правительства скрыть альтернативный характер сделанного им в пользу Германии выбора между политикой добрососедства и сотрудничества с СССР и прогерманским курсом, отрицательные последствия его немедленно сказались не только в сфере межгосударственных советско-польских отношений, в вопросе о балтийской декларации, при продлении пакта о ненападении и т. д., но и в активизации тех группировок правящего лагеря Польши, которые всегда выступали за прямой сговор с Германией против СССР.

    Одним из первых в этом хоре прозвучал голос лидера консерваторов, вице-председателя правительственного Беспартийного блока сотрудничества с правитель-«"том Я. Радзивилла, который 19 февраля на ежегодном обеде газеты краковских консерваторов «Час» открыто заявил, что хорошие отношения с СССР пред-тгавляют для Польши опасность революционизирующе-I о влияния 389.

    Выразительной с точки зрения расшифровки того тмысла, который вкладывали в политику «равновесия» экстремистские элементы правящего лагеря, была статья Д. Бохеньского о внешней политике Польши, опубликованная в газете «Бунт млодых». Автор ратовал за наступательную тактику польского империализма. «Польское общественное мнение,— писал он,— должно проникнуться сознанием того, что... единственной гарантией действительно независимой великодержавной позиции Польши является раздел нашего восточного соседа па два борющихся между собой организма». Отторжение Украины от СССР, по мнению Бохеньского, составляло «главную проблему XX века» 390.

    Польско-германское соглашение активизировало небольшую, но выделявшуюся на фоне польской общественной жизни своими прогерманскими симпатиями группировку виленских пилсудчиков, объединенных вокруг газеты «Слово». Сотрудничавший с этим органом публицист В. Студницкий, известный особым экстремизмом, призывами к организации «крестового похода» против СССР и пропагандой польско-германского союза, выступил весной 1934 г. с серией статей391, в которых изложил программу радикальной территориальной и политической «ревизии» в Европе, представлявшую собой квинтэссенцию антисоветизма и антикоммунизма, империалистических притязаний, прикрываемых идеей великодержавности, при одновременной готовности поступиться в угоду Гитлеру жизненными интересами Польши 17°.

    Поскольку правительственная точка зрения принципиально соответствовала этим воззрениям и отличалась лишь значительно меньшей конкретизацией, официальные круги заняли двусмысленную позицию в отношении антисоветских, прогермански настроенных экстремистов. Бек, например, заверяя полпреда СССР в связи со статьями Студницкого, что это якобы «сумасшедший человек и никакого значения не имеет», в то же время под предлогом свободы печати оправдывал грубые антисоветские выпады171. Даже в полуофициальных органах типа газет «Курьер поранны» и «Газета польска» участились материалы, выдержанные в недружественном Советскому Союзу тоне.

    В то же время, хорошо понимая, что ни международная обстановка, ни массовые настроения внутри страны не способствовали превращению антисоветских идей в конкретные наступательные планы государственной политики, польское правительство было заинтересовано в поддержании видимости сохранения нормальных отношений с СССР. Тактика его состояла в проведении таких совместных мероприятий, которые, не имея характера политического сотрудничества, могли быть использованы для манифестации расширения польско-советских связей. В рамках этой задачи Пилсудский 25 апреля провел вторую за все время его диктатуры беседу с полпредом СССР в Польше, которым после преобразования в апреле 1934 г. дипломатических представительств в посольства был назначен Я. X. Давтян. Однако этот разговор, происшедший на одном из дипломатических приемов в присутствии американского посланника, был, как сообщал Я. X. Давтян в НКИД СССР, «пустяковый и совершенно не касался политики». Его символический, рассчитанный на внешний эффект характер был очевиден для советской дипломатии 172.

    С этой же целью весной    1934    г.    польская    сторона

    пошла на обсуждение вопроса об    обмене визитами    меж

    ду отрядами советского и польского военно-морских флотов, об организации ответного посещения Польши командованием военно-воздушным флотом СССР173 и т. д.

    Продолжались контакты между научными учреждениями и деятелями культуры и искусства. В СССР

    171 Документы..., т. 17, с. 334.

    172 Документы..., т. 17, с. 790.

    173 Там же, с. 337; AAN MSZ, Р III, t. 316 (49 Sow.), k. 111.

    < >и л а проведена декада польской музыки с участием композиторов, певцов и музыкантов из Польши. В Варшаве намечалось провести выставки советской книги и советской фотографии392.

    Советское правительство, следуя ленинскому положению о том, что мирные отношения открывают «во по раз больше и шире дорогу нашему влиянию»393, признавало полезной тактику, способствовавшую лучшему взаимному знакомству и сближению советского н польского народов. Такая тактика полностью соответствовала его намерению установить международное сотрудничество для защиты против агрессии с участием Польши на основе многостороннего договора о взаимопомощи, переговоры о котором между СССР и Францией 1$ рассматриваемый период близились к оглашению. Учитывая в то же время, что преобладающей в польских правительственных верхах может оказаться линия, не чуждая политического авантюризма, руководство советской внешней политики справедливо считало, что и в этом случае настроения широких кругов польской общественности в пользу сближения с СССР могут послужить некоторым тормозом для перехода государственной политики на откровенно антисоветские и прогерманские позиции.

    СССР В БОРЬБЕ ЗА КОЛЛЕКТИВНУЮ БЕЗОПАСНОСТЬ В ЕВРОПЕ. РОЛЬ ПОЛЬСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА В СРЫВЕ ВОСТОЧНОГО ПАКТА И ОХЛАЖДЕНИИ СОВЕТСКО-ПОЛЬСКИХ ОТНОШЕНИИ

    К весне 1934 г. Советское правительство имело развернутую программу мер по организации системы коллективной безопасности. Руководствуясь принципом неделимости мира, оно по-прежнему считало самым эффективным средством ликвидации военной опасности всеобщее и полное разоружение. Однако опыт работы конференции по разоружению свидетельствовал о незаинтересованности правительств буржуазных госу-•дарств в реализации идеи разоружения. На сессии генеральной комиссии, собравшейся в мае 1934 г. для решения вопроса о дальнейшей судьбе конференции по разоружению, делегация СССР внесла предложение о заключении региональных пактов о взаимопомощи и о превращении конференции по разоружению в постоянно действующий международный орган — конференцию мира. Параллельно с этим Советское правительство вело с Францией переговоры относительно заключения регионального договора о взаимопомощи стран Центральной и Восточной Европы, получившего название Восточного пакта. Обсуждение этого вопроса, начатое еще осенью 1933 г., после перерыва, вызванного внутриполитическими событиями во Франции, возобновилось в апреле 1934 г. 20 апреля новый министр иностранных дел Франции Л. Барту заявил о готовности своего правительства продолжить переговоры. Вскоре французская дипломатия представила набросок своего проекта, предполагавшего заключение Восточного пакта, регио-плльного договора с участием СССР, Германии, Чехословакии, Польши и прибалтийских стран. Договор предусматривал обязательство о ненападении между всеми его участниками и о взаимопомощи — между теми из них, кто был связан соседством. Другой частью французской схемы был двусторонний договор о взаимопомощи между СССР и Францией, связанный с Восточным пактом и с Локарнскими соглашениями 1925 г. Помощь Франции имелась в виду в случае нападения на СССР кого-либо из участников Восточного пакта, а Советский Союз был бы обязан помочь Франции против нападения на нее кого-либо из участников договора в Локарно. Проект предусматривал вступление СССР в Лигу Наций1. Таким образом, французские предложения учитывали выдвинутую советской дипломатией идею многостороннего пакта взаимопомощи между странами, которым угрожала германская агрессия.

    Инициаторы плана коллективной безопасности отдавали должное большой роли Польши в его осуществлении. Стратегическое положение, объективная заинтересованность в пресечении германской экспансии делали се необходимым звеном будущей группировки неагрессивных государств. Поэтому советская дипломатия с самого начала считала участие Польши наряду с участием Франции как обязательное для успеха дела2. Однако направление политики польского правительства, в котором отчетливо стала прослеживаться тенденция к сближению с Германией, свидетельствовало о том, что привлечение Польши к договору о коллективной безопасности будет непростым делом. Германия с самого начала видела в своем соглашении с Польшей прежде всего инструмент срыва коллективных антивоенных мер. Это нашло выражение в польско-германской декларации, проникнутой идеей преимущества двусторонних межгосударственных соглашений перед многосторонними. Эта мысль нашла благодатную почву в польских правительственных кругах, которые культивировали ее в расчете на то, что с помощью балансирования между СССР и Германией им удастся увеличить удельный вес Польши в международной политике. Льстивые по-

    1 Документы..., т. 17, с. 309—311. См. также: Сиполс В. Я. Советский Союз в борьбе за мир и безопасность, с. 64.

    2 Документы..., т. 16, с. 876—877.

    хвалы немецкой печати по поводу «независимости и динамичности» политики польского правительства способствовали укреплению этой иллюзии 394.

