Юридические исследования - Себя продавшие. А. Соловьёв. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Себя продавшие. А. Соловьёв.


    В очерках А. Соловьева на основе действительных событий и фактов рассказывается об идеологических диверсиях империалистических разведок и зарубежных антисоветских организаций, о судьбах людей, вставших на преступный путь измены Родине и своему народу, о трудных буднях Советских чекистов, решительно пресекающих преступные замыслы наших врагов.



    СЕБЯ ПРОДАВШИЕ

    А. Соловьёв.

    МОСКВА «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» 1977

    32С9

    С60

    с 1.110.5—223_ БЗ—41—036—77 078(02)—77

    Издательство «Молодая гвардия», 1977 г.

    ВСЕМЕРНО ПОВЫШАТЬ НАШУ БДИТЕЛЬНОСТЬ

    Наметившийся процесс разрядки международной напряженности после Совещания глав правительств в Хельсинки не изменил классовой природы современного империализма. Основные цели его политической стратегии остались прежними — ликвидация социализма как общественной системы. Однако военно-политическая реальность наших дней ограничивает империализм в выборе средств. Запад теперь «не в состоянии пойти на риск, связанный с физическим нажимом на Советский Союз», — констатирует нынешний помощник президента США по вопросам национальной безопасности Збигнев Бжезинский. Традиционные рычаги международного влияния — дипломатия, военная мощь и экономическая политика США, отмечал также видный американский социолог Карл Дейч, «уже не могут обеспечить достижения желаемых результатов».

    Все большее число буржуазных идеологов приходит к мысли о том, что сила может помочь Западу лишь в сохранении статус-кво, то есть существующего разделения мира на два лагеря, но для коренного изменения соотношения политических сил, для реставрации капитализма ее уже недостаточно. Вашингтону, писал в этой связи бывший советник министра обороны США профессор И. Пул, надо искать другие пути решения международных вопросов, которые требовали бы «минимального применения силы». По его мнению, более перспективными средствами достижения политических целей являются «деньги, пропаганда, политическая организация и разведка».

    В основных буржуазных странах наряду с усиливающейся милитаризацией уделяется сейчас все больше внимания скрытым формам борьбы с социализмом. Большие надежды в этом плане возлагаются на психологическую войну — зловещий симбиоз подрывной империалистической пропаганды и тайной разведывательной деятельности. «Необходимо вынудить других думать и действовать в соответствии с американскими целями», — писал один из ведущих теоретиков психологической войны США. Поэтому эфир над территорией СССР в течение круглых суток находится под непрерывным «обстрелом» сотен враждебных и буржуазных радиопере

    датчиков. Некоторая часть антисоветской макулатуры доставляется в СССР тайно агентами империалистических разведок и эмиссарами Зарубежных антисоветских организаций. Противник любыми путями стремится выискать в советском обществе отдельных отщепенцев, политически незрелых и неустойчивых лиц, чтобы на их основе создать видимость «внутренней оппозиции режиму» в СССР.

    Одним из главных объектов подрывной империалистической пропаганды стала советская молодежь. И это не случайно: нынешние школьники и студенты со временем заменят старшее поколение на ответственных постах в государстве и партии, придут в науку, искусство и литературу, сядут в кабины боевых самолетов и у пульта пуска ракет. Основы политики, общественные идеалы, будущие высоты науки, боеопособность вооруженных сил на рубеже века во многом определяются идеологической закалкой современных молодых людей.

    Советское общество предоставило молодым все возможности для плодотворного труда и тйорчества. Сорок процентов ученых страны не достигло еще тридцатилетнего возраста. Каждый второй учитель, техник, инженер, врач — моложе тридцати. «Завоевать на свою сторону молодежь в великой битве против коммунизма, ^ писал реакционный западногерманский теоретик У. Шламм, — это значит победить решительно и бесповоротно».

    XXV съезд КПСС уделил большое внимание проблеме воспитан ния у советской молодежи коммунистической сознательности. «Воспитывать такую сознательность не так просто, особенно учитывая, что имеешь дело с людьми молодыми, с еще не устоявшимися характерами,— отмечал в выступлении на съезде Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев. — Они готовы искренне, горячо откликнуться на любые хорошие начинания. Но столкновение с формализмом, с бюрократическим подходом к воспитательной работе гасит огонь сердец. А ведь наша задача не только сохранить, но и раздувать этот огонь. Мы хотим, чтобы энтузиазм* живость ума, молодая энергия оставались у наших людей на всю жизнь».

    Подавляющее большинство молодых людей упорно овладевает знаниями, настойчиво готовит себя к жизни и труду, служению Родине. В этом — важнейший залог духовных богатств нашего общества, неотъемлемая черта социалистического образа жизни.

    К сожалению, как отмечалось в выступлениях делегатов на XXV съезде КПСС, «многие наши современники не освобождены еще от пережитков прошлого, от консервативных привычек и традиций, частнособственнических тенденций и эгоизма, карьеризма и подхали--мажа, протекционизма и кичливости». Под влиянием массированного идеологического воздействия из-за рубежа эти лица могут в ряде случаев становиться На путь совершения вредных политических проступков и даже особо опасных государственных преступлений, о чем убедительно рассказывает предлагаемая книга.

    Враждебная пропаганда использует любую возможность для негативного влияния на политические и моральные устои советской молодежи, чтобы в грядущих испытаниях у Советской России не было бы больше Космодемьянских и Матросовых. Противник учитывает при этом возрастные особенности подростков и юношей: некоторую неуравновешенность, разнообразие интересов, желаний, неустойчивость воли; большую восприимчивость к новому, базирующуюся порою не на рациональном, а в основном на эмоциональном восприятии; стремление как можно скорее стать полноценными членами общества; юношескую жажду деятельности.

    Используя эти возрастные особенности молодежи, пропагандистская машина империализма стремится нанести максимальный ущерб процессу формирования высоких морально-политических качеств молодых граждан социалистического общества; ослабить позитивное воздействие марксистско-ленинских идей на мировоззрение молодежи; найти лазейки для инфильтрации империалистической идеологии в их еще не окрепшее и не вполне сформировавшееся политическое сознание; привить молодежи предубеждение против общественных установок социализма (против патриотизма, уважения к труду, подчинения личных интересов общественным и т. д.).

    «В условиях разрядки, все более широкого развития культурных связей наши идейные противники делают особую ставку на то, чтобы под видом обмена культурными ценностями, информацией, идеями усилить идеологические атаки прежде всего на советскую молодежь,—отмечалось на XXV съезде КПСС.—Развязность, цинизм, неряшливость в одежде, легкомыслие в отношениях между людьми, в отношении к прошлому и будущему — это изображается ими как «невинная» мода, как «образ современной жизни» и преподносится как ценность «свободного мира». А за всем этим — проповедь безыдейности, потребительства, эгоизма. Все это давно знакомые приемы, с помощью которых апологеты капитализма пытаются воздействовать на нашу молодежь: авось хоть немного удастся «разрыхлить» ее патриотизм, поколебать преданность Родине, нарушить революционную преемственность поколений».

    Подрывные радиостанции США не оставляют без внимания даже подростков, связывая серьезные надежды в этом плане с так называемыми программами танцевальной музыки «Тинэйджер парти» («Вечеринки для подростков»). Идеологические диверсанты знают: сегодня «тинэйджеров» не интересуют комментарии. Они хотят слушать «модерную» музыку. Но во время коротких перерывов радиоприемники наверняка остаются включенными. И здесь-то пропагандисты стараются вложить в незрелые головы подростков свои гнилые идеи.

    Подрывная пропаганда ведется с таким расчетом, чтобы вызвать у советской молодежи оппозиционные настроения, неверие в коммунистические идеалы, чувство пессимизма, навязать буржуазную мораль, замкнуть ее в узкий круг личных интересов и забот. Противник лихорадочно стремится вести обработку подрастающего поколения, пока оно молодо, жадно стремится к познанию окружающего мира, поддается различным цлияниям и восприимчиво к внушаемым идеям. Главная стратегическая цель идеологических диверсий против советской молодежи —ее постепенное идейное перерождение, подрыв в глазах молодого поколения веры в коммунистические идеалы, что, по замыслам западных идеологов и политиков, в перспективе означало бы идейное перерождение советского общества и развал Советского государства.

    Движение нашего общества к коммунизму требует дальнейшего повышения политической бдительности, улучшения идеологического воспитания всех советских людей. Отнюдь не случайно этому вопросу вновь уделил внимание в своем выступлении на XVI съезде советских профсоюзов Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И Брежнев: «Наши противники хотели бы найти хоть какие-нй-будь силы, выступающие против социализма внутри наших стран. А раз таких сил нет, ибо нет в социалистическом обществе ни угнетенных, эксплуатируемых классов, ни угнетенных, эксплуатируемых национальностей, то изобретают какой-то эрзац, путем лживой рекламы создают видимость «внутренней оппозиции» в социалистических странах».

    Книга А. К. Соловьева, несомненно, окажет помощь партийным н комсомольским организациям в деле разоблачения коварных происков империалистических разведок и воспитания советских людей в духе высокой политической бдительности.

    А. КУРЧАТОВ, кандидат юридических наук

    РАССКАЗ

    ОЧЕВИДЦА

    В тот жаркий июльский вечер жители поселка одной из шахт Кизеловского угольного бассейна спешили в Дом культуры. Зрительный зал был уже полон, а люди все шли и шли. Они выстраивались вдоль стен, толпились у сцены.

    Ровно в 19 часов за столом президиума появились начальник шахты Овчинников, председатель профсоюзного комитета Ермаков и знатный шахтер-ветеран Герой Социалистического Труда Захар Гаврилович Серегин. За ними* на сцену вышел и сел за отдельный столик справа от президиума бывший электрик шахты Глушков. Небольшого роста, в старом пиджачке, с коротко остриженными волосами, он казался юношей. Но бледное,


    & впалыми щеками лицо, преждевременные морщины заметно Старили его.

    — Товарищи! — начал Ермаков. — В этом зале мы не раз собирались, чтобы обсудить наши трудовые дела, подмести итоги работы, наметить довые рубежи. Здесь мы при-йыкли чествовать наших передовиков, победителей в социалистическом соревновании,

    Внатных людей шахты. Но сегодня у нас особая встреча, подобно которой не припомнит даже Захар Гаврилович, — он кивнул на Серегина, — проработавший на нашей шахте более пятидесяти лет. А не припомнит потому, что за все годы Советской власти у нас, в нашем трудовом, рабочем коллективе, никогда не было такого события...

    Ермаков помедлил немного, бросил взгляд на Глуш-кова и продолжал:

    — Сегодня мы собрались, товарищи, чтобы обсудить деяния бывшего электрика нашей шахты Глушкова, который, утратив честь и совесть советского человека, забыв о своей Родине-матери, втоптал в грязь великое имя советского рабочего и наложил позорное пятно на наш трудовой коллектив. Полгода назад, выехав по туристской путевке за границу, Глушков умышленно скрылся от товарищей и не возвратился на Родину. Через пять месяцев, досыта хлебнув «райской» жизни, он пришел в наше посольство в Западной Германии и попросился обратно в Советский Союз...

    Зал зашумел, задвигался, забурлил негодуя. Ермаков поднял руку, призывая к тишине.

    — Компетентные советские органы, — продолжал он, — после тщательного разбирательства решили передать Глушкова на суд нашей шахтерской общественности, и мы с вами должны решить дальнейшую его судьбу.

    Он опять поднял руку и, утихомирив зал, спросил:

    — Какие будут предложения о порядке собрания?

    Несколько голосов почти одновременно крикнули из,

    зала:

    — Пусть он сначала сам расскажет!..

    Председательствующий повернулся к Глушкову.

    — Давай, тебе слово.

    Тот встал и, словно придавленный непомерной тяжестью, медленно подошел к микрофону* Уцепившись обеими руками за его стойку, бросил несмелый взгляд в зал. Лица шахтеров были суровые, осуждающие... Да, он не раз бывал в этом зале — и на собраниях, и просто на вечерах отдыха, особенно в то доброе время, ко-» гда жил без тайных планов. Однажды тоже был на сцене. Только не как преступник...

    Зал ждал, а Глушков, взмокший от напряжения, н? знал, с чего начать. С задних рядов стали кричать: «Громче, не слышно!», а он все молчал, готовый со стыда провалиться сквозь землю.

    — Не тяни время... — строго сказал кто-то из зала. — Умел предавать, умей и ответ держать!

    Глушков начал рассказывать:

    — Шестого февраля, утром, наш корабль «Эстония» вышел из Одесского порта. Через четыре дня мы прибыли в Неаполь, а оттуда поездом в Рим. Не желая возвращаться в Советский Союз, я тайно ушел от товарищей и попросил политического убежища в западногерманском посольстве.

    Так Федор Глушков совершил особо опасное государственное преступление, стал невозвращенцем.

    ...Родился он в далеком таежном селе под Нарымом, куда в годы коллективизации были высланы' его родители.

    С малых лет рос в атмосфере недовольства, враждебности к советскому строю, постоянных воспоминаний о «доброй старой жизни».

    Особенно неукротима была бабка — мать отца. Властолюбивая, злая, она открыто бранила советские порядки, выражала уверенность в скорой победе гитлеровцев.

    Разгром фашистской Германии и победоносное окончание войны несколько охладило ее пыл. Она стала тише, сдержаннее, особенно на людях, но в семье оставалась все такой же злобной антисоветчицей. Свои враждебные взгляды старалась внушить единственному внуку.

    Но шли годы. Учеба в школе, общение со сверстниками, экскурсионные поездки в город, радиопередачи, кинофильмы неизбежно подтачивали антисоветские наветы старухи, ослабляли их силу. Новая жизнь вторгалась в сознание, и Феденька иногда отваживался не соглашаться с бабкиными суждениями, противоречить ей. Но, как правило, быстро сдавал свои позиции.

    Избалованный, с детства не приученный к труду, прилежанию, самостоятельным занятиям, Федор с трудом осилил восьмилетку, затем производственно-техническое училище. Стал работать электриком в городской бане, затем был призван в ряды Советской Армии.

    Часть была строительная, нестроевая, и Федор не получил армейской закалки. Демобилизовавшись, работал в стройконторе, но заработок был невелик, и он пошел на одну из крупных шахт Кизеловского угольного бассейна.

    Через некоторое время переселился из общежития в небольшую комнату и вскоре перевез к себе из Нары-ма бабку (она оставалась там одна после смерти матери Федора). Зарабатывал сносно, денег им хватало. И можно было спокойно жить.

    Но бабка по-прежнему жила воспоминаниями и в повседневных разговорах с внуком не переставала превозносить прелести старой жизни, изливать обиду на власть, клеветать на советскую действительность. Гладко придуманными фактами рисовала она картину всеобщего, а главное — собственного благоденствия, в мрачных красках изображала времена коллективизации, в деталях расписывала «насилие и разбой» местных властей в отношении «истинных тружеников земли».

    Федор не очень сопротивлялся подобным разглагольствованиям. Наоборот, он находил удовольствие лишний раз послушать, как богато и весело жили его родители, помечтать о том, как бы хорошо жилось и ему, будь все по-старому, погоревать вместе с бабкой над безвозвратным прошлым, посудачить о текущих делах и событиях.

    Оторванный от коллектива, завистливый, скрытный, Глушков постепенно все больше проникался недовольством, обидами, антисоветскими идеями. Под воздействием своей наставницы стал верить в бога и даже пытался поступить в духовную семинарию.

    Как-то с получки купил радиоприемник. Экономя батареи, включал его ненадолго, слушая в основном музыку и последние известия. Другие передачи, как и бабка, считал пустой болтовней.

    Однажды поймал передачу из Мюнхена на русском языке. Диктор бойко и складно расписывал счастливую жизнь западных немцев, изобилие и дешевизну товаров, высокие заработки, неограниченные возможности к приобретению собственного дома, автомашины и прочего движимого и недвижимого имущества. О миллионах безработных в «свободном мире» в передаче, конечно, сообщить не могли.

    Прослушав передачу и не забыв записать волну радиостанции, он разбудил бабку и пересказал ей содержание услышанного.

    Та не преминула высказаться.

    — Вот видишь, Феденька, — начала она, поджав губы, — живут на свете... всего вдоволь, все дешево... А мы с тобой разве живем? Вот ты с утра до позднего вечера гнешь спину, а много ли корысти в твоей зарплате — еле концы сводим.

    — Ну что ты, бабуля, — возразил Федор, — какие концы? Одеты, обуты, купили шкаф, диван. Опять же радиоприемник... Скоро и телевизор будет у нас.

    Она замахала руками,

    — Много ты понимать стал. «Шкаф, диван...» — передразнила она. — Разве это богатство? Вот, помню, в деревне». Чего только у нас не было: дом — полная чаша, скотины, птицы не перечесть. Одной сметаны но ведру снимали... Л сколько хлеба... по четыре-пять работников нанимали — одним-то где было управиться.

    На следующий день зарубежную передачу слушали вдвоем. Остались очень довольны, особенно бабка. Она снова пустилась в воспоминания, не удержавшись от антисоветских домыслов.

    С тех пор так и повелось. Почти ежедневно, когда Федор не был в вечерней смене, они жадно ловили заграничный радиоголос и на все лады смаковали услышанное.

    Теперь уже и Федор, воспринимая измышления зарубежных дикторов за истину, не пытался перечить антисоветским разглагольствованиям своей прародительницы. Он и сам не прочь был высказаться в том же духе. Но, опасаясь, позволял себе это лишь в домашнем кругу.

    В его сознании исподволь вызревало желание лично прикоснуться к этому-де свободному и счастливому миру, пожить не скромным электромонтером, а богатым хозяином.

    Эти намерения особенно укрепились, когда умерла его воспитательница.

    Осторожно, но упрямо, настойчиво он стал отыскивать путь за границу.

    Вскоре узнал, что в месткоме профсоюза бывают зарубежные туристские путевки.

    «...Я стал усиленно копить деньги. Бросил курить, совсем перестал ходить в кино, не выписывал газет. Чтобы ненароком не войти в лишний расход, умышленно поссорился со своей знакомой... Одним словом, экономил на всем — на одежде, обуви, еде...»

    (Из следственных материалов)

    Глушков понимал, что путевки предоставлялись, как правило, людям достойным, передовикам производства, и, не жалея сил, стал усердно трудиться.

    «Я старался быть предельно дисциплинированным и исполнительным, не перечил старшим, не считаясь со временем, брался за любую работу».

    (Из следственных материалов)

    Усердие Глушкова не осталось незамеченным. Он получал благодарности, а однажды на торжественном собрании был избран в президиум.

    Когда появилось объявление о поступивших в профком зарубежных туристских путевках, одним из первых появился у профорга Глушков.

    Профбюро положительно отнеслось к заявлению Глушкова и со своим ходатайством направило его в профсоюзный комитет шахты. Вскоре Федор получил долгожданную путевку и отбыл поездом в Одессу, где комплектовалась вся туристская группа.

    6 февраля на теплоходе «Эстония» они вышли в море по маршруту Одесса — Стамбул — Неаполь.

    С первых миль пути Глушков стал обдумывать план бегства. Где лучше? В Стамбуле? В Неаполе?.. А может, вплавь?

    Он тревожно спал по ночам, дни коротал в уединении. Развлекательные мероприятия его не интересовали, а рассказы экскурсовода воспринимались им лишь с учетом тайного умысла: старался запомнить глубины проливов и их ширину, наименование иностранных портов, в которые они будут заходить, время стоянок, маршруты экскурсионных выходов на берег.

    «Я готов был при малейшей возможности бежать. Но в первые дни мне так и не удалось осуществить пре-ступный план — стоянки корабля были на рейде, далеко от берега, а ознакомительные поездки на берег были непродолжительны, мелкими группами».

    (Из следственных материалов)

    В Неаполе они пробыли целый день в связи с пересадкой на поезд. Но и здесь он не отважился на преступление, опасаясь неудачи.

    Наконец прибыли в Рим. Это был один из последних пунктов турпоездки по капиталистическому миру. Дальше маршрут шел через Югославию и Болгарию. «Откладывать нельзя», — решил Глушков.

    В первый же день, как только экскурсанты отправились осматривать древний город, Глушков решил действовать. Занятый своими преступными мыслями, он почти не слушал объяснений экскурсовода. Главным образом старался запомнить названия' улиц, площадей, учреждений.

    «На обратном пути в гостиницу, когда автобус остановился на одном из перекрестков, кто-то обратил внимание на красивое здание в глубине небольшого сада.

    Экскурсовод пояснил, что это посольство ФРГ. Я сосредоточил все внимание, чтобы запомнить дорогу к этому дому».

    (Из следственных материалов)

    Вскоре они прибыли в гостиницу. До обеда еще было время, и часть туристов, в том числе Глушков, остались погулять около здания.

    «Отойдя от товарищей, я как бы случайно завернул за угол и, оглянувшись по сторонам, бросился скорым шагом к тому красивому особняку. Но впопыхах запутался в улицах и, миновав 3—4 квартала, вынужден был обратиться к полицейскому. Кое-как объяснил, что ищу посольство ФРГ. Он показал мне дорогу».

    (Из следственных материалов)

    Глушков, боязливо оглядываясь по сторонам, прошел к дому. Поднялся по ступенькам, вошел в просторный вестибюль.

    — Was wollen Sie? 1 — учтиво спросил клерк, сидевший в. углу за столом.

    Глушков вздрогнул и, подойдя, молча протянул свой паспорт. Тот взял, с удивлением стал рассматривать. Затем повторил свой вопрос. Беглец, напрягая память, пытался вспомнить обрывки английского, который он когда-то учил. Но ничего путного не вспомнил и продолжал объясняться по-русски.

    Видя, что его не понимают, обратился к жестам и, тыкая себя в грудь, повторил несколько раз «Москва — рус, Москва — рус».

    Клерк закивал головой и куда-то позвонил. Вскоре появился другой работник посольства. Qh выслушал Глушкова и на русском языке пригласил в свой кабинет. Подробно расспросив, уточнил:

    — Значит, вы, господин Глушкофф, решили покинуть свою страну и остаться в нашем свободном мире?

    — Да-да, господин...

    — Господин Мете, — подсказал немец.

    — Да-да, господин Мете, — торопливо проговорил Глушков, — я давно мечтал об этом... стремился к вам... потому что у вас все живут хорошо, богато, счастливо.

    Мете бросил из-под очков удивленно-насмешливый взгляд и взялся за телефон.

    Долго что-то объяснял, потом слушал, согласно кивая головой.

    — Итак, господин Глушкофф, — сказал он, положив трубку, — мы согласны вас принять в своей стране, но необходимо соблюсти некоторые формальности.

    — Пожалуйста, пожалуйста, — с готовностью откликнулся Глушков.

    — Нужно написать небольшое заявление... — Мете протянул ему лист бумаги и самописку.

    — О чем?

    — Ну что вы просите у нас политического убежища.

    Когда Глушков, медленно выводя дрожавшей от волнения рукой неровные строчки, написал короткое заявление и передал Метсу, тот, прочитав, недовольно поморщился.

    — Господин Глушкофф, вы плохо написали, — произнес он строго. — Тут нет причин, политической мотивации.

    Федор недоуменно уставился на немца.

    — Хорошо, я вам буду помогать, — сказал тот. — Пишите.

    «Под диктовку Метса я написал:

    «Я, Глушков Федор Савельевич, 1938 года рождения, турист из Советского Союза, прошу правительство Федеративной Республики Гёрмании предоставить мне политическое убежище.

    Я совершенно сознательно иду на этот шаг, ибо не желаю больше считать себя гражданином коммунистической казармы, жить в неволе, быть рабом».

    (Из следственных материалов)

    Мете удовлетворенно перечитал и положил заявление в стол.

    На следующий день Глушков под охраной двух полицейских был вывезен в Западную Германию, в пригород Мюнхена.

    «Там меня поместили в строго охраняемое помещение и начали каждый день допрашивать по различным разведывательным вопросам.

    Однако секретов я не знал, никакими серьезными сведениями об оборонных объектах, воинских частях, перевозках спецгрузов и др., интересовавших их вопросах не располагал, и меня быстро оставили в покое».

    (Из следственных документов)

    Однако ненадолго. Следующая беседа пошла по весьма неожиданному для Глушкова плану.

    — Господин Глушков, — обратился к нему один из пришедших немцев. — Вы, вероятно, сознаете, что наше деловое знакомство подошло к концу и что наступило время подумать о перспективах...

    — Конечно, конечно, — согласно закивал головой Федор. — Я же понимаю, что пора браться за настоящее дело.

    — А... что вы под этим, собственно, подразумеваете? — поинтересовался второй немец.

    — Ну, стало быть, идти работать, — уверенно ответил Глушков.

    — И куда?

    — В любую фирму, на завод, на шахту, в мастерскую...

    — Та-ак... — усмехнулся первый немец. — А что вы умеете делать?

    — Как «что»? — удивленно переспросил, Глушков и не без гордости пояснил: — Я же квалифицированный электрик. На нашей шахте, бывало, самого инженера не раз подменял.

    — Та-ак... — снова протянул немец и многозначительно посмотрел на своего коллегу. Тот кивнул головой.

    — Ну что ж, — сказал первый, — давайте съездим посмотрим. Тогда и определимся.

    Обрадованный Глушков не знал, как благодарить своих покровителей. Он раболепно подал им шляпы, пропустил вперед к машине и, пока ехали, все повторял: «Вот спасибо... благодарю... дай вам бог здоровья...»

    Немцы невозмутимо молчали.

    Вскоре они подъехали к небольшому заводу. Протолкались через толпу к проходной и, предъявив какие-то удостоверения, прошли в дирекцию.

    На вопрос одного из.приехавших хозяин завода удивленно развел руками и снисходительно стал что-то объяснять. Затем по селектору отдал короткое распоряжение, и через две-три минуты в кабинет вошла молодая девушка с картотечным ящиком.

    Хозяин вынул из ящика стопу карточек и, что-то объясняя, протянул их одному из прибывших немцев.

    «Второй немец стал переводить по-русски. . Оказалось, что электрики заводу не требуются — заполнены все должности. Более того, в картотеке значилось около двух десятков электриков, в том числе и квалифицированных специалистов, ожидавших места на заводе».

    (Из следственных документов)

    Подобная картина повторилась еще на трех заводах. Глушков был обескуражен. Немцы продолжали невозмутимо молчать.

    Для большего психологического давления заехали еще в одно учреждение. Снаружи и внутри здания толпилось много людей с тоскливым, ждущим взглядом.

    «Здание оказалось городской биржей труда, а толпа людей — безработными, ожидавшими, по словам немцев, месяцами какой-либо работы».

    (Из следственных материалов)

    По возвращении на квартиру прерванная беседа возобновилась.

    — Итак, господин Глушков, — обратился к нему старший, — вы могли лично убедиться, что с устройством на работу у нас не так просто...

    — Да-а... — растерянно согласился Федор и, горестно вздохнув, тихо добавил: — Но-о... по радио говорили совсем другое.

    Немец откинулся в кресле, по его губам скользнула насмешливая улыбка.

    — Радио, молодой человек, как известно, суть электромагнитные волны, которые ни увидеть, ни в руки взять невозможно.

    — 3-значит, это б-была неправда? — бледнея от возникшей догадки, спросил с запинкой Глушков.

    Немец, продолжая усмехаться, холодно заметил:

    — Нет, зачем же... Приди вы к нам на пару-тройку лет раньше, вас, как говорят русские, с руками бы оторвали. А сейчас кризисные явления, промышленный спад.

    Наступило молчание.

    Глушков, подавленный неожиданным поворотом дела, беспомощно, со страхом переводил взгляд с одного немца на другого, полагая в глубине души, что они, возможно, испытывают серьезность его намерений. Он все-таки'надеялся на благополучный исход.

    Пытаясь разрядить обстановку, он, волнуясь, проговорил:

    — Господа... может, вы сомневаетесь... я ведь с искренним желанием, честное слово...

    Немцы не обратили внимания на его слова.

    Затем один из них строго сказал:

    — Положение ваше, господин Глушков, сложное. Специальность у вас рядовая, и найти даже самую простую работу, как видите, крайне затруднительно. К этому необходимо добавить языковой барьер. Кроме десятка простых слов, выученных здесь, у нас, вы ничего не знаете. Как же вы сможете работать? Точнее сказать, какой хозяин согласится вас взять? Ему ведь нужно еще и переводчика нанимать для вас. А у нас немало и немцев, жаждущих предложить свою рабочую силу...

    — Ч-что же мне делать? — упавшим' голосом проговорил Глушков.

    Немец ответил не сразу. Наконец, глядя в упор на Глушкова, он медленно проговорил:

    — Мы высоко ценим вашу откровенность, верим в искренность вашего поступка. И, несмотря на огромные трудности, готовы прийти к вам на помощь. — Он помолчал для большего впечатления и спокойно продолжал: — У нас есть одно хорошее предложение...

    Глушков радостно вскинул на него глаза.

    — Возможно, оно покажется вам несколько неожиданным, но... мы надеемся, что вы, взвесив все, не будете особенно...

    — Нет, нет, что вы! — с готовностью воскликнул Федор и счастливо заулыбался.

    — ...не" будете особенно возражать, — продолжал немец, не обращая внимания на его эмоции. — Суть нашего предложения состоит в намерении видеть вас в одном из... закрытых учебных заведений.

    — Что, что? — не понял Глушков.

    Немец недовольно дернул головой и повторил:

    — Мы предлагаем вам поступить в одно учебное заведение, где вас обучат кое-какому мастерству.

    — С удовольствием, господа... — засиял Глушков и не удержался от откровения: — Только, понимаете, я с учебой всегда не очень ладил.

    Немца покоробила наивность парня, и он уточнил:

    17


    2 А. Соловьев

    — Вы, веротяно, не совсем поняли, о каком учебном заведении идет речь?

    — Какая разница... — махнул рукой Глушков. — Опять же специальность приобрету и, значит, с работой устроюсь.

    — Минуточку, молодой человек! — холодно прервал его второй немец. — Речь идет не о простом заведении, а о специальном, где готовят людей к поездкам в вашу страну.

    — Экскурсоводов? — непроизвольно вырвалось у Глушкова.