    Поэтому, прежде чем вынести проект Восточного пакта на открытое обсуждение, французская дипломатия решила провести зондаж в Польше и некоторых других странах. С этой целью 22—24 апреля 1934 г. Л. Барту официально посетил Польшу. Сам факт визита французского министра, а также сделанные им в Варшаве заявления о том, что Польша рассматривается им как великая держава 395, имели целью поддержать международный престиж союзницы Франции. Но, вопреки намерениям польского правительства ограничить переговоры проблемами двусторонних отношений и, в частности, вопросом об усилении военной помощи со стороны Франции в рамках союзного договора396, французская сторона предполагала рассмотреть круг вопросов, связанных с планом коллективной безопасности. В ходе подготовки визита МИД Франции передал через польского посла в Париже перечень вопросов, которые Барту хотел бы обсудить с представителями Польши 397. В нем наряду с вопросами франко-польских политических, военных и экономических отношений значились, как это было предварительно согласовано с советской дипломатией398, проблемы взаимоотношений Польши с

    СССР, Германией и другими странами. Кроме того, во французском документе содержались вопросы, прямо связанные с проектом Восточного пакта: «...5) позиция польского правительства в отношении Лиги Наций: как оно подходит к вопросу о вступлении СССР в Лигу Наций? 6) как польское правительство намеревается развивать свою политику, направленную на создание [системы] безопасности в Восточной Европе? Имеет ли оно в виду систему общего пакта о взаимопомощи или пакт о ненападении с включением в него, в частности, Германии и СССР? 7)- намеревается ли польское правительство всегда проводить в жизнь и в какой форме — политику, направленную на обеспечение гарантий стабильности и независимости прибалтийских государств?»8

    Из приведенного фрагмента следует, что идея коллективной безопасности и район ее применения были определены французской стороной с необходимой четкостью. Более поздние утверждения Бека, будто Барту в Варшаве проявил недооценку германской опасности и пытался отвлечь Польшу политическими вопросами, не имеющими к ней прямого отношения9, не соответствовали действительности и использовались для оправдания просчетов польского правительства.

    В ходе обмена мнениями между маршалом Ю. Пил-судским и Л. Барту выявилось существенное несоответствие внешнеполитической ориентации Польши и планов коллективной безопасности. Пилсудский дал понять, в частности, что отдает предпочтение урегулированию отношений с другими странами на двусторонней основе. Маршал не скрывал также перед французским министром неприязненного отношения к Советскому Союзу.

    польско-германских соглашениях, затрагивающих интересы СССР и Франции. «Не могу скрыть,— подчеркнул он,— что несмотря на внешне проявляемое Польшей дружелюбие, некоторые ее действия вызывают у нас также недоверие... Мы поэтому также заинтересованы в выяснении польской политики, и в этом отношении наши интересы совпадают с французскими» (Документы..., т. 17, с. 277).

    8 Diariusz i teki..., t. 1, s. 152.

    9 Бек писал в мемуарах, будто причина недоговоренности между Пилсудским и Барту заключалась в том, что «маршал перед лицом германской опасности стремился усилить чисто военное сотрудничество с Францией, в то время как французы старались втянуть нас в свои собственные комбинации в Юго-Восточной Европе, которые не имели ничего общего с проблемой Германии» (Beck J. Final Report, p. 55).

    С огромной долей скептицизма он охарактеризовал внутриполитическое, экономическое и международное положение СССР, а на вопрос о перспективе его вступления в Лигу Наций ответил отрицательно. Ключом к пониманию польской ориентации и позиции в отношении СССР было замечание Пилсудского «об изменении к худшему» германо-советских отношений, которое он, по его словам, предвидел уже давно 399. Пагубное представление о том, что будто обострение германо-советских противоречий обеспечит независимость польской политики как от Германии, так и от СССР и будет способствовать возвышению международной роли Польши, укрепилось в правящих кругах в связи с декларацией о ненападении и временным улучшением польско-германских отношений. Гитлеровцы специально поддерживали эти иллюзии и умело использовали их для ликвидации положительных последствий урегулирования польско-советских отношений, достигнутого в предшествующий период. Удобным орудием нацистов против консолидации неагрессивных государств было также предложенное ими условие о двустороннем характере нормализации польско-германских отношений. Польское правительство не только охотно приняло его применительно к отношениям с Германией, но и возвело в один из основных принципов своей политики, искусственно противопоставляя идее многосторонних соглашений. Поэтому ориентация на сближение и сотрудничество с СССР в рамках регионального договора, проводником которой стал Барту, была воспринята правящей верхушкой Польши с нескрываемым неудовольствием. «Отрицательную» сторону польско-французских переговоров составлял, по словам Бека, «призрак прорусской политики Франции». «Речь шла о том,— вспоминал он впоследствии,— чтобы толкнуть страны Восточной Европы, особенно нас и Чехословакию, в объятия России, а затем подчинить всю эту группу французской политике. Взвесив все обстоятельства, заранее можно было определить, что Германия не присоединится к этой комбинации, и единственным ее ре-зультом будет своего рода псевдокомбинация, направленная против Германии под эгидой Франции. Возвращение в Европу призрака великодержавной России породило надежды многих господ на Кэ д’Орсс. С нашей точки зрения этот пакт выглядел как нарушение нашего балансирования между Россией и Германией»400.

    Уже в начале встречи Л. Барту с Пилсудским, когда последний в общих чертах представил свой взгляд на внешнеполитические задачи, укладывая их в схему двусторонних отношений Польши в первую очередь с Германией и СССР, затем — с союзниками, другими соседями, остальными государствами и, наконец, с Лигой Наций 401, стала очевидной сложность постановки вопроса о включении Польши в группировку государств, связанных региональными интересами. Несовпадение точек зрения проявилось и при рассмотрении французским и польским министрами иностранных дел вопроса о намерениях Польши в отношении Австрии и Чехословакии, который не мог не беспокоить миролюбивые силы в связи с активизацией германских претензий к Австрии, слухами о якобы данном польским правительством официальном согласии на аншлюс, а также усилением анти-чешских акцептов польской политики402. В конечном итоге визита Барту получил лишь заверение Пилсудско-го об отсутствии каких-либо польско-германских соглашений, направленных против Франции. Относительно СССР подобного заявления не было сделано.

    В такой обстановке Барту отказался от первоначального намерения прямо поставить вопрос об отношении польского правительства к Восточному пакту, чтобы, как он затем объяснил, «не пришлось зафиксировать прямой отказ Польши» на начальной стадии советско-французских переговоров 403.

    Французский проект, завершенный в конце апреля, был составлен так, чтобы предупредить возможные возражения польского правительства. Произведенная в нем замена первоначально предложенного советской дипломатией единого договора договорным комплексом из двух частей — Восточным пактом без участия Франции и советско-французским договором — французская сторона объясняла тем, что союзники Франции, в том числе и Польша, не захотели бы заменить обязательства, вытекавшие из их договоров с Францией, более узкими гарантиями регионального пакта404. Одной из причин колебаний Франции по поводу распространения принципа взаимопомощи на Прибалтику было нежелание польского правительства иметь такое обязательство перед Литвой405. Автор французского проекта генеральный секретарь МИД А. Леже подчеркивал также, что франко-советский договор о взаимопомощи, связанный через устав Лиги Наций с Локарнскими соглашениями в сочетании с Восточным пактом, в котором предполагалось участие Германии, как бы создаст гарантии западной границы Польши, аналогичные обязательствам о иена-рушении франко-германской границы, гарантированной Локарнским договором.

    Согласование проекта между СССР и Францией велось М. М. Литвиновым и Л. Барту в течение второй половины мая и начала июня в Женеве, во время конференции по разоружению 406. Параллельно представители СССР и Франции информировали о своих планах другие заинтересованные страны, уделяя преимущественное внимание позиции Польши. Особая роль ее определялась не только фактором важного стратегического положения, от чего во многом зависела практическая эффективность системы взаимопомощи. Согласие Польши служило бы важным рычагом политического давления на Германию, а в случае отказа последней способствовало бы разоблачению ее агрессивных целей.

    19 мая, на следующий день после первой беседы с М. М. Литвиновым, Л. Барту проинформировал польского представителя в Лиге Наций Э. Рачиньского о содержании советско-французских переговоров, перечислив все основные элементы разработанного плана 407.

    26 мая Леже в беседе с польским послом во Франции А. Хлаповским подробно рассказал о ходе и содержании переговоров и развернул широкую картину плана во всех его составных частях. Французский представитель пояснил, что Восточный пакт восполнит пробел в системе гарантий границ, оставленный Локарнскими соглашениями. «Этот пакт должен быть построен на широких коллективных началах, иметь оборонительный характер и не быть направленным против кого бы то ни было, чтобы при доброй воле и честных намерениях Германия могла к нему присоединиться». Охарактеризовав принципы договора, французский представитель подчеркнул, что участие Польши в Восточном пакте ни в чем не нарушит ее стремления к политике равновесия между СССР и Германией 408.

    24 мая посол Франции в Польше Ж. Лярош по поручению Барту сообщил Беку о франко-советской инициативе. Польский министр воздержался от исчерпывающего ответа, но в порядке предварительного замечания поставил под сомнение один из существенных с точки зрения Франции элементов плана — связь регионального договора взаимопомощи с нормами безопасности, предусмотренными уставом Лиги Наций,— заявив, что по его мнению, СССР не намерен вступать в эту организацию. В высказанном тогда Беком пожелании об участии в договоре Румынии сквозило намерение польской дипломатии создать на пути к соглашению искусственные трудности. Более того, расширение пакта на Румынию рассматривалось польским представителем как фактор, способный повлиять на политическую направленность будущего договора. Его замечание, что участие Румынии было бы «целесообразно с точки зрения ее отношений с Россией»409, свидетельствовало о стремлении придать соглашению антисоветский оттенок.

    При встрече с Беком в Женеве 4 июня Барту, желая конкретизировать позицию Польши, поставил вопрос: «Одобряет ли польское правительство в принципе такую концепцию, ставя от себя некоторые условия, или полностью ее отвергает?»410. Вместо прямого ответа Бек пустился в пространные объяснения, будто идея многостороннего пакта безопасности противоречит направлению и задачам польской политики, построенной по принципу двусторонних соглашений с главными соседями Польши. Сославшись на внешнюю аналогию Восточного пакта с Локарнскими соглашениями, он попытался приписать пакту империалистические черты последних, демагогически заявив, что «термин „Восточное Локарно” не получит в Польше благоприятного отклика». К прежним возражениям Бек добавил новое, высказавшись против участия в договоре взаимопомощи Чехословакии, а также подчеркнул, что в случае отказа Германии будет считать пакт неосуществимым. Несмотря на настояния Барту, польский министр уклонился от окончательного ответа, заявив, что «не имеет намерения стеснять французское правительство... но должен зарезервировать позицию Польши и не считает нужным скрывать скептицизм по поводу реализации обсуждаемых планов» 411.