    Немец сжал скулы и, прищурив глаза, жестко сказал:

    — Нет, не экскурсоводов. Там готовят разведчиков, понимаете? Разведчиков, людей, которые способны добывать то, что нам нужно!

    Глушков дернулся, словно его ударили. Несколько секунд ошалело смотрел на немца, затем еле слышно спросил:

    — Ш-шпионов, значит?!

    — Благозвучнее все-таки говорить о разведчиках, — вмешался старший немец и спросил: — Так что вы скажете, господин Глушков?

    0.н не сразу постиг суть предложения и в надежде, что оно, быть может, относится не к нему, несмело спросил:

    — Это м-меня в р-разведчики?

    — Да-да, вас, молодой человек, кого же еще? — с раздражением сказал старший, лишая Глушкова последних иллюзий и надежд.

    Страшная мысль захлестнула его. Лицо исказилось от испуга.

    Немного придя в себя, Глушков боязливо взглянул на собеседников. Те спокойно продолжали курить, уверенные в успехе дела. Опытные вербовщики хладнокровно ждали, когда собеседник будет в состоянии понять безвыходность своего положения. И деться ему просто некуда...

    Но Глушков все-таки уперся.

    «Я категорически отказался. Видно, помогла природная трусость — с детства был трусом, никогда ни с кем не дрался, опасаясь, как бы не сломали руку, йе выкололи глаз... А тут в шпионы! Я же понимал, чем это кончится — читал, как их ловят и расстреливают».

    (Из следственных материалов)

    Вербовщики, уверовавшие в легкую добычу, несколько растерялись. Но замешательство быстро прошло, и они повели планомерное наступление на строптивого собеседника.

    — Господин Глушков, — начал старший, — вы, наверное, не совсем понимаете ваше положение. Отказываясь пойти на учебу, вы обрекаете себя на огромные лишения, а точнее сказать, на медленную гибель! Да-да, на медленную гибель! — Он сделал небольшую паузу, не спеша закурил очередную сигарету и продолжил: — Вы не знаете нашего языка, не имеете профессиональной квалификации и, следовательно,, не сможете найти работу.

    — К этому нельзя не добавить, — вступил в разговор второй вербовщик, — отсутствие у вас жилья. И как только наши отношения прервутся, куда, позвольте вас спросить, вы пойдете?

    — Вероятно, просить милостыню и почивать на садовой скамейке... — с издевкой усмехнулся старший.

    — Но и это еще не все, — продолжал второй. — Испросив политическое убежище, вы, господин Глушков, потеряли советское гражданство, а не получив пока еще вашего, естественно, не можете рассчитывать на сочувствие и заботу наших властей... Сейчас вы без всяких прав, и мы, в сущности, вольны поступить с вами как захотим...

    Глушков, казалось, окаменел — белое как полотно лицо, неподвижный, стеклянный взгляд. Пальцы рук мелко дрожали. Но он упорно молчал, и тогда старший немец пустил в ход главный аргумент.

    — Господин Глушков, — резко сказал он, — не забывайте о том, что вы являетесь государственным преступником и по советским законам подлежите суду и тюремному заключению. Стоит нам передать вас в руки советских властей, а сделать это чрезвычайно просто, как вы окажетесь на долгие-долгие годы за решеткой. Вы подумали об этом?

    Но вербовщики явно перестарались.

    «Я и так понимал, что выхода у меня нет. Слушая доводы вербовщиков, я совершенно отчетливо осознал одно обстоятельство, которое удесятерило мое сопротивление. Я увидел, как они быстро изменили тон обращения со мной, как из вежливых и, казалось, очень доброжелательных людей вдруг превратились в жестоких и беспощадных, стремящихся любой ценой заставить меня стать шпионом.

    Это были страшные люди, и я, не считаясь с последствиями, твердо решил прекратить с ними все дела.

    «Будь что будет, — рассуждал я. — По крайней мере, если и суждено мне умереть где-то под забором, я честным, незапятнанным сойду в могилу. Я сам поверил в радиобрехню, сам покинул Родину, сам и расплачусь...»

    (Из следственных материалов)

    ...Несколько дней шла борьба. Вербовщики не оставляли надежду сломить сопротивление Глушкова. Но все их усилия оказались тщетными. Он твердо и неколебимо стоял на своем. И вербовщики вынуждены были отступить.

    ...Под охраной Глушков был доставлен в лагерь перемещенных лиц.

    В нескольких десятках бараков, обнесенных колючей проволокой, содержалось более тысячи человек — разноязыкое племя, утратившее родину, гражданство, права, свободы. Тут были и скрывшиеся от суда и следствия уголовные элементы, и напуганные буржуазной пропагандой послевоенные невозвращенцы, и искатели «райской» жизни, поверившие, как и Глушков, зарубежным радиопровокаторам.

    Беспросветная, полуголодная жизнь.

    «...Через три месяца, когда настало лето, я, выучив кое-как основы языка, бежал из лагеря и стал скитаться по Западной Германии в поисках работы и куска хлеба. Жил впроголодь, спал где придется. Заросший, немытый, в изношенной одежде, вконец отощавший от систематического недоедания, я, вероятно, являл собой страшное зрелище.

    Мне оставалось либо окончательно стать бродягой и где-нибудь умереть в этом «свободном» мире под забором, либо вернуться на Родину и честным трудом искупить свое преступление. Я знал, что буду строго наказан, и все-таки выбрал второе».

    (Из следственных материалов)

    На попутных машинах, а больше пешком он с трудом добрался до столицы Западной Германии Бонна и явился в советское посольство.

    * * ♦

    Кратко пересказав свои зарубежные злоключения, Глущков сбивчиво, но правдиво и откровенно ответил на многочисленные вопросы присутствовавших в зале шахтеров. Когда вопросы кончились, он попросил разрешения сказать еще несколько слов.

    Боясь, что его не услышат, он даже привстал на носки, чтобы быть ближе к микрофону, и дрожащим от волнения голосом торопливо заговорил:

    — Ничего не утаивая и не прибавляя, я рассказал вам все, что натворил... Я понимаю, что заслужил суровое наказание, и, какое бы оно ни было, приму его как должное... За долгие месяцы бездомных и полуголодных скитаний в зарубежном «раю» не было ни одного дня, чтобы я не раскаивался в своем поступке, не вспоминал о своей шахте... я... — Глушков замолчал, с трудом сдерживая нахлынувшие чувства. — Я... я прошу вас поверить мне и дать возможность любым, самым тяжким испытанием доказать мою преданность Советской стране и своим честным трудом и безупречным поведением смыть этот страшный позор... Знайте, что я никогда не подведу вас, оправдаю ваше доверие и буду благодарен вам всю свою жизнь!

    Он поклонился залу и медленно вернулся на свое место.

    Началось обсуждение. Выступавшие откровенно выражали свое возмущение и требовали сурово наказать Глушкова. Одним из последних слово взял Захар Гаврилович Серегин. Зал затих, ожидая, что скажет самый уважаемый среди шахтеров человек. Он, не торопясь, откашлялся и, пододвинув к себе настольный микрофон, заговорил:

    — Товарищ Ермаков, открывая собрание, правильно заметил, что сегодняшний случай у нас особенный. Пятьдесят лет я на шахте, много повидал на своем веку, но с таким делом встречаюсь впервые...

    Серегин помедлил немного, еще ближе подвинул к себе микрофон и продолжал:

    — Трудно, очень трудно представить, чтобы наш советский человек совершил такое тяжкое деяние. Еще тяжелей сознавать, что оно совершено. И совершено не каким-то неизвестным, совсем незнакомым лицом, а нашим же братом шахтером, да еще членом нашего трудового коллектива... За нашу Советскую власть тысячи людей гибли в царских тюрьмах и на каторгах, отдали жизнь в гражданскую, бесстрашно сражались с фашистскими захватчиками. И вот находится среди нас крапивное семя, которому нет никакого дела — сколь великой ценой, каким великим трудом завоевано и построено наше первое в мире государство рабочих и крестьян. Ему, оказывается, плохо в нашей свободной и счастливой стране. Ему больше по душе буржуазный мир, мир бесправия, эксплуатации и угнетения трудового народа... Какой же мерой измерить такое предательство человека, рожденного, вскормленного, вспоенного и обученного Советской властью, человека, носившего гордое и почетное звание советского шахтера? Какими словами выразить наше великое возмущение?

    Серегин обвел суровым взглядом притихший зал и, обращаясь к Глушкову, сказал:

    — Все выступавшие здесь товарищи правильно заклеймили тебя, Глушков, позором. Ты действительно опозорил себя, запятнал грязью всех нас, честных советских тружеников, и справедливо заслужил всеобщее осуждение. И все-таки, товарищи, — Захар Гаврилович уже смотрел в зал, — решая судьбу Глушкова, нельзя не остановиться на двух важных обстоятельствах. Во-первых, следует открыто признать, что и мы с вами несем огромную ответственность за все происшедшее...

    — Как это? Почему? — раздалось из зала.

    — Потому, что Глушков не один год был в нашем коллективе, жил и работал вместе с нами. И если оказался на поверку таким гнилым, значит, и мы в ответе. Где были друзья и товарищи Глушкова, когда он, оторвавшись от коллектива, денно и нощно висел на этой антисоветской радиоволне и, польстившись на ядовитую приманку, стал вынашивать преступные, изменнические намерения?..

    В зале стало тихо. А Серегин продолжал:

    — И второй вопрос. Да, Глушков, поддавшись лживой, враждебной агитации, бежал в капиталистический мир. Он тут же угодил в иностранную разведку и оказался перед выбором — либо стать шпионом против своей Родины, либо быть бездомным и бесправным бродягой в их «свободном» мире, чтобы, как Глушков сам здесь сказал, «подохнуть под каким-нибудь забором». Рай-то оказался самым настоящим адом! Вот здесь

    Глушков прозрел, понял наконец, что попал в хитро подстроенную ловушку. И нашел в себе, товарищи, мужество отвергнуть все притязания шпионских вербовщиков. С большим упорством, преодолевая голод и лишения, он вернулся на Родину, вернулся, сознавая, что будет строго наказан.

    И вот я хочу теперь спросить вас, дорогие товарищи шахтеры, надо ли нам идти на крайность и ставить вопрос о судебном разбирательстве действий Глушкова о его изоляции от нашего трудового коллектива? Есть ли в этом крайняя нужда?.. Здраво взвешивая все обстоятельства, я лично на эти вопросы отвечаю отрицательно. Я думаю, что Глушков не потерянный человек, а мы с вами достаточно сильны, чтобы собственными силами поставить его на правильный путь.

    Серегин помедлил и твердо добавил:

    — Более того, я прошу вас дать мне возможность лично поручиться за Глушкова и обещаю воспитать его настоящим советским шахтером!.,

    ИХ БЫЛО ТРОЕ

    — Прошу встать! Суд идет! — громко раздалось в зале заседаний Верховного Суда Армянской ССР. Представители общественности, летчики, штурманы, техники, мотористы Ереванского авиапредприятия, рабочие пригородного совхоза, корреспонденты советских И' иностранных газет, до отказа заполнившие просторный зал, встают.

    Поднялся, опираясь    на

    трость, Эдуард Мисакович Бах-шинян.


    Медленно встали со скамьи подсудимых преступники Туманян и Секоян.

    Судебное разбирательство началось. Беспристрастно и неумолимо суд стал распутывать тяжкое, особо опасное государственное преступление.    И,

    словно на экране, кадр за кадром проходит короткая, но гнусная жизнь обвиняемых.

    Серж Туманян... Здоровенный детина с плечами в косую сажень, с длинными неряшливыми волосами и густыми бакенбардами. За свои двадцать пять лет он уже многое успел.

    Кое-как осилив девять клас: сов, посчитал себя вполне образованным, бросил школу и пошел работать. Но заводская обстановка пришлась не по душе. Особенно скромная зарплата. Решил, что честный труд не для него. Стал бесстыдно объедать престарелую мать.

    Дни проводил праздно, безмятежно. В основном бесцельно слонялся по городу, играл в скверах в домино, гонял мяч. Изредка подрабатывал в частных домах, высматривая богатых невест.

    Вскоре завел под стать себе дружков. Однако встречи были скучные, безденежные. На одном из сборищ решили поживиться чужим добром. Выбрали посолидней дом, установили слежку за хозяевами.

    Но «мероприятие» не удалось. Их захватили на месте преступления. За участие в групповой' краже Туманяна приговорили к трем годам лишения свободы.

    Учитывая его молодость, первую судимость, положительные характеристики из исправительно-трудового лагеря, советское правосудие снизило ему срок наказания, и не прошло и года, как он вновь появился в Ереване.

    Устроился слесарем-сантехниКом. Но заработок был скромным, а запросы большие. Хотелось иметь' приличный гардероб, посещать рестораны, разъезжать на собственной машине. Но где взять деньги? Красть? Не решался — свежи были воспоминания.

    Вскоре его призвали в ряды Советской Армии. Однако воинская дисциплина и строгий уставной порядок оказались ему обременительными. С первых дней службы Туманян стал настойчиво отыскивать пути к демобилизации. То жаловался на язвенную болезнь, которой у него никогда не было, то — на высокое кровяное давление; придумывал тромбофлебит и камни в почках, порок сердца, катар верхних дыхательных путей... Он все время думал. В строю, на отдыхе, в казарме, на гауптвахте. Наконец решил симулировать психическое заболевание. Посвятив в тайные замыслы одного из сослуживцев, усердно входил в роль. Освоившись, разыграл вначале перед командованием, а затем и перед медицинской комиссией высокопробного психопата.

    Снова вернулся в Ереван, уверовав в талант перевоплощения, поступил в драматический театр. С успехом исполнял роли взломщиков, громил хулиганов. Но... много ли радости в аплодисментах немногочисленных почитателей, если заработка едва хватало на два-три ресторанных вечера?

    Тогда попытался заняться литературой, рассчитывая на солидные гонорары. Однако и здесь его подстерегала неудача — доморощенные, полуграмотные «произведения» не заинтересовали редакции и издательства.

    Самовлюбленный Туманян воспринял это как нестерпимую обиду. Ему казалось, что его не понимают, а точнее, умышленно затирают.

    «Я свободная личность, достойная иного мира, где оценят мой талант и воздадут...» — рассуждал непризнанный «гений» и уносился в мыслях то в лазурную Ниццу, то в солнечный Рио-де-Жанейро, то в Париж.

    Он смотрел на советскую действительность через замочную скважину, воспринимал и измерял ее своими весьма скромными дивидендами, единственным, давно не глаженным костюмом* да раскладушкой в грязной мансарде.

    Все заморское приводило его в душевный трепет. Он даже специально поехал в Москву, чтобы побывать на американской выставке, где ходил за гидами, расспрашивал о житье-бытье за океаном, запасался разноцветными проспектами и этикетками.

    Генрику Секояну исполнилось двадцать три. В отличие от приятеля он невысокого роста, тщедушный. В его биографии не было ничего существенного. И хоть отсутствовала судимость, милиции он был хорошо известен. Неуравновешенный, злой, задиристый, он часто ввязывался в ссоры и драки, любил спиртное. Работал плохо и потому долго на одном месте не задерживался. Считал себя обиженным, увлекался детективной литературой, восхищался иностранными марками автомашин, мечтал о собственном торговом доме в какой-нибудь южноамериканской стране.

    Судьба свела их на стадионе в толпе футбольных болельщиков. Встретились и... вспомнили, что когда-то учились в одном классе. Поспешили в ближайшую закусочную и, вороша прошлое и делясь настоящим, поведали друг другу свои горькие обиды и несбывшиеся мечты.

    Дружба быстро крепла. На частых встречах обсуждали .всевозможные слухи и сплетни, сетовали на строгое начальство и скудные заработки, обижались на скучную, серую жизнь.

    «На основе все усиливающегося недовольства мы очень скоро стали открыто критиковать советскую действительность, преклоняться перед заграницей, высказывать изменнические намерения».

    (Из .следственных документов)

    Да, они во всем винили власть, забывая о собственной праздности и паразитизме. Они рассматривали бегство за границу как панацею от всех бед, как самый надежный путь к заветному обогащению, к легкой, полной удовольствий жизни.

    Когда намерения укрепились, стали изыскивать возможности их осуществления.

    ...Одна из «деловых» бесед состоялась поздно вечером у Туманяна.

    — Я думаю, — первым заговорил хозяин, — самый лучший вариант — это сухопутье. Понимаешь, просто и доступно. По прямой каких-нибудь полтора-два часа, а если еще подъехать немного по «железке», и того меньше...

    — Я сам не раз об этом думал, — откликнулся Се-коян. — Расстояние действительно пустячное, да вот риск-то больно велик!

    — Хм-м, подумаешь, риск! — небрежно бросил Серж.

    — Вот и подумаешь, когда тебя сцапают пограничники... — урезонил его приятель.

    — Так уж и сцапают? — не сдавался Туманян.

    — А ты как полагаешь? Граница, брат, теперь так запечатана, что и зайцу не пролезть. А я, дорогой Серж, еще жить хочу, да к тому же не за решеткой.

    — Ну хорошо, — согласился хозяин с доводами друга. — Зазря, конечно, рисковать ни к чему, тем более что и я не рвусь в клетку. Однако другого пути я пока не вижу. Может быть, ты что-нибудь придумаешь?

    Секоян пожевал резинку, смачно сплюнул на пол и не спеша сказал:

    — Да варианты-то можно подобрать, но все они с изъянами... Тут ведь нужен особый вариант. Такой, чтобы и операция прошла успешно, и мы остались в добром здравии, не так ли?

    — Так-то так... Да только где его отыщешь, вариант-то этот? — сокрушенно закрутил головой Туманян, беспомощно глядя на собеседника.

    Они долго отыскивали наиболее надежный вариант. После жарких обсуждений, споров сошлись наконец: лучше всего самолетом.

    «Здесь была и быстрота, и надежность, и даже комфорт. Не хватало только самолета и летчика, разделившего бы наш изменнический замысел».

    (Из следственных материалов)

    Но помог случай...

    На одной из домашних вечеринок Секоян познакомился с молодым летчиком Ереванского авиапредприятия Гражданского воздушного флота Эрником Григоряном. Усердно подливая ему коньяк, восхищаясь смелостью и отвагой покорителей пятого океана, Секоян стал подробно расспрашивать Эрника, на каком самолете, куда и как часто он летает, велик ли состав экипажа, трудно ли управлять самолетом.

    — Проще простого, дружище, — отвечал захмелевший летчик. — Приходи на аэродром, все тебе расскажу, все покажу — и на земле и в воздухе.

    Приятели не преминули воспользоваться столь любезным приглашением и через несколько дней приехали на аэродром. Встретились как старые друзья.

    — Вон мое такси! — показал на Як-12 Григорян. — Идите садитесь в кабину, а я подойду минут через десять.

    Они поднялись в самолет и, пользуясь отсутствием хозяина, осмотрелись. Кабина четырехместная, сиденье летчика здесь же, вместе с пассажирами.

    — Ну что?'— многозначительно спросил Секоян.

    — Ты гений! — ответил спутник.

    Вскоре подошел летчик. Его забросалд вопросами. Польщенный вниманием, Григорян подробно стал объяснять устройство самолета, его технические и летные качества, принципы управления на взлете, в воздухе и при посадке. Он разрешил Секояну даже сесть за штурвал, надеть шлемофон, поработать педалями.

    Долго не спалось двум будущим воздушным бандитам в ту летнюю ночь...

    По первоначальному плану решили попытаться склонить к измене самого Григоряна. Такой вариант позволил бы без всякого риска и излишних хлопот «в собственном» самолете пожаловать в «свободный» мир.

    Но... Григорян с удовольствием бражничал с этими «душевными» ребятами, которые ради этого не жалели денег, залезая в долги. Но дальше коньяка и анекдотов дело не шло. Летчик хоть и пил, но решительно пресекал попытки «друзей» чернить советскую действительность и славить буржуазный мир. Рассчитывать на него было нельзя. Пришлось менять план.

    Они регулярно посещают аэродром и с помощью Григоряна начинают осваивать Як-12. Попутно приглядываются к другим летчикам.

    — Все здоровяки, — подводит итог Туманян. — Вдвоем можем и не справиться.

    — Да, нужен третий, — соглашается Секоян и тут же вспоминает о соседе по дому — Гарегине Мовсесяне, злобном, неуравновешенном человеке, матером спекулянте и пьянице.

    «Встреча состоялась в ближайший вечер. Как мы и предполагали, особых объяснений и уговоров не потребовалось.

    Гарегин быстро понял нас, проникся «идеей» и, не вникая в подробности, изъявил полное согласие.

    Началась подготовка. Секоян взял на себя руководство».

    (Из показаний Туманяна)

    Они изучают расписание и маршруты полетов, порядок приобретения билетов; наблюдают за служащими аэропорта и сотрудниками милиции; выясняют, как производится посадка пассажиров в самолет; специально выезжают за город, на мраморный карьер и там, на месте, проверяют показанный как-то Григоряном на карте маршрут рейса Ереван — Ехегнадзор. Да, точно. Самолет до первого разворота летит прямо к границе. Если не менять курс, через пять минут уже в Турции. Значит, вопрос ясен — надо сесть под видом пассажиров в самолет и заставить пилота, не разворачиваясь, проследовать через границу. Смущала лишь «маленькая» деталь: а вдруг летчик, несмотря на угрозы и физическое воздействие, все-таки откажется лететь по новому маршруту?

    — Да я его задушу на месте, — потрясал своими ручищами Туманян.

    — Его-то ты удавишь, я ничуть не сомневаюсь, — отвечал Мовсесян. — А кто потом эту бандуру поведет? Или ты думаешь, что мы соскучились по собственным похоронам?..

    Снова встречи с Григоряном. Секоян внимательно слушает объяснения и инструкции пилота, тренируется на стоянке, несколько раз вылетает с ним по местной трассе, приглядывается, выспрашивает, уточняет, пробует управлять.

    Через неделю проводят генеральную репетицию. Покупают билеты и на самолете Григоряна совершают полег в Бхегнадзор и обратно.

    В полете Секоян обращается к летчику1

    — Эрник, дай штурвал?!

    И Эрник передает ему управление самолетом.

    — Смотрите! — хвастливо окликает своих сообщников Секоян.

    Он держит штурвал и,-как заправский пилот, ведет самолет по прямой, делает небольшие развороты влево и вправо.

    Туманян и Мовсесян радостно улыбаются...,

    Вечером, собравшись у Туманяна, уточнили некоторые детали и распределили обязанности.

    — Итак, друзья, решено — летим послезавтра, в воскресенье, — подвел итоги Секоян. — Операцию производим в районе первого разворота, когда самолет ближе всего к границе. Сигнал — я поворачиваю голову и снимаю темные очки. Понятно?!

    * *

    *

    Как всегда, в 6.00 он был уже на аэродроме. Забежал согласно инструкции в медпункт. Ласково пошутил с дежурной сестрой. Доктор туго обмотал бицепс манжеткой тонометра, накачал воздух.

    — Ну, Эдуард, давление у тебя, как у космонавта. Можешь лететь хоть на Луну.

    — С удовольствием бы слетал, — весело рассмеялся Бахшинян, — да бензобак маловат, боюсь, горючего не хватит.

    — Последний день сегодня? — спросил доктор.

    — Да, прощаюсь со своим старым верным другом. Завтра уже на Ил.

    I— Не жалко расставаться?

    — Жалко, милый доктор, очень жалко! — со вздрхом сказал летчик. — Четыре года на нем летал: грузы, почту, пассажиров возил, хлопчатник обрабатывал. Даже с кинооператорами на съемках бывал. Жалко. Но ведь Ил — это настоящая машина!

    ...Дежурная издалека крикнула:

    — Эдик, в Бхегнадзор! — И, махнув рукой, повернула обратно.

    Они не спеша подошли.

    — Салют, начальник! — шутливо поприветствовал пилота Секоян и, дружелюбно улыбаясь, протянул руку.

    — Здравствуйте, товарищи, здравствуйте! — приветливо отозвался летчик и ответил рукопожатием.

    — Ну как, в порядке? — кивнул Секоян в сторону самолета. — Доедем?

    — Обязательно доедем! — сверкнул белоснежной улыбкой Бахшинян и, в свою очередь, поинтересовался: — К родным на отдых?

    — Нет, нам не до отдыха... — серьезно ответил Секоян. — Институт закончили, летим посмотреть новое место работы, жилье поискать.

    — Уж вы нас поаккуратней, чтоб в добром здравии... — вмешался Мовсесян, предваряя нежелательные расспросы.

    Летчик снова улыбнулся.

    — Не беспокойтесь, друзья! Машина — самая лучшая в мире, а летчик еще неженатый. Так что доставлю мигом и в самом лучшем виде.

    Туманян и Секоян молча обменялись взглядами: молодой, дорожит жизнью, значит, полетит куда скажем!

    Как условились, Туманян с Мовсесяном сели позади летчика, Секоян, в темных очках, рядом.

    — Ну что, готовы? — заботливо спросил летчик.

    — Порядок, двигай свою карету, — ответил за всех Секоян.

    Летчик запросил разрешения на рулежку и взлет. Взревел мотор. Винт все быстрей, стремительней начал рассекать воздух и вот уже задрожал впереди круглым прозрачным диском.

    Сдвинулась, поплыла, рванулась под крылья желтая щебенчатая земля аэродрома. Як плавно оторвался, медленно стал набирать высоту. Впереди в лучах раннего солнца расстилалась Араратская долина — зеленые прямоугольники виноградников, тонкие нити тополей... Чуть ближе горизонта засверкал Араке, за ним — снежные шапки Арарата.

    Когда стрелка альтиметра показала 100 метров, а летчик, связавшись с диспетчером, получил разрешение на разворот, чтобы лечь на курс Ехегнадзор, Секоян резко повернулся к Туманяну и сорвал темные очки. В тот же момент он рванул провод радиосвязи, а Туманян бульдожьей хваткой вцепился в Бахшиняна:

    — Давай прямо, парень, слышишь!

    — Не понимаю? — ответил тот и начал разворот.

    — А вот сейчас поймешь. — И Туманян сдавил ему горло, а Мовсесян поднес к лицу нож.

    Летчик понял их преступный замысел.

    Крепко сжимая штурвал, стал разворачивать самолет от границы. Тогда Туманян нанес ему ножевой удар в плечо, Мовсесян резанул по пальцам правой руки. Сжав зубы, Эдуард продолжал разворачивать самолет. Бандиты снова пустили в ход ножи и, оторвав летчика от штурвала, стащили его с кресла.

    — Генрик, давай!

    Но Секоян, забыв в волнении инструкции Григоряна, никак не мог справиться с управлением. Самолет, раскачиваясь из стороны в сторону, быстро терял высоту. Выругавшись, Туманян дико заорал:

    — Ты что, не можешь??

    — Не-е мо-о-гу... — прохрипел перепуганный Секоян.

    В наступившем молчании Бахшинян твердо сказал:

    — Сейчас машина войдет в крутое пике, и через минуту мы разобьемся. Дайте мне штурвал, я согласен выполнить ваши требования.

    Считая, что они достаточно проучили летчика, бандиты поверили. Бахшиняна посадили в пилотское кресло.

    — Не вздумай дурить — убьем! — взревел Туманян, потрясая зажатым в кулачище ножом.

    Самолет был в 40 метрах от земли. Бахшинян дал резко газ, привел в движение рули и вывел машину из пикирования.

    Бандиты ожили. Еще несколько минут, и они за Араксом, в столь желанном мире...

    Но они явно поторопились.

    Собрав последние силы, Бахшинян резко повернул штурвал. Як рванулся, разворачиваясь от границы на 180°. Бандиты схватились за ножи. Туманян ударил с размаху, и по груди летчика расплылось алое пятно. Секоян снизу нанес удар в живот, Мовсесян вонзил нож в предплечье. Летчик свалил машину в пике. В яростном реве, все ускоряя бег, надвигалась земля. Бандиты в ужасе вцепились в сиденья.

    В нескольких метрах от земли Эдуард левой, не израненной рукой резко потянул на себя штурвал. Послушный Як, словно спасая своего друга, сразу выров-

    Фотодокументы, разоблачающие антисоветскую деятельность империалистических разведок.

    Антисоветская печатная продукция, в том числе под видом советских изданий, засылаемая в СССР по почте.

    Антисоветские листовки, нелегально доставляемые в СССР в маникюрном наборе.

    Нелегальная доставка антисоветских изданий в СССР

    Аппаратура для изготовления антисоветских листовок.

    Нелегальный провоз в СССР антисоветских материалов.

    Засылка антисоветских листовок по воздуху. Приемы «распространения» в СССР НТСовских

    изданий.


    Одежда летчика Э. Бахшиняна со следами ножевых ранений.

    Бандиты не ушли.

    Военные билеты, сфабрикованные американской разведкой для агентов «Ивана», «Леонида» и «Владимира».

    Фальшивые справки, сфабрикованные иностранной разведкой для своего агента.

    Портативная аппаратура для размножения антисоветских листовок.


    «Распространение» антисоветских изданий, нелегально ввезенных в СССР.

    Несессер и фотоальбом были начинены антисоветской продукцией.

    Средства подделки советских документов, изъятые

    шпионов.


    Часть экипировки шпионов.

    Шейла Норман и Максим Никольский — вербовщики НТС.

    Наводчик НТС англичанин М. Дёхерет и вербовщик Георг.


    нялся. Но поздно. Сильный удар снес шасси. Самолет ударился о землю крылом, свечой встал на нос и, перевернувшись, развалился на части.

    ...Преступники сидят, опустив головы. От недавнего «геройства» там, в воздухе, когда они, три вооруженных бандита, жестоко истязали летчика, не осталось и следа. Они сейчас кротки, как агнцы. Прикидываются наивными, заискивают перед судом, в расчете на жалость и снисхождение, большую часть вины пытаются переложить на третьего бандита — Мовсесяна, скончавшегося при падении самолета.

    Под перекрестным допросом судей и прокурора республики, под тяжестью неоспоримых улик они подробно «вспоминают», как презрение к труду, пьянство, жажда легкой наживы и низменные страсти привели их к «неудовольствию», к враждебным, антисоветским взглядам, к совершению тяжкого преступления, на скамью подсудимых.

    Тщательно, скрупулезно ведет суд расследование.

    — Что вы собирались делать за границей? — спрашивает прокурор Туманяна.

    — Вначале мы намеревались провести ряд пресс-конференций. В этих целях я и Секоян заранее подготовили несколько клеветнических пасквилей... Потом я рассчитывал написать антисоветскую книгу или занялся бы абстрактной живописью. Я видел такие картины на американской выставке. Несколько раз брызнул кистью — и доллары в кармане. Не получилось бы с литературой и живописью — женился бы на какой-нибудь богатой старухе.

    Государственный обвинитель под гул одобрения присутствующих в зале требует применить к бандитам высшую меру наказания.

    3 А. Соловьев

    ПАМЯТНЫЙ

    УРОК

    Из следственной хроники

    7 октября младший научный сотрудник научно-исследовательского института Академии наук СССР кандидат технических наук Зюбин Д. С., находясь вместе с женой Зюбиной О. И. в туристской поездке в городе Амстердаме, завладел ее паспортом и пытался склонить к невозвращению в СССР.

    После того как жена отвергла его преступные домогательства, Зюбин явился в голландскую полицию, передал паспорт жены и заявил ходатайство о предоставлении ему политического убежища.


    ...Дима Зюбин с детских лет отличался усердием. Он прилежно учил уроки, по настоянию родителей занимался музыкой, рисованием. Им восхищались, ему пророчили блестящую карьеру.

    Рано уверовав в свою исключительность, он рос зазнайкой, был завистливым и недоброжелательным. Никогда не помогал товарищам, опасаясь, что кто-то лучше его ответит, лучше напишет сочинение, быстрее решит задачу. Одноклассники платили ему взаимностью — его не любили, с ним никто не дружил.

    Окончив школу, Зюбин поступил в институт, затем остался в аспирантуре и к двадцати восьми годам защитил кандидатскую диссертацию. Ученую степень он воспринял как свидетельство своей незаурядности, как начало великих научных свершений.

    Но свершений не было, и постепенно копилась лишь зависть к успехам других да обида на руководителей, «затиравших» его.

    Спесь и зазнайство обострили отношения с коллегами, и ему пришлось искать новое место работы. С трудом он перевелся на Урал, в один из научно-исследовательских институтов, на должность младшего научного сотрудника.

    Зюбина коробило от. слова «младший», он старался не упоминать об этом даже в официальных документах. И на новом месте дела пошли не очень гладко. Ограниченность в знаниях, начетничество вместо творческого поиска не приносили ощутимых научных результатов. Чрезмерное самомнение осложняло взаимоотношения с сослуживцами.

    Он замкнулся, ушел в себя, копил горькие обиды, стал распространять их на весь уклад жизни, на советскую действительность.

    Потом он напишет:

    «Передо мной были широко открыты возможности для научного творчества, интересной работы и моего роста как ученого. Но когда встретились отдельные трудности и неудачи в работе, мне стало казаться, что в условиях Советской страны я не смогу полностью раскрыть свое научное призвание».

    (Из следственных материалов)

    Отрицательные настроения особенно усилились после нескольких туристских поездок в страны Западной Европы.

    Оя часто вспоминал эти поездки, восстанавливая в памяти не только строгие очертания Эйфелевой башни и знаменитого Нотр-Дама, золотые пляжи Неаполя, ласковые ночи Венеции. Он вновь видел витрины универмагов, дорогие лимузины, мчащиеся по ярко освещенным неоновыми рекламами улицам, показную сторону капиталистического мира.

    Зюбин цепко держал в памяти рассказы экскурсоводов о всеобщем процветании «свободного» мира, об исключительных условиях труда и жизни интеллигенции, особенно научных работников. Враждебная пропаганда сделала свое дело. В кругу близких родственников он стал откровенно восхищаться всем иностранным и отрицать все советское.

    Теперь его выводили из равновесия любые мелочи.

    ...Как-то поздно вечером он пришел домой молчаливым, расстроенным.

    — Ты что? — встревожилась жена.

    — Знаешь, у нас сегодня была встреча с английскими учеными. И какая любопытная штука: во главе делегации совсем молодой парень. Он моложе меня на три года...

    — Что, что?

    — Я говорю, этот господин Джексон — ну, глава их делегации — моложе меня на целых три-и-и го-о-да!

    — Ну и что? — удивленно спросила Ольга.

    — Эх, видела бы ты, как почтительно к нему относились наши...

    — А почему бы и нет, если он заслуживает? Может, он гений... Нильс Бор в двадцать восемь лет был уже доктором и получил университетскую кафедру, а через пять лет возглавил институт теоретической физики и стал академиком.

    — То Бор, всемирно известный ученый, а этот... — Дмитрий махнул рукой. — Он пока еще ничем себя не проявил.

    — Как ты можешь говорить о человеке, которого совсем не знаешь?

    — Понимаешь, я сидел рядом с одним из членов делегации, мистером Айроном. И он очень многое мне рассказал. Во-первых, у них там богатейшие лаборатории, которые позволяют ставить самые сложные эксперименты. А главное, материальная сторона...

    — Так и у нас на исследования не жалеют средств.

    — Я не о том, Оля. Они там сами получают столько, что нам с тобой и во сне не снится... Сколько я уже хожу в младших? И ведь не дурак, не хуже других. Так и помру младшим... Айрон рассказывал, что у них любой мало-мальски соображающий специалист уже личность. Ему и работа и деньги.

    — Дима! Что это ты сегодня разошелся, ну чего тебе не хватает? — строго проговорила Ольга, пытаясь утихомирить супруга. — Оба кандидаты, все у нас есть...

    Иностранцы гостили несколько дней. Общаясь с ними и прежде всего с Айроном, Зюбин проникался все большей завистью. Особенно к руководителю делегации Джексону. Приглядываясь к нему, Зюбин неизменно приходил к мысли, что вполне мог бы осилить его должность и руководящие обязанности, а значит, и получать такие же, как он, материальные блага.

    На шющальном ужине Зюбин долго беседовал с Айроном. Разговор шел об итогах пребывания английской делегации в Советском Союзе и в НИИ, -о взаимных впечатлениях, о службе, о доме.

    Зюбин не скрывал горячих симпатий к гостям, восхищался их научной подготовкой, поведением, эрудицией. В конце беседы, отвечая на вопросы собеседника, разоткровенничался, стал сетовать на свою скромную научную карьеру, высказывать субъективные мнения о положении дел в институте.

    Айрон вначале удивился:

    — Не может быть, мистер Зюбин. Я как раз полагал, что здесь идеальная обстановка...

    — Чть вы, что вы! — перебил его Зюбин. — Это со стороны... а в действительности совсем наоборот. Уж поверьте мне...

    — Ну не расстраивайтесь, мой друг. У вас еще все впереди, — стал успокаивать его собеседник.

    — Я, конечно, не теряю надежды, — после паузы проговорил Зюбин._— Возможно, и мне еще судьба улыбнется.

    — Непременно, мистер Зюбин, непременно! И я поднимаю бокал за вашу счастливую судьбу и ваши научные успехи. — Айрон отпил несколько глотков вина и продолжал: — Как известно, все познается в сравнении. И, слушая вас, я невольно обратился в мыслях к нашей системе... Пожалуй, у нас эти вопросы решаются значительно проще. Каждому сотруднику лаборатории четко определяется проблематика, ну и, конечно, создаются соответствующие условия для работы, устанавливаются сроки. Такая система дает возможность быстро выявить способных, талантливых исследователей и отсеять случайных, бесперспективных.

    — Вероятно, у вас постоянный, давно сложившийся коллектив?

    — Нет, не сказал бы... Вот не так давно взяли, например, двух немцев, приехавших из Западной Германии. И знаете, не ошиблись. Молодые парни, но очень толковые... Тут ведь главное', мистер Зюбин, не гражданство, а светлый ум, способности.

    — Да-а... это верно, — задумчиво согласился Зюбин, не отдавая себе отчета, на что намекает мистер Айрой.

    После отъезда делегации Зюбин часто вспоминал встречи и беседы с Айроном. Особенно зацепилось в мыслях сообщение о западных немцах.

    Па вечерам, просматривая разноцветные проспекты и журналы, целую пачку которых получил от английского коллеги, он не переставал восхищаться.

    В незрелом политическом сознании Зюбина день за днем все чаще появлялась мысль о бегстве за границу.

    И когда он вместе с женой отправился в туристскую поездку в Голландию, его план окончательно созрел.

    ...Он очутился в невзрачной грязной комнатке полицейского участка. Снял шляпу, подошел к барьеру, отгораживавшему стол дежурного офицера, и скороговоркой, волнуясь, проговорил:

    — Я известный советский ученый. Прошу ‘политического убежища.

    Офицер не понял, подозрительно уставился на Зюбина и, вынув изо рта сигарету, что-то спросил по-голландски.

    Зюбин совсем разволновался. Повторил свою просьбу по-английски. Полицейский кое-как понял наконец нервную скороговорку пришедшего и протянул руку, требуя предъявить документы. Зюбин дрожащими руками достал оба паспорта и отдал их полицейскому.

    Тот не спеша, с любопытством пролистал оба документа и, наконец, ткнув пальцем в паспорт жены, спросил по-английски:

    — Жена? Турист?

    Зюбин обрадованно закивал головой и начал было объяснять, что он и его жена уже неделю находятся в Голландии, и что через день они должны улететь обратно в Советский Союз, и что...

    Но полицейский жестом оборвал его и, продолжая тыкать толстым пальцем в паспорт жены, снова опросил:

    — Где?

    Зюбин не сразу понял, что нужно полицейскому. Когда вопрос повторился, он сообразил и, показывая на улицу, подобострастно заговорил:

    — Здесь, здесь она... Она только боится идти сюда...

    Она ждет там, на улице... сейчас придет... ее только позвать бы...

    Офицер что-то сказал полицейскому. Тот проворно выскочил из дежурки.

    Наступила пауза. Зюбин в расстегнутом плаще, взмокший от волнения, продолжал стоять перед невысокой загородкой, а офицер, сдвинув' брови, уставился в паспорта.

    Вскоре вновь загрохотали ботинки полицейского, и он, ввалившись в дежурку, что-то возбужденно стал объяснять офицеру.

    Выслушав доклад, офицер молча вышел из-за загородки, привычным движением поднял руки Зюбина вверх и начал его обыскивать, вынимая 'все из карманов. Затем снял с него подтяжки, галстук, приказал своему помощнику вытащить из ботинок ночного гостя шнурки и отправил Зюбина в полутемную каморку. Заперев дверь, офицер вернулся к столу и взялся за телефон.

    Через час к полицейскому участку подъехал автомобиль. Двое в штатском поднялись в дежурку. Бегло выслушав доклад офицера и ознакомившись с паспортами, увезли Зюбина в тюрьму. После тщательного осмотра одежды и обуви его поместили в камеру, заявив, что утром с ним обстоятельно разберутся.

    Бесконечно долго тянулась для Зюбина эта тревожная ночь. Давно выстраданный в мыслях и мечтах, такой красивый, богатый, счастливый и желанный мир вдруг за считанные часы стал совершенно неузнаваем.

    «Как же так, — в сотый раз горестна задавал себе вопрос Зюбин, — як ним добровольно, со всей душой, со всеми знаниями... Я пришел служить им честно и добросовестно, с великим усердием... а меня... меня в тюрьму?» Он со страхом рассматривал грязные, облупившиеся стены своей камеры, щербатый пол, маленький квадрат окна под потолком с толстой железной решеткой, и сердце его сжималось от тяжелых предчувствий...

    Рано утром Зюбина', осунувшегося за ночь, доставили в кабинет к начальнику тюрьмы. Первую беседу проводил сам генеральный прокурор Амстердама, он же шеф городской полиции, господин Заайер.

    — Итак, господин Зюбин, если я вас правильно понимаю, — сказал он, внимательно выслушав собеседни-%

    ка, — вы давно мечтали вырваться из Советского Союза к нам, в свободный мир...

    — Да, да, господин генеральный прокурор, — торопливо подтвердил Зюбин.

    — Чтобы,—продолжает невозмутимо Заайер,—здесь в полной мере раскрыть свои способности, свой талант...

    — Так точно, — снова подает голос Зюбин.

    — Что же, это похвально! Я могу только приветствовать ваше решение и выразить уверенность, что все ваши мечты сбудутся...

    Прокурор снял телефонную трубку и, набрав номер, долго с кем-то говорил по-голландски. Затем обратился к собеседнику:

    — Господин Зюбин, а где сейчас ваша супруга?

    — Видимо, в гостинице.

    — Что она намерена делать?

    — Я не знаю. Но дело в том, что... что на завтра, девятое октября, назначен отлет всей группы в Советский Союз...

    — Вот я и спрашиваю — она полетит или останется вместе с вами?

    — Я думаю, что... что... — замялся Зюбин. — Она, наверное, полетит домой...

    — Там ее немедленно арестуют и наверняка отправят куда-нибудь на Чукотку!

    — Но чем же она-то виновата?

    — Этот вопрос вы адресуйте, пожалуйста, советским властям. Сейчас главное — спасти вас и вашу жену.

    — Как спасти? От чего?

    — Да будет вам известно, молодой человек, что советское посольство уже вас разыскивает. Да-да! Чтобы потребовать вашей выдачи.

    — Как «выдачи»?

    — Очень просто. Внешне они представили дело так, будто мы здесь насильно, помимо вашей воли, задержали вас и не отпускаем. Но это предлог, ширма, уж поверьте мне, генеральному прокурору. А в действительности идея проста — забрать вас, увезти под конвоем в Москву и отдать под суд.

    Зюбин побледнел.

    — Все зависит от вас, — продолжал наступать Заайер, — если вы, господин Зюбин, твердо и непреклонно решили остаться здесь, с нами, надо действовать, не теряя ни одной минуты.

    — Что же от меня еще требуется?

    — Прежде всего напишите в наше министерство иностранных дел заявление с просьбой предоставить вам политическое убежище. Излагайте поподробнее, особен-.но о причинах.

    Запуганный измышлениями господина генерального прокурора, Зюбин был согласен на все. Он безропотно написал пространное заявление, в котором не поскупился на причины и обстоятельства, «вынудившие» его покинуть Советский Союз и просить у голландских властей убежища.

    .— Теперь, господин Зюбин, — ознакомившись с заявлением, продолжал свои тактические игры Заайер, — вы будете находиться под нашей юрисдикцией, то есть под нашей защитой, и вам не страшны никакие демарши советского посольства. Но остается еще ваша жена, которую, как я понимаю, вы очень любите и, конечно, не желаете причинить ей горе.

    — Конечно, конечно, господин Заайер...

    — Так. вот, чтобы уберечь жену от суда и репрессий, необходимо опередить события и во что бы то ни стало воспрепятствовать ее отлету в Советский Союз.

    — Но она может н-не согласиться.

    — С чем?

    — Остаться... здесь ос-с-статься... господин Заайер.

    — Видимо, она, господин Зюбин, тоже не знает, что ее ждет на родине расправа. И ваша святая обязанность сейчас любыми средствами помочь ей.

    — Что же мне делать? — совсем отчаявшись, проговорил Зюбин.

    — Ну, погодите паниковать, сумеем постоять за вашу жену.

    Заайер снова позвонил и опять долго с кем-то разговаривал.

    — Итак, господин Зюбин, — положив наконец трубку, сказал прокурор, — давайте действовать. Сейчас вы приведете себя в полный порядок — побреетесь, умоетесь и позавтракаете. На это уйдет у вас час времени. Ровно через час вы выступите на пресс-конференции перед журналистами и подробно, не стесняясь в деталях, расскажете о вашей жизни и работе в Советском Союзе, о ваших страданиях там и о том, как вы во имя науки и прогресса избрали наш западный мир, нашу свободу... Далее вы должны заявить, что ваша жена так

    же, как и вы, хочет остаться вместе с вами, что она передала в этих целях через вас свой паспорт, но что советские представители захватили ее силой, когда она вернулась в гостиницу за своими туалетами. Я просил бы вас поступать в соответствии с моими рекомендациями. Поверьте, это в ваших интересах и особенно в интересах вашей жены, понятно? А что касается некоторой натяжки, то она совсем не повредит, а лишь заставит советских представителей во избежание международного скандала не поднимать шума и не только оставить в покое вас, но и не чинить никаких препятствий вашей супруге.

    Через час Зюбин выступил в полицейском управ- > лении перед группой приглашенных корреспондентов голландских и западных реакционных газет и журналов.

    Он зачитал составленное от его имени в ведомстве шефа полиции специальное заявление и с помощью самого Заайера ответил на вопросы.

    Один не в меру любопытный корреспондент поинтересовался, где проживает в настоящее время Зюбин. Тот вначале замялся, не зная, что отвечать. Затем вынужден был сказать, что ночь провел в тюремной камере. Его ответ вызвал заметное оживление. Тогда поднялся сам Заайер.

    — Господа! — сказал он. — Поскольку не исключены, а, наоборот, вполне,вероятны не только политические инсинуации, но и прямые провокационные действия со стороны советского посольства, небезопасные для здо'ровья и благополучия нашего дорогого гостя, мы вынуждены были, естественно, в качестве временной меры поместить господина Зюбина в здание тюрьмы, которая, как известно, надежно охраняется. Однако в самые ближайшие часы господин Зюбин будет переведен в комфортабельную квартиру, где сможет в любое время принять представителей прессы...

    По окончании пресс-конференции Заайер пригласил «дорогого гостя» к себе в кабинет.

    — Господин Зюбин, — усаживая его в кресло, начал Заайер, — должен вам сказать, что вы вели себя молодцом. Я хотел вас серьезно предупредить:    моя служба получила неопровержимые данные о том, что сотрудники советского посольства намерены любыми средствами захватить вас и вывезти в СССР.

    — Что же прикажете делать? — устало спросил Зюбин.

    — Ничего особенного. Ваше заявление и выступление на пресс-конференции, которое опубликуют наши вечерние газеты, несколько охладят их горячие головы. Но во избежание каких-либо непредвиденных акций, особенно накануне и в день отлета группы из Голландии и полного обеспечения вашей неприкосновенности, я прошу вас пока оставаться... — Заайер помедлил, пытаясь смягчить фразу, •— в той же комнате, где были...

    — Как, опять в тюрьму? — дрогнувшим голосом ■ произнес Зюбин.

    — Да, это пока единственное надежное для вас место.

    Вскоре Зюбина вновь водворили в тюремную камеру, предварительно изъяв подтяжки, галстук и шнурки.

    ...Ночь на девятое октября, когда был назначен отлет советских туристов, шеф полиции провел тревожно. Сон не шел. Он, коротая время, снова и снова перебирал в памяти узловые позиции предстоящей операции.

    «Значит, так... По словам Зюбина, его супруга имеет намерение остаться у нас. Это очень хорошо... Допустим, в посольстве ее могли запугать и настроить на отъезд. Это плохо... Но, во-первых, в наших руках ее паспорт, который мы будем ей вручать с глазу на глаз, без свидетелей, в отдельном помещении... Следовательно, будем иметь возможность ее обработать. Во-вторых, у нас ее дражайший супруг... По нашей команде он немедленно пустит в дело свои супружеские чары, и она, как все женщины на свете, конечно, не отважится на разлуку с мужем. А на непредвиденный случай — во главе операции сам начальник полиции аэропорта Фелтман. От этого верзилы с пудовыми кулачищами еще никто не уходил. Не вырвется и эта русская... Да и сам прием-то не сложен: зайдет мадам за паспортом, а у выхода два молодца из фелтмановской гвардии. И птичка в клетке! А затем на полную мощь радио, телевидение, прессу, кинохронику... И привет вам, советские послы и посланники, от самого шефа полиции и генерального прокурора Амстердама г-на Заайера...»

    Утром он был невыспавшийся, усталый, разбитый. Но — служба! Тем более в такой знаменательный день!

    Из рассказа членов советской туристской группы

    «...9 октября, как было, запланировано ранее, наша туристская группа из семнадцати советских граждан, среди которых была и кандидат наук О. И. Зюбина, должны были вылететь с амстердамского аэродрома Схипхол на Родину.

    Утром мы направились на аэродром. Проводить нас прибыло несколько сотрудников советского посольства. Подъезжая к аэродрому, мы увидели большие наряды голландской полиции и жандармерии, оцепивших аэродром и близлежащую местность. У подъезда аэродрома толпились корреспонденты газет, радио, телевидения и кинохроники...»

    Советские туристы и сопровождающие их лица, выйдя из автобуса, направились к контрольно-пропускному пункту. Стоявший там начальник полиции аэропорта Фелтман, выполняя указания Заайера, предложил Зю-биной пройти в отдельную комнату за своим паспортом. Дверь в комнату была предусмотрительно открыта, и на пороге маячили два дюжих жандарма. Ольга Ивановна вежливо заявила, что согласно обещаниям голландского МИДа паспорт ей должен быть возвращен немедленно и без всяких формальностей, и отказалась следовать за Фелтманом. Последний в более резкой форме повторил свое требование, заявив, что в противном случае паспорт останется в полиции, и, следовательно, она не сможет вылететь из Голландии. Тогда Зюбина и несколько туристов и посольских работников решили вместе пойти за ее паспортом. Когда они приблизились к двери, полицейские набросились на Зюбину, пытаясь отделить ее от остальной группы и силой втолкнуть в комнату. Но Ольга вырвалась от полицейских и вбежала в помещение представителя советского Аэрофлота. Официальное служебное представительство было защищено от полицейских посягательств статусом неприкосновенности, и жандармы, не решаясь на открытый разбой, плотным кольцом окружили помещение. Взбешенный происшедшим, Фелтман истерически орал: «Все равно ни при каких обстоятельствах Зюбина не будет допущена к самолету!»

    Советские дипломаты созвали на аэродроме летучую пресс-конференцию, на которой Ольга Ивановна четко и ясно изложила голландским и иностранным журналистам свое твердое решение возвратиться на Родину. Отвечая на один из вопросов, она сказала:

    — Да, я совершенно добровольно покидаю своего мужа здесь, в Голландии, хотя я его люблю, прожила с ним дружно десять лет и собиралась прожить всю жизнь. Но я уезжаю из Голландии потому, что у меня есть Родина и я верю, что муж рано или поздно осознает свою ошибку и вернется в Советский Союз.

    Обстановка начинала принимать для организаторов «операции» плохой оборот.

    На аэродроме были приостановлены все международные полеты. Радио и телекомментаторы не знали, что делать. Кинохроника бездействовала. Представители прогрессивной прессы набрасывали тезисы статей о сенсационном провале очередной антисоветской затеи.

    Советские дипломаты заявили решительный протест по поводу провокационных действий голландской полиции и потребовали немедленного прекращения издевательств над О. И. Зюбиной.

    Протест возымел действие. Вскоре на аэродром Схипхол прибыл сам Заайер. Он решил лично разобраться в обстановке и принять необходимые меры к успешному завершению начатой операции. Полагая, что главная осечка произошла из-за нерасторопности Фелтмана и его молодчиков («Черт бы их побрал, ротозеев!») и нерешительности самой Зюбиной («Безусловно, запугана до предела!»),, Заайер прежде всего потребовал личной встречи и беседы с ней. Он был уверен, что ему, как генеральному прокурору, Зюбина смело заявит о своих истинных намерениях...

    Заайера проводили в помещение советского Аэрофлота.

    — Я генеральный прокурор и шеф амстердамской полиции Заайер, — усаживаясь в кресло, представился он Зюбиной.

    Ольга Ивановна назвала себя.

    — Видите ли, мадам Зюбина, сейчас, когда решается ваша судьба, очень важно, я подчеркиваю, — Заайер поднял вверх указательный палец, — очень важно действовать не по указке извне, не под чужим, так сказать, давлением, а по велению своего разума, своей души...

    — Господин Заайер, я не понимаю, о чем вы говорите.

    — Если вас запугали, если вы в силу страха и отчаяния не отваживаетесь открыто заявить о своем горячем желании остаться в нашем свободном мире и вместе с мужем обрести счастливую, богатую жизнь, то знайте, — Заайер нарочно повысил голос, чтобы было слышно всем находившимся в комнате, — что в моем лице вы имеете надежного защитника. И стоит вам сказать: «Я остаюсь!» — как никто не посмеет вас тронуть пальцем! Клянусь вам честью шефа, полиции и генерального прокурора!

    Заайер с важным видом оглядел присутствующих, он предвкушал победу...

    — Ах, вот вы о чем, господин генеральный прокурор, — тихо проговорила Ольга Ивановна. — Я и вправду подумала, что вы, блюститель порядка и страж закона, действительно прибыли сюда, чтобы защитить меня. Только от кого? От этой бандитствующей полицейской братии? Или от советских людей — моих соотечественников и друзей?

    — Но... п-п-позвольте...

    — Не позволю, господин прокурор, — голос Ольги Ивановны зазвенел гневом и возмущением, — я не по,-зволю вам и вашим жандармским,молодчикам продолжать свое гнусное дело. Я требую немедленно снять эту осаду и вернуть мне советский паспорт!

    Шеф полиции побледнел, замер на мгновение, но тут же взял себя в руки и строго переспросил:

    — Что вы сказали?

    Ольга Ивановна, отчетливо выговаривая каждое слово, громко повторила:

    — Я требую, чтобы вы немедленно сняли полицейское оцепление и возвратили мне паспорт!

    Заайер медленно встал с кресла. По его приказанию привели Зюбина, заранее доставленного на аэродром и проинструктированного самим прокурором.

    «Я обратила внимание, что его ввели в комнату, словно больного, под руки. Он был очень бледным и возбужденным. Остановившись у входа, он растерянно смотрел на меня и что-то тихо и не совсем разборчиво говорил о наших чувствах, о нашей семейной жизни. Я молча наблюдала эту сцену...»

    (Из рассказа О. Й. Зюбиной)

    Ольга Ивановна сделала шаг к Зюбину, и, рассмотрев наконец его повнимательней, не сдержалась, и со страхом и слезами в голосе воскликнула:

    — Дима, почему ты в таком ужасном виде? Ты в мятой сорочке... без галстука... и даже без шнурков на ботинках,.. Что с тобой, Дмитрий?

    Зюбин несмело поднял на нее глаза, но тут же опустил их и тихо ответил:

    — Все сняли, Оля, в полиции. Боятся, что я повешусь...

    Пытаясь подтолкнуть раскисшего Зюбина к более активным действиям, Заайер громко изрек:

    — Мадам Зюбина... , Вот вы теперь мужу повторите, что отказываетесь от него!

    Ольга Ивановна негодующе посмотрела на Заайера и сказала:

    — Напрасно, господин прокурор, вы бередите его раны... Я отвечу мужу: я по-прежнему люблю тебя, Дмитрий, и не отказываюсь от тебя. Но, повторяю, у меня есть Родина, которую я люблю беспредельно. И настанет время, когда ты поймешь, какую чудовищную ошибку совершаешь.

    Чувственного воздействия, как предполагал Заайер, не получилось. Зюбина не бросилась в объятия своего мужа и таким образом не выразила желания остаться в «свободном мире».

    Заайер распорядился увести Зюбина. Ольга Ивановна хотела подойти проститься с мужем, но полицейский грубо загородил ей дорогу. Взяв под руки вконец обессилевшего Зюбина, они повели его к выходу.

    Заайер дал указание вернуть О. И. Зюбиной паспорт.

    Советские туристы, попрощавшись с сотрудниками советского посольства, поднялись на борт воздушного лайнера.

    Шеф полиции был взбешен:    такого    грандиозного

    скандала он не помнил за все тридцать лет своей службы в полиции.

    Собрав подчиненных в одном из кабинетов аэровокзала, он устроил им свирепый разнос. Особенно досталось Фелтману, лично отвечавшему за операцию.

    Затем приказал привести к нему Зюбина.

    — Ну-с, уважаемый, что вы мне теперь скажете? — строго спросил генеральный прокурор.

    Подавленный всем происшедшим, Зюбин растерянно стоял перед ним.

    — Я спрашиваю, — повышая голос, снова заговорил Заайер, ■— что вы имеете сказать?

    Зюбин продолжал молчать, не в силах оторваться от своих невеселых мыслей,

    — Я вас предупреждал вчера, что вашу жену увезли в советское посольство. Вероятно, там не срдели сложа руки. И это видно по ее поведению. Она так была запугана, что шагу боялась ступить одна. Вот почему я распорядился срочно вас доставить на аэродром, надеясь, что вы, как муж, как глава семьи, как любимый ею человек, сможете подействовать на нее, развеять ее страхи и убедить остаться в нашей свободной стране... Но вы оказались просто мальчишкой... Вы бормотали всякую чушь вместо прямого и строгого разговора и эмоционального воздействия.

    Генеральный прокурор помедлил немного и продолжал:

    — Знаете, господин Зюбин, откровенно говоря, у меня начинает возникать мнение, нет ли умысла в ваших нерешительных действиях на аэродроме, уж не передумали ли вы случайно сами...

    — Что вы, что вы... — проговорил Зюбин.

    — А то ведь мы никого силой не держим. У нас полная демократия. Нравится — добро пожаловать, не нравится — до свидания. Если есть сомнение — мы вас мигом доставим в советское посольство. А там разговор короткий — за все содеянное Москва отпустит вам что-нибудь с десяток лет на раздумье, и...

    — Нет, нет, господин Заайёр. Я твердо решил остаться у вас и отдать все свои силы и знания науке.

    — Что ж, поживем — увидим. Только должен предупредить, что во избежание каких-либо фокусов е вашей стороны, а главное, возможных происков со стороны советского посольства я вынужден оставить вас еще на несколько дней в тюремной камере...

    ...Медленно ползло время. Только на четвертый день его вывели из камеры и. сопроводили вначале в тюремную баню, затем к парикмахеру и, переодев в чистый костюм, доставили в кабинет к начальнику тюрьмы.

    Там его уже ждали. Начальник тюрьмы, бегло поинтересовавшись самочувствием Зюбина, представил ему двух в штатском.

    — С вами, господин Зюбин, хотят побеседовать ответственные чиновники нашего министерства иностранных дел — господин Костер и господин Гляубер.