    В разговоре, состоявшемся в тот же день с М. М. Литвиновым, Бек вновь подчеркнул зависимость решения польского правительства от позиции Германии и высказался против намеченной пактом группировки государств, так как в случае несогласия Германии она примет антигерманский характер. Он дал понять, что польское правительство предпочитает объединение в каком-нибудь договоре с государствами, окружающими СССР 412.

    По пути из Женевы Бек специально избрал маршрут через Берлин, и под предлогом внезапной болезни 7 июня сделал там восьмичасовую остановку, во время которой имел встречу с Нейратом. Относительно Восточного пакта он заявил, что определяющим фактором в позиции Польши являются двусторонние отношения с Германией, дав тем самым понять, что ставит ответ польского правительства на франко-советское предложение в зависимость от решения Германии413. В свою очередь, Нейрат подчеркнул, что его правительство также не одобряет проекта, так как оно якобы «но обладает военной силой, достаточной для выполнения в случае необходимости вытекающих из такого пакта обязательств414. Это демагогическое объяснение заслоняло собой подлинные причины враждебности Германии к Восточному пакту, связанные с антисоветскими и антипольскими целями гитлеровцев415. Та же аргументация была использована нацистским министром в беседе с М. М. Литвиновым, который по пути из Женевы в Москву 13 июня сделал остановку в Берлине для информации германского правительства о советско-французском предложении 416. Жонглирование тезисом об отсутствии у Германии необходимых военных сил для выполнения условия о взаимопомощи служило гитлеровцам средством маскировки их истинных целей, которые они предпочитали не обнаруживать на начальной стадии подготовки к агрессии. Поэтому, заведомо считая Восточный пакт неприемлемым, нацистское правительство не отвергло его сразу, а на первых порах старалось создать видимость конструктивного подхода, намекая на желательность замены принципа взаимопомощи условиями о ненападении и взаимной консультации в рамках многостороннего пакта. Такая позиция была удобна гитлеровской дипломатии и в том отношении, что позволяла в ходе переговоров о Восточном пакте, опираясь на поддержку Англии и сочувствие прогермански настроенных правых кругов во Франции, получить согласие западных держав на отмену военных ограничений 417.

    Таким образом, в начальный период обсуждения Восточного пакта были согласованы основные принципиальные вопросы между СССР и Францией, а также определилась полная поддержка этой инициативы

    Чехословакией. С другой стороны, обозначилась неблагоприятная позиция Германии и Польши. Резюмируя обмен мнениями с Беком в Женеве, М. М. Литвинов телеграфировал в НКИД СССР: «Мое впечатление таково, что без Германии Польша, наверное, отклонит пакт, а при согласии Германии тоже маловероятно, чтобы она его приняла»418. Но если отказ Германии, по мнению советского руководства, не лишал Восточный пакт его реального содержания, то участие Польши оно считало обязательным 419. Поэтому полное выяснение позиции и воздействие в благоприятном пакту духе выдвигалось на первый план. Однако решение этой задачи путем прямых советско-польских переговоров представляло значительную трудность из-за того, что со времени заключения соглашения с Гитлером польское правительство стало избегать любых конкретных проявлений политического взаимодействия с СССР. Все попытки советской дипломатии расширить сферу отношений с. Польшей путем контактов по международным политическим вопросам наталкивались на явное или замаскированное сопротивление польской стороны. «Мы вели с Польшей весьма серьезные разговоры о сотрудничестве,— говорил М. М. Литвинов в беседе с послом Франции в СССР 7 мая 1934 г.,— и эти разговоры были прекращены по инициативе поляков. Приняв наше предложение о декларации в пользу независимости Прибалтики, Польша после подписания пакта с Германией от декларации отказалась. Наше предложение о продлении пакта с Польшей саботировалось свыше двух месяцев» 420. Полпред СССР сообщал из Варшавы в тот период, что в разговорах с ним Бек не только избегал обсуждения актуальных политических вопросов, могущих навести на мысль о совместной политике, но старался даже не употреблять слово «сотрудничество» 421.

    Стремление уклониться от взаимодействия стало заметно и в отношении представителя Польши к новым советским предложениям на конференции по разоруже-пию, где польская дипломатия ранее не раз подчеркивала необходимость проведения единой линии.

    29 мая на сессии Генеральной комиссии советская делегация внесла предложение о превращении конференции по разоружению в постоянно действующую конференцию мира и о расширении ее функций путем координации работы по созданию системы коллективной безопасности. На следующий день М. М. Литвинов затронул этот вопрос в беседе с Беком 422. Сославшись на неоднократные заявления польской стороны, будто она считает вопросы разоружения наиболее перспективной областью польско-советского сотрудничества, он предложил реализовать эту идею путем поддержки Польшей советской инициативы. Не сумев уклониться от ответа, Бек сказал тогда, что сомневается «в целесообразности создания конференции параллельно с Лигой Наций» 423. В своем официальном выступлении на Генеральной комиссии 1 июня он, сделав несколько дежурных комплиментов по поводу новизны советских предложений, по примеру английского представителя заявил, что считает нецелесообразным отвлекать конференцию от поставленной перед ней Лигой Наций задачи сокращения вооружений 424.

    По мере продвижения советско-французских переговоров усилилась активность польской дипломатии, направленная против роста международной роли СССР и его сближения с Францией. Предметом особого внимания польского правительства и по его указке средств массовой информации стал вопрос о вступлении СССР в Лигу Наций, широко обсуждавшийся в международных политических кругах с тех пор, как в конце 1933 г. глава Советского правительства и нарком иностранных дел СССР заявили на сессии ЦИК СССР, что Советский Союз готов сотрудничать с Лигой Наций, если эта организация способна сыграть положительную роль в деле предупреждения войны. В НКИД СССР стали поступать сведения об интригах польской дипломатии, имевших целью помешать приглашению Советского Союза в эту международную организацию. В зависимости от обстоятельств и собеседников представители Польши варьировали свою аргументацию: то доказывали, что различия в принципах Лиги Наций и внешней политики СССР удержат Советское правительство от такого шага, то утверждали, будто СССР — ненадежный партнер в международных отношениях, так как, по их мнению, социалистический строй неустойчив. Стало известно, например, что в день приезда главы советской делегации на сессию конференции по разоружению польский представитель в Женеве Э. Рачиньский устроил прием для глав делегаций некоторых стран, на котором открыто высказался против приема СССР в Лигу Наций. В качестве основного аргумента он указывал на то, что СССР якобы ожидает военный конфликт на Дальнем Востоке и что это создаст дополнительные осложнения для Лиги Наций.

    Польская печать, стремясь создать неблагоприятную для СССР психологическую асмосферу, в это время скрупулезно собирала и публиковала сведения о возможных возражениях некоторых правительств, скептиче-ски взвешивая все шансы «за» и «против» 425.

    Официальные круги поддерживали мнение о том, будто вступление СССР в Лигу Наций может нанести ущерб государственным интересам и международному престижу Польши. Хотя скептицизм Пилсудского в отношении этой международной организации был общеизвестен и получил новое подтверждение во время визита Барту, польская дипломатия теперь демонстративно проявляла озабоченность по поводу того, кому достанется постоянное место в Совете, освободившееся после ухода Германии. Впервые вопрос о постоянном месте был выдвинут польской дипломатией в 1926 г., но, потерпев тогда неудачу, она заморозила его до более подходящего момента. Теперь, хорошо понимая, что в случае вступления СССР в Лигу Наций объективные преимущества на получение постоянного места в Совете будут на его стороне, представители Польши вытащили на свет свою старую претензию.

    Посол Франции в Польше еще в апреле 1934 г. характеризовал польскую позицию в отношении вступления СССР в Лигу Наций как политику «чаевых», рассчитанную на выторговывание для себя постоянного места в уплату за согласие поддержать кандидатуру СССР. Элементы торга в поведении правительства Польши отмечали дипломаты Англии и Германии426.

    Одновременно польское правительство попыталось актуализировать имевший давнюю историю вопрос о дискриминационном характере международных договоров по охране прав национальных меньшинств, которые обязывали малые и средние страны Центральной и Юго-Восточной Европы, но не распространялись на западные державы.

    10 апреля 1934 г. польский представитель заявил на заседании рабочих органов Лиги Наций, что на ближайшей ассамблее Польша потребует генерализации, т. е. распространения на все страны обязательств по охране прав национальных меньшинств 427. Но такая постановка вопроса была чисто формальной, и сами ее инициаторы не рассчитывали на проведение генерализации из-за возражений западных держав.

    Практически же «санационная» дипломатия и пропаганда не скрывали, что способ контроля над правами национальных меньшинств интересует Польшу главным образом в связи с перспективой вступления СССР в Лигу Наций428. Например, в беседе с членом французской делегации в Женеве Р. Массигли 2 июня Рачиньский говорил, что Польша не может согласиться на вступление Советского Союза в Лигу Наций и в ее Совет, так как СССР якобы воспользуется этим для обсуждения положения проживающего в Польше украинского и белорусского населения429. «У нас нет гарантии,— писала газета краковских пилсудчиков,— что, вступая в Лигу Наций, Россия не использует ее для осуществления своих революционных целей. Вопрос о нацменьшинствах является в

    Женеве лучшим предлогом для всех, кто хочет сеять беспокойство... Польша хочет обеспечить себя на всякий случай. Постоянное место в Совете Лиги и реформа устава о нацменьшинствах являются тем минимумом, гарантии которого никто из наших друзей не оспаривает»430.