    Прибывшие поочередно кивнули Зюбину головой. Он, в свою очередь,- ответил тем же.

    — Обстановка сейчас, господин Зюбин, — продолжал начальник тюрьмы, — заметно разрядилась, и опасения за вашу безопасность значительно рассеялись. Поскольку беседа с представителями МИДа будет, видимо, продолжительной, мы решили, что ее лучше вести в другой, более удобной обстановке, чем здесь, в моем заведении.

    ...Они начали с обильного завтрака. Зюбин, изголодавшись на тюремцом пайке, с большим аппетитом поглощал еду и питье. В неторопливой беседе дипломаты выслушали хорошо им уже известный автобиографический рассказ Зюбина и причины, побудившие его избрать «свободный мир».

    Богатая обстановка, вкусная еда, сдобренная вином, интеллигентные собеседники настроили Зюбина на оптимистический лад. Зюбин приободрился и стал весьма разговорчивым и откровенным.

    Но дипломатов менее всего интересовали душеизлия' ния собеседника, мечты о его научных планах, новых открытиях, почете, славе.

    — Господин Зюбин, — интересовался Гляубер, —« расскажите более подробно о дислокации известных вам научных учреждений, их назначении, тематике научных проблем...

    И Зюбин обстоятельно выкладывал все, что знал.

    Подробно его расспрашивая, дипломаты весьма активно оперировали невесть откуда появившимися у них карточками-бланками с краткими сведениями и фото-графиями на отдельных сотрудников некоторых научны* учреждений.

    Когда заметно стемнело, Костер, как старший сказал:    ч

    — Господин Зюбин. Мы неплохо потрудились, и на сегодня, пожалуй, довольно. Да и вам передохнуть не вредно.

    — Да я не очень ведь...

    — Ну-ну, мой друг, — покровительственно похлопал его по плечу Костер, — еще успеется. Итак, до послезавтра. А чтобы вы не скучали, попрошу вас завтра аккуратнейшим образом описать все, о чем мы с вами здесь говорили. И пожалуйста, побольше подробностей. Нас интересуют даже мельчайшие детали.

    Дипломаты, убрав свои блокноты, стали прощаться.

    — Да-а, господин Зюбин! Я полагаю, что вы не будете возражать против того, чтобы пожить в этой комфортабельной квартире, а?

    — Что вы, что вы, конечно... я так рад... так благодарен...    .

    — Ну и превосходно. Только хотелось бы просить вас побыть немного.затворником. Не спешн-те на улицу. Там могут произойти нежелательные встречи. А это вам сейчас ни к чему. Для вашего обслуживания и связи с внешним миром вместе с вами здесь будут находиться два этих симпатичных парня. Один из них, вот этот, Схенк, вполне прилично изъясняется по-русски.

    Весь следующий день Зюбин трудился не покладая рук. А когда появились дипломаты, он с чувством исполненного долга положил перед ними на стол пачку исписанных листов.

    Раскрывая известные ему секреты, Зюбин совершил прямое преступление против Советской страны, что и позволило Костеру и Гляуберу действовать более открыто, без излишних церемоний. На последующих встречах они прямо ставили вопросы о получении от Зюбина разведывательных сведений, касающихся промышленного потенциала Советского Союза, его оборонных объектов и Вооруженных Сил.

    В один из дней вместе с голландскими разведчиками пришли еше двое.

    — Это наши заокеанские друзья, господа Саймонс- и Смит, — представил их Костер, — они квалифицированные специалисты в ряде научных областей и прибыли, чтобы лично повидаться с вами и побеседовать.

    «Значит, я еще чего-то стою, — подумал Зюбин. — Возможно, читали мои научные статьи... Может быть, сделают интересное предложение...»

    Однако гостей интересовала лишь одна ведомственная тема: они разложили перед Зюбиным крупномасштабную карту советского Урала и бесцеремонно потребовали указать местонахождение оборонных промышленных объектов, подробно описать внешний вид отдельных сооружений, сообщить сведения об известных ему воинских частях, их личном составе, вооружении.

    ...Кончался пятый месяц пребывания Зюбина в «свободном мире». Все это время с ним работали голландские «дипломаты», которых интересовали лишь секретные данные о Советской стране. Было над чем задуматься.

    «...Я понял наконец, л какую страшную трясину попал. Я не имел здесь ни дома, ни настоящей работы, ни семьи, ни друзей. Ценой дальнейшего предательства и унижения я в лучшем случае мог получить какую-нибудь третьесортную работу. Где уж тут до экспериментов, исследований, научных открытий... Я не только осознал, но почувствовал каждой своей клеточкой, что значит наша Советская страна, что значит моя Родина, которая дала мне и жизнь, и прекрасное образование, и любимую работу, и добрый, отзывчивый коллектив, и родных, близких мне людей, которых я так легко и бездумно предал...»

    (Из показаний Зюбина)

    Он не желал больше оставаться в этом «свободном», насквозь лживом мире, не хотел быть игрушкой в руках разведывательных органов и зарабатывать себе на жизнь предательством и антисоветской клеветой.

    24 марта, после пятимесячных скитаний на чужбине, он явился в советское посольство в Гааге и попросил отправить его на Родину.

    Генеральный прокурор, получив это известие, был взбешен. Он немедленно отправился к руководителям разведывательного ведомства и в повышенных тонах обвинил их в неправильном использовании Зюбина. Однако это не разрядило обстановки.'И чтобы как-то избежать надвигающегося скандала, спустить его на тормозах, Заайер приводит в действие все пружины полицейского механизма и негласной службы. Лично, без свидетелей, с глазу на глаз он беседует с Зюбиным в министерстве иностранных дел. В течение трех часов он выясняет, убеждает, умоляет, сулит золотые горы, пугает советской тюрьмой. Но Зюбин твердо стоит на своем. И господин Заайер, по сообщению голландской газеты «Де телеграф», вынужден был официальйо заявить:

    — Я убедился в том, что г-н Зюбин совершенно добровольно обратился в советское посольство и совершенно добровольно покидает нашу страну.

    Однако Заайер еще не терял надежды, что все уладится. И до последней минуты — пока Зюбин не ступил на трап самолета — хранил во внутреннем кармане своего вицмундира его советский паспорт.

    — Зюбин — человек увлекающийся. Я полагал вполне возможным, что в самый последний момент он может изменить свое решение. Если бы он хоть на миг заколебался, я бы немедленно использовал свою власть, — скажет потом генеральный прокурор корреспонденту той же газеты.

    Но напрасно ч3аайер тешил себя надеждами. Не заколебался Зюбин, не изменил своего решения. Как свидетельствовала «Де телеграф», Дмитрий Зюбин казался радостным, когда проходил в помещение советского Аэрофлота, а затем в самолет.

    Из следственной хроники

    24 марта, после пятимесячного пребывания за границей, в советское посольство в Нидерландах добровольно, с повинной явился гражданин Зюбин Д. С., отказавшийся вернуться на Родину в октябре месяце прошлого года в Амстердаме, во время поездки за границу в составе туристской группы.

    26 марта Зюбин прибыл в Советский Союз.

    ...Мое настоящее имя — Кошелев Леонид Васильевич. Родился в 1929 году в Севастополе. Отец умер. Мать, разъезжая по городам Крыма, занималась спекуляцией. Была арестована и осуждена к длительному сроку заключения.

    До 1945 года я воспитывался в детских домах и трудовых колониях. Затем меня определили на завод, но работать не захотел и, связавшись с воровской шайкой, стал заниматься кражами.


    В результате общения и бесед с иностранными моряками и туристами, под воздействием зарубежной радиопропаганды, а также ввиду собственной неустроенности, неизбежного наказания за воровство я стал вынашивать изменнические намерения. Через некоторое время познакомился с таким же, как я, бродягой Волошенов-ским и вместе с ним стал готовиться к бегству за границу.

    (Из протокола допроса агента иностранной разведки «Леонида»)

    ...Моя настоящая фамилия — Волошеновский. Иван Николаевич. В 1934 году пошел в школу. Тогда мы жили в Крыму, в поселке Биюк-Он-лар. Весной 1941 года учебу бросил, стал скитаться. Свя-

    зался с уголовным элементом, занимался мелкими кражами. Меня неоднократно задерживали, направляли в детские дома, но я каждый раз убегал «на волю». В период немецкой оккупации Крыма вернулся в Бинж-Онлар к матери.

    Затем снова стал бродяжничать, занимаясь кражами, мошенничеством. К этому времени относится мое знакомство с одним из репатриантов из английской зоны оккупации Германии, бывшим немецким пособником Пименовым, который внушал мне антисоветские настроения и усиленно склонял к бегству за границу. Я жил на краденое — иногда богато, а чаще впроголодь, в любое' время мог попасть в тюрьму. Мысль бежать за границу, где, по рассказам Пименова, для всех богатая, легкая и веселая жизнь, все больше и больше овладевала мной. И когда судьба столкнула меня с вором Кошелевым, мы быстро нашли общий язык.

    (Из протокола допроса агента иностранной

    разведки «Ивана»)

    * *

    *

    Они лежали в густых зарослях кустарника недалеко от турецкой границы. Лежали давно, с самого рассвета. Почти не двигались и лишь иногда с великой осторожностью разминали затекшие части тела. Мучил голод, хотелось курить...

    Около трех часов ночи, когда начался дождь, они поднялись и, ступая след в след, медленно двинулись к границе. Ориентируясь по силуэтам деревьев и компасу, достигли проволочного заграждения. Натренированным движением надкусили нижнюю нитку и один за другим протиснулись в образовавшееся отверстие. Затем, припав к земле, поползли вперед. С трудом преодолели вязкую от дождя контрольно-следовую полосу. Еще один бросок, и очи, грязные и промокшие до нитки, встали на «райскую» землю. Наконец-то!

    После полудня, изрядно поплутав под палящими лучами солнца, добрались до какого-то селения. С трудом объяснили местным жителям, что они «с той стороны». Через некоторое время прибыла автомашина, и под конвоем двух солдат их доставили в город, в«жандармское управление. Там их обыскали, покормили арестантским

    ужином и водворили в мрачные одиночки с тусклыми оконцами под потолком.

    Потянулись долгие, изнурительные допросы. Жандармские офицеры, пытаясь разоблачить в беглецах советских разведчиков, требовали назвать пароли, явки, адреса... Наконец, поверили, что «гости» не имеют никакого отношения к советской разведке, — были они малограмотными и трусливыми. Допросы кончились.

    Заросшие, немытые, в порванной одежде, они наконец встретились «на свободе» — в кузове крытого брезентом грузовика. Пришибленные мрачной тюремной обстановкой и допросами, они не проявили большой радости и покорно заняли указанные охраной места.

    Машина тронулась. Часа через два они былй в лагере для перемещенных лиц. Им определили -номер барака, команду и нары с рваным, засаленным тюфяком. «Райская» жизнь продолжалась. Подъем. Тощий завтрак. Работа в каменных карьерах под палящими лучами солнца. Обед и снова работа до позднего вечера. И так изо дня в день, из месяца в месяц. Пытались бежать. Поймали. И снова лагерь. Снова тяжкая работа, беспросветное бытие...

    Лишь через год удалось вырваться из-за проволоки. Начались скитания. За короткое время они испробовали немало «профессий» — от чернорабочих до «специалистов» по очистке помоек и выгребных ям. Обтрепанные, без денег, без всяких прав, с утра до вечера они копались в отбросах, лишь бы не умереть с голоду.

    Наконец случайно познакомились с белоэмигрантом, неким Александром Перуанским. Узнав, что они русские, бежавшие из Советского Союза, Перуанский пригласил их в трактир и, угостив, обстоятельно расспросил. Через несколько дней представил беглецов одному иностранному «корреспонденту», Рональду Отто Болен-баху, промышлявшему поисками «живого» товара. Стив, как он себя назвал при знакомстве, работал в свое время помощником военно-морского атташе одного из иностранных посольств в Москве и свободно владел русским языком. Беседуя с каждым в отдельности, он подробно выяснил их биографии, расспросил о причинах и обстоятельствах бегства, оценил пригодность «клиентов» к шпионажу и диверсиям против Советской страны. Затем куда-то исчез...

    Вскоре оба его крестника оказались совсем без работы: заросшие лица и грязная рваная одежда настораживали работодателей, их гнали отовсюду. Жизнь превратилась в настоящую каторгу.

    Когда они совсем отчаялись, или, как считала разведка, окончательно «созрели», Стив объявился снова. Он, конечно, не выпускал свои жертвы из виду. Поднаторевший на грязных комбинациях вербовщик хорошо освоил такие приемы. Он специально усугублял вокруг намеченных жертв невыносимую обстановку, зная, что вскоре кандидаты не только заглотят вербовочный крючок, но и воспримут его как великую благодать.

    Расчет был точным. Когда изменники, вновь приглашенные Стивом «поговорить по душам», появились в одной из задних комнатушек дешевого трактира и увидели на столе жаркое и бутылку виски, глаза их засветились животной радостью.

    Измученные до предела скитаниями по чужой земле, бездомные, раздетые и вечно голодные, «гости» жадно глотали еду, преданно глядя на благодетеля. Тот говорил «по-отечески». Вначале расспросил о житье-бытье. Со слезами на глазах они стали наперебой жаловаться на свою горькую судьбу.

    Стив внимательно слушал, подливая в стаканы спиртное, «искренне» сочувствовал им, высказывал надежду, что это временно и все образуется.

    — Разве у вас нет здесь друзей, которые бы позаботились о вас, — успокаивал их «корреспондент». — Разве я могу вас бросить в беде?

    Захмелевшие «друзья» видели в Стиве своего единственного спасителя.

    — Вы можете получить и вкусную пищу, и теплое чистое жилье, и деньги, и даже женщин...

    — Не может быть!

    — Может, все может быть! Конечно, не даром, друзья мои, не за так... — Стив помедлил, внимательно вглядываясь в собеседников. «Кажется, рыбка уже на крючке...» И смело открыл карты: — Вам, друзья, придется только совершить небольшую и... вполне безопасную поездку в знакомые вам с детства края... Ну кое-что там, конечно, сделать и вернуться. Тогда и заживете...

    Намек был весьма прозрачным. В затуманенном алкоголем сознании мелькнула было мысль о тяжкой шпионской доле, но тут же погасла под тихий, «задущев-ный» голос Стива, живописавшего легкую «работу» и веселую жизнь.

    — Но мы же ничего не умеем делать!

    — Это, друзья мои, не ваша забота, — успокоил их вербовщик. — Вас всему как следует научат, всем обеспечат, доставят куда надо и встретят на обратном пути...

    Как и предполагал Стив-Боленбах, жертвы недолго сопротивлялись.

    Подписав заранее припасенные предусмотрительным и аккуратным «благодетелем» письменные обязательства служить «верой и правдой» разведывательным органам, они получили деньги и соответствующие указания о времени и месте очередной встречи.

    Через три дня «новобранцы» прибыли вместе со Стивом в столичный аэропорт и под вымышленными фамилиями вылетели в Западную Германию. Там их уже ждали.

    ...«Учебное» заведение находилось под Мюнхеном в местечке Бад-Верисгофен. В комнатах большого трехэтажного дома, в специально оборудованных классах «курсанты» осваивали разнообразные шпионско-диверсионные навыки.

    В обстановке военной истерии их «хозяевам» требовались сведения о Советской Армии, о военно-промышленном потеш|йале, о местах дислокации оборонных предприятий, стартовых площадок; им нужны были диверсионные акты, ослабляющие силу и мощь Советских Вооруженных Сил, сеющие панику среди населения.

    Задачи эти, по мнению разведки, могли быть решены лишь с помощью хорошо обученных и нелегально заброшенных в различные районы СССР шпионов и диверсантов.

    Помимо «теоретического» курса, агенты получали обширную практическую подготовку. Их учили радиоделу и стрельбе, на специальном полигоне они постигали навыки разрушения железнодорожных путей, мостов, заводских труб и т. п.; они решали комплексные задачи при ночных выбросках с парашютами по маскировке, ориентированию на незнакомой, местности и выходу в заданный квадрат; их обучали приемам нападения, на часовых, нанесению смертельных ударов ножом, камнем, ладонью, они настойчиво осваивали подделку и изготовление различных советских документов, шпампов, печатей.

    В системе обучения не последнее место занимала воспитательная работа. «Хозяева» стремились добиться «идейности» агентов. В этих целях использовался большой арсенал средств, приемов, способов их оболванивания. На специальных политических занятиях агентам настойчиво вбивалась в голову мысль о неизбежности войны между США и СССР и установлении мирового господства американцев; им преподносилась самая низкопробная клевета на советскую действительность/Их возили в трактиры и публичные дома, углубляли их уголовные пороки, поощряли пьянство, разврат, драки; им сулили богатые вознаграждения после выполнения раз-ведзаданий.

    Через полгода воспитанники постигли основной курс «науки». Каждый обрел новое, «советское» лицо, удостоверяемое сфабрикованным паспортом, военным билетом и различными справками с подписями, штампами -и печатями; каждый вжился в свою новую «биографию», усвоил задание, изучил район действия, маршрут возвращения из СССР, пароли и явки для связи с разведкой.

    Агент «Леонид» превратился в гражданина Коновалова Леонида Ивановича, 1925 года рождения, -жителя города Киева, кладовщика кондитерской фабрики. Агент «Иван» отныне Значился гражданином Высотским Владимиром Николаевичем, 1924 года рождения, жителем города Киева, рабочим сушильного цеха той же фабрики. Для безопасных разъездов по стране оба получили справки, что находятся в очередном отпуске.

    В соответствии с заданием шпионы получили портативную приемопередающую радиостанцию с запасными деталями, аккумуляторы, антенну, наушники, кварцы, шифровальные и дешифровальные блокноты, топографические карты, компасы, фотоаппараты, бинокли.

    Их обеспечили автоматами, пистолетами, гранатами, ножами и специальными стреляющими авторучками, в которые вместо пера и чернил был вмонтирован боевой механизм с патронами, начиненными сильнодействующим слезоточивым газом. Каждому выдали ампулу с цианистым калием для самоубийства на случай задержания органами государственной безопасности. Снабдили продуктами питания, не поскупились на деньги: агенты получили по нескольку тысяч рублей.

    ...В праздничную первомайскую ночь «Леонида», «Ивана» и «Владимира» выбросили над цуманским лесным массивом, в районе города Ровно.

    Благополучно приземлившись, шпионы закопали парашюты, взвалили на плечи рюкзаки с оружием, радиосредствами и провизией, подвязали к обуви специальные пакеты с «антисобакином» и, поставив на боевой взвод автоматы, двинулись по лесному бездорожью.

    Шли несколько часов, не останавливаясь, петляя среди бурелома, лесных болот и топей. С наступлением рассвета забрели в лесную чащу и в полном изнеможении повалились на землю.

    Проснувшись, передали в разведцентр короткую радиограмму. И“ снова в путь. Скоро набрели на какое-то село. Один пошел на разведку, двое укрылись на опушке, готовые автоматной очередью скосить любого преследователя.

    Уточнив свое местонахождение, заметно оживились и повеселели: от места выброски они оторвались более чем на -20 километров, а лесные топи и болота надежно скрыли их следы. Теперь можно было приступать к заданию.

    Шпионы молча расстались, «Владимир» пошел на юг,' к Клевани, двое других повернули на северо-запад, к Маневичам.

    Через два с половиной месяца чекисты захватили «Владимира» в одном из приграничных районов на юге страны. Под давлением улик он дал подробные показания о разведывательной школе, полученных от иностранной разведки заданиях и переброшенных одновременно с ним в СССР агентах. Начался предметный розыск «Леонида» и «Ивана».

    Но с какой легендой и документами эти шпионы прибыли на советскую землю? Куда направились? Что за задания получили от разведки?

    ...Используя «Владимира», чекисты восстановили маршрут шпионов от приземления до места, где они расстались.. Тщательно просмотрели, прощупали большой участок леса и после долгих и настойчивых поисков нашли тайники «Леонида» и «Ивана». В чащобе лесного массива «Мощанинца», в двух ямах, на метровой глубине были обнаружены радиостанция и генератор с педальным приводом, антенна, кварцы, шифровальные и дешифровальные блокноты, консервы, пищевые концентраты, медикаменты. Поблизости оказались следы недавнего костра, замаскированные дерном пустые консервные банки, такие же, как в яме, окурки, лежка из еловых ветвей.

    Это позволило предположить, что база действующая и что рано или поздно вражеские агенты вновь здесь появятся. За базой установили тщательное наблюдение. Однако ни на минуту не прекращается их розыск и в других районах нашей страны, начатый еще в ту праздничную первомайскую ночь. Как ни хитрила тогда вражеская разведка, бдительные пограничники обнаружили пролет воздушного нарушителя. Были сделаны соответствующие расчеты, и на предполагаемых маршрутах чекисты организовали поиск возможных агентов-парашютистов. Когда же одной из оперативно-поисковых групп удалось перехватить их шифрованную радиограмму из Цуманского леса, розыск был максимально активизирован. Лишь изворотливость шпионов, быстрый уход от места приземления и постоянные разъезды по стране позволили им на какое-то время запутать свои следы. Но время уже работало против них. Чекисты умело отбирали из различных событий и сообщений все, что могло иметь отношение к действиям вражеских агентов, и постепенно в штабе розыска накапливались необходимые данные, вырисовывались шпионский почерк, районы их действия. Круг начал сжиматься.

    И все-таки найти «Леонида» и «Ивана» было чрезвычайно трудно. Разойдясь с «Владимиром», они взяли курс на северо-запад. В глухой лесной чаще устроили базу — закопали в ямы радиостанцию с генератором, автоматы и патроны, гранаты, карты, деньги, продукты. С собой взяли по два пистолета с запасными обоймами, стреляющие ручки, крупные суммы советских денег, документы, компасы, ножи, ампулы с ядом. В целях предосторожности шли снова лесными тропами. На станции Маневичи, что на ветке Коваль — Сарны, сели на первый попавшийся поезд и на следующее утро оказались в Житомире.

    Так, за одни сутки они сумели далеко уйти и, используя сфабрикованные разведкой документы, начали свой преступный путь по нашей стране.

    Выдавая себя за активно отдыхающих отпускников, они разъезжали по городам, пытаясь собирать шпионские сведения о дислокации войсковых частей и особо важных объектов, добывать подлинные советские документы, выискивать отдельных политически и морально неустойчивых граждан для враждебной идеологической обработки и склонения к измене Родине.

    Кое-что им удалось сделать. Наблюдая, они собрали секретные данные о расположении двух военных аэродромов, промышленном объекте, выполняющем оборонные заказы, о боевых кораблях Черноморского Военно-Морского Флота. Они завязывали знакомства, даже жили у отдельных сердобольных и доверчивых граждан по нескольку дней без предъявления документов. Более того, пользуясь ротозейством местных работников, они, осмелев, останавливались по поддельным паспортам, словно полноправные советские граждане, в гостиницах и Домах колхозников.

    Из протокола допроса агента иностранной разведки «Леонида»

    ...Вопрос: Когда вы прибыли в Симферополь? Где там проживали и чем занимались?

    Ответ: В Симферополь мы приехали в середине мая и пробыли там три дня. Вначале попытались найти частную квартиру, но наступил уже отпускной сезон, и на короткий срок нас никто пускать не хотел. На местном рынке нам порекомендовали обратиться в Дом колхозника. Мы пришли туда. Понаблюдали, как дежурный администратор, не глядя толком в документы, оформлял всех желающих остановиться в Доме колхозника. Предъявили наши паспорта, заплатили деньги и поселились в чистом, светлом номере на двоих. Устроившись с жильем, мы в течение нескольких суток разгуливали по городу и его лригородам, ходили по кафе и ресторанам, смотрели кинофильмы. Имели в виду с кем-нибудь познакомиться, но не рискнули, опасаясь, что можем на первых порах пребывания в СССР вызвать чем-нибудь подозрение и провалиться.

    ...Как ни тяжелы были преступления «Ивана» против Родины, как ни опасна была эта поездка, он не мог подавить искушения и решил взглянуть на свой Биюк-Он-лар, где провел детство и.юность. Он хотел увидеть свою старую мать.

    В поселок приехали около десяти часов утра. Осмотрелись. Убедились, что все кругом спокойно, что на них никто не обращает внимания, и медленно пошли по улицам.

    Когда стали подходить к родному дому, «Иван» повернулся к напарнику и умоляюще зашептал:

    — Зайдем, а? Ну на одну минутку...

    — Нельзя, Ваня, не велено, — ответил тот строго.

    — Так ведь мать же...

    — А если там ждут нас? Если схватят? — «Леонид» потянул шпиона за руку.

    — Ну и пусть хватают, рубят наши дурацкие башки! — нервно зашипел «Иван». — Пусть... Нам с тобой все равно одна дорога — на тот свет... Но, понимаешь, родная мать здесь...

    ^Леонид» удивленно посмотрел на него и, махнув рукой, сказал:

    — Ну ладно, черт с тобой, пошли... Толькд язык держи за зубами. Иначе обоим крышка.

    — Спасибо, Лень... Век не забуду...

    Шпионы присели на придорожный валун и, когда «Иван» успокоился, пошли к дому.

    ...Дрожащей рукой он нащупал в полутьме сеней знакомую дверь, медленно потянул ее на себя. Подслеповатое окно, прикрытое снаружи разросшимися кустами, с трудом пропускало свет." Пришлось снять темные очки.

    На скрип двери обернулась женщина, хлопотавшая у плиты. Он сразу узнал в ней двоюродную сестру.

    — Здравствуй, Нюра, — несмело, хрипловатым голосом сказал «Иван».

    Та присмотрелась внимательно и спросила:

    — Кто это? Ванька, что ли?

    — Он самый...

    — Живой? Сколько лет, сколько зим... — без особой радости сказала сестра, продолжая стоять у плиты. — Ну проходите в комнату, коль заявились. Что у порога-то стоять?

    — А дома-то есть кто, Нюра?

    — А кому быть-то: хозяин на работу ушел, а дочка в школе.

    Они прошли не спеша в комнату, осмотрелись. «Ивану» показалось, что все здесь осталось по-старому. Лишь в левом углу просторной комнаты вместо кровати, на которой спала мать, стоял большой комод.

    Сердце сжалось от тяжкого предчувствия.

    — Нюра, а где же мама живет? — несмело спросил «Иван».

    — Мама? Нет ее давно, твоей мамы, — резко ответила сестра.

    — Ка-ак нет?

    — Умерла. Еще в прошлом году.

    «Иван», подавленный, молчал.

    — Ну а ты-то откуда взялся? — нарушила молчание сестра.

    — Да-а так, жил,.. — неопределенно ответил «Иван».

    — В тюрьме, чго ли, сидел?

    — Зачем в тюрьме... Я был... на~-Курильских островах.

    — И что ты там делал? — недоверчиво прищурилась Нюра.

    — Ну, разное: рыбу ловил, на заводе работал.

    — А потом?

    — А потом... в разных городах был...

    — Что же не заехал домой? Ведь, почитай, сколько лет тебя где-то леший носит.

    Расспросы сестры начинали раздражать шпиона. Он понимал, что его нескладная легенда ничу1ъ не убедила сестру, а лишь усилила неприязнь и подозрение. Конечно, можно было бы показать ей паспорт с киевской пропиской и справку о работе на кондитерской фабрике. Но там была другая фамилия. И кроме того; где гарантия, что эта болтливая баба не расскажет сегодня же соседям о их визите и их будут уже разыскивать не только по приметам, но и по документам? Он уже не рад был, что пришел сюда, в этот старый дом.

    И на смену искреннему порыву снова пришло чувство страха и обреченности, желание как можно скорее бежать от всех людей, забиться в такую глушь, чтобы никто: ни чекисты, ни иностранная^ разведка — никогда бы не нашел.

    Пытаясь избавиться от назойливых вопросов любопытной хозяйки, шпионы отказались от предложенного чая и наскоро попрощались, сказав, что торопятся на севастопольский поезд и что дней через десять снова приедут в Биюк-Онлар на более длительный срок.

    Это неожиданное появление брата и его спутника, путаный рассказ о своей жизни и поспешное их исчезновение показались сестре подозрительными. Правда, она и раньше знала о воровских наклонностях своего двоюродного брата, но хорошо помнила, что, появляясь в доме, он всегда был приветлив. Теперь же показался каким-то чужим, настороженным...

    «Скорей всего, — подумала Нюра, — бежал Ванька из тюрьмы или колонии. Но почему же он такой упитанный, словно на курорте отдыхал? И смотрит будто зверь загнанный... А руки? Оба так и держали их в карманах. Того и гляди выхватят пистолет или нож и тут же прикончат...»

    В страхе и смятении она еле дождалась мужа и, закрыв на крюк входную дверь, шепотом поведала ему о визите нежданных гостей.

    — Что теперь делать-то, Миша? — взволнованно спросила она.

    — Как что? Немедленно заявить в милицию и КГБ, пусть проверят, что они за типы.

    — Что ты, что ты! — замахала Нюра руками. — Разве можно с этими бандитами связываться? Ведь убьют они нас, прирежут...

    — Не бо^ся, не прирежут. Между прочим, по твоим рассказам можно подумать, что твой Ванька и его спутник не просто уголовники.

    Начальник милиции, подробно расспросив заявителей, немедленно доложил о получённом сигнале по инстанции и одновременно сообщил в органы государственной безопасности.

    Неизвестных стали разыскивать. Но те, заметая следы, мчались уже в скором поезде, подальше от Биюк-Онлара. Под Мелитополем сошли, на пригородном поезде приехали в город, в нескольких магазинах обновили одежду. Плотно, с водкой, пообедали в закусочной и постепенно успокоились. Снова двинулись в путь. Пересаживаясь с одного поезда на другой, они на вторые сутки были уже в Ростове-на-Дону.

    В конце дня, в глухой аллее городского парка, решили подвести итоги.

    — Что же делать-то будем, Леня? — невесело спросил «Иван». — Ведь уже месяц, как мы здесь, а только' и знаем, что мотаемся из конца в конец...

    — Ты скажи спасибо, что еще живой, — хмуро ответил «Леонид», разглядывая карту железнодорожных сообщений..