    Однако беспочвенность условия о распространении на СССР договора о правах нацменьшинств была очевидной с самого начала. Советская позиция в национальном вопросе принципиально отличалась от способа его разрешения в договорах Лиги Наций. Советское государство обеспечивало всем национальностям в своем составе полное равенство, что исключало деление на господствующую нацию и неполноправные по национальному признаку группы населения. Следовательно, действительные цели, заложенные в повышенном внимании польских официальных кругов и печати к этому вопросу, отличались от формально ими выдвигаемых. Они состояли в том, чтобы настроить буржуазную общественность внутри страны и за рубежом против приема СССР в Лигу Наций. Активность польских дипломатических представителей и печати способствовала тому, что тезис о «справедливости» польских претензий был взят на вооружение всеми врагами СССР и противниками сотрудничества с ним в борьбе за мир. Его использовали реакционные, антисоветски настроенные политические силы во Франции, а также английское правительство 431.

    Внимание к вопросу о постоянном месте в Совете Лиги Наций было важно для поднятия престижа «сана-ционного» правительства внутри страны: занятие постоянного места в Совете выдавалось за факт, равнозначный признанию Польши великой державой.

    Однако правительство Франции не поддержало Польшу в этом вопросе. В своем выступлении в палате депутатов 25 мая по поводу визита в Польшу Л. Барту, не оспаривая интересов союзницы Франции, показал, что прием СССР в Лигу Наций является таким существенным фактором укрепления мира, что в нем не могут не быть заинтересованы все народы 43.

    С критикой неблаговидной роли польского правительства выступила советская печать. 28 мая «Правда» и «Известия» поместили передовые статьи о советско-французских отношениях. Обе газеты подчеркивали, что наметившееся сближение СССР и Франции и перспектива вступления СССР в Лигу Наций породили неудовольствие и протесты только у тех, кто стремится к войне. В связи с этим непреложным фактом, как говорилось в статье «Известий», «удивление могут только вызвать сведения... что инициатива приглашения Советского Союза вызвала беспокойство некоторых польских кругов... Поскольку польская политика выступает за укрепление мира в Европе, между ее интересами и интересами СССР не должно быть противоречий, которые оправдывали бы беспокойство, вызванное сведениями о попытках склонить СССР к вступлению в Лигу Наций»44. Передовая «Правды» в более резкой форме критикова-, ла позицию польского правительства. «Для кого и для чего,— говорилось в ней,— опасно вступление СССР в Лигу Наций, как это представляет по явной указке польских правящих кругов польская печать?—Во всяком случае не для дела мира» 45.

    «Газета польска» ответила на это статьей своего московского корреспондента Берсона, иронически озаглавленной «Женевское сватовство». Вынужденный признать,

    дя текст этого выступления, комментировала его как важный фактор укрепления позиций Польши («Gazeta Polska», 24.V 1934).

    43 «Известия», 1934, 27 мая.

    44 «Известия», 1934, 28 мая.

    45 «Правда», 1934, 28 мая.

    что выступления ведущих советских печатных органов не оставляют сомнений в доброй воле СССР сотрудничать с Лигой Надий, он с циничной враждебностью поставил под вопрос пользу такого сотрудничества для этой организации. Он заявил, будто польская печать не высказывается против вступления СССР в Лигу Наций, «но и не утверждает обратного» 432.

    Вопрос о вступлении СССР в Лигу Наций был лишь одним из звеньев в системе польской аргументации против Восточного пакта. Причины негативного отношения польских правительственных верхов к идее коллективной безопасности коренились в том, что осуществление ее ослабило бы антисоветские аспекты их политики. Образование фронта неагрессивных государств Восточной Европы с участием СССР и Польши означало бы отказ польского правительства от намерения в какой-либо форме сплотить против СССР под своим руководством государства этого района. В Варшаве не хотели также отступиться от антисоветского назначения союза с Францией, что было бы неизбежно в случае сближения Польши и Франции с СССР на платформе Восточного пакта. Участие в многостороннем соглашении противоречило желанию польского правительства добиться путем демонстративной обособленности положения арбитра среди других стран. С идеей регионального сотрудничества носовместима была придуманная Пилсудским и Беком формула «равновесия между Востоком и Западом». Эти соображения широко рассматривались печатью правящего блока. «Восточное Локарно,— утверждал, например, орган военного ведомства «Польска збройна»,— в действительности представляет хорошо задуманную с французской точки зрения политическую комбинацию: возобновляется союз с Россией, причем делается вид, что этого нет. Одновременно в эту систему втягивается Польша, которая теряет свою независимость и свободу действий, так успешно завоеванную ею за последнее время. Таким образом, Польша отходит на задний план, став инструментом политики других стран, первую скрипку играют Франция и СССР, и все в целом направляется против Германии»433.

    Газета краковских пилсудчиков «Илюстрованы курьер цодзенны» писала, что Восточный пакт «направлен непосредственно против сферы государственных интересов и влияния Польши... Можно ли удивляться, что, предчувствуя тенденцию перегруппировки на востоке Гвропы, перегруппировки, в которой Польша должна быть одним из второстепенных звеньев...наше правительство приступило к берлинским переговорам?»434 В более осторожной форме, но в том же духе высказывалась «Газета польска» 435.

    Советская печать, анализируя эти взгляды, убедительно доказывала, что не участие, а отказ Польши от мер коллективной безопасности подорвет ее международный престиж и неизбежно выльется в пособничество агрессии. Сближение СССР и Франции, говорилось в статье «Известий», полемизировавшей с «санационной» печатью, противоречило бы интересам Польши «только в одном случае: если бы польская политика не ставила себе целью укрепление мира. В противном случае такое сближение только усиливает позиции Польши... Демонстрируя против Парижа и Москвы, ослабляя отношения с ними, Польша была бы вынуждена идти на поводу у Берлина. Ибо как бы сильна и независима ни была Польша, при напряженности европейских отношений она не могла бы оставаться изолированной и должна была бы искать опоры в Берлине. Она стала бы второстепенным звеном, но, увы, звеном не в цепи мира, а войны» 436.

    Усиление элементов антисоветизма в польской политике наблюдалось и в сфере двусторонних отношений. Безошибочным барометром неблагоприятных перемен стало поведение польской печати, все чаще допускавшей откровенно враждебные выпады. Наглядной иллюстрацией ухудшения атмосферы в этой области стал инцидент, возникший по вине московского корреспондента «Газеты польской» Берсона. Предельно раздраженный тем, что советские газеты систематически публиковали высказывания французской прессы, содержавшие немало критики в адрес Польши, он направил в свою редакцию телеграмму, в которой под видом собственной статьи «Известий» излагалось содержание одной из таких подборок, и сопроводил этот материал обвинением советской печати в скрытой антипольской пропаганде. Отпор этому вымыслу был дан в специальной статье газеты «Журналь де Моску», издаваемой НКИД СССР на французском языке. В ответ Берсон направил в редакцию «Журналь де Моску» письмо, содержавшее еще более резкие и необоснованные обвинения в адрес советской печати, с требованием его публикации. Одновременно другой орган пилсудчиков «Курьер поранны» поместил статью своего главного редактора В. Стпичинь-ского, полную клеветы на советскую политику и грубых оскорблений в адрес автора статьи в «Журналь де Моску» 51. Письмо Берсона было опубликовано советской газетой в сопровождении соответствующего комментария и с предложением довести все это до сведения польских читателей. Вздорность построенных на фальсификации обвинений была столь очевидной, что «Газета поль-ска» сочла за лучшее загладить конфликт и принести извинения в адрес заинтересованных советских органов печати 52.

    В разгар этого инцидента в него включилось польское дипломатическое ведомство. 23 июня Лукасевич заявил Б. С. Стомонякову53, что констатирует значительное ухудшение польско-советских отношений, одну из причин которого усматривает в «нападках» советской печати. Советский представитель показал, что высказанный упрек характеризует необъективность и неоправданную одностороннюю требовательность польской стороны в области печатной пропаганды: если советские газеты лишь информировали своих читателей об отрицательных высказываниях французской печати в адрес Польши, то польские допускали, публикацию недружелюбных и даже прямо враждебных СССР собственных статей, которые советская печать, чтобы не обострять отношений, оставляла без ответа. Б. С. Стомоняков подчеркнул также, что причины ухудшения советско-польских отношений коренятся не в частных трениях, а обусловлены

    51 «Kurier Poranny», 23.VI 1934.

    52 «Gazeta Polska», 10.VII 1934.

    53 Документы и материалы..., т. 6, с. 200—202; AAN MSZ, Ат-basada w Moskwie, t. 49 (Sow.), k. 34,

    m

    принципиальными установками польской политики. «Вы хорошо знаете,— сказал он послу,— что в советско-польских отношениях Советский Союз был всегда активной стороной, которая добивалась расширения и углубления отношений. Вы этого не хотели и пошли другим путем... Исли наши отношения не таковы, какими они могли быть и должны были бы быть, то ведь исключительно по ноле польской стороны» 437.

    Изменения к худшему со стороны польского правительства сказались и во время обмена визитами пред-, ставителей военно-воздушных сил и военно-морского флота, которые ранее были запланированы как проявления советско-польского сближения. В целом визиты прошли нормально438. Польская дипломатия констатировала безупречность приема, оказанного в СССР военной делегации Польши, торжественность, радушие и гостеприимство, а также тон дружбы и добрососедства, которыми были отмечены речи советских представителей и материалы газет 439.