    — Все это так. Но и на колесах тоже до поры до времени... И документы проверяют, и народу тьма — того и гляди опознает кто-нибудь.

    «Леонид» оторвался от карты и, взглянув исподлобья на собеседника, спросил:

    — Что ты предлагаешь?

    — Может быть, поближе к границе и... домой?

    — С чем? С пустыми руками? Да они башку тебе оторвут...

    — Так ведь и здесь рано или поздно сцапают. Где же выход-то?

    «Леонид» долго молчал, складывая и развертывая лежавшую на коленях карту, а потом проговорил:

    — У нас с'тобой один выход — любым путем добыть нужные хозяевам материалы. Без этого возвращаться нельзя.

    «Иван» нервно возразил:

    — А как? Как их собрать? Красть паспорта — наверняка где-нибудь прихватят, и тогда уж не открутишься. Проникнуть в войсковую часть или на оборонный завод — охрана поймает. Агитировать против Советской власти на уход за границу — первая же баба потащит в милицию...

    — Погоди в обморок-то падать... — бросил «Леонид». — Тебя послушать, так лучше самим явиться в милицию.

    — А что? Тоже мысль...

    «Леонид» зло прищурился и медленно сказал:

    — Ты язык-то не распускай, пока я тебе пулю между глаз не всадил...

    Они помолчали. Затем «Леонид» предложил перебазировать шпионское снаряжение на юг и осесть где-нибудь на 20—30 дней. „

    — Я не хуже тебя понимаю, что постоянные разъезды по железной дороге опасны. Значит, надо менять тактику... Поэтому предлагаю устроиться в Ростове — город огромный, в нем легко спрятаться и вплотную взяться за дело, чтобы в конце июня — начале июля добыть нужные материалы, да и в обратный путь.

    Так и порешили.

    В Ростов прибыли поздно вечером. В привокзальном сквере было немноголюдно. В дальнем углу, на скамей-

    65


    5 А. Соловьев ке одиноко сидел парень. Пбдошли, присели рядом, угостили сигаретой. Постепенно разговорились. Николай Злобин, так звали нового знакомого, рассказал, что недавно отбыл срок в исправительно-трудовой колонии за кражу, работал в одной из артелей под Харьковом, но не поладил с дирекцией и рассчитался.

    — И что же собираешься делать? — спросил «Иван».

    — Да вот, приехал сюда... Завтра пойду на какой-нибудь завод, авось определюсь, — неуверенно ответил парень, зябко кутаясь в старый плащ.

    — А документы в порядке?

    — А как же!

    — Паспорт, справка из колонии и с места работы?

    — Конечно. Вот и паспорт, и все справки...

    «Иван» взял документы, просмотрел их и выразительно взглянул на напарника. Тот отрицательно покачал головой и строго сказал Злобину:

    — Спрячь подальше, а то не ровен час потеряешь... — Потом помолчал немного и предложил: — Слушай, Николай... а не хочешь с нами поехать?

    — Куда? — без особого интереса откликнулся парень.

    — К най... в Краснодарский край. В совхозе как раз нужны люди.

    — А что делать-то?

    — О-о, работа найдется. Можешь на шофера, на тракториста выучиться... в ремонтные мастерские... А нет, так пойдешь бахчи сторожить либо на йолочную ферму... Одним словом, без дела не останешься.

    Собеседник раздумывал недолго: новые знакомые были приветливы и располагали к доверию, а их предложение снимало сразу все заботы.

    Они вместе поужинали в привокзальном ресторане, а утром уже сидели в отдельном купе мягкого вагона поезда Москва — Новороссийск.

    В дороге новые знакомые не скупились. Подолгу сидели в вагоне-ресторане, пили дорогие вина, расплачивались без всякой сдачи.

    Увидев целые пачки денежных купюр, Злобин не удержался и спросил «Ивана»:

    — Откуда же у вас такие деньги?

    Тот усмехнулся.

    — Зарабатываем. Сам понимаешь, специалисты...

    Злобин промолчал, но через некоторое время снова

    стал любопытствовать.

    Тогда «Леонид» закрыл дверь купе на запор и строго проговорил:

    — Вот что, парень... Ты нам понравился, и мы берем тебя с собой. Темнить не буду — мы действительно высокооплачиваемые специалисты. Только не по сельскому хозяйству, а по чужому добру, понял? Вот так-то! А теперь закрой рот и не вздумай болтать! — Он не спеша достал из кармана небольшой пистолет и повертел в руках. — Есть вопросы? Нет? Ну и хорошо... Для ориентировки сообщаю — сейчас у нас перерыв, будем путешествовать и развлекаться.

    ...Из Новороссийска отправились в первом классе комфортабельного теплохода «Грузия» в Одессу, оттуда по железной дороге в Ровно.

    На базу в Цуманский лес прибыли на исходе дня. Быстро отыскали метки, откопали большую сумку в брезентовом чехле. Усердно помогавший им Злобин посчитал, что в сумке хранятся деньги* драгоценности, припрятанные после очередной кражи или грабежа, и с нетерпением и любопытством ждал, когда «Иван» ее откроет. Тот снял чехол, расстегнул «молнию» и стал доставать из сумки ящички с клеммами и контрольными приборами. Злобин изумленно уставился на них, с трудом соображая, для чего они предназначены.

    — Ну-ка помоги, — распорядился «Иван»., подавая ему антенну. — Забрось конец с грузом на дерево, да поживей...

    «Леонид» составил и зашифровал донесение, в котором сообщалось, что они продолжают выполнять задание, что подобрали и завербовали одного человека, которого будут готовить к совместному переходу через границу. «Иван» передал шифровку и стал укладывать станцию в сумку.

    «Леонид» подсел к Злобину.

    — Есть вопросы? — спросил он, пытливо вглядываясь в парня. Тот боязливо поднял глаза и замотал головой.

    — Ну раз ты такой сообразительный, значит, понимаешь, что теперь намертво связан с нами...

    Злобин сцова закивал. «Леонид» строго продолжал:

    — Помни, парень, живешь один раз. И от тебя самого зависит — быть тебе невредимым здесь и богатым и счастливым там, за рубежом. Всякое самовольство, словоблудие, трусость равнозначны смерти. От нас — за предательство, от властей — за соучастие в шпионаже. Понял?

    После сеанса связи они вновь закопали радиостанцию. Разожгли небольшой костер, поужинали, отдохнули на лежках из еловых ветвей. Утром забрали большую часть снаряжения и под видом грибников отправились на станцию Цумань, откуда выехали на юг. В районе станицы Крымской, близ Новороссийска, в старых, оставшихся от войны окопах оборудовали несколько тайников и закопали в них шпионское снаряжение. Затем вернулись в Ростов.

    Теперь, после успешной вербовки Злобина и доклада «хозяевам», можно было отдохнуть. Они окончательно решили обосноваться в Ростове.

    Беспокоил лишь вопрос о радиопередатчике, оставленном на лесной базе: приближался очередной сеанс связи с разведцентром, а лишняя поездка в Цумань с поддельными документами в кармане была небезопасной. Шпионы посоветовались, и «Леонид» обратился к Злобину.

    — Николай, — как всегда строго, сказал ему, — мы решили доверить тебе одно дело.

    — Я всегда готов, бодро ответил тот.

    — Ну тогда, значит, так... Завтра утром отправишься обратно в Цумань, заберешь на базе передатчик й привезешь сюда, понял?

    — Понял, чего зке...

    — Базу ты знаешь, документы у тебя правильные, а передатчик всего двенадцать килограммов. Закинешь его в сумку или чемодан и спокойно до Ростова. Никакой умник не сообразит, что у тебя за багаж...

    Снабдилй Злобина деньгами, дали на всякий случай пистолет, проинструктировали об осторожности и отправили в путь. Условились, что через неделю, в течение трех дней, будут выходить на встречу в привокзальный сквер.

    Когда минула неделя, шпионы пришли в условленный час на явку. Но напрасно ждали своего курьера — он не явился. Не оказалось его и на следующий день. Однако шпионы не очень волновались, полагая, что он задержался в пути, поезда шли переполненными.

    Злобин действительно задержался, только по другой, более важной причине.

    ...Около полуночи в посту скрытного контроля прозвучал приглушенный сигнал: кто-то чужой пробирался на шпионскую базу. Члены оперативно-поисковой группы быстро, без суеты, заняли свои места, замкнув вокруг пришельца невидимое кольцо. Они не спешили с захватом: «гость» должен был поглубже проникнуть в ловушку, обнаружить свои преступные намерения. Кроме того, мог появиться и второй.

    При бледном свете луны было видно, как человек, свободно ориентируясь на местности, прошел к дальнему краю полянки и стал раскапывать тайник с радиостанцией. Достал передатчик, генератор, антенну, ело-' жил все в большую сумку. Затем замаскировал яму, присел на пенек, выкурил сигарету и, взвалив сумку на плечо, не торопясь отправился в обратный путь.

    Прошел поляну, вступил в чащу... Из-за деревьев мелькнули две тени, и он мгновенно оказался на земле. Через несколько минут, тщательно обысканный, освобожденный от груза и оружия, Злобин шел по лесу в сопровождении конвоя. Его шпионский путь был окончен...

    В тот же день Злобин был доставлен в Управление Комитета государственной безопасности.

    ...Злобин сошел с поезда и в толпе пассажиров проследовал на привокзальную площадь. Там остановился, выкурил сигарету и, взглянув на часы, направился в сквер. В одной руке он. нес большую сумку с радиостанцией и авоську с продуктами, другой крепко прижимал к груди большой арбуз.

    Не спеша прошел к Дальней скамейке, где месяц назад познакомился со шпионами. Огляделся. В этот поздний час поблизости никого не было. Задвинул сумку под скамью и стал ждать.

    В аллее показался «Иван». Шел настороженно, готовый к любым неожиданностям. Но кругом было спокойно, ничто не вызывало подозрений. Он подошел к курьеру, дружески поздоровался и присел рядом.

    — Ну как, Коля?

    — Все в порядке, Иван Николаевич, — бодро ответил Злобин.

    — Хвостов не привел?

    — Не заметил. Сошел на предпоследней станцйи, пропустил две электрички, вроде ничего подозрительного...

    Шпион еще раз огляделся и снял шляпу. «Леонид» заметил сигнал и поспешил к ним.

    — Здесь, — курьер тронул ногой сумку.

    — А в дороге как?

    — Да все спокойно. Только с билетами сложно. Пришлось немного задержаться.

    — Ну что ж, молодец! — похвалил его старший и, взглянув на арбуз с авоськой, удивленно спросил: — А это что?

    Курьер смутился и несмело признался:

    — Хотел вас с Иваном Николаевичем угостить. Уж больно хороши арбузы-то, я в дороге пробовал... А в авоське сало, купил еще в Знаменке.

    — Оказывается, ты хозяйственный парень! — улыбнулся «Леонид» и похл’опал его по плечу. Докурив сигарету, распорядился: — Ну ладно, давайте ближе к дому.

    Злобин вытащил из-под скамьи сумку, «Иван» взял арбуз, а «Леонид» — авоську с салом. Тихо переговариваясь, они пошли по аллее к выходу.

    Там, на небольшом пятачке, загораживая проход, веселилась шумная компания подвыпивших молодых людей. Под громкие звуки аккордеона и гитары парень с девушкой, подбадриваемые-возгласами друзей, лихо отплясывали цыганочку.

    — Во дают! — восхищенно сказал Злобин и замедлил шаг, наблюдая за танцорами. «Иван» тоже приостановился, но «Леонид» строго бросил:

    — Пошли, пошли! — и сбоку стал обходить компанию. За ним последовали «Иван» и Злобин. .

    Дальнейшее сверддилось мгновенно: музыка еще продолжала звучать, но щпионы, не сразу осознав происшедшее и не успев схватиться за оружие, оказались в крепких руках чекистов.

    Так закончился преступный путь двух вражеских лазутчиков.

    По окончании следствия они предстали перед судом и за совершенные преступления против Родины были приговорены к высшей мере наказания.

    МИСТЕР БРУК В ПОХОД СОБРАЛСЯ

    Когда наступили сумерки, он надел пальто, шляпу и негромко сказал:

    — Ну, дорогая...

    Барбара встала с кресла, подошла к нему.

    — Ты волнуешься, Джек?

    — Немного...

    — Где будешь?

    — Ближе к университету...


    По тем улицам целый год ходил...

    Она взяла его за руку:

    — Ты помнишь, что говорил Георг?

    — Да, конечно.

    — Повтори.

    — Максимум пересадок, автобусы, троллейбусы, такси, последние вагоны в метро, разные ящики...

    — И глухие    переулки,

    Джек!

    — Разве их найдешь теперь в Москве... — махнул рукой Джек.

    — Ну, если не совсем глухие, то хотя бы малолюдные.

    — Хорошо, хорошо.

    — А ящики лучше сразу за углом... — не унималась Барбара.

    — Ну помню, помню...

    Барбара прижалась к нему и цоцеловала в щеку.

    — Ну иди. Да хранит тебя бог!

    Джек быстро спустился на лифте, вышел из подъезда гостиницы и, растворившись в людском потоке, двинулся к Большой Ордынке. Там сел на подошедший автобус, через две остановки вышел и на троллейбусе добрался до метро «Добрынинская». Не спеша вошел в вестибюль, осмотрелся, прошел к турникету, но, делая вид, что не имеет 5-копеечной монеты, вернулся к автомату, разменял деньги и, все так же внимательно просматривая публику, • спустился вниз. Запутывая следы, несколько раз переходил с линии на линию, пропускал поезда и, наконец, нацелившись на последний вагон, вскочил в него, когда уже закрывалась дверь.

    С пересадками, насторожённо присматриваясь к окружавшим его пассажирам, Джек приехал на станцию «Университет». Около двух часов прогуливался по Ленинскому и Ломоносовскому проспектам, по прилегающим к ним улицам. Он останавливался перед рекламными щитами, афишами, магазинами. Но его меньше* всего интересовали театральные новости и разноцветье огромных зеркальных витрин. Нет, все внимание Джек концентрировал на ящиках. Обыкновенных почтовых, выкрашенных в темно-синий цвет.

    Вот на улице Лебедева, на углу рядом с большой рекламной доской, он увидел интересовавший его предмет. Вначале прошел мимо, оценивая пригодность ящика и общую ситуацию. Вскоре вернулся и с «большим интересом» стал читать объявления. Когда поблизости никого не оказалось, проворно вынул из внутреннего кармана пальто конверт и быстро сунул его в щель почтового ящика. Затем продолжил свою деловую «прогулку».

    Подобные операции он проделал еще в пяти местах и около девяти часов вечера вернулся в гостиницу.

    Барбара радостно встретила его и засыпала вопросами. Вскоре они спустились в ресторан. Супруга прошла в зал, села за столик и углубилась в изучение меню.

    Он задержался у почтового окна. Быстро набросал на открытке с видом Большого театра несколько безобидных строчек от имени Джерри Брауна, адресовал ее да подставной адрес своему наставнику Георгу и, опустив в почтовый ящик, с сознанием исполненного долга отправился в зал.

    ...Прошло два дня. За это время Джек и Барбара вместе с остальными туристами их группы побывали в Третьяковской галерее, Доме-музее Достоевского и даже успели искупаться в самом большом столичном бассейне «Москва». Но по вечерам, отказываясь от театров, они вдвоем шли к кинотеатру «Ударник», толкались там среди публики, выискивали словоохотливых, «душевных» личностей.

    Используя свои познания в русском языке, Джек проявлял завидную активность в знакомстве и беседах с советскими гражданами. Его и спутницу интересовали самые разнообразные вопросы, и прежде всего жилищные условия собеседников, прожиточный минимум, место работы, заработки, политические взгляды. Отдельным собеседникам они объясняли, что являются туристами из Англии, делились своими впечатлениями о Москве; более внушающим доверие осторожно, с опаской, высказывали отрицательные суждения о некоторых сторонах советской действительности, расхваливали заграницу, предлагали почтовую переписку на специально данный им при отъезде в Москве адрес.

    ...21 апреля с раннего утра вся туристская группа английских студентов была на ногах: предстояла многочасовая поездка по Москве, осмотр Кремля, посещение ГУМа и других магазинов.

    Вернулись в гостиницу уставшие, полные восторженных впечатлений. После обеда пошли отдыхать.

    Джек и Барбара тоже поднялись в свой номер, но отдыхать было некогда — им предстояли важные и неотложные дела...

    — Джек, может быть, не пойдешь? — спросила она, плотно закрыв входную дверь.

    — Нет, дорогая, надо. Скоро домой, а мы еще ничего не Сделали.

    Они вместе уложили портфель, и Джек, напутствуемый самыми добрыми пожеланиями, отправился в очередное «путешествие». Путь его был недалек, в район Смоленской площади. Джек не спешил, умышленно выбирая сложный и запутанный маршрут. Еще тогда, пять лет назад, стажируясь в порядке культурного обмена в аспирантуре филологического факультета Московского государственного университета, он достаточно хорошо изучил центр Москвы и сейчас уверенно колесил, по проспектам, улицам и переулкам, стремясь максимально обезопасить себя.

    Пешком, затем на троллейбусе и такси он приехал на площадь Дзержинского. Несколько раз прошелся по торговым залам «Детского мира», затем спустился в метро, доехал до «Кировской», оттуда в обратном направлении до «Фрунзенской», затем вернулся на станцию «Парк культуры» и, выйдя из метро, вначале пошел по Крымскому мосту. С половины моста повернул назад, доехал на троллейбусе до Смоленской площади и медленно подошел к дому. По-воровски оглянулся по сторонам и быстро юркнул в парадное. Поднялся на нужный этаж, отыскал номер квартиры, нажал кнопку звонка.

    Дверь открыла миловидная молодая женщина.

    — Здравствуйте, — несколько волнуясь, проговорил Джек.

    — Здравствуйте, — приветливо ответила хозяйка.

    — Скажите, это квартира Нелидовых?

    — Да, да, входите, пожалуйста.

    Он вошел, снял шляпу и спросил:

    — Скажите, дома ли Юрий Николаевич?

    — Нет, муж еще не пришел.

    — Ах, какая жалость... — скорбно проговорил гость.

    — A-а... вы что хотели? — полюбопытствовала хозяйка.

    — Да, знаете, я издалека...

    — Откуда?

    — Из Лондона. Моя фамилия Браун... Джерри Браун.

    — Очень приятно... А я — Нелидова Алефтина Федоровна, — представилась хозяйка. — Да что же мы стоим в прихожей? Раздевайтесь, пожалуйста, и проходите в комнату.

    Она посмотрела на часы.

    — Сейчас уже девятый час. Скоро должен и Юра прийти.

    Джек в раздумье постоял, соображая, что делать. Но желание поскорей освободиться от «товара», не таскаться с ним еще раз по Москве, пересилило, и он, сняв пальто, прошел в комнату.

    Хозяйка оказалась приветливой и разговорчивой, и они, поджидая хозяина, беседовали по разным Житейским вопросам.

    Джек рассказал, как он жил в Москве, когда пять лет назад стажировался в МГУ, как они весело проводили свободное время, посещая театры, кино, выставочные залы, как он даже чуть не влюбился в одну русскую девушку-студентку.

    Так, в разговоре, прошел час, но Нелидов все не появлялся.

    — Юра работает сейчас над диссертацией, — успокаивала хозяйка гостя. — Тема у него очень сложная. Вот он и пропадает целыми днями и вечерами в лаборатории.

    — Вы 'должны только радоваться этому, Алёфтина Федоровна. Наука ведь лентяев не любит. Она требует и любви и упорства, — заметил гость. — Зато Юра обязательно откроет что-нибудь неизведанное и сразу получит докторскую степень,

    — Что вы, что вы... — махнула рукой хозяйка.

    — А когда защита?

    — Совсем скоро, где-то в сентябре — октябре.

    — Да-а, времени осталось немного, — сочувственно закивал головой Джек.— А, кстати...— он замялся, но не смог преодолеть искушения и нарочито безразличным тоном спросил: — А каков профиль Юриных трудов?

    — Что-то в области химии, полимеров.

    — Каков молодец, а! С ним интересно будет поговорить...

    — А вы тоже химик?

    — Ну, не совсем...— снова замялся гость.— Однако люблю химию, немало ею занимался и, знаете... тоже в области полимеров...

    Джек явно лгал, поскольку был филологом.

    Поглаживая по привычке свой голый подбородок, гость посмотрел на часы.

    Хозяйка заметила его взгляд и сказала:

    Да вы подождите еще немного, а я тем временем чай приготовлю.

    Однако Джек стал прощаться:

    — Нет, уже поздно, и я, пожалуй, пойду. Вот только небольшая просьба к вам, Алефтина Федоровна... Я привез Юре подарки от друзей и хотел бы их оставить...

    — Конечно, конечно. Только я надеюсь, что вы к нам еще раз зайдете.

    — Непременно, Алефтина Федоровна, непременно.

    Знаете, пока не повидаю Юру и лично не передам ему привета, и домой не отправлюсь. Значит, вот альбом с нашими кинозвездами...

    Затем Джек достал из портфеля небольшой чемоданчик на «молнии»;

    — Этот несессер тоже передайте Юре. Он не очень шикарен, но, как говорят по-русски, мал золотник, да дорог... И позвольте написать вашему мужу пару слов...

    Джек вырвал из блокнота листок и, немного подумав, написал:

    «Уважаемый Юра! Я привез вам несколько марок от мистера Хенстока, которого я немного знаю и который, в свою очередь, знал, что я еду в Москву. Надеюсь, что вы найдете их подходящими и что мы сможем встретиться до моего отъезда из Москвы.

    С искренним приветом

    Джери Браун».

    Он свернул листок, передал его Нелидовой и стал одеваться.

    — Когда же вы зайдете к нам? — спросила хозяйка.

    — Та-ак...— Джек заглянул в записную книжку и, подумав, сказал:—Мне удобно было бы дня через три, если можно, в это же время.

    — Ну что же, я предупрежу мужа.

    — Да, пожалуйста... Главное, чтобы мы увиделись с ним... Скажите, что это очень, очень важно...

    — Не беспокойтесь, я все сделаю, как вы сказали.

    Джек попрощался с хозяйкой, осторожно, словно

    тень, выскользнул из парадного и, остановив такси, поспешил к Барбаре.

    ...Наступило 25 апреля 1965 года. В этот солнечный жаркий день туристы из Холборнского колледжа шумной, говорливой толпой отправились в большом комфортабельном автобусе в Останкинский дворец-музей.

    Их восхищению не было границ. Туристы изумлялись не только тому, что видели, но и тому, как все бережно и заботливо сохраняется...

    Джек и Барбара также участвовали в поездке, но были заняты своими мыслями. Сегодня им предстояло завершить операцию, ради которой, в сущности, они отправились в это далекое путешествие. Ориентируясь на весьма успокоительные инструктивные рекомендации своего наставника Георга, они не сомневались в благополучном исходе «дела», однако где-то в глубине души чувствовали некоторое беспокойство. Более эмоциональная Барбара, торопя время, часто поглядывала на часы и несколько раз, во время прогулки по аллеям дворцового парка, порывалась поговорить с Джеком, обсудить план их действий. Она рвалась в бой, жаждала лично увидеть человека, тайно ведущего борьбу против своей страны, поддержать его, воодушевить, активизировать...

    Нелидов, аспирант одного из московских институтов, действительно числился в тайных списках зарубежной антисоветской организации «Народно-трудовой союз» как надежный и перспективный агент. Три года назад с ним познакомилась находившаяся в Москве иностранная туристка Шейла Норман. Они обменялись адресами.

    Вначале переписка шла по вопросам литературы, искусства, филателии. Затем в письмах Шейлы стали появляться и политические аспекты, постепенно приобретая явно тенденциозный но отношению к советской действи-тельдости характер. Не встретив резких возражений, она осмелела и начала присылать в письмах энтээсов-ские материалы. Когда и это не вызвало протеста, в Москву на международный семинар по изучению русского языка прибыл в составе английской делегации специальный эмиссар НТС Максим Никольский. В один из вечеров он скрылся от своих коллег и посетил квартиру Нелидова. Передал ему письмо Шейлы и предложил секретное сотрудничество с НТС.

    Нелидов, своевременно сообщивший о происках эн-тээсовцев в компетентные органы и имевший от них соответствующие рекомендации, вначале отказался, но затем, «уступая» аргументам гостя, дал согласие. Вербовщик передал ему «программные» документы «союза», подставные адреса за границей для переписки с центром и изложил подробные инструкции по развертыванию подпольной антисоветской деятельности.

    С тех пор Нелидов стал считаться агентом НТС. С ним старались поддерживать регулярную почтовую связь, снабжали время от времени антисоветскими материалами, настаивали на усилении подпольной борьбы.

    Нелидов не возражал, но дальше общих заверений и сообщений об отдельных, взятых цз советской печати и радио внутриполитических событий дело не шло.

    Пытаясь активизировать подрывную деятельность агента, а главное, продемонстрировать своим хозяевам серьезные агентурные позиции в СССР и тем самым получить дополнительные денежные средства, руководители НТС решили направить к нему специального эмиссара для важных устных инструкций и доставки антисоветских материалов и различных орудий и средств.

    Выбор пал на Джералда Брука, преподавателя русской словесности Холборяского колледжа в Лондоне.

    Брук был английским подданным, членом лейбористской партии и, естественно, был вне всяких подозрений; он свободно владел русским языком и не нуждался в переводчике; наконец, он в недалеком прошлом стажировался в МГУ, хорошо знал город и без труда мог отыскать нужный адрес.

    С помощью его близкого приятеля Дюхерста, сотрудничавшего с НТС, представитель лондонского филиала «союза», некто Георг завербовал Брука, согласившегося за пятьдесят фунтов стерлингов вместе с женой Барбарой побывать в Москве и выполнить ряд специальных поручений НТС, в том числе встретиться с Нелидовым.

    Поездка была организована как экскурсия студентов Холборнского колледжа в Москву во главе со своим наставником — Джералдом Бруком.

    ...А вечером, после возвращения в гостиницу, Бруки стали готовиться к «операции». Они разложили на столе карту-схему транспортных маршрутов Москвы и стали тщательно прорабатывать различные варианты. Наконец выбрали весьма запутанный, но, по их мнению, самый безопасный путь.

    — Значит, так, Ба...— инструктировал в последний раз Джек свою супругу,— ты выйдешь первая и на троллейбусе доедешь до кинотеатра «Ударник». Встанешь в очередь за билетами, но через пять-семь минут, громко предупредив, что на минутку отлучишься, пройдешь по направлению в туалет, что напротив кинотеатра, через мостик.

    Барбара кивнула.

    — Там не горит уличный светильник, и, воспользовавшись этим, ты, минуя туалет, незаметно скроешься и быстро пройдешь на улицу Димитрова. На все это у тебя уйдет полчаса, не больше.»

    Брук посмотрел на часы:

    — Сейчас у нас 19.45... Значит, в 20.15 — 20.20 я на такси подхвачу тебя, поняла?

    — Да, да, Джек, мне все ясно.

    — Затем по Садовому, через Арбат и Гоголевский бульвар подъедем к бассейну. Побродим немного, посмотрим на купающихся и к Нелидову.

    Около девяти вечера, покружив в соответствии с разработанным планом по Москве, они были у заветной двери, а через несколько минут — после знакомства и дружеских рукопожатий — в квартире у Нелидовых.

    Вначале разговор не очень клеился, чувствовалась некоторая скованность, взаимная настороженность. Но жизнерадостная хозяйка сумела подбодрить гостей, и вскоре завязалась непринужденная беседа. Алефтина Федоровна стала хлопотать с ужином. Барбара, создавая условия для Джека, вызвалась ей помогать, и они обе отправились на кухню, громко обсуждая женские новости.

    — Юра, вы получили наши подарки? — тихо спросил Джек.

    — Да, большое спасибо. Только я не очень понял... Они ведь какие-то странные...

    — Это правда. Но я вам сейчас кое-что объясню, и вы все, все поймете.

    — Пожалуйста.

    Хозяин открыл нижний ящик серванта и вынул альбом и несессер.

    Джек взял альбом, пощупал его толстые корки и, вооружившись перочинным ножом, стал ловко вспарывать одну из них. Вспоров верхнюю обложку, начал доставать оттуда -какие-то бумаги. Затем такую же операцию проделал с нижней и, бросив многозначительный взгляд на ошарашенного собеседника, взялся за несес-.сер. Та же операция с крышкой и дном, и на стол вываливается новая куча материалов. Джек, довольный произведенным на хозяина эффектом изъятия из пустых, казалось бы, вещей целого вороха бумаг, победно улыбаясь, стал аккуратно раскладывать их на столе. Хозяин не удержался:

    — Что же здесь, Джек?

    — А вот давайте посмотрим. Вот это, — Брук взял со стола два конверта, — письма с указаниями по организации и развертыванию нашей революционной работы. Здесь, — он показал на небольшой листок, с одной стороны разграфленный на клетки с цифрами, — инструкция по приему и расшифровке наших кодирован-

    ных радиопередач и сама кодовая таблица... Вот это — резиновые клише с готовыми текстами. Пользоваться ими чрезвычайно просто:    достаньте штемпельную по

    душку или пропитайте кусок тряпки тушью с глицерином и штампуйте, пока рука не устанет. Поскольку у вас и ваших друзей может возникнуть нужда в собственных прокламациях и воззваниях, я привез вам в.от эту оригинальную походную типографию из резиновых литер.— Брук показал небольшой кусок черной материи с маленькими кармашками: — К ней тоже приложена соответствующая инструкция... А вот это, — Джек взял в руки стопку чистой бумаги с небольшой цветной картинкой бегущего спортсмена в правом верхнем углу, — очень интересная вещь...

    — Так ведь простая почтовая бумага, — недоуменно проговорил хозяин, осматривая листы. Гость хмыкнул и покровительственно улыбнулся.

    — А вот и нет, не простая... Это, Юра, творение наших химиков, их выдающееся достижение... Специальная бумага, которая позволяет наносить на обыкновенное, обывательское, так сказать, письмо невидимый, тайнописный текст... А делается это следующим образом...