    В ходе подготовки визитов польское посольство в Москве подчеркивало их актуальность с точки зрения развития двусторонних советско-польских отношений. «Позволю себе выразить убеждение,— писал Лукасевич Беку 25 июня,— что при теперешнем состоянии наших отношений, когда ... я замечаю нежелательное падение доверия по отношению к нам со стороны советских военных, было бы очень желательно, чтобы ответный визит советской авиации, как и обмен визитами между нашими флотами, послужили бы восстановлению добрых настроений» 440.

    Однако высшие польские инстанции постарались снизить протокольный уровень этих мероприятий и тем самым ослабить их политический резонанс. По настоянию польской стороны был уменьшен ранг представителей военно-морских сил, возглавлявших советский и польский отряды кораблей, пришлось отказаться также от

    запланированного сначала приема польской делегаций наркомом обороны СССР, так как Варшава наотрез отказалась, чтобы на основах взаимности советские моряки были приняты военным министром Пилсудским441.

    С польской стороны не обошлось также без эксцессов в печати: виленская газета «Слово» выступила 2 августа со статьей, содержавшей такие грубые оскорбления в адрес советских летчиков, что полпредство СССР вынуждено было передать протест польскому МИД. Причем, по признанию соответствующих польских военных властей, все печатные материалы о визитах представителей Красной Армии подверглись предварительной цензуре 442, из чего следовало, что эта «ложка дегтя» была пролита с ведома польского правительства.

    Ориентация на сближение с Германией, а также преувеличение внешнеполитических трудностей Советского Союза в такой степени способствовали оживлению надежд пилсудчиков на активизацию экспансии польского империализма в восточном направлении, что перспективы военного похода против СССР стали обсуждаться на уровне дипломатических бесед с представителями иностранных государств. Польша, как говорил начальник Восточного отдела польского МИД Т. Шетцель в беседе с болгарским поверенным в делах в июле 1934 г., «рассчитывает на то, что если на Дальнем Востоке разразится война, то Россия будет разбита, и тогда Польша включит в свои границы Киев и часть Украины» 443.

    Через иностранных дипломатов сведения о подобных настроениях польских официальных кругов доходили до НКИД СССР. Так, в апреле 1934 г. стало известно, что, по мнению итальянского посла в Варшаве, изложенному в специальном докладе, направленном в МИД Италии, Польша, оказавшись перед выбором, безусловно пойдет с Германией, а не с СССР, и будет искать разрешения польско-германских противоречий в совместной экспансии в Прибалтику, Белоруссию и на Украину.

    Ориентируясь в поступающих данных, советская дипломатия учитывала влияние антисоветских тенденций правящего лагеря Польши на государственную политику: отрицательная позиция правительства Польши в вопросе Восточного пакта и вступления СССР в Лигу Наций, как писал Б. С. Стомоняков в письме к полпреду СССР в Варшаве от 4 июля 1934 г., «а также вообще весь курс польской политики на сотрудничество с Германией диктуются спекуляцией полсудчиков на японосоветскую войну, перспектива которой лежит в основе всех их политических расчетов»444. Позиция правительства Польши, подчеркивал М. М. Литвинов, «определяется общим с Германией желанием не связывать себе руки на случай военных возможностей». С этой точки зрения французские гарантии, вытекавшие из системы Восточного пакта, могли, по его мнению, оказаться полезными «против Германии и эвентуально против Польши или комбинации этих двух стран» 445.

    В создавшихся условиях Советское правительство считало более целесообразным, чтобы переговоры о Восточном пакте с Польшей продолжала французская дипломатия. Я. X. Давтяну была дана инструкция не поднимать по собственной инициативе этого вопроса, ограничившись наблюдением за переговорами французского посла с Беком 446.

    Однако настойчивость Ляроша не давала желаемых результатов: польский министр уклонялся от окончательного ответа, придерживаясь ранее высказанных замечаний 447.

    В связи с приближением срока продления союзного договора, сообразуясь с изменением международной обстановки, учитывая потребность сближения с СССР и имея в виду перспективу Восточного пакта, французское правительство настаивало на пересмотре заключенной в 1921 г. франко-польской военной конвенции, предусматривавшей военную помощь Польше со стороны Франции как против Германии, так и против СССР. Этот вопрос был поставлен во время визита Барту. В конце июня для обсуждения содержания новой конвенции в Варшаву прибыл французский генерал Э. Дебенэ. Однако польская сторона отказалась от рассмотрения новых условий военного сотрудничества, мотивировав свою позицию тем, что договор 1921 г. якобы полностью применим к новым условиям 448. Неудача миссии Дебенэ характеризовала франко-польские противоречия по вопросу об отношении к Советскому Союзу и восточноевропейской системе безопасности.

    25 июня Лярош представил на рассмотрение польского правительства проект соглашений, составлявших систему Восточного пакта. По поручению Барту, он подчеркнул, что французское правительство, во-первых, позаботилось о том, «чтобы между Францией и Советским Союзом не было осуществлено ничего такого, что не оставляло бы места для Польши», а, во-вторых, что в случае отказа польского правительства от Восточного пакта как «наилучшей формулы» договора в интересах всех причастных к этому стран, Франция окажется перед необходимостью решать вопрос в более узкой сфере франко-советских отношений» 449.

    Ответ после неоднократных напоминаний Ляроша450 последовал только 5 июля 451. Бек заявил, что польское правительство по-прежнему не приняло решения об участии в Восточном пакте, проект которого, по его словам, содержал так много сомнительных и неясных мест, что он не мог даже дать согласие в принципе. Наряду с общим скептическим мнением был высказан ряд конкретных замечаний: 1. Охарактеризовав план коллективной безопасности как «новую попытку политической организации Восточной Европы» и противопоставив ее в смысле определения района действия договора конвенции об определении агрессора, Бек заявил, что участие Польши в этом последнем соглашении обязывает ее проконсультироваться по поводу Восточного пакта с Румынией и Турцией, также подписавшими конвенцию. 2. Как и в предыдущих беседах с французским представителем, Бек подчеркнул, что из-за отсутствия нормальных отношений с Литвой Польша не могла бы дать никаких гарантий этому государству. 3. Участие в предполагаемом договоре Чехословакии ставило перед Польшей, по словам Бека, новые задачи, в частности, потребовало бы нового анализа ее взаимоотношений с блоком Малой Антанты и определения позиции в проблемах Дунайского бассейна. С другой стороны, Польша стала бы настаивать на включении в Восточный пакт другой участницы Малой Антанты — Румынии. 4. Польский министр выразил также сомнение в возможности осуществления предусмотренной системой безопасности Восточной Европы тесной связи с Лигой Наций на том основании, что Германия вышла из этой организации, а СССР, по его словам, будто не имел намерения вступить в нее452.

    Этот ответ, наряду с замечаниями непринципиального значения, вроде вопроса о взаимных гарантиях Польши и Литвы 7и, содержал предложения, составленные с явным расчетом на неприемлемость их для СССР. Такова была попытка противопоставить в политическом и региональном смысле Восточный пакт и Конвенцию об определении агрессора: заключение договора о безопасности в составе участников Лондонской конвенции, т. е. стран, расположенных вдоль западной и юго-западной границы Советского Союза, без привлечения Чехословакии, лишило бы договор его основного содержания — защиты от германской агрессии, и дало бы повод польскому правительству для новых попыток консолидации соседей СССР в единый антисоветский фронт под своим руководством. Предвидя подобный маневр, нарком иностранных дел СССР телеграфировал в Москву после встречи с Беком: «Можно также ожидать польского контрпредложения об ограничении пакта Эстонией, Латвией, СССР и Польшей, что фактически означало бы союз против нас»453. Антисоветский смысл был заложен и в подчеркнутом скептицизме Бека по поводу предусмотренной связи Восточного пакта с Лигой Наций.

    Нарочитая неопределенность и недосказанность формулировок не могла скрыть другой важнейшей особенности тактики польской дипломатии: солидарности с Германией в намерении сорвать меры коллективной безопасности в Восточной Европе454 и желания локализовать германскую экспансию в юго-восточном направлении. Первым шагом на этом пути был бы аншлюс Австрии, а следующим — захват Чехословакии. Вот почему Бек говорил о неприемлемости для Польши гарантии чехословацких границ и нежелании вмешиваться в дунайские проблемы.

    Н:    ф    ф    $

    Важным резервом инициаторов Восточного пакта было привлечение на его сторону Англии. Понимая, что одобрение Англии может оказать решающее влияние на позицию Польши и Германии, Советское правительство старалось убедить английскую дипломатию выступить с поддержкой идеи коллективной безопасности 455. Официальные переговоры на эту тему взял на себя министр иностранных дел Франции. Они состоялись 9—10 июля 1934 г.456 Перед Барту стояла трудная задача, так как Англия не была заинтересована в укреплении международных позиций СССР и в советско-французском со-i рудничестве7á. Но он смог убедить английских Представителей высказаться в поддержку Восточного пакта, дав понять, что в случае неудачи многостороннего со-1лашения альтернативой его будет двусторонний франко-советский договор 76. С точки зрения английского правительства такая перегруппировка политических сил в Европе была еще менее желательна, чем региональный договор о взаимопомощи. Первоначально положительная позиция Англии была определена двумя условиями: 1) чтобы гарантии о взаимопомощи между СССР и Францией были распространены также и на Германию — при этом английское правительство надеялось, что принцип тройственного франко-советско-германского соглашения о гарантиях при неблагоприятной позиции Германии не будет реализован и в то же время помешает оформлению двустороннего франко-советского договора; 2) чтобы Франция дала согласие на германское довооружение77. Барту отклонил попытку сделать вопрос об отмене военных статей Версальского договора условием Восточного пакта. В результате было достигнуто компромиссное решение, по которому Франция соглашалась распространить условия договора на Германию, а Англия заявила о готовности «рекомендовать проект Восточного пакта взаимной помощи германскому, польскому и итальянскому правительствам» 78.

    Считая поддержку Англии важным морально-политическим фактором в пользу идеи коллективной безопасности, Советское правительство приняло условие о распространении советско-французских гарантий на Германию 79.

    12 июля английские дипломатические представители изложили в Берлине, Риме и Варшаве рекоменда-

    м Борьба СССР за коллективную безопасность...— «Международная жизнь», 1963, № 6, с. 157; Документы..., т. 17, с. 385, 432—433; DGFP, ser. С, v. 2, pp. 170—171, 902; Furnia A. The Diplomacy of appeasement: Anglo-French relations and the Prelude to World War II. 1931—1938. Washington, 1960, p. 121.

    76 DBFP, 2-nd ser., v. 6, p. 806.

    77 DBFP, 2-nd ser., v. 6, p. 811—812.

    78 Там же, с. 821—822; 827—828; Документы..., т. 17, с. 469—471. Вместо второго английского условия была принята формула, констатировавшая, что заключение Восточного пакта является «лучшей основой для возобновления переговоров    о    заключении    конвенции    о

    вооружениях с применением принципа    равенства    прав    Германии».

    79 Документы..., т. 17, с. 478—479, 490.

    Дни своего правительства. Италия приняла английскую точку зрения 457. Отрицательная позиция Германии не была поколеблена — Нейрат отнесся к заявлению английского посла с «холодной враждебностью». В соответствии с избранной нацистами тактикой, он не дал официального ответа, но аргументация гитлеровского правительства о том, будто Восточный пакт даже при условии тройственных гарантий закрепит «неравенство» и изоляцию Германии, была вскоре изложена на страницах близкого к германскому МИД органа «Дойче дипломатии! политише корреспонденц» 458.

    Английский посол указал Беку, что признание равенства Германии с СССР и Францией в области взаимных гарантий должно снять одно из основных высказанных ранее возражений польского правительства об антигерманской направленности Восточного пакта. Однако Бек заявил, что не придает особого значения проведенной модификации и считал бы действительно новым фактором только участие в пакте самой Англии459. Повторив все изложенные ранее французскому и английскому представителям доводы против пакта, Бек более подробно остановился на антисоветских мотивах своей аргументации. В донесении посла о беседе говорилось, что Бек «снова выразился скептически о намерениях России, считая, что она стремится к договору с Францией для изоляции Германии, но не мешало бы увидеть, как Россия сможет помочь Франции против Германии, имея перед собой территорию Польши»460. Под предлогом «изучения и всестороннего рассмотрения» проекта, представитель Польши и на этот раз уклонился от прямого ответа.

    В этот период незамаскированные антисоветские мотивы стали основой открытой критики Восточного пакта, _ аппаратом пропаганды польского правительства. В связи с неудавшимся демаршем английского посла

    Газета польска» выступила с редакционной статьей «За зрелое решение», в которой изложила официальную позицию, охарактеризовав ее как «выжидательную»461. Среди прочих доводов 462, в разное время уже приводившихся польской дипломатией, теперь особо подчеркивалась «огромная опасность» Восточного пакта, связанная якобы с тем, что «в случае германо-французского конфликта был бы неизбежен пропуск русских войск через Польшу» 463. Этот аргумент, неотразимо действовавший в зараженных национализмом кругах, концентрировал интересы польского империализма, которому революционизирующий пример Советского государства грозил утратой основных объектов эксплуатации и колонизации—Западной Украины и Западной Белоруссии. Воспитывая ложное представление, будто суверенитет Польши пострадает от применения принципа взаимопомощи в ее отношениях с СССР, правящая верхушка пыталась заслонить ту реальную опасность самому существованию польского государства, которую представляли гитлеровские планы «похода на Восток».

    Нацистская дипломатия ловко использовала антисоветизм польского правительства, продиктованный его империалистическими интересами. Германский посланник в Варшаве был первым, кто в связи с оглашением плана коллективной безопасности указал польской дипломатии на «советскую опасность», якобы заключенную в условии взаимопомощи464. Тактика гитлеровцев сводилась к тому, чтобы, не разоблачая себя прямым отклонением Восточного пакта, парализовать его с помощью Польши. Посланник Мольтке в беседе с Беком 1 августа 1934 г. подчеркивал, что советско-французское сотрудничество не представляло бы опасности для интересов Германии, если бы «Польша, учитывая собственную безопасность, не допустила, чтобы советские войска прошли через территорию Польши для атаки на Германию» 465.

    Антисоветский аспект оказался стержнем внутреннего документа польского МИД от 15 августа 1934 г., в котором был дан развернутый анализ Восточного пакта 466. В первой его части под рубрикой «Оговорки политической природы» были представлены все те негативные соображения, которые до сих пор фигурировали в аргументации польской дипломатии и пропаганды. Во второй части, озаглавленной «Сомнения договорно-правового характера», центральным тезисом было положение о неприемлемости для Польши принципа взаимопомощи в отношениях с СССР. «Если иметь в виду Россию,— говорилось в документе,— то в случае конфликта с Германией интересы Польши обеспечиваются пактом о ненападении, подписанным с СССР 25 июля 1932 года... (условие о нейтралитете). Дальнейшее развитие польско-русских отношений в направлении непосредственной помощи заключало бы в себе хотя бы с географической точки зрения явную опасность»467. Решительные возражения польской стороны вызвало также то, что договорные обязательства системы Восточного пакта уравняли бы СССР и Польшу во французских гарантиях их совместной границы: если обязательство французской помощи Польше было обусловлено франко-польским союзным договором, то проект франко-советской конвенции распространял французскую помощь и на СССР. Критика этого нового будущего обязательства Франции свидетельствовала о том, что правящая группировка Польши не хочет лишать франко-польский союз антисоветской направленности.

    В последней части документа, озаглавленной «Заметки о дальнейшем развитии пакта», констатировалась, как вопрос решенный, невозможность осуществления его в полном объеме, и на этот случай рассматривались способы срыва двустороннего советско-французского договора. Авторы документа считали, что с помощью содержавшегося во франко-польском договоре условия о согласовании политики в Центральной и Восточной Европе польской дипломатии удастся в будущем помешать советско-французской договоренности.

    В связи с упомянутыми выступлениями германского и польского официозов, вызванными заявлением Англии о поддержке Восточного пакта, советская печать выступила с обстоятельной критикой его противников. В статье «Правды» «Восточноевропейское Локарно» подчеркивалось, что Восточный пакт «создал бы основу для защиты мира и укрепления нормальных отношений между государствами Восточной Европы... и сыграл бы также огромную роль для укрепления мира не только в Европе» 468. В ней вскрывалась несостоятельность основного тезиса германской аргументации о якобы военном неравенстве Германии в рамках пакта. «Разве не ясно,— говорилось в статье,— что восточноевропейский пакт как раз и представляет каждому своему участнику полное равенство в области безопасности... Восточноевропейский пакт должен содействовать созданию предпосылок для снижения бремени вооружений».

    Критикуя ставшие известными польские возражения, газета охарактеризовала их как «условия престижного характера, никакого прямого отношения к пакту не имеющие», а попытки польского правительства противопоставить системе многосторонних договоров двусторонние обязательства о ненападении — политикой вчерашнего дня469. Развернутый анализ позиции Германии и Польши содержался в статье газеты «Известия» «За Восточный пакт». Разоблачая лицемерие германской аргументации, авторы статьи убедительно доказывали, что за ней стоят агрессивные цели гитлеровской политики. «Региональный пакт,— говорилось в статье,— предвидит лишь только одно: что если один из участников соглашения нападет на другого, все прочие обязаны выступить на помощь подвергнувшемуся нападению. Как может германский официоз отвечать на подобное предложение криком: все вы хотите объединиться против меня?... Орган МИД прибег к аргументу, единственной предпосылкой которого является предположение о германской агрессии»470.

    Что касается Польши, то критика ее позиции советской газетой велась с намерением повлиять на решение польского правительства в пользу Восточного пакта, что соответствовало интересам польского народа. Враждебность или «выжидательная» тактика Берлина, как говорилось в статье «Известий», «не могут быть причиной для отсутствия определенной воли у Польши». Самостоятельность в этом вопросе должна быть самым убедительным проявлением независимости политики, декларируемой Польшей. Что касается практических выгод Восточного пакта, в которых сомневался польский официоз, то они, по мнению советской газеты, были бесспорны и заключались в предоставлении Польше реальных гарантий границ, которые до недавнего времени были объектом открытых притязаний Германии и не могли считаться в достаточной степени обеспеченными польско-германским соглашением, не имеющим характера международного дипломатического договора. «Мы убеждены,— делала вывод газета,— что... Польша, подумав, найдет пользу этого пакта и для Польской республики и для всеобщего мира» 471.