    Джек начал подробно объяснять, как нужно пользоваться тайнописной копиркой, и, увлекшись, не расслышал, как открылась входная дверь и в квартиру зашли какие-то люди. И только когда в прихожей раздались голоса, он вопросительно посмотрел на хозяина. Однако было уже поздно: дверь в их комнату отворилась, и на пороге оказались неизвестные. Брук инстинктивно простер руки над столом, пытаясь закрыть разложенные там «гостинцы».

    — Прошу оставаться на месте, — громко сказал один из вошедших и приблизился к столу. — Мы из Комитета государственной безопасности. Вот наши документы...

    При этих сдовах гость мгновенно побелел как полотно. К нему бросилась Барбара. Она не слышала, как представились неожиданно появившиеся гости, но, поспешив из кухни на громкий разговор и увидев эту немую сцену, сразу поняла, что случилось что-то непоправимое. Опасность, столь неожиданно нависшая над ними, придала ей силы. Она затормошила Джека, приводя ег,о в чувство, а затем обратилась к неизвестным и, сжав в презрительной гримасе губы, спросила:

    — Позвольте узнать, господа, что здесь происходит и кто вы такие?

    Старший повторил:

    — Мы сотрудники Комитета государственной безопасности. Вот наши документы.

    Глаза Барбары испуганно забегали, но она быстро подавила страх и протянула руку за документами.

    Придя в себя, наигранно спокойно Барбара бросила:

    — Так в чем дело, господа? Чем мы с мужем вам можем служить?

    Руководитель оперативной группы жестом указал ей на стул и, бросив взгляд на «подарки», пояснил:

    — Мы прибыли, чтобы ознакомиться с этими материалами и выяснить, каким образом они здесь оказались.

    — А какое право вы имеете в столь поздний час врываться в чужие квартиры и выяснять независимо от наших желаний и согласия интересующие вас вопросы? — не сдавалась Барбара.

    — Когда вопрос идет о безопасности нашего государства, мы имеем такое право, — спокойно ответил ей старший.

    — Но вы забыли о понятых, господа... — Барбара явно хотела оттянуть время, чтобы найти хоть маленькую лазейку из создавшегося положения.

    — Совсем нет. Понятые здесь, — и старший опергруппы показал на жильцов соседней квартиры и дворника.

    — Ловко вы все устраиваете, — начала было Барбара, но Джек, который уже понял, что они «влипли», дернул ее за рукав:

    — Оставь, Барбара. Они хорошо знают, что делают...

    — А ты молчи, умник, — огрызнулась она.

    Понятых пригласили в комнату. В их присутствии

    проверили документы хозяев квартиры и иностранцев. Согласно паспортам зарубежными гостями оказались: Брук Джералд, 1938 г. р., ур. г. Шеффилда (Англия), подданный Великобритании, бакалавр по русскому языку и литературе, преподаватель русского языка Холборнского колледжа в Лондоне, и его супруга — Брук Барбара.

    — Гражданин Нелидов, — обратился к хозяину старший оперативной группы, — расскажите о причинах и обстоятельствах прихода к вам на квартиру этих иностранцев.

    — Несколько дней назад, а точнее, 21 апреля, вот этот иностранец, — Нелидов указал на Брука, — под именем Джерри Брауна в мое отсутствие пришел к нам на квартиру и оставшГв качестве подарка альбом с фотографиями английских кинозвезд и пустой чемоданчик-несессер. Ну, сувениры на вид были не очень понятные, и мы полагали, что при вторичном приходе Браун даст нам какие-то пояснения. Сегодня он вновь пришел, но уже вместе со своей женой и, вскрыв свои сувениры, извлек из потайных мест все эти материалы...

    — Господин Брук, вы подтверждаете это заявление?

    — Да, подтверждаю... — начал было Брук, но Барбара резко его перебила:

    — Нет, ничего мы не подтверждаем! Мы пришли сюда в гости, к этим советским людям, и к устроенной вами провокации никакого отношения не имеем.

    Старший спокойно остановил ее:

    — Госпожа Брук, попрошу вас помолчать.

    — Это еще почему? — громко запротестовала Барбара. — Почему вы впутываете нас в какую-то явно неблаговидную историю и лишаете права на защиту?

    — Успокойтесь и "помолчите. Вас никто ни в какую историю не впутывает. Мы хотим лишь констатировать реальные факты.

    Джералд дернул свою супругу за руку:

    — Ба, не затевай скандала...

    И, обратившись к старшему опергруппы, твердо сказал:

    — .Да, я подтверждаю все, что сказал Нелидов. Три дня назад я посетил этот адрес и оставил, здесь и альбом и несессер. Сегодня я вскрыл обложки альбома и стенки несессера и изъял оттуда все эти материалы, тайно привезенные мною из Англии... Одновременно заявляю, что моя жена, — Брук кивнул головой в сторону Барбары, — никакого отношения к этому делу не имеет, поскольку не знакома ни с людьми, поручившими мне доставку этих материалов, ни с их содержанием... Кстати сказать, я и сам выполнял лишь просьбу английских знакомых, уговоривших меня в связи с туристской поездкой в Москву захватить попутно эти сувениры и передать их гражданину Нелидову.

    — Вы знали, что в сувенирах есть тайники?

    — Да, мне сказали о их наличии в самый последний момент перед отъездом в СССР.

    — Вам известно было, что за материалы находились в этих тайниках?

    — ...Нет... так, схематично,—начал запинаться Брук.

    — Хорошо, гражданин Брук, мы еще вернемся к этим вопросам, — сказал старший оперативной группы и пригласил к столу понятых. В присутствии Брука, Нелидовых и Барбары начался осмотр вещественных доказательств. Каждый предмет и документ после тщательного осмотра фотографировался и заносился в протокол.

    И если понятые не переставали удивляться заморским «гостинцам», то задержанные хранили «гордое» молчание и внешне старались быть максимально спокойными. Особенно Барбара. С презрительной гримасой она всем своим видом стремилась показать полное безразличие к происходящему.

    Иногда Барбара не выдерживала, порывалась что-то сказать, объяснить, но Брук, сидевший рядом, бросал на нее многозначительные взгляды, призывая не ввязываться в какие бы то ни было разговоры во избежание более тяжких последствий. Несмотря на явный провал всей преступной затеи своих шефов и неизбежную ответственность за содеянное, Джералд еще не представлял всю сложность и опасность своего положения и не терял надежды на спасение, уповая на защитную легенду, специально разработанную для него еще там, в Лондоне.

    Через два часа работа была окончена. Бруку предложили подписать протокол об изъятых вещественных доказательствах. Он внимательно просмотрел каждую строчку, восстанавливая в памяти перечисленные предметы и документы, прочел дважды преамбулу, заключительную часть и подписи понятых, пытаясь отыскать какие-нибудь неточности, изъяны и нарушения для последующего опротестования самого факта задержания и других действий чекистов. Но ничего подходящего не нашел и взялся за перо, чтобы подписать.

    — Что ты делаешь, Джек? — вскричала Барбара. — Кто знает, что они там написали на‘тебя? Зачем ты будешь подписывать какую-то бумагу? Ты же им сказал, что ничего не знаеШь, что ты лишь привез эти подарки, выполняя просьбу Юриных друзей. Ты же понятия не имеешь, что это за материалы, для какой они цели присланы, что надо с ними делать... Ты же посторонний в этом человек... — Барбара не только хотела упредить подпись, По, используя момент* спешила дать супругу инструкции и на будущее.

    В комнате молча ждали решения Брука. Тот, волнуясь, усиленно тер рукой подбородок, не зная, как лучше поступить. Однако факт доставки «подарков» отрицать было бессмысленно, а опись тайриковых вложений сама по себе еще не доказывала его прямой связи с преступной деятельностью «друзей» Нелидова в Англии... Он также полагал, что обострять с первых шагов отношения с советскими органами явно нецелесообразно. Помедлив немного, Брук наклонился над документом и каллиграфическим почерком вывел свою подпись.

    Заморские «подарки» были упакованы и опечатаны. На основании статьи 122 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР Брука задержали и доставили в Комитет государственной безопасности.

    Барбару, как не имевшую прямого отношения к преступлению, вопреки ее слезным просьбам не разлучать с «любимым и совершенно неповинным супругом» отвезли в гостиницу.

    Выйдя из машины у подъезда, Барбара, несмотря на поздний час, чуть не бегом бросилась на Софийскую набережную, в английское посольство.

    * *

    *

    На следующий день вечерние английские газеты как по команде подняли злобную антисоветскую шумиху, которую затем подхватила и вся дневная пресса. На разные голоса, с безграничной фантазией газеты обрушили на голову английского обывателя потоки грязной антисоветской лжи и клеветнических инсинуаций, подробно, в деталях и без всякого стеснения расписывая «чудовищный акт беззакония и насилия советских органов государственной безопасности над честным, добропорядочным, скромным и тихим английским подданным Джералдом Бруком», вина которого состояла, по утверждению газет, лишь в том, что он отважился в качестве туриста поехать в Советский Союз. С таких же антисоветских позиций заработали английские радиостанции.

    Но усилия их оказались тщетными. «Скромный и тихий» бакалавр, специалист по русской словесности, член лейбористской партии й Одновременно, по совместительству, член злобной, грязной и продажной антисоветской

    Организации НТС, был схвачен на месте преступления Ь поличным и под давлением неопровержимых фактов и вещественных доказательств, бесспорных улик, заключений экспертов и свидетельских показаний вынужден |был давать развернутые показания.

    Правда, на • первых допросах, памятуя о наставлениях Георга и других «специалистов», Брук пытался было выдать за истину вызубренную им еще в Лондоне так называемую защитную легенду, суть которой сводилась к отрицанию всякой связи с НТС, к утверждению |полной неосведомленности о содержании тайных антисоветских вложений в письма и сувениры.

    Однако если там, в Лондоне, защитная легенда выглядела в какой-то степени правдоподобной, то здесь в конкретной ситуации, под напором обстоятельств* улик и умелых действий следователя она затрещала по швам.

    Свидетели, и прежде всего Нелидов, нанесли первые Ыцутимые удары по выдуманным показаниям Брука. Знание бакалавром антисоветских материалов, его завидная эрудиция в приемах практического использования кодовых таблиц, резиновых клише, походной типографии и тайнописной копирки не оставляли сомнения в его сознательной, умышленной поездке в Советский £оюз с целью враждебной антисоветской подпольной деятельности.

    Серьезной уликой против Брука и его заведомо продуманных преступных действий в Москве явились письма, отправленные этим английским «туристом» советским гражданам 18 апреля по внутренней почте.

    Получатели этой заокеанской корреспонденции, ознакомившись со злобным антисоветским содержанием листовок и «программных» документов НТС, направили их с гневными сопроводительными записками в органы государственной безопасности.

    При исследовании конвертов экспертиза обнаружила на них ни много ни мало: отпечатки пальцев самого Брука!

    Факты окончательно уничтожали защитную легенду, и Брук вынужден был давать правдивые показания.

    К июлю следствие по делу Брука было закончено и поступило в Московский городской суд.

    «Прошу встать! Суд идет!» — провозгласил секретарь судебного заседания традиционную фразу. Председательствующий с участием народных заседателей, государственного обвинителя и адвоката начал судебный процесс.

    Секретарь огласил обвинительное заключение следственных органов. В нем обнажались все тайные замыслы очерёдной антисоветской акции НТС.

    Скрупулезно, шаг за шагом, следствие раскрыло всю совокупность преступных деяний очередного шпионского вояжера. Наряду с показаниями и собственноручны-ми заявлениями Брука следствие представило суду многочисленные вещественные доказательства его вины, свидетельские показания, акты экспертиз, материалы о враждебной деятельности НТС против Советского Союза.

    Теперь дело было за судом, который в открытом судебном заседании должен был установить объективность и полноту расследования, степень вины подсудимого и по совокупности совершенных преступлений воздать ему по заслугам.

    ...Председательствующий. Подсудимый Брук, Вам понятно обвинительное заключение?

    Брук. Совершенно понятно.

    Председательствующий. Признаете ли вы себя виновным?

    Брук. Признаю себя виновным полностью и целиком.

    (Из протокола судебного заседания)

    Да, Брук под давлением улик давно понял, что в его положении единственно правильный путь — откровенные, честные показания.

    Отвечая в ходе судебного разбирательства на вопросы председательствующего, членов суда, государственного обвинителя и защитника, Брук подробно рассказывает о своем шпионском сотрудничестве с НТС. Он вспоминает, как в Лондоне познакомился с неким Георгом, оказавшимся энтээсовским вербовщиком, и, попав под его влияние, вступил в эту антисоветскую организацию; как, польстившись на бесплатную поездку вместе с женой в СССР, согласился нелегально доставить враждебные материалы и средства их изготовления советскому гражданину Нелидову, которого НТС считал своим

    Агентом; как, находясь в Москве и выполняя задания, скрытно отправил по внутренней почте шесть писем антисоветскими вложениями, собирал различные слу-’хи и сплетни, закупил советские газеты и журналы; как при посещении квартиры Нелидова и вручении ему тайных «подарков» был задержан с поличным сотрудниками КГБ.

    Прокурор. Подсудимый Брук. Какие дополнительные меры конспирации вам предложил Георг соблюдать в Москве?

    Брук. По его настоянию я сбрил бороду. Он утверждал, что она меня будет демаскировать.

    Прокурор. Какие вам давал Георг задания по московскому ГУМу?

    Брук. Он обязал меня выяснить расположение в ГУМе туалетных комнат.

    Прокурор. Туалетных комнат?

    Брук. Да, я не оговорился — туалетных комнат.

    Прокурор. Зачем НТС такие сведения?

    Брук. Георг мне объяснил, что они стараются использовать туалетные комнаты крупных магазинов, музеев, учреждений для распространения антисоветских листовок' и другой враждебной печатной продукции.

    (Из протокола судебного заседания) На следующий день, к вечеру, судебное разбирательство по делу эмиссара НТС Д. Брука было закончено. Суд приступил к прениям сторон. Первым слово получает государственный обвинитель.

    — С первого дня своего зарождения, — говорит прокурор, — НТС верой и правдой служит нашим врагам. В предвоенные годы «союз» поставлял агентурные кадры германской, японской и другим империалистическим разведкам для подготовки и заброски в СССР шпионов, диверсантов и террористов. После вероломного нападения фашистской Германии на нашу страну НТС полностью перешел в услужение фашистским разведывательным и контрразведывательным органам и оккупационным властям, выполняя на временно захваченной советской территории гнусную роль карателей и убийц.

    Разгром фашистов заставил энтээсовцев искать новых хозяев. И они были обретены в лице разведывательных служб империалистических государств...

    Прокурор подробно останавливается на подрывной деятельности НТС в послевоенное время. Он указывает, что энтээсовцы организуют различные провокации в отношении советских граждан, временно находящихся в капиталистических странах, издают антисоветскую печатную продукцию и пытаются тайно завозить ее в СССР, используют туризм, торговлю, научные, культурные и другие международные связи для легального въезда в нашу страну и осуществления здесь различных враждебных акций.

    — Как известно, при задержании подсудимого Брука, — продолжает он, — наряду с другими вещественными доказательствами было изъято два списка с адресами. В одном адреса 212 советских граждан, в другом 76 иностранцев, в том числе известных общественных деятелей Запада, писателей, художников, депутатов парламента.

    Следствием установлено, что мелкие провокаторы из НТС планировали через советского гражданина, числившегося у них агентом, и с помощью присланных ему клише и резиновой типографии развернуть изготовление антисоветских материалов и их рассылку по указанным адресам. Причем, по мысли организаторов этой грязной затеи, посылка в СССР антисоветских листовок видным деятелям Запада.должна была создать миф о широко разветвленном подполье НТС в СССР и его активной деятельности.

    Далее прокурор излагает обстоятельства антисоветской обработки и вербовки Брука в НТС, организации его «туристской» поездки в СССР, преступных заданиях НТС и действиях Брука по их выполнению. Одновременно суду представляются многочисленные вещественные доказательства и заключения экспертов.

    В конце речи прокурор’говорит:

    — Граждане судьи! Я поддерживаю обвинение подсудимого Джералда Брука в полном объеме. Учитывая особую опасность совершенных им преступных деяний, прошу вынести ему обвинительный приговор и согласно санкции части 1 статьи 70 УК РСФСР приговорить его к семи годам лишения свободы с отбытием первых двух лет в тюрьме и остальных пяти лет в исправительно-трудовой колонии строгого режима.

    Справедливые требования государственного обви^ нитйля встречаются присутствующими в зале сойетски-ми гражданами с большим одобрением.

    Согласно Уголовно-процессуальному кодексу слово предоставляется защитнику.

    Не оспаривая вины подсудимого в совершенных им преступлениях, защитник обращает внимание суда на то обстоятельство, что Брук был вовлечен в шпионскую организацию НТС ловкими вербовщиками, хорошо владеющими искусством одурачивания людей, которые умело использовали его неопытность и доверчивость. Брука подготавливали официальные представители английской разведки, а к выполнению задания были привлечены сотрудники посольства в Москве. Все они создали ложное представление, что его шпионская поездка организуется в интересах безопасности Англии. Защитник ссылается на то, что Брук, несмотря на предпринятые попытки к выполнению задания, практически не сумел причинить серьезного ущерба нашей стране, а будучи арестован, на первых же допросах признал себя виновным, чистосердечно во всем признался и помог раскрыть все преступления от начала до конца.

    Председательствующий предоставляет последнее слово подсудимому.

    — Граждане судьи! — говорит Брук. — Я полностью осознал тяжесть совершенного преступления. Уже на первых встречах с советскими чекистами я понял, что согласился служить кучке отщепенцев, злобным й]рагам советского народа, гостем которого я был в течение годичного обучения в Московском университете и сейчас, в период туристской поездки. И я принял твердое решений рассказывать правду и только правду, и своими честными показаниями на следствии в какой-то степени искупить свою огромную вину перед Советским государством...

    Я рассказал все, ничего не утаив ни перед следствием, ни здесь, в судебном заседании. Да, я признаю себя виновным полностью, и целиком. Я понимаю, что совершил очень тяжелое преступление, и Искрение раскаиваюсь. Мне стыдно того, что я сделал...

    Граждане судьи! Я понимаю, как далеко я зашел в своем преступлении, я искренне сожалею, что дал себя втянуть энтээсовцам в эту шпионскую авантюру и нанес вред Советской стране. Но я твердо» заявляю, что независимо от степени наказания я сделаю* все, чтобы стать порядочным человеком и без стыда смотреть в глаза советским людям.

    Заслушав речи государственного обвинителя, защиты и последнее слово обвиняемого, суд удалился в совещательную комнату для вынесения приговора.

    В 17 часов председательствующий огласил приговор:

    — Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики суд на основании материалов следствия и судебного разбирательства признал подсудимого Брука виновным в преступлениях, предусмотренных частью 1 статьи 70 Уголовного кодекса РСФСР, и при определении меры наказания принял во внимание тяжесть и повышенную общественную опасность совершенных им преступных действий. Вместе с тем суд учел, что Брук совершил преступление впервые, призйал свою вину, подробно рассказал о своих преступных действиях и раскаялся в содеянном. Суд приговорил обвиняемого к пяти годам лишения свободы с отбытием первого года в тюрьме, а последующих четырех лет в исправительно-трудовой колонии строгого режима.

    ОПАСНОЕ

    ЗНАКОМСТВО

    От открыл своим ключом дверь и осторожно вошел в темную прихожую. Ощупью, по старой памяти, поставил портфель и коробку с печеньем на небольшой столик, щелкнул выключателем.

    — Кто там? — спросил из комнаты слабый голос.

    — Мама, это я, Юра, — ответил он поспешно.

    Мать лежала на диване. В притененном свете настольной лампы, с седыми прядями, выбившимися из-под платка, она показалась ему совсем старой. Он поцеловал ее бледную щеку и, сев рядом, с тревогой спросил:

    — Уж не заболела ли ты, мама?

    — Вторую неделю болею, простыла.

    — А где Олег-то? — спросил Юрий.

    — Да кто ж его знает? Наверное, в институте, — уклончиво ответила мать.

    — Что ты, мама, какой институт в десятом часу вечера, да еще в субботу? — удивился Юрий.

    Мать вдруг отвернулась к стене и тихо заплакала. Юрий растерянно смотрел, как вздрагивают ее плечи, не зная, что делать.

    — Ну что ты, мама... не надо... ну, успокойся...

    Так прошло несколько минут. Наконец бна тихо, сквозь слезы, заговорила:

    — Не знаю, сынок, что с ним происходит. Всегда был таким добрым, послушным, заботливым. А теперь как подменили: постоянно чем-то недоволен, обижен, целыми днями слова не скажет. И вроде обут, одет, накормлен. Конечно, поскромнее других... Стипендию какой месяц не приносит...

    — Как «стипендию не приносит»? — изумился Юрий.

    — Говорит, что какой-то новый порядок установили, вот и не дают.

    — Ну, дела-а... Как же вы живете?

    — Да живем, сынок. Правда, у Олега только штаны да галстуки на уме.

    — Да... 'Придется основательно браться за этого паршивца, — жестко сказал Юрий. — Вот только завтра улетаю на две недели в командировку.

    Он встал со стула, подошел к комоду, на котором стояла пожелтевшая от времени семейная фотография: отец, мать и они с Олегом. Постоял, вглядываясь в знакомые черты. Затем, обернувшись, сказал:

    — Мама, давай почаевничаем вместе.

    За чаем разговор снова вернулся к Олегу.

    — Беспокоюсь я за него, — тревожно заговорила мать. — Бывало, от книжки не оторвать. А сейчас только и норовит из дому уйти... Как бы совсем учебу-то не запустил.

    — Поговорю я с ним, мама. Обязательно поговорю. И в институт к нему съезжу, все разузнаю, — стал успокаивать ее Юрий.

    — Поговори, сынок, да построже...

    Олег проснулся в воскресенье поздно и долго лежал, бездумно рассматривая потолок и стены. После вчерашней вечеринки побаливала голова. Он хотел было еще поспать, но вошла мать и с упреком спросила:

    — Сколько же ты валяться будешь?

    Олег неприязненно взглянул на нее и, ничего не ответив, снова уставился в потолок.

    — Не слышишь, что ли? Завтрак устала разогревать.

    — Ладно, сейчас... — нехотя пробурчал он и, когда мать вышла, медленно стал одеваться. Не спеша побрился, умылся и пришел на кухню.

    г— Откуда такой разносол? — удивился он» увидев на столе шпроты, масло, сыр, яйца.

    Мать поджала губы.

    — Да уж, понятно, не с твоей стипендии. Если бы не Юрины деньги, которые он вчера принес, сидеть бы тебе на каше. В твои годы я кормила и себя и младшего брата. А ты вот с августа ни копейки домой не принес...

    — Что ты меня куском-то попрекаешь? — взвился Олег и демонстративно швырнул на стол недоеденную колбасу.

    Мать осуждающе посмотрела на него из-под • нависших бровей и, горестно вздохнув, заметила:

    — Какой ты обидчивый стал. Кто же виноват-то? Получал бы стипендию...

    — Опять за свое, — оборвал он мать. — За эти несчастные гроши ты меня вдоль и поперек перепилила.

    — Хорошенькие гроши — сорок рублей.

    — Ну хватит! — раздраженно бросил он и, встав из-за стола, ушел в свою комнату. Лег поверх одеяла, положил ноги на спинку кровати. Настроение было испорчено. Он был зол на мать и на весь мир.

    Заниматься не хотелось. Решил пойти прогуляться. Надел чистую сорочку, повязал новый галстук и, вполне довольный собой, отправился к приятелю.

    — Ой, князь, где ты отхватил такую роскошь? — И Вадим потянул приятеля за галстук, развязал и с интересом стал раглядывать цветастую обновку.

    — Смотри-ка, — изумился он, — Федеративная Республика Германии... Так где же?

    — Да так, по случаю... — уклончиво ответил Олег. Но Вадим не отставал:

    — Не дури меня, князище. Открой свою великую тайну.

    Олег достал пачку жевательной резинки с красивой цветной этикеткой и покровительственно угостил друга.

    — Понимаешь, — стал он рассказывать, — я тут знаком с одним расторопным типом. Есть такой Байду-шенко Жора по кличке Ученый. Учился в нескольких институтах — от железнодорожного до кинематографии, но, несмотря на безусловную гениальность, был не понят и ввиду круглых двоек больше года нигде не задерживался. Так вот этот Жорж взял прицел на международный туризм, который, как тебе известно, растет и развивается с каждым годом. Он давно звал с собой, да

    мне все некогда было. А тут столкнулись с ним случайно, и он предложил погулять вдоль гостиницы, ну вроде бы прикрыть его. У меня как раз с собой два чертежа находились, и я, конечно, никак уж не тянул на фарцовщика.

    — И как?

    — Вначале было как-то впустую. А потом он ухватил три таких галстука, — он кивнул на свой, — несколько брикетов резинки, по десять пачек в каждом, да пяток шариковых ручек с раздевающимися дамами. И за все каких-то десять «рэ». Ты только подумай, он же на одной жвачке в два раза больше выручит...

    — Да ведь поймать могут?

    — Трусы в карты не играют... Жорж рассказывал, что его пару раз задерживали дружинники, но он ловко сумел выкрутиться и отделался испугом да длинными нравоучениями.

    Олег взял свой галстук у приятеля.

    — Хочешь такой?

    — Еще бы! — с завистью ответил тот.

    — Тогда, может, двинем на Невский?

    После некоторого обсуждения «проблемы» Вадим уступил уговорам и, захватив мольберт (он увлекался живописью), отправился с приятелем на прогулку.

    Они прошли на Невский проспект. Воскресный день был теплым, солнечным. Везде было многолюдно. Встречались и иностранцы, но группами, по нескольку человек. Поэтому новоявленные фарцовщики не отваживались затевать с ними «деловые» разговоры.

    Наконец вблизи Русского музея они увидели одинокого гражданина, явно смахивающего на иностранца. Он был в ярко-желтых ботинках- и таких же, до колен, чулках, в малиновом берете и больших темных очках необычной треугольной формы. Решили действовать.

    — Увот тайм из ит, плииз? 1 — вежливо обратился к нему Олег по-английски.

    Иностранец посмотрел на них, затем на часы и почти на чистом русском языке ответил:

    — Без четверти три, господа.

    — Вы — русский? — удивленно воскликнул Олег.

    — Нет, я француз — Ги Молляк де Созье Анри...

    * Который час, пожалуйста (англ.).

    профессор русской словесности Сорбоннского университета. А вы, господа, осмелюсь спросить?

    — Я Олег Костромин, а это мой приятель Вадим Романцев.

    Созье пожал им руки и дружески осведомился:

    — Что поделываете, друзья мои?

    — Да вот решили подышать чистым воздухом, проветрить немного голову.

    - — Я вижу у вас мольберт... — удивился иностранец.

    — Воссоединяем приятное с полезным: и прогулку, и учебные занятия.

    — Простите великодушно мое любопытство, — продолжал расспросы француз, — но вы, видимо, где-то учитесь живописи?

    Вадим хотел было сказать, что он просто любитель, но Олег быстро ответил:

    — Мы, господин Созье, студенты Академии художеств.

    — О-ля-ля! — прищелкнул языком француз. — Я только что был в вашем прекрасном храме искусства, — он кивнул головой на здание музея, — и с величайшим удовольствием, нет, с величайшим наслаждением любовался и Репиным, и Левитаном, и Врубелем. Ах, какие неповторимые шедевры!

    Француз театрально закрыл глаза, затем с улыбкой добавил:

    — Надеюсь, что когда-нибудь услышу и о ваших, друзья мои, имена'х. Не правда ли?

    Вадим застеснялся от комплимента, но Олег расплылся в улыбке.

    — Не будем загадывать, господин Созье. Время покажет.

    Иностранец посмотрел на часы и с грустью сказал:

    —- Как жаль, что у меня нет времени побывать в других музеях, даже в Эрмитаже.

    — Чем же вы заняты? — поинтересовался Олег, поддерживая разговор.

    — Понимаете, друзья, сегодня вместе с нашей туристской группой отбываю в Москву. Правда, до отхода поезда еще есть некоторое врейя, и я, — Созье внимательно посмотрел на студентов, — был бы очень рад и признателен, если бы вы согласились вместе со мной прогуляться по этому прекрасному городу. Как, господа, не возражаете?

    Польщенные вниманием иностранца, юноши ответили согласием, и все трое, оживленно разговаривая, медленно направились по Невскому проспекту к Казанскому собору. Полюбовавшись грандиозной колоннадой и памятниками Кутузову и Барклаю де Толли, они по предложению Созье свернули на Садовую, вдоль Гостиного двора.

    Любознательного француза интересовало буквально все: фамилии архитекторов и скульпторов, время постройки собора и памятников, цены на ювелирные изделия, хрусталь и промтовары, жилищные условия, квартплата, студенческие стипендии, современные моды.

    Говорил иностранный гость без умолку — рассказывал смешные истории, вспоминал свою студенческую молодость, делился впечатлениями о достопримечательностях Парижа, Лондона, Франкфурта.

    Но в этом калейдоскопе шуток и восклицаний, ярких эпизодов из прошлого и экскурсов в ближайшее будущее, вопросов и ответов внимательный наблюдатель без труда уловил бы вполне определенную и хорошо отработанную тактику Созье.

    ...Вот они остановились около запыленной, неряшливо оформленной витринки галантерейного магазина. Созье прерывает очередную присказку и, изобразив на лице изумление, возмущенно говорит:

    Ну, господа... У нас в Париже такой хозяин немедленно отправился бы грузить мусорные баржи.

    — Почему? — удивленно опрашивает Олег.

    — С таким товаром, как этот, да с такой гнусной витриной он немедленно бы вылетел в трубу. Разве это носовые платки? Это же кухонные тряпки! А сорочки? Их воротнички явно были в моде еще в прошлом веке.

    Проходят пивной ларек. Созье замечает очередь, отсутствие столиков. И снова «дружеская» усмешка:

    — Хм! Русский трактир под"открытым небом. А если непогода?

    — Ну, в холод-то пиво не пьют.

    — А если тепло, но идет дождь?

    — Тогда кто как. Любители все стерпят.