    * В процессе рассмотрения проекта Восточного пакта польская дипломатия не прекращала попыток противопоставить региональному договору стран, которым угрожала германская агрессия, соглашение соседей СССР по принципу окружения последнего. С этой целью она стала агитировать Румынию присоединиться к пакту. Румынии было заманчиво получить таким путем гарантию непризнанной СССР советско-румынской границы, укрепить свои позиции в отношении Венгрии и проявить солидарность с союзницей по Малой Антанте Чехословакией 472. 4 июля польский посланник в Бухаресте пере-'| мл румынскому министру иностранных дел Титулеску предложение о поддержке Польшей кандидатуры Румынии в Восточный пакт96. Получив согласие румынского правительства, Польша поставила этот вопрос перед Францией. Руководство НКИД СССР, проинформированное французской стороной, понимало, что новое предложение Польши является «трюком», направленным на осложнение переговоров. »Включение Румынии дало бы повод другим государствам претендовать на участие во взаимопомощи, лишило бы пакт региональной однозначности п тем самым снизило бы его эффективность. В то же время советская сторона указала другой способ включения Румынии в систему коллективной безопасности: было предложено в дополнение к Восточному пакту заключить особый советско-польско-румынокий протокол о взаимной помощи. Это предложение не только снимало возможные польские спекуляции и удовлетворяло румынские претензии, но и при его реализации должно было нейтрализовать антисоветское острие польско-румынского союза. Вскоре Румыния сняла вопрос о включении в пакт, проявив интерес к советскому предложению 97.

    Другим районом, где польское правительство надеялось ослабить позиции сторонников коллективной безопасности, была Прибалтика. По мере развития переговоров о Восточном пакте Советское правительство информировало правительства Латвии, Литвы и Эстонии об их ходе. Наиболее благоприятную пакту позицию заняла Литва. С Латвией и Эстонией дело обстояло сложнее. Общественность этих стран приветствовала идею коллективной безопасности, правительства также видели важный фактор защиты независимости98, но реакционный

    пакте: секретные условия польско-румынского союза якобы обязывали Румынию выступать на стороне Польши против любого из ее соседей кроме Германии, т. е. в случае польско-чехословацкого кон* фликта Румыния должна была бы выступить против своей союзницы по Малой Антанте — Чехословакии. Участие Румынии в Восточном пакте, по мнению Титулеску, уравняло бы ее обязанности в отношении всех соседей Польши (см.: Документы..., т. 17, с. 609).

    96 Jurkiewicz J. Polska wobec planów Paktu Wschodniego w la-lach 1934—1935.— «Sprawy Mi§dzynarodowe», 1959, N 3, s. 30—31.

    97 Документы..., т. 17, c. 501—502, 581, 811; DBFP, 2-nd ser., v. 6, p. 892.

    98 В документе латвийского МИД по поводу проекта Восточного пакта говорилось, что Советское правительство хочет создать такое характер гоёпоДстЁОйавшйх там режимоЁ, а также ¿кб-номическая зависимость от Германии сделали правительства этих стран податливыми германскому влиянию. Поэтому их принципиальное согласие на участие в Восточном пакте сопровождалось оговор/кой об обязательном присутствии Германии. Параллельно с Восточным пактом правительства трех балтийских стран в это время обсуждали вопрос о более тесном сотрудничестве в узком кругу.

    Правительство Польши, считавшее этот район возможной сферой своей политической гегемонии, решило использовать консолидацию трех балтийских стран в своих интересах. 22—27 июля Бек нанес официальные визиты в Латвию и Эстонию. Французская печать с иронией писала, что польский министр на этот раз пренебрег протокольными условностями и первый отправился в прибалтийские столицы, чтобы усилить здесь польское влияние и использовать его против «Восточного Локарно» ". Германские газеты не без оснований подчеркивали, что главной целью Бека была увязка политической линии прибалтийских стран с целями польской политики 10°. Однако польское влияние не было решающим в определении позиции Латвии и Эстонии в отношении Восточного пакта 101. В момент, когда Восточный пакт отстаивали не только СССР и Франция, и вынуждены были хотя бы на словах поддержать Англия и Италия, правительствам Латвии и Эстонии было невыгодно выступать против него вместе с Польшей. Тем

    положение, «чтобы через территорию прибалтийских стран к нему не могла приблизиться опасность... В этом смысле мы готовы сотрудничать» (цит. по кн.: Сиполс В. Я. Тайная дипломатия, с. 224).

    99 «Le Temps», 23.VII 1934.

    100 Планы Бека состоят в том, писала «Фелькишер беобахтер», чтобы создать блок балтийских государств, установить его тесную связь с Польшей и тем самым повысить маневроспособность его политики. Еще более конкретно на эту тему писала «Кельнише цей-тунг»: «Предложение Барту — Литвинова сводит на нет преследуемый Польшей уже многие годы план создания балтийского блока под руководством Польши. Хотя мысль о том, чтобы посредством этого балтийского блока создать барьер между СССР и Западной Европой оказалась позади современного развития, она не оставлена Польшей (Телеграмма корреспондента ТАСС из Берлина от 24.VII 1934.—ОРФ, 1934, д. 19, п. 3-в).

    101 DBFP, 2-nd ser., v. 6, pp. 885—886.

    пол ее не соответствовало их намерениям признание за 11олыней лидерства в намечавшемся союзе балтийских стран. Поэтому попытки польской печати представить балтийскую поездку Бека как крупный успех великодержавной политики Польши 473 вызвали возмущение и протест в этих странах. Эстонские газеты, например, прямо выступили против необоснованных претензий польского правительства: «Было бы ошибочно заключать,— говорилось в одной из статей газеты «Пя-налехт»,— что одной только польско-эстонской дружбы достаточно для обеспечения мира в Восточной Европе» 474.

    Советское правительство не осталось безучастным к маневрам польской дипломатии в Прибалтике. Еще накануне поездки Бека в советской печати было объявлено, что в конце июля СССР посетят с официальными визитами министры иностранных дел Эстонии и Литвы. В ходе московского визита министр иностранных дел Эстонии Я. Сельямаа заявил о «благожелательном отношении к идее Восточного регионального пакта о взаимной помощи, в котором участвовали бы СССР, Польша, Германия, Чехословакия и прибалтийские государства». Аналогичное заявление сделал и латвийский посланник в Москве. Министр иностранных дел Литвы С. Лозо-райтис сообщил во время пребывания в Москве о согласии Литвы участвовать в Восточном пакте без всяких оговорок475. Хотя одобрение Латвией и Эстонией Восточного пакта не было безусловным, они в отличие от Польши дали принципиальное согласие на него. Московские декларации представителей прибалтийских стран летом 1934 г. оказали политическую поддержку идее регионального пакта 476 и в определенной мере нейтрализовали противодействие польской дипломатии на этом участке.

    Еще одной политической сферой, через которую польская дипломатия намеревалась оказать сопротивление реализации Восточного пакта, была Лига Наций. Польские дипломаты с самого начала пытались помешать предусмотренному планом коллективной безопасности вступлению СССР в эту международную организацию.

    НКИД СССР располагал конкретными данными о намерениях польской дипломатии осложнить вопрос о приеме Советского Союза 477. Устав Лиги Наций давал польской делегации как непостоянному члену Совета право вето при голосовании вопроса о предоставлении постоянного места в Совете вновь избранному члену Лиги Наций.

    Польская дипломатия подвергла специальному рассмотрению свое право решающего голоса в предоставлении СССР постоянного места в Совете и пришла к заключению, что его можно будет использовать в целях получения аналогичной позиции для Польши. Такие выводы содержались в документе, составленном в секретариате польской делегации, направленном 14 августа в МИД Польши 478. Однако обстановка не благоприятствовала подобной тактике. В конце июля 1934 г., когда выяснилось, что сопротивление правительств Германии и Польши помешает без промедления заключить Восточный пакт, французская дипломатия предложила поставить вопрос о вступлении СССР в Лигу Наций на ближайшей Ассамблее, в сентябре 1934 г. Советское правительство дало согласие, считая, что такое решение может ускорить переговоры в целом479.

    Несмотря на широкое предварительное обсуждение вопроса о вступлении СССР в Лигу Наций, включение его в повестку дня очередной сессии было неожиданным для польского правительства, предполагавшего, что неразрешенность вопроса о Восточном пакте автоматически отдалит вступление СССР в Лигу Надий. Получив в оконце августа официальное уведомление французского посла, Бек был крайне удивлен, что этот вопрос, первоначально рассматривавшийся в связи с договором коллективной безопасности, был поставлен самостоятельно 480. Вскоре и Англия, на поддержку которой в срыве коллективной безопасности польская дипломатия первоначально возлагала особые надежды, временно поддержав проект Восточного пакта, рекомендовала Польше не связывать своего требования о постоянном месте в Совете с вопросом о приеме СССР в Лигу Наций ио.

    В таких условиях настойчивость правительства Польши не только не гарантировала успеха481, но и была чревата опасностью международной изоляции. Польская дипломатия в спешном порядке разработала другие меры, которые, по ее расчетам, хотя бы частично компенсировали неудачу с получением постоянного места в Совете и осложнили прием СССР.

    4 сентября, за день до отъезда в Женеву, Бек заявил полпреду СССР 482, будто интересы польско-советских отношений требуют в связи со вступлением СССР в Лигу Наций дополнительного подтверждения ранее заключенных между СССР и Польшей двусторонних договоров. Предложенное условие он пытался мотивировать тем, что сочетание различных международных договоров якобы приводит к их взаимному ослаблению. В данном же случае, по словам польского министра, в общественном мнении якобы возникло недоверие к советской политике, не разделяемое, но учитываемое правительством 483. На основании такой мотивировки он предложил провести обмен нотами с подтверждением «ненарушимости и неизменности польско-советских отношений, опирающихся на существующие между обоими государствами договоры» 114. На вопрос Я. X. Давтяна, зависит ли позиция Польши на предстоящей ассамблее от предполагаемого обмена нотами, Бек дал уклончивый ответ, что при отсутствии соответствующего заявления с советской стороны она была бы «очень затруднена». Дальнейшее развитие событий 115, так же как и первоначальное намерение польской дипломатии настоять на оглашении советской ноты к 7 сентября, когда было назначено заседание Совета Лиги Наций, свидетельствовало об импровизированном характере ее инициативы, имевшей целью создать впечатление зависимости вопроса о приеме СССР от позиции Польши.