    — Однако можно было бы и навес сделать. Вот у нас, друзья, с этим полный порядок. На каждом шагу — бистро. Чистота и порядок идеальные. Там и выпьешь, что душа желает, и закусишь в удовольствие. А глав»

    ное — ведь цена... Вот вы, например, сколько на обед тратите?

    — Ну, копеек шестьдесят, а хороший — до рубля.

    — Значит, вашей стипендии только на обед и хватает? — изумляется француз.

    — Еще на курево и транспорт.

    — Л наш- студент нередко и в ресторан заглядывает, да еще с дамой сердца...

    А им невдомек подробнее расспросить об учебе молодых французов, о действительных размерах стипендии, об оплате за учебу.

    Идут дальше. Созье продолжает ^расписывать» заграничные прелести, а «гиды» доверчиво ему внимают.

    Разговор все дальше уходит в сторону. Иностранный гость складно, как по писаному, развертывает перед своими спутниками яркие картины благоденствия и изобилия, больших заработков и дешевизны товаров, свободы личности, совести, нравов и обычаев. И все это подается с шутками и прибаутками, приводятся бесчисленные примеры из жизни самого Созье, его близких, знакомых во Франции и Западной Германии.

    «Гиды» воспринимают его побасенки за чистую монету и без особого сопротивления проглатывают эту ядовитую приманку. Правда, Вадим пытается время от времени вставить несколько слов о дороговизне жилья за границей, о чрезмерно высокой стоимости медицинского обслуживания, но Созье опровергает все, ловко оперируя набором цифровых показателей, фактами из жизни отдельных, якобы хорошо ему знакомых простых рабочих семей. И хотя все это «липа», важно не лезть в карман за словом и говорить спокойно и солидно. А в этом деле Созье, как видно, давно набил себе руку.

    Разговор переходит на искусство и литературу. Созье и здесь приводит в восторг собеседников своими обширными познаниями русской литературы, в том числе и советской. Он расхваливает классиков, но тут же вспоминает Сологуба, Солженицына. С ходу цитирует различные отрывки, корректир"уя их в нужном плане.

    Спутники благоговейно внемлют своему новому знакомому. В этом разговоре они явйо робеют. Робеют и от самого факта общения с таким именитым иностранцем — это же профессор Сорбонны! — и от его всесторонней эрудиции, и от соббтвенной незрелости.

    Им бы, к примеру, поинтересоваться, на что живут и во что одеваются миллионы безработных, спросить о причинах забастовочных битв, о нищете и бесправии трудового народа, о трущобах Лондона и Нью-Йорка и о многом, многом другом. Но они лишь слушают. Олег давно в душе благоговеет перед заграницей, нередко и с удовольствием ловит на свой ВЭФ и Би-Би-Си, и «Голос Америки», и «Свободу», гоняется за иностранными безделушками и тряпьем. Правда, он побаивается открыто попрошайничать или перекупать их у туристов, но уже не раз подумывал, как бы ему в этом «попытать счастья».

    Сейчас он просто тает от удовольствия и время от времени торжествующе поглядывает на Вадима. Кроме весьма лестной прогулки с профессором Сорбонны и приятной беседы с ним, Олег надеется получить от общительного француза иностранный презент. Плененный этой мыслью, он, внимательно слушая разглагольствования туриста, поддакивает ему, во всем соглашается, даже не прочь пожаловаться представителю западной цивилизации и на скромную стипендию, и на трудности с модной одеждой, и на дружинников, и милицию, мешающих установлению близких отношений с иностран-^ цами...

    Когда Созье, укрепив молчаливым согласием собеседников свои позиции, поднял вопрос о рукописных произведениях, не публикуемых в СССР, Олег немедля бдеснул своей осведомленностью и прочитал по памяти несколько стихотворений.

    — 0-ля-ля1 — воскликнул довольный Созье. — Это же прелесть! Какой самобытный колорит, какая удивительная напевность!.. Мой друг, — он схватил руку Олега, — вы обязательно запишите эти гениальные творения, и я их заберу на обратном пути из Москвы. Обещаете?

    — Что ж, это нетрудно сделать, господин Созье.

    — А нет ли в вашей памяти, в случайных записях либо у ваших друзей чего-нибудь еще? — не отставал француз.

    К большому огорчению любознательного профессора, Олег, кроме еще одной, явно не печатной песенки, никаких сведений о подметных рукописях не имел.

    Наконец они пришли на Исаакиевскую площадь и стали прощаться. Гость, изобразив скорбную мину, с грустью сказал:

    — Одна из русских пословиц утверждает: чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть... Мудро и справедливо! Мне сдается, что сегодня я с вами именно этот пуд и съел...

    Он улыбнулся, довольный своей шуткой, и проникновенно продолжал:

    — Друзья мои! За эти несколько часов я словно сроднился с вами. Вы добрые, милые, отзывчивые и откровенные юноши, и я искренне рад и счастлив, что провидение позволило мне встретить вас!

    Созье обвел своих спутников грустным взглядом и, проворно достав из кармана две пластмассовые коробочки, протянул каждому по авторучке.

    Вадим от неожиданности растерялся и брякнул:

    — А сколько стоит?

    Созье обиделся, но тут же заулыбался.

    — Мой юный друг! Ценю вашу рыцарскую щепетильность. В старину нам, вероятно, пришлось бы обнажить шпаги. Но сегодня я вас великодушно прощаю. Более того, умоляю, в память нашего знакомства и такой восхитительной прогулки, в знак безграничного уважения к вам обоим принять мои скромные сувениры и, обнажая их на ваших лекциях, вспоминать иногда вашего покорного слугу — Ги Молляка де Созье Анри. '

    Француз церемонно снял берет и склонил голову на грудь.

    Через минуту, напутствуемый самыми добрыми пожеланиями, он тепло и сердечно попрощался. В последний момент, когда его спутники, растроганные сувенирами и предстоящей разлукой с этим любознательным и общительным профессором, казалось, были готовы его обнять, Созье высказал желание вновь встретиться после возвращения его из Москвы.

    ; Олег горячо поддержал идею и тут же назвал свой домашний адрес, настойчиво упрашивая Созье написать письмо и обещая встретить его прямо на вокзале.

    Задолго до обозначенного в письме срока Олег был уже на вокзале и с нетерпением ожидал прибытия московского поезда.

    Наконец раздалось долгожданное сообщение диктора, и к платформе медленно приблизился поезд. Олег бросился к одному из вагонов и радостно встретил у дверей улыбающегося Созье.

    После дружеских объятий, вопросов о здоровье, самочувствии, успехах профессор пригласил Олега позавтракать, и они направились в привокзальный ресторан. Там было тихо, уютно. Они сели за дальний столик и начали мирно беседовать.

    Де Созье был полон московских впечатлений и спешил их высказать собеседнику. Да, он, конечно, был в Кремле, осмотрел бесценные коллекции алмазного фонда, Царь-пушку и Царь-колокол, побывал в Оружейной палате, в Кремлевском. Дворце съездов, гулял по городским площадям и проспектам.

    Олег внимательно слушал. Он искренне разделял восторженные впечатления Созье, все более проникался к нему симпатией. Ему импонировали и ресторанная обстановка, и вкусный обед с дорогим вином, и эта непринужденная, доверительная беседа. Он лишь сожалел, что никто из друзей и знакомых не видит его в обществе столь высокого иностранного гостя.

    Он громко смеялся, слушая веселые шутки собеседника. На душе было легко и радостно. Не хотелось думать о своих житейских невзгодах. Но мысли нет-нет да и возвращались к ним. Тогда исчезала веселость, потухали глаза, на лбу собирались морщины. Это не ускользнуло от зоркого Созье.

    — Вы чем-то опечалены, мой друг? — с сочувствием спросил он, внимательно разглядывая Олега.

    Тот тряхнул головой, отгоняя тревожные воспоминания, и хотел было уклониться от объяснений, но посчитал неудобным таиться перед добросердечным и чутким собеседником и, тяжело -вздохнув, признался:

    — Очередные неприятности, господин Созье. Получил две тройки на весенней сессии.

    — Ну и что? — искренне удивился Созье.

    Олег сокрушенно махнул рукой.

    — Теперь полгода без стипендии.

    Созье бросил взгляд на расстроенного, юношу и, коснувшись рукой его плеча, доверительно сказал:

    — У нас в Сорбонне да и вообще на Западе совсем не так. Вы понимаете, Олег... — И Созье, используя благоприятный момент и памятуя о задании, четко отработанном в штаб-квартире НТС во Франкфурте-на-Майне, перевел беседу в нужное русло.

    Вначале шли хвалебные рассказы о жизни, учебе, быте западной молодежи, ее развлечениях, вкусах, круге интересов, материальном положении. При этом, конечно, не упоминалась ни дороговизна образования, ни безработица среди молодых специалистов, ни рост преступности: затем — обобщающие выводы о неоспоримых преимуществах буржуазного образа жизни, о недосягаемых высотах западной экономики, науки, культуры; далее — об отсутствии в СССР настоящей свободы личности, слова, творчества, а затем последовала и прямая клевета на жизнь и трудовую деятельность советских людей.

    Болезненно самолюбивый, оскорбленный в своих лучших надеждах на легкое, беззаботное существование, Олег жадно впитывал профессорские побасенки, проникался завистью к чужим порядкам.

    Вскоре ему стало казаться, что во всех его бедах и впрямь повинны окружающие, которые сковывают инициативу, обрекают на постоянные трудности, заботу и даже лишения...

    Внимательно наблюдая за ним, Созье умело углублял тему. Сначала вскользь, а затем *и более, определенно он стал распространяться о целесообразности некоторых, как он выразился, «разумных» преобразований в СССР, о необходимости объединения оппозиционных усилий и наконец под строгим секретом доверительно поведал о том, что «лучшие люди России не только давно мечтают о том, но и активно действуют под руководством могучей зарубежной организации — НТС».

    Прощаясь, Созье вместе с фигурной зажигалкой, пачкой жевательной резинки и цветной нейлоновой рубашкой с африканскими пейзажами (извечная мечта Оде-гд!) вручил своему юному другу 50 рублей и объемную пачку энтээсовских брошюр, рекомендуя внимательно прочесть их, обдумать содержание и написать свое мнение ему, Созье, в Париж.

    Олег взаимно передал обещанные записи стихов и принял заказ на поиски других подобных творений.

    Они расстались довольные друг другом.

    От Созье к Олегу

    Мой любезный друг!

    Сердечный привет и самые наилучшие пожелания во всех делах и заботах. Спешу уведомить, что я благополучно прибыл домой и давно приступил £ службе...

    Твою просьбу о книге Корбюзье и архитектурных новинках помню и кое-что уже приобрел. В самое ближайшее время — с оказией или по почте — вышлю один интересный журнал. Думаю, он тебе придется по вкусу. Обрати внимание на нижнюю обложку. В ней есть важные мысли...

    Хотелось бы знать твое мнение. Кстати, не сообщишь ли свой домдшний телефон? Тебе могут передать при случае сердечный привет мои друзья-путешественники.

    Твой Анри

    От Олега к Созье

    Здравствуйте, дорогой Анри!

    Тысячу горячих приветов и столько же добрых пожеланий!

    Наконец-то получил от Вас долгожданную весточку. Сердечно благодарен за память и добрые слова.

    У меня особых новостей нет. По-прежнему грызу науку.

    Сообщаю номер домашнего телефона. Звонить лучше в вечернее время, после 18, представляться желательно товарищем из Риги и обозначать при моем отсутствии звонок на следующий день. Тогда я непременно буду у телефона.

    Жду Ваш журнал

    Олег

    От Олега к Созье

    День Вам добрый, дорогой Анри!

    Позавчера мне позвонил Эдуард Петрович, передал Ваш привет, а при встрече — обещанный журнал. Премного Вам благодарен за такой подарок. Он очень и очень кстати. На днях буду делать доклад об архитектуре лондонских ансамблей, а в журнале как раз есть одна объемная статья на эту тему...

    С материалами обложки ознакомился, но за отсутствием времени не очень разобрался. Надо еще будет почитать и как следует поразмыслить.

    Олег

    От Созье к Олегу

    Мой юный друг!

    Благодарен за твои письма и добрые пожелания.

    Несколько огорчен твоей сдержанностью по поводу

    переданного тебе материала. Буду надеяться, что тьГ изыщешь время тщательно изучить все документы и проникнешься их истинно справедливым духом.

    Очень жаль, что пока не имею возможности лично увидеться с тобой. Тогда мы смогли бы более обстоятельно посоветоваться и иайти конкретные точки приложения твоих сил. Однако надеюсь, что в ближайшее время тебя навестит кто-нибудь из моих друзей. Он доставит тебе одну-две книги по твоим наукам и кое-что из нашей продукции. Причем весьма ценное и нужное. Ты обязательно выбери время встретиться с ним и побеседовать.

    Одновременно можешь передать моему другу все, что сумеешь приготовить для меня.

    Анри

    В конце октября Олег получил коротенькое письмо от Созье, опущенное согласно штемпелю в один из почтовых ящиков Ленинграда.

    Созье сообщал, что в ближайшие дни в Ленинграде будет находиться его порученец Вилетта Бландине, которая передаст Олегу важные материалы. В конце письма была приписка самой Вилетты, назначавшей встречу через три дня у памятника Петру I — Медного всадника. Указывалось точное время и пароль на взаимное опознание.

    Олег с нетерпением стал ждать встречи. Не отдавая отчета в характере своих связей с иностранцами, не понимая существа провокационной возни энтээсевцев по втягиванию его в антисоветскую деятельность, он весьма легкомысленно смотрел на связь с Созье. Все это казалось ему временным явлением, овеянным своеобразной романтикой. Лишь подсознательно иногда возникала мысль, отбрасывавшая юношескую беззаботность и рождавшая явное беспокойство этой неразумной связью с ее вероятными последствиями.

    Однако он не знал, как выпутаться- из возникшей ситуации, и, уповая на время, отмахивался от подобных размышлений.

    Вот и теперь, получив очередное письмо от Созье, он без особых угрызений совести и колебаний решил идти на встречу.

    ...За десять минут до назначенного срока прибыл на место. Делая вид праздно-любопытствующего человека, стал прогуливаться около памятника, внимательно при-

    тоз

    сматриваясь к проходящим мимо. Он пытался даже издалека определить курьера, но все его усилия были тщетны. Люди подходили и проходили мимо, некоторые задерживались у памятника, но, сколько он ни ждал, не делали на виду у него обусловленных манипуляций с носовым платком и головным убором. Связника не было.

    Точнее, связник был, но... не объявился! Строго выполняя указания своих шефов, Вилетта давно была на месте встречи, сидела на одной из ближайших к памятнику скамеек и, «читая» книгу, не спускала глаз с Олега. Это было специальное проверочное мероприятие: если студент-не искренен, советские органы, по мнению шефов, не преминут организовать задержание связника, доставившего «весьма ценные и нужные» энтээсовские материалы.

    Прождав попусту сорок минут, Олег уехал домой.

    Когда в последующие три дня ему никто не позвонил, он послал Созье письмо.

    От Олега к Созье

    Уважаемый Анри!

    Сообщаю Вам, что так и не встретил Вашего друга и не получил обещанных книг.

    Не думаю, что мог что-то напутать, ибо строго придерживался всех обозначений...

    Прошу известить.

    Олег

    Вскоре пришел ответ.

    От Созье к Олегу

    Любезнейший Олег!

    Извини, дружище, что причинил тебе напрасные беспокойства и заставил волноваться.

    Все получилось, мягко выражаясь, шиворот-навыворот. Пока письмо дошло к тебе, у Вилетты изменилась обстановка, и она, к великому огорчению, не только не смогла повидаться с тобой, но даже как-то предупредить тебя об этом... Будем надеяться, что мы восстановим эту встречу.

    Жди известий, дорогой мой Олег.

    Не забывай и о моих просьбах.

    Твой Анри

    ...Некоторое время известий из-за рубежа не поступало, и. Олег, занятый учебой, стал постепенно забывать о' своих знакомствах. Но о нем не забыли. В конце де-' кабря он получил очередное послание сорбоннского профессора. Последний горячо поздравлял его с наступающим Новым годом, желал ему всех благ и всяческих успехов и высказывал надежду, что новый год вольет животворную силу в их дружбу и они «вместе, в едином боевом строю, пойдут к заветной цели».

    Созье также сообщал, что один из его близких друзей в скором времени выезжает в СССР, будет в Ленинграде и передаст Олегу обещанные ранее материалы.

    На исходе января, как-то вечером, на квартире Кост-роминых раздался телефонный звонок. Женский голос попросил к аппарату Олега.

    — Олег, это вы? Я вам привезла большой сердечный привет.

    — От кого?

    —- От Анри, Вы еще не,забыли его?

    — Н-нет, — несколько удивленно ответил Олег.

    — Ну вот и хорошо... Скажите, пожалуйста, я могла бы вас где-нибудь повидать?

    — Да-а... конечно... только не сегодня. Завтра сдаю очередной экзамен, и минутки свободной нет.

    — Сама студентка, понимаю, — согласилась незнакомка. — Желаю вам успеха. Вы, вероятно, экзаменуетесь с утра?

    — Да, с утра.

    — Тогда, может быть, завтра и встретимся? Часов в 15? Надеюсь, к этому времени вы уже освободитесь?

    — Что ж, давайте в 15. Только где?

    — Я буду ждать вас, Олег, на Серафимовском кладбище. В 15.00 во второй аллее от входа. До встречи!

    ...Когда Олег в 14.50 появился на указанной аллее кладбища, его уже ждала невысокая худощавая молодая женщина с длинными, до плеч, светлыми волосами.

    Увидев Олега, гостья сразу пошла навстречу и протянула руку.

    — Вероника.

    Он назвал свое имя и удивленно спросил:

    — А если бы вы ошиблись?

    Она бросила на него строгий взгляд и сухо сказала:

    — Зачем же! Со мной этого не случается. Ну, как ваш экзамен? — поинтересовалась она.

    — Вы знаете, вполне успешно.

    — Поздравляю, поздравляю! Анри считает вас умным и талантливым юношей и прочит вам большое будущее. А у нашего профессора глаз зоркий...

    — Вы учитесь в Сорбонне?

    — Да, на филологическом факультете. Де Созье ведет у нас курс русской словесности. Кстати, он прислал вам личное письмо.

    Гостья проворно расстегнула’пальто и из-за корсажа юбки достала узкую полоску бумаги.

    Олег развернул записку.

    Дорогой друг! Сия очаровательная блондинка — моя добрая и верная помощница. Она в курсе дел. Прошу быть с ней предельно доверительным. Она многое тебе скажет.

    Счастья и успехов.

    Твой Анри

    — Прочли? Тогда верните мне письмо.

    Вероника взяла записку и, легко щелкнув зажигалкой, тут же сожгла.    /

    Затем открыла свою сумку и вытащила запакованный сверток.

    —хВот это вам прислал Анри. Здесь небольшая, но очень-очень редкая книга с красочными иллюстрациями о нашем знаменитом Нотр-Даме; как будущему градостроителю он посылает вам и самую новейшую логарифмическую линейку, ну и несколько памятных сувениров.

    Олег обрадованно взял сверток и сердечно поблагодарил Веронику.

    Та помолчала немного* как бы собираясь с мыслями. Затем посмотрела на часы и требовательно сказала:

    — А теперь давайте о деле.

    Она взяла Олега под руку и пошла вдоль пустынной аллеи.

    — Как мне известно, — начала гостья убежденно, — вы длительное время поддерживаете связи с «Народнотрудовым союзом», не первый день знаете нас, ознакомлены с отдельными нашими документами и, насколько я в курсе событий, положительно их оцениваете.,-

    Олег попытался было сказать, что это не совсем точно, но Вероника жестом остановила его и продолжала:

    — Конечно, по отдельным, разрозненным документам весьма затруднительно составить полное представление о наших великих целях и задачах, постичь необходимость и многогранность нашей революционной деятельности. Однако то, что вы уже прочитали, не могло не заставить вас задуматься над рядом проблем, глубоко волнующих в настоящее время многие человеческие умы. Не так ли?

    Олег не уопел ничего ответить, как гостья вновь продолжила свое стремительное наступление:

    — В современных условиях каждого человека, у которого течет истинная русская кровь — пусть то будет несчастный изгнанник, временно находящийся за пределами своей Родины, или житель России, осознавший свое высокое предназначение, — непроизвольно волнует вопрос: а не пора ли все-таки утвердить действительную в России свободу и истинную демократию... Вот в чем вопрос, дорогой соотечественник!

    Она посмотрела на собеседника и, увидев его удивление, пояснила:

    — Не считайте, что я оговорилась. Вы действительно мой соотечественник, а эта земля —* родина моих предков! Да-да! Моя мать еще ребенком эмигрировала вместе с родителями во Францию и живет там более сорока лет. Но вечно помнит свою родину и, вероятно, с грудным молоком передала мне негаснущую любовь к России... Ну, мы, кажется, отвлеклись... Так вот, су^ь дела в том, что наш «Народно-трудовой союз», который я имею честь представлять и о котором вы имеете достаточное понятие, сплотил вокруг себя настоящих патриотов земли русской и возглавил их священную борьбу...    и*

    Опытный эмиссар-вербовщик, она долго разглагольствовала о «величии» НТС и его «выдающейся» роли в борьбе против Советской власти, о близком разгроме большевиков и установлении «вечной свободы света, разума».

    Прием был весьма прост и детально отрепетирован в энтээсовском штабе: этого незрелого, жизненно неопытного студента, частично подвербованного Созье и просвещенного энтээсовской «литературой», надлежало смело довести до кондиции, подавляя малейшее, скрытое или явное сопротивление стремительностью беседы, набором всевозможных фактов, цифр, мифическим размахом подпольной деятельности «союза» внутри Советской страны. При этом эмиссарша не ограничивалась никакими рамками и должна была действовать, сообразуясь с обстановкой.

    И она действовала. Действовала бойко и напористо, точнее, нахально, стремясь опутать покрепче, а если надо, и запугать жертву своими россказнями о «всероссийском революционном подполье» и о безграничных возможностях НТС к награде и наказанию.

    Сбитый с толку неиссякаемым потоком красноречия, пораженный впервые услышанными 'подробностями о «всеобщей борьбе», Олег и впрямь начинал принимать все за истину.

    — Кроме того, что я здесь вам открыла и что, я надеюсь, останется строго между нами, я привезла вам один бесценный документ...

    Вероника остановилась и, чуть отвернувшись, извлекла из-под кофты небольшой целлофановый пакет с тонкой брошюркой внутри.

    — Вот этот документ. Это, уважаемый друг, программа НТС. — Гостья торжественно передала пакет Олегу. — Я не сомневаюсь, что вы найдете время досконально изучить этот документ и, более того, положите его в основу всей вашей сознательной деятельности.

    Не давая опомниться собеседнику, Вероника перешла к непосредственным задачам подпольной деятельности Олега:-

    — Мы хорошо понимаем, что на первых порах вам будет трудно развернуть активную революционную работу. Это дело будущего. Сейчас главное — глубоко осмыслить программу, утвердиться в -своей убежденности, в правоте нашей борьбы и быть готовым к действию... Но и на этом этапе вы можете и должны посильно включиться в наше движение... Здесь две основных точки приложения сил. Первая — подбор новых бойцов подполья. Ищите их среди обиженных, недовольных, критическй мыслящих лгддей. Особенно среди молодежи. Осторожно, исподволь знакомьте их с нашими идеями, с существом движения, с печатной продукцией. Более надежных — непосредственно с программой «союза». И поверьте, в самое ближайшее время вы сумеете создать боевую, активно действующую группу, а затем и целую организацию, которая понесет наши идеи в самые широкие массы трудовой России.

    Гостья прервалась на миг, посмотрела на часы и удивленно воскликнула:

    — Боже мой, уже шестой час! А у меня еще масса дел.

    Однако с новой силой продолжала инструктировать:

    — Значит, Олег, это первая ваша задача. О ходе ее выполнения вы обязаны нас регулярно информировать. Второе не менее важное задание состоит в том, чтобы развернуть поиск «рукописной» продукции. Неважно, будут ли это стихи, проза, политические трактаты, исторические экскурсы, научная фантастика, социологические исследования и т. п. Здесь главный ориентир — ограничения, в силу которых они не публикуются в советской печати.

    — А что мне с ними делать?

    — Давайте установим такой порядок: если у вас появятся приличные материалы, вы напишите мне вот по этому адресу... — Вероника достала блокнот, быстро записала адрес и передала листок Олегу, — обыкновенное малозначащее письмо, в котором к месту вставите какую-нибудь условную фразу. Ну, к примеру: «Теперь всякий раз, когда я вспоминаю об этом...» Запишите... — И гостья, продиктовав фразу, закончила свою мысль: — Когда я встречу эти слова в вашем письме, я немедля доложу куда следует и к вам заедет наш человек.

    Вероника снова посмотрела на часы.

    — Олег, у меня совсем не остается времени. Возможно, я вам несколько сумбурно все объяснила. Постарайтесь разобраться сами, особенно с программой. И пишите! Письма, пожалуй, лучше подписывать чужим именем. Ну, скажем... именем «Кастор».... Как, подойдет?

    Олег пожал плечами, а гостья уже продолжала:

    — А мы будем отвечать на ваше настоящее имя и домашний адрес, но не из-за рубежа, а по внутренней почте, понятно?

    — Вы что, собираетесь регулярно приезжать к нам в гости? — удивился Олег.

    — Нет, зачем же! Просто письма будут доставляться с оказией в Россию, а уж здесь опускаться в почтовый ящик.

    Она зябко повела плечами, поправила шарф и, довольная удачной беседой, бодро спросила:

    — Есть вопросы?

    Олег ошарашенно смотрел на нее, собираясь с мыслями. Затем нервно потер подбородок и несмело, чуть заикаясь, промолвил:

    — Я ч-что-то не п-понимаю...

    Гостья удивилась:

    — Чего не понимаете?

    — Да вот... К-кто я т-теперь?

    Вероника насторожилась и с еле скрываемым раздражением сказала:

    — Олег, не валяйте дурака. Вы прекрасно поняли, о чем шла речь, и знаете, что нужно теперь делать. Не так ли?

    Но он молчал, хмуря брови. Тогда она вновь заговорила о «великих» идеалах и «священном» движении, о все усиливающейся борьбе НТС против «коммунистической» диктатуры. Заметив, что это не производит нужного впечатления, она переменила тон и, взяв собеседника за полу куртки, притянула его к себе и резко, почти в самое лицо, сурово проговорила:

    — Вы не первый день связаны с НТС и оказали нашему движению немало услуг. Значит, Вы понимаете, что обратного пути для вас нет! Поэтому не вздумайте играть с нами в прятки. Мы все равно найдем вас. А если предадите... — она сделала паузу, — пеняйте на себя. Мы достаточно сильны, чтобы «вознаградить» вас по заслугам! Понятно?

    Еще раз взглянув на часы, Вероника крепко, по-мужски, сжала Олегу руку и, пожелав ему всех благ, широким шагом торопливо направилась к выходу. Через минуту, махнув на прощание рукой, француженка скрылась за поворотом.

    Ошеломленный всем происшедшим, Олег словно потерял ориентировку во времени и пространстве. Ему даже показалось, что ничего этого не было: ни белокурой француженки, ни страшной беседы. «Ах, если бы это действительно был призрак», — горько подумал Олег, переводя взгляд с аллеи, где уже никого не было, на целлофановый пакетик с лежавшей в ней зелененькой брошюркой.    *

    «Значит, теперь я член этого самого «Народно-трудового союза»... Хм, совсем не смешно! И как ловко они заарканили меня — пикнуть не успел. Как же, профессор всемирно известной Сорбонны! Образованнейшая дич-ность, интеллектуал! Любезный, общительный, всезнающий. С какой искренностью восхищался и Русским музеем, и Казанским собором, и всей страной в целом... А письма... «Мой дорогой, мой любезный...»

    Он долго еще казнился, не скупясь на эпитеты и поминая лихом энтээсовцев. Это облегчило 'душу, но не решило главного вопроса: что же делать дальше? Теперь, когда его окончательно зачислили в тайные агенты и дали конкретные задания на проведение антисоветской деятельности, рассматривать связь с НТС как случайную, ни к чему не обязывающую, было невозможно. И как бы плохо он ни разбирался в уголовных законах, он ясно понимал, что отныне эта связь стала реальным преступным деянием против Родины.

    Поглощенный нерадостными думами, он покинул кладбище и медленно побрел по переулкам. Как быть? Что предпринять?.. Он продолжительное время поддерживает с этими «друзьями» переписку, хранит их «революционную» литературу, тайно встречается с эмиссарами, передает им материалы, получает деньги, подарки... Кто поверит, что это бездумные шалости, детские забавы взрослого человека? Кому и как теперь докажешь, что он не штатный энтээсовский агент, давно ведущий враждебную работу?.. Это недоказуемо! Стоит только заикнуться, как тут же начнутся следствие, суд. И если не тюрьма, то и не всепрощение. А мама? А брат? А знакомые?.. С другой стороны, эти прямые угрозы...

    Он бесцельно брел вдоль улицы, не замечая ничего, не чувствуя ни холода, ни усталости. Потом постепенно стал приходить в себя.

    Спокойно, словно со стороны, он начал анализировать случившееся й, трезво оценивая обстановку, решил прекратить всякую связь с НТС.

    Другого выхода он не видел. Еще тогда, получив первый «обложечный подарок» сорбоннского профессора и ознакомившись с его антисоветским содержанием, он возмутился столь бесцеремонным обращением и решил было прекратить всякую связь с Созье.

    Но беспринципность, надежда на единичность подобного «подарка», огромное желание заполучить от учёно-го-иностранца пару-тройку интересных книг, а заодно и что-нибудь из заграничного «модерна» несколько остудили первоначальный порыв, а затем, со временем, и вовсе отодвинули мысль о возможных неприятностях.

    Постепенно он успокоился и, уповая на «авось», продолжал спокойно вползать в энтээсовскую ловушку.

    Теперь, когда произошла эта.встреча и очередная эмиссарша прямо, в открытую, без какой-либо дипломатии, выложила ему конкретные «революционные» задания, обозначила условности переписки и присвоила ему кличку, надо было что-то предпринимать.