    Советское правительство рассмотрело предложение Бека 7 сентября, после чего Б. С. Стомоняков сообщил временному поверенному Ссжольницкому о согласии на взаимный обмен нотами. Вечером этого дня Сокольниц-кий передал советский ответ в Варшаву и в Женеву Беку. В ответной телеграмме последнего, пришедшей в посольство в ночь на 9 сентября, вместо обмена нотами предлагалось опубликование в печати совместного коммюнике. Новый вариант, возникший, очевидно, в связи с тем, что первоначальное предложение польской дипломатии не было осуществлено к 7 сентября, предполагал, что заявление для печати удастся организовать быстрее, чем обмен нотами. К тому времени по просьбе польской делегации начало заседания Совета Лиги Наций было перенесено с 7 на 8 сентября. В этот день Бек вынужден был официально заявить, что Польша не будет противиться приглашению СССР в Лигу Наций, но еще

    лаждением польско-советских отношений. По поручению Варшавы польский посланник в Турции говорил па эту тему 3 сентября 1934 г. с турецким министром иностранных дел, имея в виду, что состоявшийся разговор станет известен в Москве (AAN MSZ, Р III, w. 49, t. 10 (128 Og.), k. 41).

    “4 AAN MSZ, P III, t. 316 (49 Sow.).

    115 Ход советско-польских переговоров, проходивших с 7 по 10-е сентября, с минутной точностью изложен в записке Сокольниц-кого для МИД Польши от 11 сентября 1934 г., а также в телефонограммах между Варшавой и посольством в Москве (AAN MSZ, Ат-basada w Moskwie, t. 137 (Sow.), k. 4; P III, t. 316    (49 Sow.),

    k. 238—240).

    раз попросил отложить обсуждение до 10 сентября, т. 0. до того времени, когда по его расчетам, московские переговоры были бы завершены484. 9 сентября в 17 час. 30 мин. Б. С. Стомоняков вручил письменный ответ на последнее предложение, признанное приемлемым только при условии двустороннего характера коммюнике, опубликования его после принятия СССР в Лигу Наций и предоставления СССР постоянного места. В соответствии с инструкцией, полученной в 2 часа ночи 10 сентября от начальника Восточного департамента МИД Шетце-ля 485, Сокольницкий представил в НКИД СССР проект советской ноты, а также заявил, что польская сторона согласна отсрочить ее опубликование только до голосования в Ассамблее, не дожидаясь решения Совета486. Ответ он рассчитывал получить 10 сентября до 18 часов, т. е. до начала заседания Совета Лиги Наций. Б. С. Стомоняков констатировал, что последнее заявление является уже третьим вариантом польского предложения, решение по которому может быть принято только на заседании Совета Народных Комиссаров, что практически сделать невозможно в тот короткий срок, который остался до открытия заседания в Женеве. Он сразу предупредил, что для Советского правительства является неприемлемым односторонний характер нового польского предложения: СССР мог бы сделать заявление о сохранении в силе всех договоров с Полыней только как ответ на запрос польского правительства. Кроме того, вопрос о вступлении в Лигу Наций рассматривался в неразрывной связи с получением постоянного места в Совете, поэтому оглашение переговоров, по мнению правительства СССР, могло состояться только по окончании женевс/кой процедуры в целом. Польской дипломатии, оказавшейся с ее комбинациями в глубоком «цейтноте», не оставалось ничего другого, как по предложению советской стороны вернуться к первоначальному варианту о двустороннем обмене нотами, подлежащими оглашению только после избрания СССР в Совет Лиги Наций. Соответствующую санкцию Сокольницкий нолу-чил из Варшавы в 18 час. 30 мин., о чем через полчаса сообщил в НКИД СССР. Однако предложенный им текст нот потребовал дополнительной редакции для устранения формулировок, задевавших престиж Советского государства. Согласие Варшавы на советскую редакцию было получено в 23 часа. За четверть часа до окончания суток состоялся обмен нотами между заместителем наркома иностранных дел СССР Н. Н. Крестин-ским и временным поверенным в делах Польши в СССР Г. Сокольницким 487.

    К тому времени Бек, еще до окончания московских переговоров на заседании Совета Лиги Наций, открывшемся в 20 час. 20 мин. по московскому времени, вынужден был заявить, что их результаты полностью удовлетворили польское правительство, и оно считает возможным поддержать кандидатуру СССР в Лигу Наций и в Совет 12°.

    Ход и содержание переговоров с достаточной очевидностью свидетельствовали о том, что одной из целей польской дипломатии была демонстрация перед международной общественностью некоей «особой» роли Польши во вступлении СССР в Лигу Наций. Попытки придать советской декларации односторонний характер и добиться ее опубликования до обсуждения вопроса на Ассамблее Лиги Наций лишний раз свидетельствовали о стремлении придать польской политике внешние черты великодержавности. Однако просьбы об отсрочке женевских заседаний, непоследовательность польской стороны и горячечный темп переговоров в Москве свидетельствовали скорее о необоснованности польских претензий, чем о солидности ее намерений.

    Комментируя обмен нотами, «Газета польска» в редакционной заметке «Уточнения и констатации» писала, будто он закрепил приоритет двусторонних договоров. «Дальнейшие наши отношения с СССР,— говорилось в ней,— будут опираться на двусторонние пакты. Мы считаем их более серьезной основой сотрудничества, чем пакт Лиги Наций» 488. Подобную мысль выдвигал позже на первый план Бек, объясняя цель своего маневра 489. Это положение не подтверждалось текстом нот. Содержавшаяся в них констатация неизменности двусторонних отношений не вносила новых моментов в прежние соглашения и не определяла их соотношения с Уставом Лиги Наций. Таким образом, юридическое значение предпринятой польской дипломатией акции было минимальным. Зато была очевидна ее конкретная политическая направленность.

    Одна из германских газет, как бы подсказывая подлинный смысл польского маневра, отмечала, что заручившись подтверждением советско-польского пакта о ненападении, Польша может на этом основании объявить ненужным Восточный пакт490.

    Определенное преломление в московском демарше получило стремление польского правительства застраховать интересы господствующих классов в Западной Украине и Западной Белоруссии. Эту мысль проводила «Газета польска» в ряде своих материалов. В них утверждалось, будто обмен нотами исключал в польско-советских отношениях действие ряда статей Устава Лиги Наций, в том числе предусматривавших ревизию договоров, утративших возможность применения, разрешение конфликтов с помощью арбитража и использование санкций Лиги Наций в конфликтных ситуациях. Это, по мнению газеты, предупреждало вмешательство международных организаций в случае постановки Советским Союзом вопроса об угнетенном положении украинского и белорусского населения в Польше491. Однако такое объяснение было произвольным, рассчитанным прежде всего на соответствующее впечатление в кругах польской буржуазии и помещиков, имевших интересы на восточных окраинах. В польской и советских нотах не содержалось юридической формулы, позволявшей считать, что статьи Рижского мира о вхождении в состав польского государства Западной Украины и Западной Белоруссии, на которые ссылалась «Газета польска», исключают действие договора об охране прав национальных меньшинств применительно к населению этих территорий.

    Еще более откровенной попыткой противодействия принципам коллективной безопасности, превращавшимся благодаря усилиям СССР в важный фактор международной политики, была постановка в ходе Ассамблеи вопроса об охране прав национальных меньшинств. Не рассчитывая на успех ранее объявленного предложения о генерализации соответствующих договоров, 13 сентября Бек сделал официальное заявление об одностороннем отказе польского правительства сотрудничать с международными органами в области контроля над применением Польшей принципа равенства в отношении национальных меньшинств впредь до введения единой всеобщей системы492. Было очевидным, что практическое значение этой меры, после того как Германия, использовавшая жалобы немецкого национального меньшинства для нападок на Польшу в Лиге Наций, порвала с этой международной организацией, стало минимальным. Но польское правительство имело в виду прежде всего престижную сторону — отказ от контроля Лиги Наций по договорам о нацменьшинствах рассматривался им как формальное уравнение в правах с великими державами, которые не имели таких обязательств. Это, в свою очередь, важно было правительству по внутриполитическим соображениям, чтобы отвлечь внимание от популярной в массах идеи Восточного пакта и сотрудничества с СССР и оправдать политику фактического пособничества гитлеровской Германии, вызывавшую тревогу польской общественности. Официальная пропаганда в расчете на зараженные шовинизмом слои характеризовала выступление Бека как признак возросшего международного авторитета Польши 493.

    Однако объективное содержание его не соответствовало трактовке официальных польских кругов. Советское правительство, миролюбивая общественность и реально мыслящие западные политики расценили декларацию Польши как новый акт, способствовавший утверждению принципа «ревизии» мирных договоров, которой добивались агрессивные государства. Советская печать подчеркивала, что этот шаг может иметь серьезные последствия для существующего территориального положения в Европе. Некоторые западные газеты даже предсказывали выход Польши из Лиги Наций и ее дальнейшее сближение с Германией, которая приветствовала польское выступление как вызов международным организациям и признак углубления франко-польских противоречий 127. Выбор момента перед вступлением СССР в Лигу Наций и в разгар переговоров о Восточном пакте характеризовал антисоветский аспект декларации Польши 128. По свидетельству члена польской делегации в Женеве Т. Комарницкого, видный французский журналист А. Обер сказал ему в день выступления Бека, что факт оглашения польской декларации «накануне вступления России в Лигу Наций утвердил всех в убеждении, что Польша проводит антиру