    «Если рискованно идти сейчас к властям и рассказать о своих связях с НТС, то в тысячу раз опаснее сотрудничать с этими паразитами. Тут прямая дорога за решетку... Значит, единственный разумный путь — занять среднюю линию: ни признания, ни сотрудничества. Никаких заданий, никаких писем! £ будут приставать — пригрожу, что выдам их эмиссара. И пусть прыгают...»

    Продолжая утверждаться в своем решении, он достал из кармана целлофановый пакет, вытащил из него энтээсовскую программу, не читая, разорвал ее на мелкие клочья и выбросил в первую попавшуюся урну.

    Через полчаса приехал домой. Закрылся в своей комнате, осторожно достал из-под стопы тетрадей энтээсов-ские материалы и начал их уничтожать.

    * Скоро перед ним выросла целая гора мелких бумажник клочков, которые он без всякого сожаления выбросил в унитаз.

    ...В один из теплых апрельских вечеров заехал брат Юрий. Мать работала, и дома был Олег. Он радостно встре'Гил брата, провел в свою комнату.

    — Чем занимаешься? — спросил Юрий.

    — Да вот, видишь, — Олег кивнул на разложенные на столе учебники, — тружусь...

    — И как?

    — Вроде успешно, — серьезно -ответил младший и, порывшись в портфеле, несколько торжественно протянул брату зачетную книжку. По лицу Юрия скользнула улыбка, но он тут же согнал ее и молча стал листать книжку. За текущий семестр там уже стояло два зачета и «отлично» по начертательной геометрии.

    — Досрочно, что ли?

    — Курс начерталки невелик, вот и решил пораньше рассчитаться, чтобы побольше дней оставить на трудные предметы.

    — Что ж, молодец! — похвалил его брат. — Давно бы так.

    Олег обнял брата за плечи и вдруг спросил:

    — Ну а радио-то ты, пещерный человек, слушаешь?

    — В основном последние известия.

    — А заграницу?

    — Какая там еще заграница? И так времени нет...

    — А зря! Так ведь можно совсем отстать от цивилизации. Вот, к примеру, мне стало известно, что назревает один грандиозный скандальчик международного значения...

    — Болтай больше, — покосился на него Юрий.

    — Нет, на полном серьезе! Би-Би-Си вчера разразилась сенсацией, утверждая, что в Москве совершен чудовищный акт беззакония и насилия советских органов безопасности.

    — А что они такое сделали?

    — Представляешь, арестовали честного, добропорядочного и тихого лондонского бакалавра — считай, кандидата наук! — некоего Джералда Брука.

    — За что?

    — Как твердит Би-Би-Си, за то, что он отважился приехать в Советский Союз в качестве туриста.

    — Бред какой-то, — спокойно заметил Юрий. — У нас пруд пруди этих туристов. Скоро заполонят все музеи и театры. Только никто их и пальцем, не трогает. Вероятно, контрабандист какой-нибудь.

    — А почему наши не могут ошибиться? — продолжал Олег.

    — Прикуси-ка язык, Олежка, и не распространяй дурацких слухов.

    — Я-то что? Это же английское радио треплет.

    — И пусть себе треплет, а ты поменьше слушай всякую ерунду. Я думаю, что время внесет ясность...

    * *

    *

    Олег появился у брата рано утром. Был он каким-то взъерошенным, испуганным.

    — Ты что, спутал дорогу в институт? — насмешливо спросил Юрий, пропуская его в квартиру.

    Олег ничего не ответил, подошел к столу, взял лежавший сверху график каких-то расчетов, повертел его недоуменно в руках, затем потянулся за чертежом. Но Юрий, внимательно наблюдавший за ним, отстранил руку брата и, усадив на стул против себя, строго спросил

    — Олег, что случилось?

    Олег как-то жалобно взглянул на брата и спросил:

    — Юра, ты читал во вчерашней газете статью «Расплата»?

    — Как же1 Хорош гусь, этот лондонский бакалавр, нечего сказать? А ты вслед за Би-Би-Си еще говорил о его незаслуженном аресте. Тут ведь целый шпионский клубок.

    Юрий задумалсд, затем подозрительно взглянул на брата.

    — А ты, собственно, почему спрашиваешь меня про эту статью?

    Тот опустил галаза.

    — Нет, уж ты мне объясни, пожалуйста. Сделай милость. Сдается мне, что неспроста ты заговорил об этом типе, — затормошил Юрий брата.

    Олег помолчал, а затем, не поднимая головы, медленно и чуть слышно проговорил:

    — Я тоже... этот... энтээсовский шпик...

    Юрий изумленно сдвинул брови и строго спросил:

    — Тц что, дурень, другой темы для своих шуток не нашел?

    Олег еще ниже опустил голову. В комнате повисла тишина. Потрясенный признанием брата, Юрий оцепенел. Не веря услышанному, он схватил брата за лацканы пиджака.

    — Ты что, спятил? Говори же, ты спятил, да?

    Олег продолжал молчать.

    Юрий отошел к столу и начал трясущимися руками перебирать лежавшие там бумаги. Постепенно он стал приходить в себя.

    — Юра... — тихо позвал его Олег.

    Юрий подошел и сел напротив. У него еще теплилась надежда, что все происшедшее является глупой выдумкой брата.

    <— Может быть, ты решил испытать на мне сценические таланты? — спросил он, все еще надеясь на благополучный исход.

    — Нет, Юра, — серьезно проговорил Олег, лишая брата последней надежды, — мне не до шуток. Я действительно агент НТС, Самый настоящий. Даже персональную кличку имею...

    — Как же это тебя угораздило?

    Олег стал рассказывать, Подробно, и деталях: о встречах с Созье и его курьерами, о письмах и энтээсов-ских материалах, о последней кладбищенской беседе с Вероникой и полученных заданиях. Потом совсем доверительно добавил:

    — Ты понимаешь, Юра, я все время думаю, в какой же момент они прицелились на меня... Ну, это... решили, что я гожусь для них?

    — И что надумал?

    Олег молча пожал плечами, не зная, что ответить.

    — А между прочим, ума большого тут не надо, — грустно усмехнулся Юрий. —т Ты такой лопоухий, что тебя, наверное, можно было завербовать без всякой подготовки.

    — Как это?

    — А вот так! Твой Созье, может, и действительно профессор Сорбонны, я не знаю, но^ что он хитрый и опытный шпион-вербовщик, это вне 'всякого сомнения. Еще в ту, первую прогулку по Ленинграду он, конечно, понял, что ты глупый, наивный балбес, готовый за жевательную резинку и заграничную тряпку поступиться и честью и совестью. У тебя от одной мысли, что такой ученый муж запросто прогуливается, беседует, завтракает с тобой, в зобу дыханье сперло. Ты развесил уши и утратил всякий контроль за своим поведением, словами, поступками... Он ведь неспроста повел вас в переулки, не случайно стал подмечать всякие наши недостатки. Он щупал вас, ротозеев, определял, чего вы стоите. Не получив должного отпора, этот тип нахально Пошел дальше. В ресторане он уже смело пустился в антисоветчину. Ты опять промолчал, а кое-где, возможно, и поддакнул.

    — Пожалуй...

    — В том-то и дело... При прощании вместе с тряпками профессор тиснул тебе антисоветские документики. Ты опять проглотил и не поперхнулся...

    — Да, все именно так, — вздохнул Олег.

    Юрий помолчал, размышляя над сложившейся ситуацией, затем спросил:

    — Сколько тебе осталось сдавать экзаменов?

    — Остался один по политэкономии...

    —* Когда?

    — В четверг, через два дня. Сегодня с утра как раз последняя консультация.

    — Не пошел?

    — Как видишь, — невесело улыбнулся Олег. — Но ты не беспокойся, я сдам. Честное слово — не ниже четырех баллов.

    Олег с тревогой и затаенной надеждой ждал, что скажет Юрий. В этот тяжкий час он видел в нем единственного судью и советчика и готов был подчиниться любому его решению.

    Наконец Юрий сказал:

    — Независимо от последствий ты обязан немедленно заявить о случившемся... Но будем мыслить реально. Два дня, которые тебе нужны, чтобы сдать последний экзамен, вероятно, мало что изменят в создавшейся обстановке. Если я правильно понял, НТС тебя не тревожит уже несколько месяцев, так?

    — Да, последняя встреча с их представительницей Вероникой состоялась в январе.

    — Значит, если предположить, что в ближайшие дни они появятся в нашем городе и попытаются как-то связаться с тобой, то ты даже в этом случае успеешь сдать экзамен и будешь иметь время сообщить о них куда следует...

    — Вот-вот, — торопливо согласился Олег.

    — Вот поэтому я думаю, что тебе нужно немедленно садиться за учебники. И не где-нибудь дома, у товарищей или в библиотеке, а вот здесь, в моей квартире. Понятно?

    — Конечно, конечно, Юра. Здесь они меня не только в течение двух дней, двух месяцев не найдут...

    ...Дни пролетели быстро. Занятые каждый своим , делом, братья не поднимали больше разговоров об НТС. И только когда утром в четверг Олег собрался на экзамен, Юрий сказал:

    — Будь осторожен и не ввязывайся ни в какие посторонние дела. Главная твоя задача — успешно сдать экзамен. И как рассчитаешься, немедля сюда. Понял?

    Олег кивнул головой, обнял брата и поспешил в институт.

    Вернулся только после обеда. Веселый. Жизнерадостный.

    — Ты что это сияешь, как новый пятиалтынный? Никак пятерку схватил?

    — Да! И еще — меня вызвали в комитет комсомола и предложили поехать на Сахалин со строительным отрядом, да еще помощником командира.

    — И что же ты ответил?

    — Конечно, согласился.

    — Так... — задумчиво проговорил Юрий.

    — Ты что, не одобряешь? — удивился Олег.

    — Нет, зачем же... Все это похвально. Вот только память у тебя, кажется, короткой стала...

    Олег сразу потускнел. Он понял намек брата, опустил голову. В институтской суете, в общении с друзьями и сокурсниками он действительно забыл об энтээсовцах.

    — Что же, этот дамоклов меч так и будет надо мной всю Жизнь висеть?!

    Юрий резко заметил:

    — Кто же тому виной?

    — Ну я, я, я... — начал распаляться младший брат. — Я трижды проклял тот день и час, когда встретил этого гада.., Я ненавижу их всех и прежде всего себя... Но что же теперь делать?

    — Прежде всего возьми себя в руки, — строго одернул его Юрий. — Ты прекрасно знаешь, что один ты заварил эту кашу. И один во всем виноват. Стало быть, меньше всего кричи о своих правах на спокойную, счастливую жизнь. Ты скажи лучше, что намерен предпринять сейчас?

    Олег сжал голову руками и долго так сидел, не отвечая брату. Не хотелось ни о чем думать. Наконец он сказал:

    — Ты прости, Юрий. Я, кажется, совсем теряю разум... Но отвечу тебе прямо и откровенно — я никуда не пойду!

    — Как? — удивился брат.

    — А вот так! — упрямо и твердо повторил Олег. —-Не пойду, и все! Мало мне этих переживаний, так ты хочешь, чтобы их было в десять, в сто раз больше...

    — Погоди, погоди, Олег, — пытался остановить его Юрий, но Олег продолжал:

    — Ну пойми, Юра! У меня наладилась учеба, ко мне хорошо относятся в институте, в комитете комсомола. У меня сейчас такие широкие перспективы... Зачем же все это ломать? Кто знает, как сложатся дальнейшие обстоятельства? Может быть, после такого громкого скандала с этим английским бакалавром энтээсовцы и сами от меня отстанут...

    — Вряд ли, — с сомнением заметил Юрий.

    Тогда, — Олег сжал кулаки, — первого же их

    курьера я приволоку в милицию, и пусть там разбираются, кто из нас прав, кто виноват...

    Братья долго еще обсуждали волновавший их вопрос. И как Юрий ни опасался за возможные последствия, как ни ратовал за немедленную явку в деканат, он в конце концов согласился с Олегом подождать еще немного, дать ему возможность поработать в студенческом строительном отряде, проявить там способности и энтузиазм, а потом, может быть, энтээсовцы действительно отстанут от брата. Тогда все образуется само собой.

    Неопытные в таких делах, не постигшие гнусных повадок энтээсовцев, братья хотели верить в счастливое развитие событий, стремились1 оттянуть официальную огласку случившегося. Надеялись, что время притупит остроту событий, разорвет последние звенья этой опасной связи и за давностью снимет всякую ответственность за содеянное.

    Но они горько заблуждались.

    ...В один из поздних октябрьских вечеров Олег торопливо позвонил в квартиру брата и, не раздеваясь, прямо в пальто, прошел в комнату.

    — Что случилось? Мама? — встревожился Юрий.

    Олег, тяжело дыша, отрицательно помотал головой.

    Дрожащими пальцами он вытащил из внутреннего

    кармана смятый конверт. Юрий не спеша развернул его и увидел адрес брата, написанный красивой разборчивой скорописью. Посмотрел на марку — погашена московским, штемпелем.

    — Да ты читай письмо, — заторопил его Олег. — Гады полосатые, чтоб им ни дна ни покрышки...

    Юрий вытащил из конверта большой лист бумаги, исписанный с обеих сторон тем же почерком, и начал читать.

    С первых строк он понял, что это было письмо «оттуда». И он не ошибся — письмо извещало «Кастора», что о нем не забыли, что у него теперь новый шеф, который требует отчета о выполнении заданий НТС..,

    Рабочий день полковника Шевелева Павла Захаровича только начался, а в лежавшем перед ним блокноте уже появилось несколько фамилий сотрудников, которых надо было срочно принять.

    Большую симпатию у полковника вызывал самый молодой сотрудник отдела — лейтенант Володя Самохин. Он был дисциплинирован и исполнителен, аккуратен. Неукротимая жажда работы, стремление докопаться до истины, смелое отстаивание своих предложений отличали его. Самохин появлялся в кабинете полковника не только по вызову. Нередко он сам просил его принять и обычно приходил с важными вопросами и дельными мыслями. Вот и сегодня с утра он доложил, что получил очень интересные материалы,

    — Ну докладывай, что там у тебя новенького, — Павел Захарович приготовился внимательно слушать.

    Самохин стал рассказывать:

    — Вчера поздно вечером ко мне на квартиру позвонил один старый приятель. Мы учились вместе в школе. Сейчас он уже кандидат наук. Очень хороший, серьезный парень. С полгода назад мы случайно встретились в театре, и я ему дал свой домашний телефон.

    Полковник нахмурил брови и молча потер рукой подбородок. Самохин заметил4 и немного сконфузился:

    — Сейчас, сейчас, товарищ полковник, я все доложу. Значит, позвонил он мне и попросил разрешения немедленно приехать. Я спросил, что случилось. Он ответил, что по телефону сказать не может, что, дескать, дело очень важное и срочное.

    Самохин взглянул на начальника. Тот кивнул головой, предлагая продолжать рассказ.

    — Я, конечно, согласился, и минут через сорок ко мне приехал этот самый приятель со.своим братом. Вначале я ничего не мог понять — говорили они нервно, сумбурно, перебивали один другого. Ну постепенно успокоились, и тогда младший — его звать Олег — рассказал мне, что он является агентом «Народно-трудового союза» под кличкой «Кастор».

    — Любопытно, любопытно, — проговорил полковник.

    Когда Самохин пересказал обстоятельства антисоветской обработки и вербовки младшего Костромина энтээсовскими эмиссарами, полковник спросил:

    — Вы взяли письменное заявление?

    — Да, конечно. — Самохин вынул из папки пачку исписанных листков, подал ее начальнику. — Написано не очень складно, второпях — закончили почти утром;..

    Внимательно знакомясь с заявлением, Павел Захарович по привычке уточнял отдельные обстоятельства, даты, фамилии, делал короткие пометки на полях и в блокноте. Закончив чтение, он взглянул на Самохйна.

    — Та-ак, Владимир Петрович... значит, -шпиона, говоришь, нашел...

    — Нет, не я его, а он меня.

    — Да-да... к сожалению... — задумчиво проговорил полковник и нахмурился: — Искать и находить прежде всего должны мы с вами, товарищ Самохин. Иначе нет смысла держать нас в органах государственной безопасности...

    — Вы правы... Однако заявления граждан тоже не исключаются, — заметил лейтенант.

    — Конечно,- нет. Однако главный путь борьбы с врагами — постоянный, настойчивый, оперативно грамотный поиск!

    — В данном случае у нас были естественные затруднения: НТС ведь действовал весьма осторожно, на длительном отрезке времени, через нескольких эмиссаров... — Самохин выжидательно посмотрел на начальника. Тот покачал головой.

    — Не усложняй, Володя. НТС действовал весьма примитивно и шаблонно: уличное знакомство, прощупывание моральных и политических устоев, избитые комплименты, ловкое жонглирование отдельными отрицательными фактами, туман «революционных» идей; восхваление «свободного» мира и, как символ райской жизни, заграничное тряпье и копеечные безделушки.

    Полковник полистал документ, свои пометки и спросил:

    — Какое впечатление производят эти Костромины, особенно младший?

    — Самое положительное, Павел Захарович. Олег ■сильно переживает. Очень беспокоится о последствиях. Боится, что его арестуют и посадят в тюрьму, а уж самое малое — исключат из института.

    — Речь не о его эмоциях. Насколько он откровенен? бее ли рассказал? Не утаил ли каких обстоятельств?

    — Не думаю. Вспоминал мельчайшие детали, все время волновался — не упустил ли чего...

    — Почему не пришел раньше к нам?

    — Главным образом из-за боязни. Вначале полагал, что встречи с иностранцами ни к чему не обязывают и дальше простого общения да мелкой фарцовки дело не пойдет. А когда понял, что попал к ним в руки, исп£-гался наказания и решил порвать всякую связь. Надеялся, что НТС тоже забудет о нем. Но ошибся. После полугодового молчания ему напомнили, что надо браться за «работу».

    Полковник еще раз перелистал заявление и передал его Самохину.

    — Что собираетесь делать?

    — Времени, Павел Захарович, было мало, и я не могу доложить развернутый план. Считаю, что прежде всего необходимо перепроверить ряд обстоятельств.

    — Каких, Владимир Петрович?

    Самохин кратко изложил свои соображения. Шевелев внес некоторые дополнения и, заканчивая беседу, спросил:

    — Все понятно?

    — Так точно.

    — Нужно вам подключить кого-нибудь из оперативных работников в помощь?

    — Нет, надеюсь, что сам справлюсь. Заодно и себя проверю.

    — Хорошо, так и запишем. Сколько потребуется дней на проверочные мероприятия?

    — Дня три-четыре будет достаточно.

    — Тогда действуй. В субботу утром жду доклада. Если будут затруднения, звони и заходи.

    ...Четыре дня пролетели в напряженной работе. Самохин с утра до вечера был на ногах, добывал нужные материалы. В' субботу он явился вполне довольный собой.

    — Ну докладывай, Шерлок Холмс, как наши дела,— улыбнулся полковник, приглашая Самохина к столу.

    Тот сел, раскрыл свою папку и начал доклад:

    —Я исполнил все, что мы наметили прошлый раз. Материалы полностью подтверждают заявление Олега Костромина,. Вот посмотрите, — Самохин поочередно стал передавать полковнику документы,—Ги де Молляк Созье Анри, 1936 года рождения, английский подданный, преподаватель, а не профессор, русской словесности Сор-боннского университета. В означенное Костроминым время действительно находился в Ленинграде в составе туристской группы из Франции. Прибыл и убыл теплоходом. Вот другой эмиссар — Вилетта БланДине, 1940 года рождения, собственной, так сказать, персоной. Ее фотографию удалось раздобыть с большим трудом. Трижды приезжала в Ленинград — в последний раз в октябре этого года в составе туристской группы студентов разных стран, проживала в гостинице «Астория». Наконец, вот эта красавица — Вероника Тиссот, 1938 года рождения, уроженка французского города Сан-Жерве, студентка филологического факультета Сорбоннского университета. Неоднократно бывала в Советском Союзе. Последний ее приезд — в группе французских туристов. Проживала в гостинице «Октябрьская».

    Полковник внимательно ознакомился с материалами на зарубежных «гостей», одобрительно посмотрел на Са-мохина и неожиданно рассмеялся:

    — У нас в институте был такой профессор Курашев Николай Иванович. Читал он теорию политических учений. Наука, как ты знаешь, сложная, дюже богатая именами, датами, идеями, теориями. Их за всю жизнь, наверное, не запомнишь. Бывало, на семинаре как ни стараешься, а профессор выслушает и так спокойно говорит: «Что ж, уважаемый коллега, ответили вы в общем, конечно, правильно, но не полно, а потому неверно!» Вот я, товарищ Самохип, и думаю, что первая половина этого афоризма у нас тут явно присутствует...

    — Одну минуточку, товарищ полковник, — продолжал Самохин. — Я совсем забыл вам доложить... У Ви-летты Бландине в первый приезд в Ленинград — она тогда приезжала на теплоходе — в таможне при досмотре ее личных вещей было изъято нисколько антисоветских брошюр. Во время второго приезда она, наоборот, пыталась тайно вывезти одну враждебного содержания рукопись, но тоже попалась.

    — Это уже кое-что значит... — удовлетворенно проговорил полковник.

    — Имеются, Павел Захарович, материалы и на Тиссот.

    — Какие?

    — Тоже неоднократно попадалась с антисоветской макулатурой и с враждебными рукописями. В последний приезд почти все дни провела вне туристской группы. Делала это весьма просто — с утра жаловалась на плохое самочувствие и оставалась в гостинице. А как только группа уезжала на экскурсию, немедленно исчезала на целый день. За час-полтора до возвращения своих код-лег уже была в гостинице и, не стесняясь, громко сожалела, что сидит все время в четырех стенах. Но однажды она проговорилась о своих отлучках.

    — Этот прием тоже не нов, Владимир Петрович. А какие материалы добыты по Костромину?

    — Институтские характеристики на Олега самые положительные — успешно сдал летнюю сессию, хорошо потрудился в стройотряде. Немного стиляжничал, но, видимо, в связи с последними событиями привел себя в порядок.

    — Как жизнь-то его выправляет, а? — рассмеялся полковник. — Ну а что Вадим Романцев?

    — Я с ним встречался. Он сам рассказал о случайном знакомстве и трехчасовой прогулке по городу с сор-боннским профессором Де Созье. Подробности, которые он сообщил, полностью совпадают с данными Костроми-на. Больше он этого «профессора» не встречал и о связях с ним Костромина ничего не знает...

    Шевелев еще раз просмотрел материалы Самохина и карандашные пометки на полях, полистал свой блокнот и, одобрительно взглянув на молодого сотрудника, сказал:

    — Что же, пора подвести итоги, Владимир Петрович... Значит, во-первых, мы имеем агента, завербованного для антисоветской работы. Если верить. Костромину, он пока не. совершил опасных противозаконных действий, если не считать, что получал, Ознакомился и хранил, антисоветскую литературу и дал согласие на агентурные сотрудничества с НТС.

    — Точнее сказать, не возразил на предложение о сотрудничестве, — заметил Самохин.

    — Да, пожалуй, так будет правильнее, хотя в сути своей это не меняет дела... Пойдем дальше. Пытаясь как-то выпутаться из сложной ситуации, Костромин решил односторонне разорвать эту преступную связь. Однако его надежды не оправдались, и, понимая, что НТС не оставит его в покое, Костромин пришел с повинной. Факты, изложенные в заявлении, в основном-соответствуют действительности. Костромин характеризуется положительно... Так, Владимир Петрович?

    — Совершенно точно, Павел Захарович.

    — Рассмотрим другую сторону. Судя по всему, мы имеем здесь дело с прямым, целеустремленным замыслом НТС на развертывание через «Кастора» этой самой «революционной» деятельности. И если поиср и сбор рукописей, вмененные в обязанность «Кастору», суть дополнительное средство его закрепления, то ориентир на сколачивание антисоветской группки является прямым указанием на развертывание практической контрреволюционной деятельности?.. Вы согласны, Владимир Петрович?

    — Полностью, Павел Захарович. Меня только смущает одно обстоятельство...

    — Какое?

    — Понимаете, уж слишком самонадеянно действовали эти эмиссары. Особенно Тиссот. Как говорится, за один присест взяла и завербовала советского человека Каждый здравомыслящий человек поймет, что такоР скоропалительный успех либо «липа», либо мертвая вербовка. А ведь там, поди, не все дураки?

    — Далеко не все, Володя, — согласился полковт ник. — Более того, там довольно хитрые и изворотливые руководители... И оглуплять их не только нельзя, но и вредно и опасно! Однако ты прав, недоумевая по поводу весьма самонадеянных действий Тиссот и не менее самоуверенных указаний нового шефа «Кастора», они и в самом деле авантюрны... Только удивляться этому не следует. Тут ведь какая штука, Владимир Петрович, проглядывается... — Полковник встал из-за стола, прошелся несколько раз по кабинету, продумывая мысль, и затем, присев за приставной столик напротив Самохина, не торопясь стал рассуждать: — Руководящая верхушка НТС, как известно, состоит из белоэмигрантов, покинувших Россию еще в революцию, а также более поздних предателей Родины, укрывшихся там от народного возмездия. Ввиду длительного отсутствия на нашей земле они, пожалуй, утратили понятия о советской действительности. В дополнение к этому им страшно хочется верить, что вместо единения, братства, дружбы и величайшего патриотизма советских людей у нас якобы существует подпольное антикоммунистическое движение. Если к этому прибавить, что НТС содержится иностранными спецслужбами и обязан «показывать товар лицом», то можешь себе представить, почему в этом «союзе» процветают всеобщая «липа» и прямое надувательство. И надо думать, что господин Де Созье, составляя отчет о своей поездке в СССР, не пожалел чернил и бумаги и представил Костромина как вполне готового, прямо горяченького, кандидата в агенты. Основываясь на этих выводах, Тиссот, естественно, не стеснялась. А когда поняла, что кандидат в натуре весьма сырой, отступать было уже некуда, ибо ее наставники ждали только победы. Возвращаясь домой, вербовщица, конечно, постаралась их обрадовать, и эстафета с хвалебными отзывами была передана новому «шефу», который, как фдно из письма, намерен активно запустить «Кастора» < «дело». Вот вам и вся механика, Владимир Петрович.

    — Вы все разложили, товарищ полковник! — восхищенно проговорил Самохин. — Прямо как по нотам.

    — Не по нотам, Володя, а по законам логики... Одна-.0 давайте-ка вернемся к насущным делам своим. Как я онимаю, нам следует определить главное направ-ёние наших усилий. Что вы по этому поводу имеете

    сказать, Владимир,Петрович? Какие у вас будут предложения?

    — Я вижу здесь два решения, — медленно заговорил Самохин. — Во-первых, если подходить формально, Ко-стромин подлежит привлечению к уголовной ответственности. Он вражеский агент, хранил антисоветскую литературу, передавал НТС материалы... Но, как установлено, «Кастор» после вербовки никаких действий во исполнение полученных заданий не совершил и добровольно пришел с повинной. Значит, согласно пункту «б» статьи 64 Уголовного кодекса он освобождаемся от ответственности.

    — Справедливо, Владимир Петрович, — одобрил полковник:

    — Во-вторых, храня антисоветскую литературу, Ко-стромин не имел в виду ее распространять, а тем более в целях — как говорится в статье 70 кодекса — подрыва или ослабления Советской власти. Значит, и здесь нет состава преступления...

    Полковник согласно кивнул головой.

    — Что же касается передачи Костроминым материалов в НТС, то они представляются мне весьма малозначительными и никакого ущерба нам не причинили... — Самохин остановился и посмотрел на полковника.

    — Второе относится к НТС. Я считаю, что надо* использовать случай с Костроминым и показать советским людям истинное лицо зарубежных благодетелей. Заодно и предостеречь некоторых граждан, без разбору устанавливающих связи с иностранцами. — Полковник немного помолчал. — В связи с этим у меня есть кое-какие соображения...

    ...Долго еще полковник Павел Захарович Шевелев и лейтенант Самохин обсуждали подробности этого дела и намечали дальнейший ход своей работы.

    ...Через три дня вечером на квартиру к Шевелеву прибыл Самохин. Вскоре подъехали Юрий и Олег Кост-ромины.

    Они долго беседовали, детально обсуждая сложившуюся ситуацию и планы на будущее...

    А еще через пару дней за границу на подставной адрес нового шефа «Кастора» было отправлено коллективно составленное ответное письмо...

    А. Курчатов, Всемерно повышать    нашу бдительность 3

    Рассказ очевидца............... 7

    Их было трое................ 24

    Памятный урок  ............... 34

    Обреченные................. 53

    Мистер Брук в поход * собрался . .  ...... 71

    Опасное знакомство.............. 91

    Соловьев А. К.

    С60 Себя продавшие. М., «Молодая гвардия», 1977.

    128 с. с фотогр.

    В очерках А. Соловьева на основе действительных событий и фактов рассказывается об идеологических диверсиях империалистических разведок и зарубежных антисоветских организаций, о судьбах людей, вставших на преступный путь измены Родине и своему народу, о трудных буднях Советских чекистов, решительно пресекающих преступные замыслы наших врагов.

    32С9

    11106—223    рз—141—030—77

    078(02)—77

    ИБ № 613

    Андрей Кузьмич Соловьев

    СЕБЯ, ПРО ДАВШИЕ

    Редактор Г. Кострова Художник Н. Коробейников Художественный редактор Ю. Семенов Технический редактор Т. Цыкунова Корректор Л. Четыркина

    Сдано в набор 7/1У 1977 г. Подписано к печати 2/УШ 1977 г. А06512. Формат '34 X108732. Бумага № 3. Печ. л. 4 (уел. 6,72) + 8 вкл. Уч.-изд. л. 7,7. Тираж 100 000 экз. Цена 29 коп. Б. 3. 1977 г.,    №41,

    п. 0,36. Заказ 630.

    Типография ордена Трудового Красного Знамени изд-ва ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес издательства К типографии: 103030, Москва, К-30, Сущевская, 21.

    МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ

    1

    Что вам угодно? (нем.).